Марина Чуфистова

День, когда Бога не стало

Оформление обложки Сергея Орехова

© М. Е. Чуфистова, 2025

© Оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2025 Издательство Азбука®

* * *

Глава 1

На Одоевского горел единственный фонарь. В круге света можно разглядеть мошек и мотыльков. Женя не разглядывал. Он заглушил мотор и покатил мотоцикл к дому. «Успеть бы принять душ до того, как напор превратится в тонкую струйку».

Невыносимая июньская жара толкает шахтинскую молодежь искать места для купания. Зачастую это технические водоемы, опасные для жизни. И случай с переломом шеи юного жителя района имени Фрунзе служит тому подтверждением. Кирилл Рогачев попал в больницу после неудачного вхождения в воду на каменном карьере, где еще в восьмидесятые свернули добычу…

Утром Женя выслушал от мамы пересказ статьи про мальчика, который сломал шею и выжил, и не поверил. Если бы это было правдой, вся округа гудела бы. Как было с Тарасом. Женя не был с ним лично знаком, но часто видел. Тарас тоже нырял и тоже сломал шею. Но попал не в больницу, а сразу в морг. Об этом «Шахтинские известия» не писали.

Женя не собирался проводить единственный за две недели выходной дома. Он не нырял, боялся сломать шею и умереть, он устраивался на плоском камне и загорал. Морской воздух и солнце всегда уменьшали страдания от псориаза, но этим летом деду стало хуже – деньги уходили на лекарства. О море не шло и речи.

Когда солнце спряталось за край карьера, Женя сел на мотоцикл и вернулся домой. До Одоевского ехать десять минут. Пешком идти почти полчаса. Хорошо, что он на мотоцикле. После воды всегда нестерпимо хотелось есть. Мать сварила борщ. Пахло даже у фонаря, который включался засветло. У Жени живот скрутило. Он вымыл руки под строгими взглядами матери и сестры, которая красилась тут же за столом в беседке. «Чего это они? Злятся, что уехал на весь день?» Аня ждала предложения от Макса, но предложения все не было. А ей так хотелось свадьбу летом. Они даже обсуждали с его родителями, что им подарят половину дома. Аня не раз подговаривала брата, чтобы спросил. И Женя каждый раз обещал, но каждый раз не решался. Макс был его боссом. А субординацию он соблюдал.

– Анька, деда покорми, – сказала Валентина Петровна.

– Ну уж нет. – Аня не отрывала взгляда от своего отражения. – Вся в этом борще буду.

– Жень…

Она не успела договорить, как Женя встал из-за стола, взял тарелку, ложку и пошел к летней кухне. Там обитал дед. Мама говорила, что так ему до туалета ближе. Но на самом деле, хотя бы в теплые месяцы года, Валентина Петровна могла проветрить дом от въедливого запаха мочи и лекарств.

Женя вошел в низенькую кухню. Половину комнаты занимала печь, которую уже много лет, с тех пор как умерла бабушка, никто не растапливал. А вторую – деревянный круглый стол. Фанера от сырости вздулась, и мать спрятала ее под старой полиэтиленовой скатертью. Женя с жалостью думал об этом столе. Хотелось бы его отреставрировать. Он иногда даже подсматривал за соседом, который делал на заказ гробы и двери. Работа у него выходила не самая изящная, но стол бы он точно смог починить. На столе лежала раскрытая газета:

Вчера Русская православная церковь молитвенно отмечала Святую Троицу, или Пятидесятницу, – праздник, посвященный великому евангельскому событию – сошествию Духа Святого на апостолов, обещанного им Спасителем перед Своим вознесением…

Не стоит деду читать про вознесение.

Окно, куда целый день бился солнечный свет, было завешено старым одеялом. «Как в склепе», – подумал Женя. Надо будет завтра заставить Аньку вымыть полы и окна. В обмен на разговор с Максом. Довольный своим решением, Женя прошел к железной кровати, на которой сидел, опираясь на костыль, дед. Он смотрел в темный угол, где громоздились банки с летними заготовками, которые мать скоро попросит опустить в подвал, и новенький шланг. Женя проследил за взглядом деда:

– Дед, ты чего?

Дед не ответил. И как будто даже не заметил Женю. Женя поставил тарелку на табурет, а сам сел на другой и перемешал борщ в тарелке ложкой. Дед вздрогнул. Словно только заметил Женю.

– Есть. – Женя поднес ложку к лицу деда.

Дед неохотно открыл морщинистый рот и втянул красный бульон. Негладко выбритое лицо его скривилось, но он продолжил жевать. Женя подумал, что сегодня хороший день. В плохие дед мог осыпать проклятиями мать за то, что пересолено или слишком горячо. Но борщ пах так вкусно, что у Жени заурчало в животе. А дед не спешил. Он все смотрел в темный угол.

– Завтра уберу, – сказал Женя.

Ему все время было неловко оттого, что мать выселила деда в кухню, но и не мог не отметить, что в доме стало тише. Дед часто стонал по ночам, причитал, разговаривал с бабушкой, иногда ругался. Тогда мать вставала и колола ему обезболивающее. Он сильно сдал за последний месяц. Но оттого, что Женя реже видел деда, казалось даже, что все еще наладится.

Женя зачем-то подул на остывший борщ и протянул ложку деду. Шестую. Женя считал. Но дед плотно сжал губы. Женя придвинул ближе. Знал же, чем кончится, но верил, что сегодня хороший день. Дед зыркнул на Женю и замахнулся. Тарелка полетела на пол. Борщ капал с Жениных волос. Тарелка не разбилась.

– Что там у вас? – крикнула со двора мать.

– Ничего, – буркнул Женя.

В кухню вошла Валентина Петровна и щелкнула выключатель. Женя подбирал с пола капусту и складывал ее в тарелку.

– Иди, я сама.

Женя встал, глянул на деда. Тот, не моргая, смотрел на мать. Сейчас ему достанется, подумал Женя, но поспешил выйти.

– Сколько ж ты, ирод, будешь меня мучить?

Он побежал к колонке, открутил воду на полную. Та еле текла. Вечером напор совсем слабый. И вся улица старалась успеть вымыть посуду, что скопилась за день, и постирать все, что можно постирать. Женя вымыл лицо, прошелся мокрыми руками по волосам, снял остатки капусты. Он старался как можно громче плескаться, но все равно до него долетало дедово:

– Блядь… падла… убью!

В беседке он выловил утонувшую муху из тарелки, быстро, без хлеба, похлебал остывший борщ и вышел из-за стола.

– Ты сегодня едешь к Вовану? – спросила Анька, выводя жирную стрелку.

– Да, только сначала с Сашкой прокатимся. – Женя подумал, сколько времени нужно, чтобы нарисовать эти стрелки.

– Мы с Максом тоже заедем.

– А вам не пора уже на покой?

– Слышь, мелюзга, – хмыкнула она. – Поучи меня жизни. Девок своих учить будешь. Или лучше Санька.

– Ань.

– Чего?

– Помой окна деду…

– Да щас. – Она посмотрела на Женю черными глазами. – Он меня матом обкладывает, а я ему окна мыть?

– А я с Максом поговорю…

– Анька, – крикнула мать из кухни. – Анька! Неси ведро с тряпкой.

– Мам, я уже оделась, Макс скоро заедет.

– Женька!

Но Женя, только услышав голос матери, натянул чистую футболку, выбежал за калитку и тихонько покатил мотоцикл по улице, чтобы не заводить его под домом. А ведь хотел душ принять. Докатил мотоцикл до дороги, завел и поехал к Саше.

Саша жил у терриконов. Терриконы. Раскатистое «р», мелодичное «н». Это слово знают только жители шахтерских городков. Чем глубже штольни, тем выше горы.

Шахтинские горы росли с конца шестидесятых. В начале девяностых терриконы перестали новообразовываться. А вот болезни в телах шахтинцев – нет. Дело то ли в большом количестве бывших шахтеров с забитыми угольной пылью легкими, то ли в самих терриконах.

Опасность отработанной руды была одной из любимых тем местных журналистов. Женя об этом не думал. И никто об этом не думал. Даже дед, съедаемый опухолью, не думал об этом.

Саша выкатил свою «Яву» из гаража, прикурил сигарету, предложил Жене, тот отказался, бросил два месяца назад.

– Кружок до города? – спросил Саша.

– Бенза мало.

– Тогда до школы.

У девятиклассников выпускной. Женя вспомнил, как так же два года назад он получал аттестат. Ему стоило больших трудов окончить девять классов. Не потому, что он не способен запомнить год Крещения Руси, а потому, что само обязательство запоминать нелепые даты нервировало. Как-то в начальной школе учительница вызвала Женю к доске. Обычное дело – проверить, как ученики выучили таблицу умножения. Женя учил. Все лето повторял эти столбики на обороте тетрадки в клетку. Но столбик на семь не давался. Какие бы ассоциации ни придумывала мама, что семью шесть сорок два, в сорок втором деда призвали в армию. Или семью восемь пятьдесят шесть. В пятьдесят шестом родился дядя Жорик, мамин брат. Все это оказалось бессмысленным, когда Лидия Владимировна перед всем классом спросила Женю, сколько будет восемью семь. Женя почесал голову, потом еще раз. Кто-то засмеялся. Лидия Владимировна что-то сказала про вшей, и класс взорвался хохотом. Женя и сейчас не знает, сколько будет восемь на семь.

Они с Сашей наблюдали, как группки веселых одноклассников и их захмелевших родителей разбредались по домам, планируя продолжить вечер. Выпускной в школе – событие для всего района. Повод отпраздновать жизнь.

Саша ткнул Женю в бок и кивнул в сторону группки девчонок. Две из них закурили.

– Это ж Каринка. – Саша тоже подкурил «винстон».

– Может, поедем уже к Вовану, пока он не отключился?

– Давай девочек возьмем.

Женя привык, что друг только и думает что о девчонках. Его должны осенью призвать в армию, и он хочет «надышаться перед смертью». Женю в армию не возьмут, поэтому «дышать» ему не нужно. Ну разве что иногда.

Саша крикнул. Карина обернулась, выпустила в их сторону дым и подошла.

– А Юрец где? – спросил Саша.

– У Вовы, – ответила Карина.

– А ты почему не там?

– У меня выпускной, вообще-то.

– И как все прошло?

– Нормально.

– Отличница?

– Есть немного.

– Повезло Юрку. Умная досталась. И красивая.

– Грабли убрал. – Карина сбросила с себя руку Саши. – Давно нос не ломали?

– Да ты ж мне как сестра!

– У тебя на всех сестер стоит?

– Злая ты.

Карина выбросила потухшую сигарету и забрала себе Сашину прикуренную.

– С подругами познакомишь?

– Не узнал Маринку?

– Которую я катал? Она мне чуть ребра не сломала, – сказал Саша и пригляделся.

– Она в тебя влюбилась, кстати.

– А рядом кто?

– Катя. Подружка ее.

– Ничё так. Она и постарше будет. Опытнее.

– Губу закатай.

Карина докурила сигарету Саши, затушила бычок серебристой босоножкой и медленно вернулась к подругам.

Женя смотрел на девчонок, и можно было бы порадоваться перспективе хорошего вечера, но что-то не давало ему покоя. Какое-то щемящее чувство не отпускало. Он попросил у Саши «винстон» – два месяца завязки коту под хвост. Затянулся, тепло прошло по горлу и разлилось внутри. Пальцы все еще дрожали, но зуд стал тише.

С Женей ехала Карина и ее молчаливая подруга Марина. У Саши сзади поместилась Катя. Не потому, что она больше места занимала, а как-то так вышло. Карина отказалась ехать с Сашей, а Марина не успела сообразить, Саша с Катей быстро укатили.

Карина всю дорогу обнимала голыми коленями бедра Жени и кричала на ухо что-то про Юру. Что-то очень бытовое, что не интересовало Женю, но он кивал, соглашался, удивлялся. Поддерживал разговор. От Карины пахло сигаретами и сладкими духами. Может, аромат бы ему понравился, если б его не перебивала табачная вонь. Женя не терпел, когда девушки курили. Он и сестру свою презирал, когда видел, как она зажимает пальцами с длинными ногтями тонкую сигарету и прикуривает. Ни одна девушка не выглядит в этот момент привлекательно. Брови сдвигаются, лоб нахмуривается, губы становятся похожими на куриную гузку. Никакая красавица в этот момент не красива.

Карина считалась красивой. Многие завидовали Юрку. Удивлялись, чем он ее взял. Невысокий, сомнительной внешности, еще более сомнительного ума. Саша никак не мог себе простить, что упустил такую рыбку. Иногда он говорил, что, если бы он подошел первым, Карина была бы его. Женя в этом сильно сомневался. В Юрке было то, чего не хватало Саше. Юра любил Карину. На сколько хватило бы Сашиной любви?

Вова жил на краю поселка. Это буквально был край. Дальше за домом начинались поля. Не бескрайние, но долгие. И заброшенные. А за полями находилась зона строгого режима. Ее построили в шестидесятых. Почти в каждом доме были резные столы, рамы для зеркал, разделочные доски, шахматы, которые выпиливали зэки. В доме Вовы имелся резной столик, шахмат там никак не могло быть.

За этим столом и расселись немногочисленные гости. Большая их часть недотянула до вечера. Вову никто не мог перепить. Да и не пытался. Даже Юра не мог угнаться за старшим братом.

Женя заглушил мотор рядом с «Явой» Саши и «Ижем» Юрка. Карина спрыгнула, поправила платье и, взяв Марину под руку, повела в дом. Женя почесал голову. Потом шею, живот под футболкой.

– Есть курить? – спросил он Катю, которая стояла с зажженной сигаретой.

Она протянула пачку тонких. Женя прикурил, затянулся, сдержал позыв почесаться. Посмотрел на Катю. Она улыбалась. «Прикольная», – подумал Женя. И курить ей идет.

– Жека, водка стынет! – крикнул Саша.

Как часто Женя слышал эту фразу. Как водка могла стыть, если никто никогда ее не грел? Женя сделал последнюю затяжку. Катя тоже. Ее лоб собрался мелкими морщинками. «Все равно красивая», – отметил Женя. Выбросил окурок в клумбу и поднялся по ступенькам в дом.

Дом Вовы требовал ремонта. В нем не было никаких удобств. Но это был дом Вовы. Собственный. И Женя ему завидовал. И мечтал, что тоже однажды купит себе дом. А может, построит. Дед же как-то построил.

В первой комнате, она же веранда, стояла кровать. Тут Вова отдыхал после работы. Дальше комната побольше, где накрыт стол. Аня с Максом уже были веселые. Вернее, Аня навеселе, а Макс в отключке. Карина сидела на коленях у Юры. Девушка Вовы, Света, нарезала хлеб и раскладывала остатки шашлыка. Вова пытался бренчать на гитаре. Он плохо играл, но у него единственного была гитара. Юра, придерживая одной рукой Карину, второй разлил водку по стаканчикам. Аня протянула ему вилку с наколотым шашлыком. Макс спал, а ее потребность за кем-то ухаживать – нет.

Сказали какие-то слова про здоровье, деньги и мужскую силу, выпили. Тепло растеклось внутри Жени. Зуд отступил. Он посмотрел на Сашу. Тот обнимал Катю. Жене почему-то стало противно. Он тоже хотел обнять кого-то. И Катя была самой подходящей для этого. У нее серые глаза и неровные, но белые зубы. И она смешная. Ее можно было бы обнять. И Жене вдруг захотелось прижать ее в темном углу. Просто вдавить в стенку. Ненадолго. Но ее не отпускал Саша. Светка? Можно и Светку, но Вован друг. Нехорошо. Марина? Какая-то она жесткая. Холодная.

Женя не смог бы объяснить, что ему нравилось в девушках. Но что он всегда чувствовал, так это холодность. Бывает симпатичная девчонка, а веет холодом. И тогда Женя даже не смотрит на нее.

Пока Светка устраивала танцы под «Многоточие», а Вова подбирал аккорды «Кукушки», Саша с Катей вышли. Они вышли покурить, но не вернулись. Жене тоже хотелось курить, он выпил, и уже нет смысла сдерживать себя. Он попросил сигарету у Юры, который тискал Карину, открыл форточку и закурил. Света пробовала возмутиться, но и сама закурила. Аня рассказывала, как они с Максом съездили на море две недели назад. Начало сезона. Море холодное и дешевое.

Заиграла «На сердце боль». Света выбросила сигарету в форточку, Аня забыла, о чем рассказывала, даже Юра с Кариной отлепились друг от друга. Начались танцы. Кто-то включил гирлянду. Женя не танцевал, он недостаточно выпил. Заметил, что сидеть остались только Марина и спящий Макс. Не зная, куда себя деть, Женя закурил снова. Уже не спрашивал, достал «винстон» из пачки на подоконнике. На повторе песни Марина вышла.

Туалет у Вовы был на заднем дворе под яблоней. Не самое удачное соседство. Тропинка к нему не освещалась – легко оступиться. Уже можно было вернуться, но Марина не возвращалась. Жене было бы безразлично, но стало скучно смотреть на танцы.

Он вышел на веранду. Там целовались Саша и Катя. Они не заметили его или сделали вид. Женя почесал голову и спустился с крыльца. Двор освещала тусклая лампочка. На заднем дворе что-то хрустнуло. В темноте Женя увидел силуэт. Подошел ближе. Марина сидела на тропинке и держалась за колено, сквозь пальцы проступала кровь. Женю затошнило.

Он не знал, что делать, поэтому вернулся в дом за помощью. Саша поднял Марину на руки и внес на веранду. «Мужик», – подумалось Жене. Началась суета. Девушки перебирали аптечку, Саша держал голову Марины и просил ее не отключаться. Рану стоило бы зашить, но Света засыпала ее стрептоцидом и наклеила пластырь. И сказала Вове, что торчащая арматура на тропинке когда-нибудь кого-нибудь убьет. Вова обещал исправить.

Когда шумиха улеглась, а Марина уснула или отключилась, все вернулись к столу. Инцидент всех взбодрил, даже Макс проснулся. Выпили еще. Женя не хотел, но выпил. Голова снова начинала чесаться.

Было около двух ночи, когда Вова все-таки подобрал аккорды «Кукушки». Любимая песня Светы. Женя не любил самодеятельность, поэтому вышел. На веранде никого не оказалось. Кровать пустовала. Вышел во двор, калитка была открыта. Сердце дрогнуло. Он поспешил проверить мотоцикл. Все три на месте. С чего он вообще решил, что открытая калитка и пропажа мотоцикла были бы как-то связаны? Единственная лампа освещала только часть улицы, но вдалеке он увидел хромающую фигуру.

– Эй, – крикнул он.

Не звать же ее по имени. Может, это и не она вовсе. Фигура ускорила шаг. Женя снова крикнул: «Эй», уже громче. Фигура побежала. Ничего не оставалось, как погнаться за ней.

Не с первого раза он завел свой мотоцикл. Фара освещала улицу, но фигура будто растворилась. Женя проехал немного и остановился. Заглушил мотор, чтобы не расходовать бензин, которого и так мало. Нужно решить, что делать дальше. Возвращаться к Вове или ехать домой? Хотелось домой. Но бросать девчонку одну казалось неправильным. Пока он размышлял, фигура снова появилась. Она не видела его и ковыляла навстречу.

– Садись, подвезу!

Марина от неожиданности споткнулась, но Женя успел поддержать ее за локоть.

– Сама дойду.

– Хочешь, чтобы какой-нибудь сбежавший зэк тебя изнасиловал?

И почему на ум приходит именно изнасилование? На ней золотые серьги и цепочка с кулоном. Можно и ограбить.

– Отвали, – сказала она.

Женя не терпел грубости. Он быстро включался, и ему хотелось ответить тем же. Потом приходилось жалеть. Он уже пожалел, что разозлился. Что с нее взять? Девчонка. Еще и пьяная.

– Не бузи, я тебя отвезу.

Марина шаталась, и Жене стоило большого труда усадить ее на мотоцикл. Он и сам был нетрезв. Но рядом с более пьяным человеком организм как-то мобилизуется. Она ухватилась за него так сильно, что он едва мог дышать первые секунды. Потом привык. Ее голова упиралась в его спину, и Женя подумал: «Только бы не стошнило на чистую футболку».

Он остановился у зеленого забора на Пограничной. Она долго сползала с мотоцикла, хватаясь то за его шею, то за руку.

– Ой, – вскрикнула она, села на землю и заплакала.

Ну конечно, обожглась о трубу. Женя заглушил двигатель. В свете фонаря видно было, какая грязная у нее одежда. Пряталась за кучей угля. И пятна засохшей крови. Женя присел на корточки рядом, почесал голову и посмотрел на ногу, волдырь вздулся мгновенно. Ну и ночка выдалась. Женя не любил слезы, но поглядел на израненные ноги, и ему стало ее жалко.

– Ладно тебе! Помажешь пантенолом, заживет.

– Твой друг козел.

– Санек?

– Сказал, что я слишком для него хороша. А сам с Катей…

– Ты сама дойдешь?

Она ничего не ответила. Встала, поправила юбку. Ну и видок же у нее. Наверняка влетит дома.

Женя завел мотоцикл. Ночь была теплая, даже слишком. Алкоголь уже выветрился, и зуд становился сильнее. Нужно снова купить мазь и мазать, мазать, мазать, пока эта зараза не пройдет. Если пройдет. У деда так и не прошло. За семьдесят лет.

У остановки, где в такое время разве что шахтерский автобус проедет, стоял мотоцикл. Правила приличия обязывают остановиться и поздороваться. Мотоциклист мотоциклисту – друг. Женя подъехал. Это были Стас, Каспер и девчонка с выпускного, лицо знакомое, хоть и вдрызг пьяное. Ничего хорошего ее не ждет в остаток этой ночи.

– Ты откуда и куда? – спросил Стас.

– Был у Вована…

– Думал заехать, но вот. – Он махнул на девчонку.

– Что с ней?

– В хламину.

– Я такую же домой отвез.

– У нас другие планы.

Стас усмехнулся, а Жене захотелось расчесать голову до крови. Он попросил сигарету. Затянулся. Посмотрел на девчонку. Он часто ее видел. Симпатичная, мягкая. От таких всегда тепло. Но не сейчас. Почему она не идет домой? Ей точно нужно домой. И Женя хотел домой, но стоял и курил. Стас протянул полторашку пива. Женя не хотел, но отхлебнул. Горькое, теплое, выдохшееся. Зуд не утихал. Женя закурил еще одну. Нужно купить себе пачку.

Он постучал в окошко. Сонная продавщица ночного ларька кивнула ему и протянула синий «винстон» и зажигалку. А ведь хотел экономить. Вернулся к остановке. Стас обнимал за мягкую талию новую подругу. Женя отдал ему долг из двух сигарет, Стас взял одну. Они пожали друг другу руки, Женя бросил взгляд на девчонку, та едва могла сфокусироваться на нем, завел мотоцикл и поехал к дому.

На Одоевского у фонаря он заглушил мотор. Что-то заставляло его так делать поздней ночью. Уважение к соседям или страх получить взбучку от мамы. Он подкатил свою «Яву» к забору, медленно открыл калитку, чтобы не скрипела, но она все равно скрипнула.

Во дворе свет не горел. Мама всегда выключала, чтобы ворам не было видно, что можно украсть, но безоблачное небо и почти полная луна ярко освещали площадку перед домом. Женя прошел к беседке. В вазочке, накрытой металлической чашкой, лежал с ужина нарезанный хлеб. Женя взял кусок и в три укуса проглотил. Понял, какой он голодный, у Вована совсем ничего не ел. От воспоминаний живот заболел. На плите все еще стояла кастрюля с борщом. Запах кружил голову, но искать тарелку не стал. Женя схватил еще кусок хлеба и затолкал его в рот.

В душ идти было лень, он сполоснул руки и ноги под сильным напором колонки. Попил тут же. Почти четыре. Вот когда хорошо идет вода. Набрать бы пару ведер, но неохота шуметь. Нет ничего пронзительнее, чем струя воды, бьющая в дно дюралевого ведра в предрассветной тиши.

В доме слышно тиканье часов и материн храп. Она не закрывает на ночь двери. А Женя боится лягушек, которые так и норовят запрыгнуть внутрь. В июне их не так еще много. Но вот в августе настоящее нашествие. Жаль, Белка умерла в начале весны, а то гоняла бы скользких тварей. Новую собаку Валентина Петровна не хотела заводить. А ведь летом в самый раз. Чтобы привыкла до зимы.

Женя закрыл в свою комнату дверь и лег. Кровать была расстелена. Мама всегда так делала, когда он уходил гулять. Просила, чтобы мыл ноги, прежде чем лечь на белую простыню. С белым бельем мать возилась как с самой большой ценностью. Кипятила, вымачивала, отпаривала. Оно сияло и скрипело, как редкий снег в феврале. И пахло так же. Все, что показывают в рекламе стирального порошка, ни в какое сравнение не идет с тем, чего добивалась Валентина Петровна простой синькой.

И хотя белье приятно освежало прохладой, в комнате было душно. Женя встал и открыл окно. На заднем дворе, куда сквозь плодовые деревья просвечивал предрассветный свет, было тихо. Так тихо, что холодок пробежал по коже. Женя почесался. Еще и еще.

Из заднего кармана джинсов, брошенных на пол, Женя достал пачку «винстона». Мать узнает, что он курил в комнате, влетит. Но курить хотелось нестерпимо, а выходить во двор лень. И как-то странно и страшно ему было думать о том, чтобы выйти. Женя свесился с подоконника и подкурил сигарету. Затянулся. В горле запершило, но он сдержал кашель, чтобы не разбудить мать. У нее чуткий сон. Наверняка она слышала, как он возился с колонкой.

Першение отпустило, Женя сдавленно кашлянул в руку и снова сделал затяжку. Он подумал о сексе. В такие моменты, когда он был один в ночной тиши, ему хотелось, чтобы кто-то, какая-нибудь девчонка вдруг оказалась рядом. Просто вдруг очутилась голая в его кровати. И чтобы не нужно было ничего говорить, а просто снять трусы и войти в нее. И чтобы после она просто исчезла. Молча ушла. О ком он думал? О таких, как Катя. Мягкие и податливые, как нагретый на солнце пластилин. Женя затянулся сильнее. Нужно выбросить ее из головы. Подумать о чем-то другом. Просто переключить внимание.

Он затушил окурок о кирпичную стену под окном и положил его обратно в пачку. Хотел закрыть окно, чтобы соседская кошка не запрыгнула к нему утром, но что-то блеснуло в глубине двора.

Розовый свет освещал сад на заднем дворе. Женя присмотрелся. Что-то блестящее оказалось насадкой для полива. Мать купила на прошлой неделе. И Женя лично установил ее на новый пластиковый шланг взамен старого тяжелого из резины. У насадки несколько режимов. Мама пользуется дождиком.

Это в самом деле блестит насадка. Что она там делает? В глубине сада. Висит на шланге. А шланг намотан на ветку грушевого дерева. В этом году плохой урожай, но цветы цвели весной красиво. Женя помнил, что шланг этот должен лежать в летней кухне. Мама боится, что его украдут. Это хороший, удобный шланг, сам распрямляется от воды и собирается обратно. Что шланг делает на дереве? Женя почесал голову.

На шланге висел дед.

Глава 2

Марина открыла глаза, вспомнила вчерашний вечер и снова закрыла. Уж лучше и вовсе не просыпаться.

Сколько могла, она пролежала с закрытыми глазами, прислушиваясь к голосам. Бабушка, кажется, спросила, почему она еще не вышла. Мама что-то тихо ответила. В туалет хотелось нестерпимо, но, если сильно-сильно сжать ноги, можно еще немного полежать.

Воспоминания обрушились с такой силой, что Марина забыла про мочевой пузырь. Саша смотрел на нее своими бледно-зелеными глазами, выпускал ей в лицо дым и говорил, что она слишком хороша для него. Что это вообще значило? Что она ему не нужна. Ему нравилась Катя.

Может, это правда? Может, Марина действительно слишком хороша. Красивая, умная, интересная. Что еще надо? Но Катя. Катя красивее и интереснее. А ум? Может, Катя и умнее. Но ему не нужен ум. Ему надо целоваться. А может, и что-то больше.

Об этом «больше» Марина часто думала. Когда? Как? А главное, с кем? Но только не сейчас. Сейчас мир разрушен. И хочется никогда не просыпаться.

– Ты вставать собираешься? – спросила бабушка.

– А мама где?

– Ушла. Иди завтракать.

Марина дождалась, пока бабушка выйдет, и встала с постели. Ноги ее были грязными, будто она никогда не носила обуви, пластырь на колене пропитался сукровицей и прилип так, что отрывать его лучше под наркозом. Юбка и топ валялись у кровати. Хотя больше походили на рваные тряпки, которыми бабушка моет Зорьку, когда та вывозится в собственном навозе. А сколько планов было на этот костюм. Но может, еще не все потеряно? Марина повертела юбку в руках. В районе коленей дыра, кое-где засохла кровь, а сзади красовалось черное пятно. Она вспомнила, как пряталась за угольной кучей. И тут же посмотрела на место ожога. Ну что за невезение. Кожа на лодыжке подпалена, кое-где блестели еще не лопнувшие волдыри.

Можно было бы просто умереть. Тогда бы она избежала разговора с мамой. Ей бы не пришлось краснеть перед бабушкой и даже Зорькой за то, что она испортила вещи, деньги на которые мама тяжело зарабатывала. Но главное – ее жизнь разрушена. Сердце разбито, и больше нет смысла оставаться на этой земле. Почему-то в голове крутились строчки песни группы «Темные и холодные». Когда-то она записала стихи в тетрадь, но потеряла ее.

В ванной она посмотрела на себя. Тушь размазалась по щекам, французские косы, с которыми можно было бы ходить три дня, растрепались, и кажется, в них застряла жвачка. Марина попробовала расчесать, но получалось только с болью выдирать волосы. Тогда она взяла маникюрные ножницы и отрезала спутанный ком почти под корень. Посмотрела на клок, торчащий на затылке, и заплакала. Целый год она отращивала волосы ради прически на выпускной. Она взяла мамин станок для бритья и осмотрела. Нет, наверно, так будет больно. Лучше начать с пальцев. Марина набрала побольше воздуха и полоснула по подушечке среднего пальца. Боль обожгла. Из тонкого разреза показалась капля крови. Марина сдавила палец. Вытекай! Так не пойдет. Невозможно потерять три литра крови, порезав палец. Она зажмурилась и полоснула по безымянному. Неспроста же в больнице берут кровь именно из него.

Марина сидела в ванне и выдавливала в воду красные капли. Бесполезно. Пластырь с колена отлепился, и она смогла рассмотреть рану. В глубине красной воронки виднелись комочки грязи. Она попробовала ногтем достать, но стало больно. Она поморщилась и посмотрела в окно под потолком. Солнце вовсю припекало. Наверное, Катя с Сашей поедут на карьер на его мотоцикле. И будут плавать и сосаться. Затошнило.

И что за дурацкий дом. Как можно так жить? Кровать на веранде. Зачем она там? У Марины во дворе тоже летом стояла железная кровать. Но исключительно для дневного отдыха в тени после хозяйственных дел.

Наконец Марина вышла из ванной. Бабушка уже легла отдыхать. Ее день начинался в три часа утра, и к десяти она успевала устать. Марина, стараясь не шуметь, налила холодный чай и выпила залпом. Все это время хотелось пить. А вид поджаренных гренок с яйцом вызывал тошноту. Но она взяла одну. Вспомнила, как дед с похмелья обязательно ел жирную еду. Холодец был идеален, но летом никто холодец не варит.

После завтрака Марина вышла во двор. Ее ждали обычные дела: подмести двор, набрать воду в летний душ, чтобы она успела за день нагреться и не пришлось бы использовать тэн, проверить огород, не выросли ли со вчера новые сорняки.

За делами она немного отвлеклась, почти забыла, что вчера случилась трагедия. Но пришла мама, и горе обрушилось на Марину с новой силой. Горе и стыд.

– Я встретила Любовь Васильевну, – сказала мама. – К себе вызывает.

– Зачем?

– Завтра и узнаем.

Завтра! Это прозвучало как приговор. Завтра ей отрубят голову. Вернее – выгонят из школы. За пьянство и распутство. Так и будет.

– А что с твоими волосами?

Марина весь день пряталась в огороде, где сидела под яблоней и плакала. Плакать она бы предпочла в кровати, но в семье не поощрялось бесцельное лежание. Цель у Марины была. Наплакаться так, чтобы легкие наконец перестали содрогаться и она бы уснула вечным сном. Как-то в газете «Спид Инфо» написали, что женщина умерла от горя. Остается только ждать, когда и Марину призовут небеса. Отец наш небесный, дай нам на сей день. Вернее, не давай. Ничего не давай. Просто забери.

Вечером Марина отправилась с бабушкой за Зорькой. Забрать из стада. Это как детский сад для коров. Там Марина отвлеклась, слушая о горестях других женщин.

– Мой-то что учудил вчера, – сказала женщина в шерстяных чулках и резиновых калошах. – Я сварила кашу уткам, накидала туда очисток от картошки. Наваристая получилась, ложка стоит. Пока в душ сходила, этот гад чуть не полкастрюли сожрал. И не поперхнулся же. И на недосол не пожаловался. Я говорю: уткам что давать? А он смотрит на меня, блымает глазами, и давай ложкой дальше работать. Плюнула и пошла спать. Утром утки орут, голодные. Отдала остатки, и пришлось травы надергать.

– Ну чудак, – засмеялась бабушка.

– Да чтоб он подавился! – плюнула женщина в чулках.

Марина стояла, прислонившись подстриженным затылком к дереву. Терриконы отливали золотом. Где-то там жил Саша. Марина услышала звук мотоцикла и вздрогнула. Это всего лишь ржавый «Урал» проехал. Марина выдохнула.

Солнце опускалось за терриконы, и коричневые пятна стали показываться в низине. Идут. Марина считала Зорьку самой красивой. Ни одного пятнышка, идеальные опасные рога. Некоторым коровам спиливают кончики, но бабушка жалела. Хотя нрав у коровы был резкий. Зорька прошла мимо. Она знала дорогу домой, поэтому даже голову не повернула в их сторону.

Дома Зорьку уже ждали отруби и свежая вода. Первым делом она всегда пила. Полведра зараз. Потом приступала к еде. А бабушка тем временем доила. Марина тоже доила, но в ее руках было куда меньше сил, чем в бабушкиных, поэтому Зорька часто не подпускала Марину к себе.

Когда домашние уже легли – бабушка спать, а мама смотреть телевизор, Марина проскользнула в ванную с выпускной юбкой, которую прятала весь день под кроватью, и большими ножницами. Нужно просто все исправить. Но сначала отстирать. Она взяла кусок мыла и начала сильно-сильно тереть по бледной ткани. Угольная пыль не поддавалась. Казалось, она размазывалась еще сильнее.

Мимо окон проехал мотоцикл. Марина снова вздрогнула. Теперь она знала, что это не «Урал». Может, это Саша? Понял, что совершил ошибку, и хочет все исправить. Но он ведь не знает адреса. Он мог спросить у друга. Марина прислушалась. Мотоцикл уже далеко. Нет, он не к ней.

Она села на пол и попыталась заплакать. Хотя бы пару слезинок, чтобы стало легче. Глаза оставались сухими. Тогда она собрала хвост и одним движением больших ножниц отрезала все, что удалось отрастить. Волосы упали в раковину. Она посмотрела на себя в зеркало, пряди едва закрывали мочки ушей. Слишком коротко. Марина взяла кусок мыла и приложила к ране на ноге.

В кабинете директрисы мама глубоко дышала. Марина даже слышала стук ее сердца. Любовь Васильевна начала издалека:

– Наши дети – это лицо школы. Особенно старшеклассники. Совершенно недопустимо, чтобы кто-то порочил честь школы.

Мама согласно кивала и не моргала.

– Елена Юрьевна, до нас дошли сведения. – Директриса сделала паузу. – Что Марина вела себя неподобающе.

– Да, я понимаю, – зачем-то сказала мама.

– Нет, боюсь, что не понимаете. Ее видели пьяной, бредущей вдоль дороги, а проезжающие машины освещали ее фарами, улюлюкали и сигналили.

Тут мама забыла сделать вдох. Как и Марина. Обе непонимающе уставились на Любовь Васильевну. Та выжидающе молчала.

– Не было такого, – выкрикнула Марина.

Она не совсем четко помнила тот вечер, но прогулку вдоль дороги с проезжающими машинами она бы не забыла.

– Мам, не верь! – взмолилась она.

– Мы бы хотели, чтобы за лето вы повлияли на вашу дочь. – Директриса сложила губы трубочкой. – Иначе нам придется принять меры.

– Да, конечно, – бормотала мама, пока вставала со стула.

Разговор этот не имел смысла. Это больше походило на то, что Любовь Васильевна хотела показать, кто здесь главный. И что даже отличницы должны опасаться быть отчисленными.

– Во сколько Марина обычно приходит вечером домой? – спросила она, открывая дверь.

– В десять.

Мама соврала. Намного позже.

– Да вы что! – Любовь Васильевна снова свернула свой ротик в дудку. – А как же новости в девять часов?

Мама что-то попыталась ответить, но Любовь Васильевна уже не слушала, она кивком приглашала войти других маму и дочь. Марина и девочка из параллельного класса, Лена, переглянулись, и Марина поняла, что директриса сейчас начнет такой же разговор о неподобающем поведении.

Пока они шли по коридору, Марина тайком глянула на мать. Та была почти пунцовая от стыда. И Марина боялась момента, когда они выйдут на улицу. Но на улице ничего не произошло. Мама шла молча. И Марина молчала.

Уже дома Марина сказала:

– Мам, это все неправда.

– Я знаю.

Пошел дождь. Марине нечем было себя занять остаток дня. Мама больше не говорила с ней о выпускном и об испорченной юбке. Об остриженных волосах она лишь сказала, что ей не идет каре. Это было не самым плохим разрешением ситуации. Марина устроилась у окна и смотрела, как капли стекают по стеклу. Из маленького кассетного магнитофона, единственного подарка пропащего отца, звучала песня Рики Мартина. Какой же он красивый. Кожа цвета загорелой оливки, карие глаза и медовые волосы всегда нравились Марине. Жаль, что такое сочетание редко встречается в их краях. Саша был бледным, и волосы у него были бледными. А глаза и вовсе болотного цвета. И что Марина в нем нашла? Но сердце от воспоминаний заболело.

Не успела она подумать о боли, как в комнату вошла Катя. Бабушка всегда всех пускала в дом. Марина не рассказала ни маме, ни бабушке о предательстве. Тогда бы пришлось рассказать и про Сашу, и про мотоциклы. У отца был мотоцикл. Марина помнила, как они все вместе ездили на карьер. Папа, она и мама. У него тоже была «Ява», как сейчас почти у всех.

– Чего тебе?

– Ты обиделась? Ты же знаешь, что он сам…

– Связал тебя? Заставил?

– У вас бы все равно ничего не вышло… Не нравишься ты ему! Ты подстриглась?

Марина молча смотрела на подругу.

– Прости меня. – Катя казалась по-настоящему раскаявшейся. – Но я никогда такого не чувствовала…

– А как же Игорь?

– Я не знаю…

Катя расплакалась. Через каких-то пару месяцев она должна уехать в Алма-Ату к Игорю. Они целый год писали друг другу. И Марина завидовала их любви. Целый год они были далеко друг от друга, но продолжали любить.

– Ты мне противна, – сказала Марина.

Катя театрально рухнула на пол и дергалась в рыданиях. Марина не удержалась. Отчего-то ей стало жаль ее. Катя была раздираема страстями, Марина читала о таких женщинах в книгах. И завидовала ее способности чувствовать. Катя умела любить, грустить, радоваться. И все это будто выкручено на самую большую мощность. Это людям нравилось. У Марины же были самые базовые настройки.

Невозможно ненавидеть плачущего человека. Особенно если этот человек твоя лучшая подруга, пусть и бывшая. Истерика Кати зашла так далеко, что Марине ничего не оставалось, как сесть рядом с ней на пол, крепко обнять и тоже заплакать.

– Мне так много тебе хочется рассказать, – проговорила наконец Катя.

Придется быть настоящей подругой. Показать, как это делается.

– Я никого никогда так не любила…

– Вы знакомы два дня…

– Я увидела его, и меня словно током ударило. Пробило до самых пяток. Я хочу родить ему детей.

– Он вроде в армию уходит, – сказала Марина.

– Я дождусь.

Катя еще долго говорила о том, какой Саша чуткий, какой заботливый, как классно целуется. Марине ничего не оставалось, как сжимать челюсти и молчать, притворяться, что рада счастью подруги.

– Я не хочу тебя потерять, – наконец завершила свою речь Катя. – Но если ты скажешь мне бросить его, я брошу. Только скажи!

Марине очень хотелось сказать: «Бросай!», но она лишь ответила:

– Я желаю тебе счастья. В конце концов, мы с ним почти не знакомы.

Зачем она так сказала? Потому что ее платоническая любовь ничего не стоит в сравнении с физической любовью Кати. Марина целовалась лишь раз. С соседским мальчишкой. И ей не понравилось. Это было глубокой зимой, они боролись и упали на скользком льду, он склонил свое лицо над ее и засунул язык в рот. Сначала было интересно, и Марина давно хотела узнать, что это. Язык показался слишком скользким, Марина, едва сдерживая рвотный позыв, оттолкнула его. У нее еще долго горели щеки. Даже сейчас от воспоминаний слегка подташнивало. Но с Сашей все было бы по-другому, она уверена. Жаль, что узнать ей не придется.

Катя с опухшим лицом наконец сказала, зачем пришла:

– У Жени дедушка умер. Завтра похороны.

– В такой ливень?

– Думаешь, люди в дождь не должны умирать?

– Думаю, в дождь не должны хоронить.

Несмотря на мрачность темы, Марина улыбнулась. Вот таких разговоров с подругой она не могла лишиться. И пусть ей будет больно, она выдержит. Будет рядом, когда Саша обидит ее или бросит. А он непременно ее бросит, не сможет на эмоциональных горках долго кататься. А Марина может. Уже целый год. Вот если бы Катя не переехала год назад из своего Казахстана, Марина бы сейчас была с Сашей.

– Ты правда не обижаешься? – спросила Катя, все еще шмыгая носом.

– Правда. – (Это было неправдой.)

– Я бы умерла за тебя.

– Я знаю. – (Нет, это не так.)

Они еще какое-то время обсуждали смерть Жениного дедушки. И ведь было что обсудить. Многие в их городе почему-то вешались, но мало кто делал это так изящно, как Женин дедушка. В собственном саду при полной луне. И как бы часто Марина ни думала о собственной смерти, повешение никогда не приходило на ум. Вернее, приходило, но одна мысль о том, как она посиневшая, а теперь и безволосая, болтается на веревке с вывалившимся языком (почему-то именно так она себя представляла), вызывала настоящий ужас.

– Он болел, – сказала за чаем Катя. – Кажется, рак.

– Мой дедушка умер от рака.

– Отстойно.

– Да.

Катя выпила чай, съела три булочки и ушла домой, согласовав, что они с Сашей заедут вечером на пару минут поздороваться. Формально Марина наказана, поэтому сможет выйти только за калитку ненадолго.

– Ну и воняет от этой твоей Катьки, – сказала бабушка, поморщившись. – Мать знает, что она курит?

– Знает.

– И разрешает?

– Ей уже восемнадцать.

– По сраке бы ей ремнем.

У бабушки от всего был один рецепт – «по сраке ремнем». Хотя Марину ни разу не били, тем более ремнем. Кажется, у мамы был кожаный пояс от пальто, но кожа была телячьей, поэтому больно ударить им невозможно.

– Сегодня эти приходили, в белых рубашках, – сказала бабушка.

– Кто?

– Ну какие-то миссионеры. Книжки все совали. – Она скривила рот. – Я погнала их ссаными тряпками…

– Ой, ба! Какими тряпками? Небось чаю предложила! Я тебя знаю.

– Не предложила, но и не пустила на порог. И книжки не взяла.

Марина ждала вечера. Зачем они приедут? Чтобы показать ей свою любовь. Смотри, какому прекрасному чувству ты не мешаешь развиваться. Будь милосердной и доброй. Уступи место другому. Сними свою рубашку и отдай ближнему. Не будь эгоисткой. Этими нотациями любила кормить бабушка. Она отчего-то считала себя набожной, хотя в церкви появлялась от силы пару раз в год. И непременно тащила с собой Марину. Пусть все видят, какая у нее хорошая внучка растет. Особенно бабушка радовалась, когда встречала свою знакомую прислужницу. Бабушка любила говорить о Боженьке, но не утруждала себя обрядами.

Вечер приближался. И дождь, словно насмехаясь, прекратился. Марине разрешили постоять у калитки двадцать минут. Она знала, что скоро этот домашний арест сойдет на нет. Сегодня двадцать минут, завтра час, а послезавтра никто не вспомнит, что ей что-то запрещали.

Перед Мариной стоял непростой выбор. Накрасить ресницы и надеть почти новый спортивный костюм, который мама купила к школе, или замотаться в дедов огромный банный халат, выказав тем самым свою душевную боль. Как же ей хотелось появиться во всей красе, где-то таилась мысль, что она лучше Кати, пусть и без волос, и Саша еще пожалеет, что выбрал не ее. Но Марина поступила по-христиански, подставила вторую щеку. И когда Саша с Катей посигналили, Марина вышла в большом банном халате деда.

Катя стояла у калитки, а Саша подпирал мотоцикл, скрестив руки на груди. Как же хорошо он смотрелся. Голубые джинсы идеально сидели, а кожаная куртка добавляла очков общей крутости. Мышиного цвета кудри от влажности еще сильнее завились, и в глазах горел огонь. Да, огонь в них был. Чем дольше он смотрел на несчастную Марину, которая натужно улыбалась, тем сильнее раздувалось его самолюбие. Он победитель. Он король. «Он самый лучший», – думала Марина и сдерживала слезы.

– Я завтра зайду за тобой в десять, и вместе пойдем, – сказала Катя.

– В десять уже отпевание, – уточнил Саша.

– Ну без пятнадцати десять, – сказала Катя.

– А разве самоубийц отпевают? – спросила Марина.

Саша отвернулся, будто ему вдруг стало все понятно и он больше не намерен тратить свое внимание на столь незначительную персону, как Марина, да еще такую нудную. Марина зачем-то подтянула пояс на халате, выпрямила спину, которую она сутулила все время.

– Потом на кладбище, потом обед, – продолжала Катя, пропустив вопрос Марины. – Захвати бутылку воды на всякий случай.

Как так случилось, что Катя назначила себя главной? Пусть еще расскажет, как нужно одеться.

– У тебя есть шляпа? – спросила она и тронула прядь.

– Кепка.

– Ладно, я возьму тебе шляпу.

– Не надо, – перебила Марина. – Надену кепку.

Это прозвучало грубее, чем планировала Марина. Ей совсем не хотелось показаться грубиянкой перед Сашей.

– Голова болит от чужих шляп, – смягчила Марина.

Саша заерзал на мотоцикле. Катя подошла к нему походкой кошки и обняла за шею. Он повернулся к ней и поцеловал. Это был неприлично долгий и противный поцелуй. Марина пыталась придумать тему для разговора, чтобы показать, что их противная любовь ее нисколько не беспокоит. Но в голове звонко молчало. А ведь столько иногда дурацких мыслей, когда не просишь.

Когда они так сблизились? Почему их разговоры напоминали разговоры людей, знакомых тысячу лет? Прошло всего два дня. Неужели это именно та любовь, о которой Марина читала в книгах? Когда встречаешь своего человека, ты сразу же узнаёшь его. Катя узнала Сашу или Саша узнал Катю? Марина уже мечтала вернуться к себе, броситься на кровать и рыдать в голос. Но они все еще стояли в обнимку и ждали, когда время закончится.

Невыносимо долго длились минуты. На улице стемнело. И видно было, как два красных огонька дрожат совсем близко. «Интересно, какой на вкус язык Саши после сигареты?» – подумалось Марине, но она тут же отогнала эту мысль, почувствовав на себе пристальный взгляд Кати. Она так смотрела, когда Марина что-то не хотела ей говорить. Неясно, чувствовала она ложь или просто иногда так смотрела. Но ее мама, Раяна, отлично гадала на картах. И Катя тоже. Каких-то две недели назад она вытащила Марине червового короля. Значит, он был не для нее.

– Ладно, мне пора, – сказала Марина.

Катя обняла подругу как-то крепче обычного, погладила по волосам.

– Покеда, – подмигнул Саша.

Мотор взревел, Катя ловко запрыгнула сзади, обняла Сашу, и они умчали. Марина вспомнила, как Саша прокатил ее по просьбе Карины. Всего кружок вокруг школы. Марина жмурилась и крепко сжимала его талию, чувствуя под вспотевшими ладонями твердый пресс. Она даже не разглядела его лица, но ей казалось, что сердца их ухнули вместе, когда он въехал на крутую горку, а потом скатился вниз. Неужели это ничего не значило?

Марина заперла калитку и какое-то время стояла и смотрела вглубь двора. Пес Красавчик сонно выполз из конуры, лениво вильнул хвостом в ожидании ласки, но Марина прошла к Зорьке. Летом бабушка держала ее на заднем дворе. В сарае слишком жарко. Марине всегда хотелось подкараулить, когда она спит. Чтобы глаза были закрыты. Но каждый раз корова лежала и смотрела куда-то. Ведь когда-то же она должна спать. И сейчас не спала. Лежала и жевала, о чем-то думала. И ей было хорошо. Вот бы Марина умела так же. Просто быть.

Она попыталась погладить рыжую морду, но Зорька угрожающе мотнула головой. Лучше ее не трогать. Еще весной она боднула пастуха, не сильно, какая-то царапина. Пастух угрожал, что не примет больше ее в стадо, если не спилят ей рога. Бабушка сказала, что тогда она расскажет его жене, что он к Лидке-аптекарше ходит. Рога остались на месте.

Марина зашла в дом. Там было душно. Бабушка спала. А Марине хотелось с ней поговорить. Отчего-то она верила в магические способности бабушки. Она умела предсказывать погоду, а в книжном шкафу рядом с молитвословом имелась черная книжечка заговоров. Некоторые из них Марина использовала. Например, заговаривала воду и давала маме от головной боли. Мама каждый раз говорила, что помогает. В начале весны Марина исполнила любовный ритуал. Нужно было подмести пол, но не выбрасывать сор, а ссыпать его в угол на пороге и сказать что-то про женихов, прибившихся к порогу.

В ванной вода текла по струйке. Марина вышла во двор. В летнем душе всегда есть вода. Ведь Марина каждый день ее набирает. В пасмурные дни, как сегодня, включают электрический тэн. Марина забыла об этом и получила приличный удар от металлического вентиля. Наконец. Слезы брызнули из глаз, и Марина опустилась на резиновый пол.

Удар не был сильным, да и било ее так часто, что можно было привыкнуть. Обида и злость, что копились в ней эти дни, словно нашли выход. Помочь могло только одно.

Марина отключила тэн, быстро, но тщательно помылась, обернулась в дедов халат и проскользнула в летнюю кухню. Технически это был полноценный домик с двумя комнатами. Бабушка намеревалась когда-нибудь туда перебраться из большого дома. В маленькой гостиной стояли диван, кресло, телевизор, большой книжный шкаф, куда Марина регулярно ныряла за свежим, хотя никаких свежих там давно не имелось, романом. В последнее время ее увлекли романы про Анжелику. Ей казалось, что так она изучает французскую историю.

Не включая света, Марина нашла церковные свечи и зажгла одну у иконы Божьей Матери. Такие были почти в каждом доме. Распечатанные на картоне, покрытые полиэтиленом. Бабушка как-то рассказывала про икону, из-за которой никогда не поминала свою свекровь, завещавшую Божью Матерь в золоченой раме какому-то проходимцу. Проходимец ее продал коллекционерам и на эти деньги, по словам бабушки, эмигрировал в Германию. Марина встала на колени и зашептала:

– Отче наш, иже еси на небесех, да святится имя Твое, да будет воля Твоя, яко на земле и на небесах, хлеб наш насущный дай нам на сей день и остави долги наши, как и мы оставляем должникам нашим, и не вводи нас во искушение, но избави нас от лукавого. Аминь.

Марина три раза перекрестилась. Свеча еще горела. Марина смотрела на икону и чувствовала, как ноют колени, особенно раненое, а свеча все не догорала.

– Это нечестно! – зашептала Марина. – Неужели я хуже Кати?

Марина смотрела на Младенца. Доверяла только ему.

– Ты же все можешь. Прошу. Прошу. Господи. Я хочу быть другой. Помоги…

Свеча догорела.

– И упокой душу Жениного дедушки.

Глава 3

На похороны Марину отпустили. Мама долго расспрашивала, чей это дедушка. Пришлось наврать про сестру Жени. Марина рассказала, как они подружились еще весной, какая Аня умная и веселая. Маму этот ответ устроил. Бабушка все приговаривала: «Прости, Господи, грешную душу». И крестилась без конца. Ни бабушка, ни мама не знали никого с Одоевского, поэтому Марина пообещала обстоятельно пересказать все, что будет на похоронах. Бабушку интересовало, кто готовит поминки, а маму – есть ли там знакомые.

Марина нашла единственное приличное платье. Синее. Не потому, что у нее неприличный гардероб, а потому, что иметь платье для похорон еще не доводилось. Синее платье ей досталось от уральской тети. Марина ни за что бы его не надела. Но вот случай представился. Как и обещала, надела на голову кепку. С Микки-Маусом. Солнце пекло, а грохнуться в обморок или залить покойника кровью из носа Марине не хотелось.

Бабушка заставила выпить чай и съесть булочку, потому что поминальный обед не скоро, а урчать голодным животом на отпевании неприлично. Марину подташнивало от мысли, что она снова увидит Сашу. Она накрасила ресницы и брызнула на себя мамины французские духи. У Кати таких нет.

Без пятнадцати десять Марина вышла со двора. Катя уже подходила. Она жила в двадцати минутах, на одном из концов Пограничной. На ней было белое платье из комиссионного. Марина брезговала непонятно чьими вещами, но платье на Кате смотрелось намного лучше ее синего. Может, не стоит недооценивать ношеную одежду из Европы? Катя выглядела до ужаса прекрасно. В соломенной шляпке она вылитая Лолита, которую Марина видела в кино. Мамин любимый фильм.

Они шли молча. Катя улыбалась, а Марина скрипела зубами.

– Мы, вообще-то, на похороны идем.

– Думаешь, стоит расплакаться?

– Хотя бы не улыбаться во все зубы.

– Никогда не понимала этого показного горя.

Марина тоже не понимала, но веселость подруги раздражала.

– Как вечер прошел? – зачем-то спросила Марина.

– Были у Вована со Светкой…

«Уже дружат семьями», – подумала Марина.

– А Карина с Юрой были?

– Они помогали Аниной маме мыть дом.

Почему не Саша, лучший друг? Был так занят? Марина думала о своей дурацкой кепке и о том, что сейчас она выглядит куда хуже, чем планировала. А планировала она впечатлить Сашу своим креативным подходом. Платье, кепка, кеды… «Какая классная девчонка, – подумал бы он. – Хоть и без волос». Но нет, теперь ее невозможно заметить рядом с сияющей Катей.

Не доходя до Одоевского, они увидели двоих в белых рубашках и галстуках.

– Чё за клоуны? – сказала Катя.

– Миссионеры, наверное. – Марина вспомнила бабушкин рассказ.

– Здравствуйте, – крикнула им Катя.

Белые рубашки оглянулись и улыбнулись. Марина сразу поняла, что они американцы. Так больше никто не улыбается. Эти двое не успели нажать на кнопку звонка у дома на углу и двинулись навстречу.

– Мы же на похороны идем, – прошипела Марина.

– Без нас не похоронят.

Катя прибавила шагу и растянула свой рот. Она тоже умела улыбаться, как американцы.

Первым протянул руку светловолосый. На черном бейдже было написано «Старейшина Джонс». Марина подумала: «Что за дурацкая должность?»

– Здравствуйте, – на очень хорошем русском сказал он и пожал руку сначала Кате, а потом Марине.

У него была мягкая и сухая ладонь. Марина редко кому-то жала руку. Почти никогда. Стеснялась холодности.

– Меня зовут старейшина Джонс, а это старейшина Хаггард. – Он кивнул на напарника с таким же бейджем, и тот тоже протянул руку. – Мы миссионеры Церкви Иисуса Христа Святых последних дней.

– А, – протянула Катя. – Мормоны.

– Да, Книга Мормона – наше основное учение.

Старейшина Джонс полез в свою большую сумку через плечо. Он нисколько не обиделся снисходительному тону, каким Катя упомянула мормонов. Марина впервые слышала это слово, поэтому молча наблюдала. Пока старейшина Джонс доставал книгу, Марина взглянула на старейшину Хаггарда. Он был ниже и смуглее, а на лице его краснели прыщи. Обычно люди с прыщами избегают прямого взгляда. Хаггард не был исключением. Он смотрел куда угодно, только не на них. Катя это тоже заметила и тут же обратилась к нему:

– А вы не говорите по-русски?

– Говорю, – ответил Хаггард и посмотрел сначала на Катю, потом на Марину.

– Вот, возьмите, – протянул книгу Джонс.

– Ой, нет, – одернула руку Катя. – Мне некуда ее положить. И мы, вообще-то, идем на похороны.

– Примите наши соболезнования, – сказал Хаггард.

Марина подумала, что это прозвучало довольно искренне. Даже слишком для американца. Ей казалось, что такие дежурные фразы произносятся на автомате. Но этот прыщавый американец удивил ее не только формулировкой, но и сочувствием в голосе.

– Нам, вообще-то, пора, – сказала Катя, хватая за руку Марину. – Но в другой раз…

– У нас есть разговорный клуб, – сказал Джонс.

– Что?

– Если хотите учить английский.

– Хотим, – сказала наконец Марина.

– По вторникам и четвергам в восемнадцать ноль-ноль. – Джонс протянул ей визитку.

– Спасибо, будем иметь в виду. – Катя вырвала визитку из его рук и зашагала прочь, таща за платье Марину.

– Всего доброго, – крикнул им вслед Джонс.

Марина высвободилась и чуть не толкнула Катю в грудь. Сдержалась.

– Совсем уже?

– Это мормоны, – шепнула Катя. – Секта.

– Но не обязательно меня так тащить.

– Да они уже тебя обработали. Английский. Хотят заманить.

– Отдай визитку.

Катя остановилась, посмотрела на Марину и разорвала карточку на маленькие кусочки, бросила в лицо.

– Дура!

– Еще спасибо скажешь.

Остаток пути они шли молча. Марина злилась. Не то чтобы ей очень хотелось ходить на английский, но вся сцена показалась противной. Стало стыдно за темноту и непросвещенность. И свою, и Кати. В большей степени за свою. Оказывается, в мире есть какие-то мормоны, а она до сих пор стоит на коленях перед иконой. Хотя, может, мормоны делают вещи похуже. Но Марину злило, что Катя выставила ее наивной и темной перед молодыми американцами. Им на вид не больше двадцати. И теперь они думают, что встретили необразованных аборигенов в каком-то пыльном южном городке. Марина попыталась обернуться и посмотреть еще раз на американцев, но Катя больно дернула за руку. Как же хотелось ее ударить.

Калитка во двор с покойником была открыта. Еще издалека виднелась обитая красной тканью крышка гроба. Марина с Катей вошли и увидели посреди двора гроб на трех табуретках. Гроб казался пустым – такой маленький в нем лежал человек. Низенькая старушка что-то тихо и монотонно читала. Молилась, провожала.

Катя подошла к гробу и прикоснулась к связанным лентой желтым рукам. Марина поискала взглядом свободное место, не нашла. Она уже собиралась сползти по стенке на землю, как увидела Сашу. В белой футболке и джинсах он смотрелся слишком нарядно. Он кому-то кивнул, подошел к большой женщине с черной косынкой на волосах, обнял ее, она всхлипнула, смахнула слезу. Аню, бегающую среди пришедших проститься, остановил, что-то спросил, она кивнула в сторону дома. Саша что-то ответил, тронул за плечо и двинулся к дому. На пороге он обернулся, заметил Катю, расплылся в улыбке, но тут же вернул себе скорбящий вид и вошел в дом.

– Зачем ты его трогала? – спросила Марина у Кати. – Вымой руки!

– Это дань уважения, – сказала Катя.

– Ты его даже не знаешь.

– Это дедушка лучшего друга моего парня.

Катя схватила Марину за запястье, а потом хотела коснуться лица. Марина в ужасе отшатнулась и поспешила отойти в сторону. Решила, что у Кати слишком игривое настроение для похорон и это может плохо кончиться. Как-то она целый час гонялась за Мариной по двору с мертвым мышонком на палке, которого откуда-то притащила ее кошка Анфиска. С дедушкой Жени она вряд ли бы такое провернула, но лучше держаться подальше. Марина прошлась по двору в поисках прохладного места. Заметила Аню. Хотелось подойти, что-то сказать, но она так и не придумала что, поэтому просто двинулась дальше, вглубь двора.

Дом выглядел огромным, намного больше, чем у Марины. Она обошла его и оказалась на заднем дворе, где был небольшой огород и сад. Марина сорвала зеленый абрикос, вытерла о платье и отправила в рот. Кислый вкус заставил прослезиться. Кислота всегда помогала от тошноты.

– Ты разве не знаешь, что бывает от зеленых абрикосов?

Марина вздрогнула и обернулась. Из окна дома с сигаретой высунулся Саша. Он щурился от солнца, и глаза от этого становились похожими на поросячьи, а нос напоминал картофелину с веснушками. Она выплюнула мягкую белую косточку. Их глотать точно не стоит.

– Как нога, боец? – спросил он громче.

– Твоими молитвами, – зачем-то буркнула Марина.

Ничего остроумнее она не смогла придумать и злилась на себя.

Катя помогала Ане с посудой, протирала стаканы, которые женщина в черной косынке и с уставшими глазами, мама Ани и Жени, Валентина Петровна, мыла в большой лоханке. Стаканы собрали по всей улице. Так всегда на похоронах. Одалживаешь у соседей посуду, столы, лавки, стулья, простыни для навеса. Почему-то тут не сделали навес, и гроб стоял под прямыми лучами, отчего Марина даже не хотела смотреть в ту сторону. Она вошла в беседку и села рядом с подругой.

– Макс с Вованом в Красном Сулине, – говорила Аня. – Там КамАЗ на трассе сломался, платят по двойному счетчику.

– Кто ж гроб понесет?

– Женя, Саша. – Аня выпучила глаза на мать. – Дядя Жорик, Виталик, Юрец обещал быть…

– Женю лучше не трогать, – сказала мать.

– Чего это?

– Господи, Ань, ну когда ты такая злая стала?

Глаза Валентины Петровны заблестели, она стерла ладонью слезу и отвернулась к печке. Аня опустила лицо к натертому стакану.

– Сходи позови его, – не оборачиваясь, сказала мать.

Аня молча встала и вышла из беседки. Катя продолжала натирать стаканы, а Марина не знала, куда себя деть. Казалось, она пришла в середине какого-то важного разговора, в который не смогла включиться, и он оборвался.

Низенькая старушка у гроба все читала. Никто не слушал, шептались и обмахивались газетами.

– Боже духов и всякия плоти, смерть поправый и диавола упразднивый, и живот миру Твоему даровавы, сам, Господи, упокой душу усопшего раба Твоего Петра…

Женщина в черном кружевном платке на стуле у кирпичной стены обмахивалась веером с ярко-красными маками. Эти маки выглядели инородно, и Марина не могла отвести взгляд от них. Рядом с ней старушка, не моргая, смотрела в одну точку. Куда-то между гробом и асфальтом, будто видела что-то. Другие горюющие казались обычными, поэтому Марина на них не смотрела.

В распахнутую калитку вошли Карина и Юра. Карина без привычного макияжа выглядела слишком милой рядом с угловатым Юрой. И Марина невольно подумала о том, как часто они занимаются сексом. И тут же ей стало стыдно за свои мысли.

– Ты чего такая красная? – спросила Катя. – Плохо?

– Иди в дом, посиди под вентилятором, – сказала Валентина Петровна. – Анька, проводи девочку в дом.

Только что вернувшаяся Аня закатила глаза, но молча кивнула Марине, чтобы шла за ней. В доме было прохладно, он и правда был больше, чем казалось. Два вентилятора работали на всю мощность в зале, куда привела Аня. На дверцах серванта висели белые простыни. Телевизор тоже был укрыт. Два окна выходили на тенистый сад, отчего комната казалась еще грустнее.

– Водички хочешь?

Марина не успела ответить, Аня крикнула куда-то из двери:

– Женя! Принеси воды из холодильника.

Аня вышла. Стало тихо. Так тихо, что слышно было только отстукивание секундной стрелки настенных часов. Только б они не заголосили, как бывало дома у Марины. Она так и не привыкла к ежечасному грому из дешевого китайского динамика.

Марина смотрела, как длинная стрелка едва заметно ползет к двенадцати. Еще чуть-чуть, и будет ровно одиннадцать. Целый час низенькая старушка что-то читает. Неужели так много нужно отмолить?

В одиннадцать стрелка молча двинулась дальше. Марина вздохнула с облегчением. В саду кто-то ходил. Встать и выглянуть она боялась. Вообще боялась пошевелиться и обнаружить свое присутствие в совершенно чужом доме. Она пыталась вспомнить, зачем вообще согласилась идти на эти похороны. Может, для того, чтобы домашний арест быстрее закончился, а может, чтобы увидеть Сашу.

Дверь с матовым стеклом открылась, вошел Женя со стаканом воды. Он мрачно глянул на гостью, кивнул вместо приветствия, поставил стакан на столик перед диваном и вышел. Она успела разглядеть свежие ссадины на руках. Как-то Марина подхватила в школе чесотку и целую неделю сидела дома. Руки чесались так сильно, что хотелось срезать кожу. Марина посмотрела на стакан. Пить хотелось, но заразиться чесоткой и снова мазаться вонючим кремом с ног до головы нет. Она сглотнула и посмотрела в окно. В саду за яблоней кто-то курил – к нему подошел Женя, тот протянул ему сигарету, Женя сделал затяжку и вернул сигарету. Значит, не чесотка.

– Автобус приехал, – крикнули с улицы.

Марине хотелось остаться в прохладной комнате. От мысли о жарком кладбище тошнило. Она залпом выпила воду, чуть не поперхнулась и побежала во двор.

Автобус набился, как в воскресный день, когда все едут на рынок. Старухи расселись, а те, кому было меньше шестидесяти, стояли. Было жарко и тесно. Марина с Катей протолкнулись назад, где их вдавили в стекло.

Автобус со скрипом тронулся. Кто-то попросил открыть окна, но старушки зашипели что-то про сквозняк. Марина чувствовала запах старого поролона сидений и ощущала, как капли пота стекают по спине к резинке трусов. Саша обнимал Катю за талию. Они стояли так близко, что Марина чувствовала жар его руки, которая каким-то образом касалась и ее талии, отчего дышать становилось еще труднее. Скорее бы приехать и отлепиться от этой парочки.

Дорога до кладбища казалась вечной, хотя ехать пятнадцать минут. Марина, кажется, несколько раз собиралась потерять сознание, но плотное кольцо людей не давало упасть. Волосы под кепкой промокли, и капли пота скатывались по вискам. Кому-то в автобусе стало плохо. Пахнуло нашатырным спиртом и корвалолом. Водитель не обращал внимания на причитания в салоне и гнал по разбитым дорогам так, словно до этого работал на «скорой». Марина представила, как на кочках подпрыгивает тело покойного деда в открытом гробу, и не сдержала смешок.

– Ты чего? – шепнула Катя.

– Потом.

Не хватало еще, чтобы Катя заржала в голос. Она могла. С той же простотой, с какой она трогала незнакомого покойника за руку. Саша крепче прижал к себе Катю, Марина почувствовала это движение.

На кладбище их ждала вырытая могила, двое копальщиков без футболок и лавка, на которую поставили гроб. Валентина Петровна поправляла что-то в гробу. Наверное, дед все-таки подпрыгнул. Аня с заплаканным лицом смотрела на Женю, который стоял в стороне, отвернувшись от гроба. Он будто вообще не участвовал в похоронах.

Низенькая старушка что-то еще прочитала, и потянулась вереница к гробу. Кто-то касался рук, кто-то трогал за ноги, а кто-то целовал в лоб. Марина отошла подальше. Один из могильщиков сказал ей что-то, но она сделала вид, что не услышала. Она и правда не расслышала.

Наконец прощание закончилось. Женя так и не подошел. Могильщики, все так же без футболок, закрыли крышку, вбили гвозди и опустили гроб в прямоугольную яму. Не очень глубокую, потому что гроб ставили сверху на гроб жены Петра Александровича, которая умерла десятью годами раньше. Пока опускали, одна из веревок выскользнула и гроб накренился. Могильщик помоложе удержал свой край. Теперь дед точно перевернулся. Но поправлять никто не стал.

Валентина Петровна взяла горсть земли и бросила на гроб. За ней потянулись остальные. Когда все желающие бросить землю на гроб кончились, могильщики стали закапывать. Земля была влажной, легко копать, но тяжело закапывать. Молодой могильщик покрылся крупными каплями пота и постоянно вытирал ладонями лоб, отчего лицо стало грязным.

На холм положили венки и двинулись к выходу с кладбища. Кто-то подошел сзади и вытер руки о платье. Марина обернулась, но так и не поняла, кто это был. Старушки, женщины, какие-то хилые мужички – никто не выдал себя. Будет повод выбросить платье.

Столы стояли во дворе уже накрытые. Над тарелками с лапшой и стаканами с компотом кружили мухи и осы. За первый стол уселись старухи. Валентина Петровна с помощницами не успевали менять тарелки. Те, кто не успел сесть, ждали своей очереди за двором. Поминальный обед проходит быстро. Все рассаживаются, выпивают по рюмке, съедают лапшу, котлеты, заворачивают пирожок в салфетку, молча встают и уходят. Катя присоединилась к Ане и ее матери, чтобы помогать мыть посуду и готовить следующий стол.

Вид жующих с аппетитом людей и запах лапши вызвали у Марины приступ тошноты. Показалось, что ее вывернет прямо на раскаленный асфальт, поэтому она поспешила в сад. Хотелось сесть на прохладную землю. Так уже было однажды. На похоронах дедушки. У нее потемнело в глазах, и мама усадила ее у дерева, сказала упереться головой в шершавый ствол, закрыть глаза и глубоко дышать.

В саду кто-то был, двое мужчин и бабуля стояли в очереди в уличный туалет.

– Вот тут и сняли. – Крупный мужчина, похожий на Валентину Петровну, указывал на яблоню. – Женька прибежал к нам белый как простыня, я сразу понял – отец.

– Шланг жалко. Хороший, – покачала головой старушка.

Они не заметили, как Марина опустилась на землю, уперлась затылком в ствол каштана и закрыла глаза.

Солнце грело так сильно, что даже в тенистом саду было душно. Сейчас бы оказаться на камнях у родниковой воды, но дойти до карьера не получится. Марина сняла кеды и зарылась босыми стопами во влажную землю с редкой травкой. Ей было безразлично, что ноги испачкаются.

Сад опустел и погрузился в тишину. Послеобеденная дремота окутала листья, они не шевелились. Воздух замер. Назойливая муха приземлилась на ногу. Марина отогнала, но она снова и снова ползла вверх по голени к колену с пластырем. Почувствовала кровь. Марина снова ударила рукой, но движение продолжилось. Она открыла глаза и увидела Сашу, который, щурясь, щекотал ее веточкой.

– Болит? – Саша указал на колено.

– Нет.

– А это что? – Он ткнул прутиком в место ожога, и Марина поморщилась.

– О трубу обожгла.

– Бедовая ты. – Саша покачал головой и цокнул. – Идем.

Марина поискала свои кеды, они оказались в руках Саши. Он зачем-то помог ей обуться, завязал шнурки. Она с тоской подумала про грязь между пальцами. Солнце уже не так грело. Марина полтора часа проспала в саду. Поминки закончились. Остались лишь свои.

Аня накрыла на стол. И можно было бы обойтись пирожками с печеньем, но ей хотелось всех накормить. Саша поставил запотевшую бутылку водки на стол, он припрятал ее с обеда. Разлили по рюмкам, выпили не чокаясь. Марина оставила свою рюмку нетронутой. Ей и так достанется за позднее возвращение. Она сделала несколько глотков малинового компота. Ее бабушка варила не такой сладкий. К еде тоже не прикоснулась, голова от сна на влажной земле болела.

Заходящее солнце окрасило двор красным. Где-то в саду запели соловьи. В июне они самые громкие. Летние месяцы на юге можно отсчитывать по живности, которая наполняет дворы. В июне птицы, в июле земноводные, а в августе жужжащие. Июнь считался самым красивым. И пение птиц, и не успевшая высохнуть зеленая трава, и надежда на маленькую жизнь.

Разговоры за столом велись обычные. Кажется, никак не связанные со смертью, но она там незримо присутствовала. Макс рассказывал о КамАЗе, который они чинили на участке трассы Москва – Воронеж. Саша задавал уточняющие вопросы, хотя понятно было, что он ничего не смыслил в ремонте КамАЗов. Карина от усталости положила голову на плечо Юры и, кажется, уснула. Женя пил.

– Может, хватит? – вдруг сказала Аня.

– Отвали.

– За базаром следи, – сказал ему Макс.

– Пусть не лезет, – буркнул Женя.

– Я и всечь могу. Не посмотрю, что ты почти родственник.

Несмотря на всю напряженность сцены, Аня едва заметно улыбнулась. Макс точно сделает ей предложение. Не сейчас, но обязательно сделает.

Саша попытался успокоить Женю, положил руку на плечо. Но Женя сбросил ее и уставился на Аню. Ссадины на руках кровоточили, он недавно их снова расчесал.

– Давай ты пойдешь спать, – медленно проговорила Аня.

Аня была экстремально маленького роста, едва доставала до плеча брата. А рядом с богатырем Максом казалась совсем ребенком. Но было в ее голосе что-то властное, что заставляло и Макса, и Женю слушаться эту маленькую женщину. Она встала и потянула Женю к себе, но он отмахнулся и заехал ей по носу, откуда сразу же брызнула кровь.

– Не трогай его, – закричала Аня.

Макс повалил Женю на землю. Зажав нос, Аня пыталась оттащить Макса. На помощь ей пришли Вован и Юра. Вдвоем они держали Макса, тот сыпал угрозами. Он тоже был нетрезв. Водка и усталость – плохие союзники.

Ане удалось все-таки поднять Женю с земли и, одной рукой обнимая его за талию, а второй держа свой нос, увести в дом. Саша молча смотрел им вслед. Марина сделала знак Кате, что пора идти, но та не двигалась. Кто же захочет пропустить такое представление. Только не Катя.

– Вечно она его защищает, – сказал Макс.

– А ты бы что сделал? – спросила Светка.

Макс не ответил. Все молчали.

Вечное чувство вины. Вот что испытывала Аня. Стоило всего-то уронить дедовы армейские часы в уличный туалет и свалить вину на шестилетнего брата в надежде, что его-то не тронут. Но Петр Александрович нарушил весь расчет десятилетней Ани. Упокой, Господь, его душу.

Глава 4

На Одоевского горел единственный фонарь, освещал поповский дом. Вообще-то, поп в нем давно не жил, продал и переехал на Урал, но здание с круглым чердачным окном и шпилем в виде креста служило немым укором оставшимся тут грешникам. По привычке старушки крестились, проходя мимо. А потом вспоминали, что это всего лишь дом, да и поп был сомнительный, плевали в сторону и шли дальше.

В круге желтого света метались мотыльки. Тут Женя глушил мотор, чтобы не разбудить новых соседей, и катил мотоцикл к дому. Глушитель прогорел, но времени починить не хватало. В мастерской их осталось трое. Макс разъезжал по области, Вован чинил двигатели, а Юра нашел работу в центре. Жене доставалась всякая мелкая работа. Но именно мелкой работы вроде латки на шину или чистки воздушных фильтров было так много, что к вечеру он только и мог, что сесть на мотоцикл и поехать домой. Иногда заезжал увидеться с друзьями, но часто в их компании молча курил три сигареты подряд и прощался.

В один из таких вечеров он курил, а Саша рассказывал про то, как какой-то Олег нырял с десяти метров в карьер и сломал лодыжку. Пришлось везти его в травмпункт. И Саша изобразил лицо рыдающего Олега.

– Я точно умру, мне отрежут ногу…

Женя улыбнулся. Саша умел рассказать историю так, чтобы всем было смешно. Даже мрачная страшилка у него получалась анекдотом. Женя скучал по другу. После похорон они почти не виделись. Было ли дело в работе или в том, что Женя перестал быть веселым друганом, но Саша редко заезжал. А если заезжал, то в гараж – проверить масло или поменять лампочку. Он был совершенно беспомощным во всем, что касалось мотоцикла. Все, что он умел, – хорошо управлять им. Так, чтобы впечатлять девчонок. Женя же любил размеренную езду, чтобы меньше привлекать внимание гаишников.

Чему Женя удивился, так это тому, что друг до сих пор встречался с Катей. Больше трех недель, кажется, никто не задерживался. Хотя была одна, но имя ее Женя никак не мог вспомнить. Или не хотел. Чем-то похожа на Катю.

– Мне главное, чтобы красивая, – часто говорил Саша. – Или давала.

«Значит, дает», – подумал Женя и внимательно посмотрел на Катю. Он считал, что может отличать девственниц. Ее сложно назвать эталонной красавицей, как Карина, но что-то в ее необычном лице притягивало. Женя из темноты рассматривал ее яйцевидную голову, блестящие глаза, которые всегда будто с вызовом смотрели, улыбку большого рта. Какая теперь разница? Поезд ушел. Не в первый раз.

Женя почесал затылок, потом шею, но одернул себя. Только зажили ссадины.

Стас подъехал на свежеокрашенной желтой «Яве». Женя слышал, что красили в Ростове. Хотел выделяться среди одинаковых красных. В желтой куртке и желтом шлеме Стас действительно выделялся. Сзади его обнимала Лена. Вся в белом. Теперь Женя знал ее имя. Как и все, кажется. Стас любил в красках рассказать, что у нее и как.

– Лена – ни разу не полено, – говорил он.

Женя смеялся со всеми, но про себя думал, что сам бы не стал так шутить. А может, не стал бы встречаться с этой Леной. Хотя она мягкая и красивая.

– Есть курить? – спросил Стас у Жени. – Надо перетереть.

Стас велел Лене ждать его. Довольно грубо. Будто она сторожевая собака. Какой был в этом смысл, Женя не понял. Она и так бы никуда не делась, у нее здесь подруги, они сразу стали что-то или кого-то обсуждать.

– Слышал, в гараже рук не хватает. – Стас выпустил дым в сторону.

– Ну да, Макс на колесах, Вован тут зашивается, и я без выходных.

– Так я подсоблю.

– Сотка за выход и две в выходные.

– У Вовы Бута триста, иногда пятьсот.

– Так иди к Вове Буту.

– Не, не, сотка норм.

Работать на Бута стремно. Он держал мастерскую, но торговал ворованными движками. Все знали, и все молчали. Но пацанам своим он платил хорошо, иногда даже по тысяче в день. И они берегли своего «босса». Работать на Бута – значит быть измаранным в его делах. И в день, когда он не сможет платить ментам, повяжут всех. Стас не был готов к такому.

Женя пожал руку Стасу, хотя не хотелось. Ему никого не хотелось трогать. Скорее бы оказаться дома. В своей комнате. Посмотреть телик и уснуть. Уснуть так, чтобы ничего даже не снилось.

– Мы к Катьке на хату, – сказал Саша. – Погнали с нами.

Женя хотел домой. Он очень хотел домой, но завел мотоцикл вместе со всеми, посадил сзади Марину, снова задохнулся от ее крепкой хватки, снова быстро привык. Она, как и в прошлый раз, уткнулась лбом ему в спину, и от этого стало как-то спокойнее. Словно зуд, который нарастал все время, отступил. Ненадолго.

Катя жила на окраине. Другой окраине района. Если дом Вована был на северо-востоке, то дом Кати – на юго-западе. Это один из концов Пограничной. Дальше начинались бесконечные балки с клевером и клещами и лесопосадки с лисичками и кабанами. В этих краях лисы воровали кур, а ласки таскали цыплят. Единственный плюс жизни на юго-западной окраине – каменный карьер близко. Каких-то десять минут пешком, и ты у холодной родниковой воды. Женя подумал, не поехать ли искупаться, но интерес к дому Кати перевесил.

Мама Кати была на смене. Работала в пекарне. А отец, Женя так и не понял где. Кажется, он не был таким уж важным. Глиняный домик состоял из трех комнат, вернее, веранды и двух жилых комнат с печкой. Низкие потолки и кривые стены как-то сразу сдавили легкие. Хотелось выйти, но все активно рассаживались, кто на разложенный диван, кто на табуреты, кто на пол.

Женя долго не мог понять, что необычного в этом доме. Но когда понял, удивился. Тут не было телевизора. В его доме телевизор был почти в каждой комнате и даже в летней беседке. В их доме бывала тишина только ночью. Как только мама просыпалась, тут же включала Первый канал. Исключением стал день похорон. И завтрашний день станет исключением. Сороковой.

Катя начала что-то выкладывать из пакетов, что внесли Саша и Стас. Хруст и запах сухариков тут же заполнил две маленькие комнаты. Кто-то включил радио. На «Европе Плюс» радиоактивное шоу с Антоном Камоловым. Женю раздражала болтовня, но песни нравились. Иногда он брал с собой маленькое радио в душ. Радио было дешевым и ловило только эту волну. Иногда он прислушивался и невольно улыбался шуткам ведущих.

Сейчас Женя не улыбался. Угрюмо сидел на краешке дивана, прижатый Мариной с одной стороны и потрепанным подлокотником с другой. Гомон голосов казался тупым и бессмысленным. Но завтра станет лучше. Завтра точно станет лучше. Завтра улетит этот чертов голубь. Завтра мать перестанет плакать и жечь свечи у образа. Завтра Женя выбросит матрас и одеяло из летней кухни. Нет, сожжет в старой бочке. И еще что-нибудь за компанию. Старые газеты, мать зачем-то их хранит.

От мыслей этих Жене почему-то стало легче. И липкий запах сухариков с холодцом и хреном уже не так раздражал, и тупые шутки Саши и Стаса даже вызывали улыбку, и облезлая кошка, что выпрашивала ласку, уже казалась не такой облезлой. Женя глотнул пива из кружки с надписью «Выпускник 2003», что протянула ему Катя. Прохлада растеклась внутри. Как долго ему хотелось пить. Он осушил кружку залпом и откинулся на диване. Забыл, что разложен, и оказался лежащим. И пусть. Посмотрел на потолок. Глиняный, неровный, с проводами, он напоминал летнюю кухню бабушки. Там пахло козьим молоком. Женя так живо представил этот запах, что голова закружилась. Он резко встал и, пошатываясь, двинулся к выходу.

– Э, братан, ты чего?

– Все нормально.

Когда Женя так отвечал, это значило, что лучше его не трогать. Это знал Саша. Отчасти это знал и Стас.

– Может, тебе водички? – спросила Катя.

– Отвали. – Женя сказал это шепотом, никто его не услышал.

Двор освещали только окна дома, откуда слышны были смех и музыка из радио. Сад был черным. Очертания выдавали в деревьях яблоню, грушу и вишню. Над всеми возвышался каштан, такой же, как у Жени. Его ветки могли спрятать от мелкого дождя. Под каштаном Женя разглядел железную кровать. Ему нестерпимо захотелось лечь. Мать так и не позволила вытащить из кухни дедову кровать.

– Мы же не какие-то цыгане с Шанхая, – говорила она.

Шанхаем назывался район из двух улиц, где вповалку сгрудились дома цыган. Женю с детства пугали Шанхаем, говорили, что дети там пропадают. Поэтому он там был лишь раз.

Он сделал несколько шагов к каштану, но ему так захотелось в туалет, что остановился в поиске. Обычно деревянные домики ставят в конце двора. Женя представил, как придется войти в полуразрушенное строение с прогнившими полами, и ему стало страшно. Так страшно, что зачесалась голова.

Он еще раз огляделся. Из дома доносился радостный шум. Кажется, начали играть в бутылочку. Идея Саши. Он любил игры, которые вызывают у всех неловкость. Как-то у Вована он предложил бутылочку и на первом же круге ему выпало целовать девушку Вовы, возможно даже Светку. Невероятным образом он крутил бутылочку так, что ему выпадали только девчонки. Женя же натыкался то на Вована, то на Сашу, то на Юрка, и тогда приходилось отвечать на вопросы. Иногда он готов был поцеловать кого-то из парней, лишь бы не отвечать.

Женя зашел за дом, искать туалет передумал. Только он расстегнул ширинку, как увидел, что из темноты на него кто-то смотрел. Два глаза и красный огонек. Женя отшатнулся и выругался. Этот кто-то кашлянул, потом еще и еще. Пока не закашлялся. Так кашлял дядя Жорик после тюрьмы, где отсидел два года за алименты. Женя побежал к дому, влетел в комнату.

– Опа, – кричал Саша.

Женя стоял и не мог выговорить ни слова.

– Целуй его, – продолжал Саша.

Женя уставился на Сашу и не заметил, как к нему подошла Марина и чмокнула в щеку. Ее губы были сухими и шершавыми. Женя вздрогнул.

– Там м-м-мужик.

– Братан, воробья спрячь.

Женя потянулся к ширинке и дернул за собачку, она не поддавалась. Он слышал смех и стук своего сердца.

– М-м-мужик, – пытался он выговорить.

– Да это папа, – сказала Катя.

Женя сильнее дернул молнию на джинсах и оторвал собачку. Разразился хохот.

– Ладно, я домой, – сказал он.

– Постой, твоя очередь!

– Да, крути бутылку.

– Не обламывай кайф!

Женя вернулся и под пристальными взглядами всей компании крутанул бутылку из-под «Балтики девятки». Гадость, но Саша любил. Коричневая бутылка долго крутилась, пока не соскользнула на пол. Ее никто не стал ловить, дождались, пока остановится. Когда остановилась, гомон голосов раздался так резко, что Женя был уверен, придется поцеловать Сашу или Стаса. Уж лучше Сашу. Отвечать на вопросы ему совсем не хотелось.

– Это судьба!

Горлышко указывало на Марину. Она сидела на краю дивана, рядом развалился Саша и держал за голую коленку Катю с другой стороны. Сколько раз он уже поцеловал Катю, Лену или Марину?

Кажется, впервые Женя увидел Марину. Он и раньше ее видел, и подвозил, и даже говорил. Но теперь, в этом домике, на этом диване впервые ее увидел. Какой она показалась чужой и нелепой здесь. С дурацкой стрижкой. Что она здесь делала?

– Ну чё стоишь, целуй!

Женя увидел, как лицо Марины краснеет. Она думает, что он сейчас развернется и уйдет. Оставит ее с этим позором. Он бы так и сделал. Он хотел уйти. Просто развернуться и уйти. Молча. Ничего не объясняя. Но она этого не заслужила. Женя облизнул губы, вспомнив, какие у нее шершавые, наклонился и поцеловал. Просто и быстро.

– Че за детский сад «Ромашка»? – завопил Саша.

– Я домой.

Женя, не останавливаясь, вышел за порог. Попытался на ходу застегнуть ширинку, цепляясь ногтями за остатки собачки. Бесполезно. Достал из кармана пачку «винстона», сунул сигарету в рот и прикурил. Услышал кашель. Сухой, надрывный, такой, будто легкие рвутся. На железной кровати под каштановым деревом сидел тот мужик, отец Кати, курил и смотрел на Женю.

– До свидания, – кивнул Женя.

Мужик не ответил.

Женя завел мотоцикл, снова попытался застегнуть ширинку. Молния не поддалась. Во рту тлела прикуренная сигарета. Женя почесал голову, потом руки, живот под футболкой. Глубоко втянул дым, закашлялся. Как тот мужик, отец Кати. Как дядя Жорик после тюрьмы.

Сел на мотоцикл, поднял подножку и уже хотел отъезжать, как из калитки вышла Марина. Будто не замечая его, она прошла мимо.

– Подвезти?

– Я дойду.

Куда она пойдет? Идти минут двадцать пять. Ближайшие фонари только у школы. Женя очень хотел домой. И уже решил трогать, но вспомнил ее на этом продавленном диване в этом низеньком домике, серую кошачью шерсть на ее черных штанах, вспомнил растрепанные волосы и потрескавшиеся губы, чуть поморщился. Что он теряет? Ну сделает небольшой крюк. А потом домой. Запереться в комнате, раздеться и зарыться в свежие холодные простыни, мать утром поменяла. Унять зуд. Он снова почесал голову, бросил окурок.

– Садись.

– Хочу пройтись.

– Не бойся, я медленно поеду.

– Я не боюсь.

У Жени зачесались руки. Нет, он не хотел ее ударить, они зачесались из-за очередного обострения псориаза. Летом, когда вокруг все цветет, он особенно беспокоит. Но и двинуть ее тоже хотелось.

– А хочешь на карьер?

Марина остановилась.

– Можем доехать, быстренько искупаться, тут близко, и потом я тебя отвезу, куда скажешь, или пойдешь пешком, раз так хочется гулять.

Женя представил, как он окунет свое зудящее тело в холодную воду, и руки задрожали. Он достал сигарету, чтобы занять себя. Одному ехать не хотелось. Он не боялся. Но почему-то не хотелось. Только с ней.

– Ладно, – ответила Марина.

Она села, сцепила руки вокруг талии, уткнулась головой в спину, наверняка зажмурилась, Женя уже не вздрогнул. Они тронулись.

Дорога к карьеру в свете луны казалась серебристой. Высушенная земля была так укатана мотоциклами и машинами, что блестела. Трава на обочине уже не была зеленой, зелень кончилась еще в июне, сейчас и до конца лета цвет будет только желтеть.

Женя ехал осторожно. Раскатанные ямы и днем представляли опасность, а ночью вовсе грозили падением. Не то чтобы он боялся что-то сломать, но мысль, что раздраженной кожи коснется репейник или амброзия, вызывала чуть ли не панику. Женя еще внимательнее следил за дорогой в самом карьере. Рев мотоцикла эхом отражался от камней.

Сложно представить час, чтобы в карьере никого не было. Но вот этот час настал. Именно сегодня. Именно им. Им двоим принадлежал целый карьер.

Женя остановился на том же месте, где останавливался всегда. Марина расцепила руки. Он снял футболку, джинсы и в трусах нырнул с камня, откуда обычно не нырял. Мысль о том, что он будет осторожно входить в воду, вздрагивая от холода, под взглядом девчонки, сразу же отодвинул. Надо впечатлить. Или хотя бы не опозориться.

Холодная вода, словно бальзам из алоэ, успокаивала раздраженную кожу. Больше не хотелось расчесать тело до крови. Хотелось замереть. Зависнуть. Женя закрыл глаза, расслабил руки и ноги и позволил воде мягко качать его на несуществующих волнах подводного течения. Остаться бы так навсегда.

Марина долго стояла в нерешительности. Переминалась с ноги на ногу. Когда поняла, что Женя не обращает на нее никакого внимания, она сняла штаны. Топ оставила. Неровной походкой, наступая на острые камни и подпрыгивая от боли, она прошла к кромке. Вода казалась холодной. Но спокойствие, тишина и звездное небо делали карьер особенно манящим. Она ступила в воду, содрогнулась. Недолго думая, плюхнулась животом. Женя вздрогнул.

Он открыл глаза. Звезды ярко нависали над ними. Где-то за кромкой карьера была и луна. Неполная. Марина барахталась рядом, Женя снова закрыл глаза, но расслабиться уже не мог. Нужно было ехать одному. В следующий раз так и сделает.

Несколько гребков, и он оказался рядом. Даже через толщу воды чувствовалось, как она дрожит. Он посмотрел на ее губы. Сейчас они не казались такими колючими, какими были в доме Кати. Но даже при свете звезд было видно, как они синели и дрожали. Замерзла.

Женя молча вылез на берег, обтерся футболкой, натянул джинсы. Молния все так же не застегивалась. Марина карабкалась следом, по камням, наступая на самые острые. Не везет этой девчонке. Женя подал ей руку, но она не заметила.

В мокром топе и дурацких трусах она казалась еще более несчастной, чем на продавленном диване Кати. Женя протянул ей свою футболку, она кое-как обтерлась и попыталась втиснуться в штаны. Мокрые ноги никак не пролезали. Она прыгала, пытаясь натянуть штанины на бедра. Женя усмехнулся. Самым смешным были ее трусы. Он не видел таких никогда на девушках. Он видел девушек в белье не так часто, как хотел, но каждый раз это были едва прикрывающие лобок треугольники. Марина же прыгала перед ним в простых белых трусах, больше похожих на бабулины панталоны. И впервые за вечер, а может, и за месяц ему стало смешно. И он засмеялся.

Марина, разозлившись то ли на Женю, то ли на штаны, стянула их и бросила в сторону. Женя расхохотался еще громче. Марина села на камень и заплакала. Опять.

– Ну ладно тебе.

Женя не умел утешать плачущих женщин. Ему было не по себе от чужих слез. Он смотрел на ее ноги, бликующие от воды, на красный шрам на коленке и едва заметный ожог. Он почесал голову. Опять почувствовал, как кожу жжет. Хоть снова прыгай в воду.

– Одевайся, поехали.

Марина все еще сидела на камне и дрожала то ли от слез, то ли от холода. И хотя ночь была теплой, в мокрой одежде можно было легко заболеть. Женя поднял выброшенные штаны, с большими карманами, и протянул Марине. Она молча взяла, выдохнула и надела.

Женя завел мотоцикл, рев раздался эхом. Марина села сзади, прижалась мокрым дрожащим телом к теплой спине Жени, уткнулась холодным лбом в шею. Мурашки пробежали по затылку, захотелось почесаться, но он резко тронул мотоцикл с места. Марина сцепила руки сильнее, стало не хватать воздуха, но вскоре хватка ослабла, он задышал.

На Пограничной в некоторых домах еще горел свет. В доме Марины мерцало голубым.

Женя остановился у зеленого забора и заглушил мотор. Зачем? Нужно просто сказать «Пока» и ехать домой. Лечь в прохладную постель и уснуть. Без снов.

Марина слезла, сложила руки на груди, стеснялась затвердевших сосков, Женя улыбнулся.

– Пока, – сказала она и быстро скрылась за калиткой.

– Пока, – ответил Женя пустоте.

Он какое-то время стоял. Ждал? Чего? Достал сигарету. Сколько он не курил? Кажется, от дома Кати ни разу не вспоминал. Щелкнул зажигалкой, потом еще раз. Вернул сигарету в пачку, завел мотор и поехал домой.

В комнате открыл окно и выглянул в сад. Каких-то сорок дней назад он стоял так же и думал. О чем? Или о ком? Ни о ком в частности. Ему просто хотелось девчонку. Просто мягкую и голую. О чем он думал сейчас? Он точно бы не мог сказать, думал ли он о Марине и ее смешных трусах. Хотел бы он, чтобы она оказалась сейчас в его кровати, он не знал. Да и не хотел знать. Они все западают на таких, как Саша. И она тоже запала.

Каких-то сорок дней назад Женя нашел уже мертвого деда. Устал или не хотел больше болеть, быть обузой. Никому ничего не сказал. Просто ушел, оставив их с вопросами. Мать обливалась слезами и умоляла не оставлять ее, когда дядя Жорик снял его со шланга. Женя так и не смог подойти. И каждый день думал, что дед был бы жив, если б он сразу бросился к нему. Вылез бы из окна и побежал босиком к дереву, к блестящей новенькой насадке на шланге. Но он закрыл окно. Сел на кровать и смотрел в стену. Сколько он просидел, не помнил. Потом встал и пошел за дядей Жориком на соседнюю улицу. Не стал будить мать. Боялся криков и слез, хотел оттянуть момент.

Дед был холодным, когда дядя Жорик порезал шланг и уложил тело на землю. Мать выла. Уже было светло.

Женя знал, что дед часто просыпался около трех ночи. От болей или от переполненного мочевого. Зимой в его комнате стояло ведро. Летом он отказывался и шел в уличный туалет. Когда он задумал это? Был ли он еще жив, когда Женя жевал кусок хлеба из вазочки в беседке?

Женя почесал голову, шею, живот. Достал из джинсов сигарету, прикурил, глубоко втянул дым, в горле запершило, но он подавил кашель. Надо просто прогнать эти мысли. Подумать о Кате или Марине. А может, о Лене? Нет, такие точно не для него. Нет, нет, нет. Неправильно это сейчас. Завтра. Когда все кончится. Когда улетит этот чертов голубь. Когда мать снимет простыни с зеркал. Когда перестанет жечь свечи у иконы Божьей Матери. Такой, как у большинства в домах. Когда перестанет носить черный траурный платок. Когда перестанет делать скорбный вид каждый раз, когда отправляется в магазин или на работу.

Нужно просто жить дальше. И хорошо, что летом. Не пришлось ночевать под одной крышей с покойником. Женя не спал все две ночи, что гроб стоял во дворе. Сидел в комнате, курил в окно, а перед рассветом засыпал быстрым сном.

Нужно подумать о том, что впереди еще месяц лета. Месяц свободы. Месяц, когда девчонки хотят встречаться. Мечтают о любви. Жене нужно кого-то найти, чтобы отвлечься. Простую, легкую, мягкую девочку.

Он затушил окурок о стену, положил его в пачку, закрыл окно – соседская кошка все еще шастала по утрам – и лег. Простынь приятно хрустнула под ним. Интересно, Саша распечатал Катю или она уже была распечатана? Скорее всего. И какое ему дело? Он все равно не узнает, какая она. А Саша если и расскажет, то о себе. О нем Женя знал и так много.

Женя крутился в кровати, пытаясь найти удобную позу, сон не шел. Он попробовал считать. Не овец. Просто считать. На тридцати семи ему надоело. Он встал, снова закурил. Нужно кого-то найти. Послезавтра. Когда все точно закончится. Он затушил сигарету, как и в прошлый раз, положил в пачку и вернулся в кровать.

– А ну хватит там, – послышался окрик матери.

Валентина Петровна чутко спала. И даже через стену могла услышать шорох. Женя замер. Несколько секунд даже не дышал. Когда услышал храп, расслабился.

– Женя, Женя, вставай! Почти десять!

Мать вырвала его из сна, в котором он обнимал кого-то за талию. Не мягкую. Под рукой было твердо. Непривычно твердо. Но приятно.

– И срам прикрой.

Она вышла, хлопнув дверью. Женя сел, осмотрелся. Никакого срама не было на нем. Хотя для мамы все, что он мог бы делать за закрытой дверью своей комнаты, считалось срамом. Даже безобидный сон про девочку.

Во дворе слышалась приготовительная возня. Мать с Анькой расставляли посуду. Пригласили около двадцати человек. Родственников, близких друзей и пару соседей. Казалось, что все уже позади. Теперь можно спокойно спать и видеть сны и не чувствовать вины за них. Он выглянул в сад, захотелось распахнуть окно, впустить летний запах и пчел вместе с ним, потом разберется. Не тянуло даже закурить. Уже вечером он будет свободен. А может, даже днем, если будет паинькой и поможет матери с сестрой. И тогда можно поехать на карьер. Карьер. Женя вспомнил прошлую ночь. И тепло растеклось внутри. Он глубоко вздохнул, улыбнулся. Вспомнил сон. Ему снилась Марина. Да, она. Не Катя. Катя мягкая. А ладонями он ощущал жесткость. Именно ту, с которой Марина упиралась в его спину, обхватывала его талию, сидя сзади на мотоцикле.

И пусть она твердая. Он все равно попробует. Даже если она все еще влюблена в Сашу. Он попробует.

Женя вышел во двор. Мать с Аней с белыми лицами посмотрели на него.

– Кто-то задрал голубя, – сказала мать и указала на окровавленную белую тушку в центре двора.

– Маруська падла, – сказала Аня.

– Что делается, господи!

– Мам, не причитай. – Женя сам не ожидал от себя такого. – Сейчас уберу.

– Это ж дед твой!

– Это всего лишь голубь.

– Плохой знак. – Мать заплакала.

Женя взял лопату и веник, смел мертвого голубя, решил закопать под «деревом деда». Аня помыла асфальт с хлоркой. Кое-где еще лежали перья, но Женя решил не обращать на них внимания. Все уже позади. Был голубь, каждый день прилетал к ним во двор. Мать подкармливала его, потому что верила, что в нем душа деда. Точно так же каждый день приходила соседская кошка Маруся. Вряд ли она верила в реинкарнацию души деда в голубя. Она просто поддалась охотничьему инстинкту. Голубь делал свою работу. Кошка делала свою.

Женя постоял над холмиком земли в саду.

– Покойся с миром. Пусть земля тебе будет пухом.

Шпиль в виде креста на бывшем поповском доме блеснул.

Глава 5

– Мне нужно заняться английским.

– Зачем?

– Мам, мне через два года поступать. Я хочу на журналистику.

– Какая журналистика? Ты знаешь, сколько всего надо знать?

– Поэтому я хочу заняться английским.

– У нас нет денег.

– А там и не нужно платить.

– Где – там?

– Миссионеры открыли клуб английского. Две группы. Начинающие и продолжающие. Я пойду в группу для начинающих.

– Это секта.

– Нет, это просто клуб по изучению английского. Там много людей.

– Никуда ты не пойдешь!

В кухню вошла бабушка. Помятая после утреннего сна, она собиралась на обеденную дойку. Марина вызвалась помочь, потому что оставаться с матерью, у которой был в этот день выходной, совсем не хотела.

Лето шло не по плану. Больше месяца с похорон Жениного дедушки Марина гуляла с Катей и Сашей. Теперь официально ее парнем. Она не могла бы сказать наверняка, нравился он ей все еще или нет. Врожденное чувство справедливости заставляло ее не думать о нем. И она задвинула свои желания так глубоко, что и не помнила, как это – быть влюбленной. Но в моменты, когда что-то выбивало из-под ног опору, она могла расплакаться, хотя и не была уверена, что именно вызывает слезы.

В такие моменты, как неприятный разговор с мамой, ей хотелось убежать в свою комнату, броситься на кровать и разрыдаться в подушку. Иногда это помогало, мамино сердце таяло, и она сдавалась. Так было с новой одеждой. Выпускную юбку не удалось починить, и Марина несколько дней ходила со скорбным видом, а когда мама спросила, в чем дело, ответила, что чувствует себя глубоко несчастной и виноватой. Пустила слезу, и мама согласилась сходить на рынок. На что Марина предложила заглянуть в комиссионный магазин, где одевалась Катя. За те же деньги можно купить кучу одежды из Европы. Мама согласилась. Но когда Марина принесла черные штаны с карманами, полосатую футболку и растянутое платье, мама долго ругала ее за нелепый выбор. Марине нравились эти вещи. Хотя они не были нарядными, ей нравился этот стиль. Гораздо позже она узнает, что это гранж.

Умолять разрешить ей ходить в английский клуб не хотелось. Вернее, она чувствовала, что привычная тактика тут не сработает. Нужна другая. Но какая?

Дорога до пастбища была долгая. И как бабушка каждый день одна справлялась с тачкой, в которую грузила ведра, бутылки с водой, бидон для молока и пару яблок для Зорьки? Мало кто так основательно подходил к доению. Бабушка сначала ставила перед коровой ведро с подсоленными отрубями и ведро с водой, потом связывала веревкой задние ноги и хвост, тщательно мыла вымя, вытирала насухо чистым полотенцем и только потом доила. Может, поэтому это молоко было самым вкусным? После дойки она выдавала Зорьке яблоки, развязывала ноги и шла обратно домой. И так каждый день. И никогда ей не хотелось все бросить.

Марина толкала тележку и думала о вчерашнем ночном купании в карьере. Хорошо, что за ночь штаны высохли и мама ничего не заметила. Нет ничего хуже, чем объяснять нелогичные поступки. Просто захотелось поплавать под звездами? Просто захотелось сломать шею, споткнувшись о камень, или быть затянутой подводным течением и не суметь сориентироваться в темноте? Еще и с малознакомым парнем? Мама бы запретила и близко подходить к воде.

Солнце пекло, и коровы занимали места в тени редких деревьев. Зорька любила почему-то куст акации. Он не давал тени и кололся. Вредная корова даже в таких мелочах создавала еще больше неудобств. Будто говорила, что ее вкусное молоко не должно доставаться легко.

Бабушка повязала косынку, но пот стекал из-под нее прямо в глаза. Иногда капелька застревала в коротких ресницах, и Марина не могла смотреть, как она дрожит, а бабушка будто не замечала и не смахивала ее.

– Васильна. – Бабушку окликнул один из пастухов.

– А?

– Тебя Бут спрашивал.

– Чего ему?

– Известно чего.

– Так что ж он сам не пришел?

– Боится.

– Тю. – Бабушка хихикнула как-то слишком по-девичьи. – Передай ему, я не кусаюсь.

– Так и передам.

– И это. – Она перестала доить и наконец повернулась. – Пусть днем приходит.

– Ладно. И кажется, маштаковский бык Зорьку покрыл.

– Вот падаль. – Бабушка всплеснула руками. – Ты, баранья голова, куда смотрел?

– Да я пока добежал.

– Добежал он.

Бабушка плюнула в его сторону и стала собираться. Отвязала ноги и хвост, который тут же начал шлепать Зорьку по бокам, отгоняя больших мух. Погрузив ведра на тележку, она стала медленно толкать. Бабушка не доверяла везти ее на обратном пути Марине, боялась расплескать молоко.

– Ба, а зачем ты нужна Буту?

– Не твоего ума дело.

– Он стремный.

– И не таких видали.

Продолжать разговор не было смысла. Если бабушка чего-то не хотела говорить, она молчала. При этом напускала на себя туман загадочности, отчего втайне получала удовольствие.

Мастерская Бута занимала дом и подворье в десять соток в начале их улицы. И можно было бы понять интерес к Ангелине Васильевне, если бы ее муж, председатель уличного комитета, был жив. Но он умер три года назад, и его должность перешла кому-то другому на Березовой.

Если Марина возвращалась вечером, она обходила мастерскую по той самой Березовой, делая крюк. Чего боялась, она бы не могла сказать точно, но все, что происходило за глухим забором, вызывало тревогу. Не раз поздно ночью можно было услышать музыку и громкий смех оттуда. Марина видела девушек, которые приезжали на такси, скрывались за забором, и оставалось лишь гадать, кто они и зачем приехали.

Когда Марина с бабушкой и тележкой подошла к дому, Катя ждала ее под деревом на лавке.

– Вот она, явилась.

Бабушка произнесла это так, чтобы можно было услышать, но при этом не показать, что услышал. Марина помогла закатить тележку во двор, убедилась, что бабушка занимается своими делами, а не подслушивает у калитки, что было в ее духе, и вернулась к подруге.

Катя сидела в тени абрикосового дерева, но солнечные лучи все равно дотягивались до ее бархатной кожи. Этой коже Марина завидовала. Своя же казалась слишком жирной, отчего то тут, то там вскакивали прыщики. И хотя никто их не замечал, Марина не выносила на себе долгих взглядов. Особенно взглядов подруги. Казалось, что та оценивает, насколько покраснел тот или иной бугорок.

Марина села рядом. Глаза Кати казались заплаканными.

– Я переспала с Сашей.

Воздух вдруг закончился.

Как она могла? Или он? Оба. Как они могли? Неужели недостаточно того, что и так больно смотреть на их любовь. И была ли это любовь? Марина все ждала, что вот-вот ему станет скучно. А скучно неминуемо должно стать. И тогда найдется другая, совсем другая девочка.

– Как ты могла? – спросила Марина.

Катя плакала. Это могли быть заготовленные слезы, припасенные воспоминания о брошенном щенке или осознание собственной бедности. Но нет, это были слезы горя. Горя, которое испытываешь, когда нечаянно причиняешь боль близкому. Но не причинить ее не можешь. Цена высокая, но и награда велика.

Марина не знала, что делать. Остаться и дать Кате утешение, которого она жаждет, или же уйти и оставить подругу с пониманием всего ужаса этого проступка. А в чем, собственно, ее проступок? Могла ли она отказаться от отношений ради подруги? Могла. И кому от этого стало бы лучше? Одно разбитое сердце против трех – что может с этим поспорить.

Как это было? Где? Когда? Вопросы бились о стенки черепа. Марина сидела и таращилась на свои пыльные ноги. Солнце пекло макушку сквозь выгоревшие листья и мешало сосредоточиться. Она вытирала стекающий струйками пот с висков, Катя смахивала слезы со щек. Ее лицо постепенно розовело, глаза сужались, а нос распухал. «Никакая она не красавица», – подумала Марина.

– Девчонки, кто вас обидел?

Перед ними возник невысокий мужик в засаленных брюках, расстегнутой до середины лохматой груди черной рубашке и с золотым крестом на толстой цепочке. Конечно, это был Бут. Он улыбнулся, и золотой зуб блеснул в его темном рту.

– Бабушку позови, – обратился он к Марине.

Ужасное, но тем не менее удобное стечение обстоятельств. Марина все равно не знала, что делать. Голова начинала раскалываться. Так у нее будет возможность придумать, как поступить.

Бабушка мыла ведра после дойки.

– Пусть сюда идет, – сказала она как можно небрежнее.

Как могло так случиться, что два столь интересных разговора будут происходить одновременно в разных местах? Как бы Марине хотелось подслушать, чего же Бут хочет от бабушки. И как бы ей хотелось расспросить Катю о подробностях секса с Сашей. Просто удивительное совпадение.

Когда Марина вышла, Бут уже сидел на лавке и гладил Катю по спине. Это было самое дружелюбное поглаживание, но Марина содрогнулась и грубее, чем планировала, сказала ему зайти. Когда он шел мимо, то подмигнул Марине. Она почувствовала, как мурашки пробежали по пояснице.

– Ангелочек, привет! – крикнул он с порога.

Марине ничего не оставалось, как со вздохом закрыть за ним калитку и вернуться к неоконченному разговору.

– Что он сказал?

Она села рядом и коснулась спины подруги в том месте, где только что лежала волосатая лапа Бута. Место казалось горячим.

– Что все наладится.

Конечно наладится. Старик постарался. Теперь Марине хотелось защитить Катю. От Бута, от Саши, от всего этого гадкого города.

Катя больше не плакала, она водила веточкой по пыли под ногами. Рисовала солнце, волны, цветочки, сердечки. Казалось, прошло много минут, прежде чем нашлись какие-то слова.

– Может, сходим на карьер?

Это была лучшая идея. Долгая дорога, пыль, жара, холодная вода, и все может само исправиться.

Какое-то время они шли молча. Ноги в сланцах еще сильнее покрылись рыжей пылью, пот стекал по спине и впитывался в плавки от купальника. Он с прошлого года. Желтый в цветочек. Марине он уже не так нравился, хотелось что-то более лаконичное и взрослое. Например, черный. Как у Кати.

– Это было тогда, – заговорила она. – Когда ты ушла, Стас предложил поиграть в козла пара на пару. На раздевание. И мы с Сашкой проиграли. Пришлось снять сарафан. А под ним, сама знаешь, только трусы.

«Застиранные стринги», – подумала Марина и тут же одернула себя. Катя не виновата в том, что не стыдится своего тела. Ей привычно ходить дома в одних трусах. Марина долго не могла привыкнуть говорить с подругой и не смотреть на коричневые соски ее белых длинных грудей. «Такими дойками можно выкормить целый полк», – говорила бабушка, когда развешивала свои пошитые хлопковые бюстгальтеры. Кате они бы были в пору. Конечно, Саша потерял голову. И набросился, как маштаковский бык на бабушкину Зорьку.

– Потом они уехали. А мы остались.

– А твой папа?

– При чем тут он?

– Он же был там.

– Он же во дворе.

Марина не знала, что ее больше теперь возмущало. То, что Саша переспал с Катей, или то, что это было у нее дома. А может, то, что там был ее отец. Голова болела. И жара только усиливала эту боль.

Когда они пришли к карьеру, Марина уже знала все подробности гадкой ночи. Она знала, что Саша пользуется презервативами с запахом клубники, что он носит какие-то застиранные семейники, что брызгает подмышки «Олд спайсом». И вроде ей необязательно все это знать, но детали забавляли. Оттягивали на себя внимание от того факта, что подруга лишилась девственности. Вот так просто и незатейливо. Кажется, у большинства это так и происходило. Карина с Юрой, Лена… Марина не уверена, было ли это со Стасом или с кем-то до него, задолго до него. И что теперь будет? О чем им теперь говорить? Как поддерживать дружбу?

Беспокойство схлынуло, когда тело погрузилось в холодную воду. Пусть спят, с кем хотят. Пусть хоть оргии устраивают. У нее свой план. Дожить до сентября, пойти в школу, хорошо учиться, потом снова пойти в школу и готовиться к поступлению хоть куда-нибудь, подальше отсюда. Начать новую, другую жизнь.

Марина плыла под водой. Ей нравились приглушенные крики, ей нравилась темнота подводной толщи, ей нравился страх, который иногда накатывал невидимыми волнами. Вдруг что-то может произойти? Какой-нибудь камень решит провалиться в подземные пустоты, которыми пугают местные газеты, и водоворот затащит ее глубоко-глубоко, откуда она уже никогда не выберется.

На карьере было негласное распределение мест. Рядом с отвесной скалой тусовались самые отбитые. Конечно, любой желающий мог вскарабкаться и прыгнуть в воду, но для этого нужна была определенная смелость. Или глупость. Были места с плоскими камнями под палящим солнцем для любителей загорать. Камни в тени предпочитали те, кто ищет уединения для поцелуев. Дети иногда туда тоже заплывали, чтобы поглазеть на парочки. Сегодня места для поцелуев были забиты. Не парочками. Зной изрядно утомил, и кто как мог прятался от него.

Катя загорала. Она не взяла купальник, а лишь сняла шорты и закатала футболку. Солнце уже приближалось к краю карьера и золотом отливало на коже подруги. Удивительно круто можно выглядеть даже без купальника. Марина с досадой подумала, что у нее слишком детский купальник. Верх без чашечек и с дурацкой оборкой.

Было одно место, которое и пугало, и манило. Два громадных камня образовали под водой что-то вроде тоннеля. Чтобы проплыть по нему, нужно уметь задержать дыхание. Катя не любила плавать под водой или не умела. И Марине приходилось нырять в одиночестве. Зеленоватый цвет воды в тоннеле помогал представить, что она плывет по морскому дну и вот-вот наткнется на красивых рыбок. Но рыбок все не было.

Марина не уставала задерживать дыхание и проплывать по тоннелю. И каждый раз было страшно. Могло произойти что угодно. Например, землетрясение, или подземный толчок, или прорыв нового родника. Так уже было несколько лет назад, отчего карьер изменил ландшафт. Всего этого не случилось, но Марина почувствовала удар. В глазах побелело, и пару секунд она не могла понять, где находится. Только без паники. Паника под водой не помощник. Она начала сдавать назад, барахтая ногами и отталкиваясь руками от каменных стен.

Вынырнув, она глубоко вдохнула, потерла глаза. Какой-то пацан на той стороне тоннеля потирал лоб. Они просто встретились в неудачном месте в неудачное время. Марина поспешила к берегу. Почувствовала, что замерзла. На горячем камне рядом с подругой она легла на живот и долго еще дрожала, пожалела, что не взяла полотенце, как все время настаивает мама. Было так жарко, что от мысли тащить с собой полотенце становилось еще жарче. Но сейчас, покрываясь мурашками, она думала о большом махровом халате деда, в который можно закутаться полностью. Голова пульсировала, а жар растекался по телу. Ненадолго закрыть глаза…

Рев мотоциклов послышался где-то совсем близко. Марина вздрогнула, но осталась лежать с закрытыми глазами. Она узнала голос Саши. Отчего-то хотелось превратиться в камень, чтобы не встречаться с ним глазами. Марина боялась выдать себя. Чем? Тем, что покраснеет или начнет заикаться и нервно смеяться. Или станет слишком непринужденно себя вести. И почему она должна себя как-то вести? Ведь чужой секс никак ее не касается. Не должен касаться. Но он касался. И намного сильнее, чем хотелось.

Она все еще лежала ничком, когда почувствовала на своей спине холодные капли. Кожа тут же покрылась мелкими бугорками. Марина села.

– Ох, еб… Ну и шишак!

Саша склонился и нагло рассматривал ее лицо. Она заметила, что правый глаз у него чуть косит. Не по-уродски, а мило. И представила, как этими болотистыми глазами он косится по ночам, а может, и днем бывает, на голую подругу. Стало тошно. Может, у нее сотрясение?

– Горе луковое. – Саша потрепал ее по макушке.

Так делают собакам или детям. Она почувствовала, как краснеет, и, чтобы не смотреть на обнимающихся Катю и Сашу, которых не могла теперь не представлять на продавленном диване маленькой комнаты, снова побрела к воде. Окунаться в холод не очень хотелось, поэтому просто села на камень. Зачерпнула воды и приложила руку ко лбу. Это вряд ли поможет, но хотя бы уменьшит боль.

Солнце уже скрылось за камнями, и вода стала чернее. Марина думала о тоннеле, где без солнца нет зеленых бликов и точно нет рыбок, и о том, смогла ли бы она теперь там проплыть. Смогла бы, но только убедившись, что больше не столкнется ни с кем.

Женя вынырнул из темной воды. Он высморкался и улыбнулся. Кажется, впервые. Он держался за камень, на котором сидела Марина, и молчал. Она же смотрела поверх его головы на ныряльщиков со скалы, но чувствовала его взгляд. Думала о своей шишке и прочих синяках. Порез на колене зарубцевался, но был жутко фиолетовым. Ожог от выхлопной трубы розовым пятном все еще напоминал о дурацком пьяном выпускном. И почему такие шрамы возникают именно летом, когда их никак не спрятать? Она больше не могла выносить эту тишину, хотелось что-то сказать, но ничего не придумывалось. Вот Катя всегда находила темы для разговора. Поэтому всем нравилась. Поэтому нравилась Саше.

Домой Марина шла одна. Дорога обратно всегда тянулась противно и медленно. Хотелось пить. Каждый раз Марина обещала, что больше не потащится в такую даль. Но на следующий день забывала свое обещание. Что еще оставалось? На море они не ездили с тех пор, как она себя помнила. Мама любила рассказывать Марине о том, как им весело было вдвоем. Были и фотографии, но воспоминаний не было.

Она думала о море, пока шла по пыльной укатанной дороге и вдыхала запах сухой амброзии. Мама бы уже чихала. У нее всегда в середине лета начинается аллергия. Она зашторивает окна, ложится под одеяло и спит по много часов. А бабушка иногда заходит и проверяет, дышит ли ее дочка. Марина в детстве тоже так делала.

Мотоцикл Жени поднял рыжее облако и остановился. С волос еще капала вода, и футболка была мокрой. Женя не смотрел Марине в глаза, искал на земле что-то, чесался, но тут же одергивал себя. Его волнение начало нервировать и Марину. Она чувствовала, как щеки медленно начинают нагреваться. «Давай уже».

– Не хочешь вечером покататься?

Это было почти ожидаемо, а потому Марина не сильно удивилась и согласилась. Удобно. Они и так часто видятся. Можно и повстречаться.

Мама собиралась на работу, когда Марина, еле волоча ноги, вошла в калитку. Мама работала в охране. Сутки через трое. Это оказалась единственная доступная работа для человека с экономическим образованием. Много маминых подруг также устроились в охрану на швейной фабрике.

«Джинсовый мир» открыл свои двери тысячам горожан, обеспечив их работой и достойной заработной платой. Десятки магазинов по всей стране уже впустили первых покупателей. Генеральный директор Денис Мансуров не случайно выбрал город Шахты для своей фабрики. Ведь именно здесь в 60-е работал один из передовых хлопчатобумажных комбинатов, снабжающий весь Союз первоклассными тканями.

Хоть работа в охране и казалась унизительной, Марина была рада тому, что у мамы она вообще есть. Пенсии бабушки едва хватало на жизнь. А деньги от продажи молока шли на закупку корма для Зорьки на зиму. Тем не менее бабушка умудрялась дарить деньги на все праздники. В последней открытке Марина обнаружила пятьсот рублей, которые тут же отдала маме.

– Притащили два мешка сахара…

Бабушка что-то рассказывала маме, но тут же замолчала, когда вошла Марина.

Она поставила на стол тарелку с рагу. Не просто тарелку, лохань, которую нужно было доесть. Нельзя оставлять Боженьке на слезки, любила говорить бабушка. И Марина доедала. Сейчас ей не хотелось. Голова все еще болела, а от вида еды подташнивало.

На шишку на лбу ни мама, ни бабушка не обратили внимания или не хотели поднимать эту тему. Они напряженно молчали, ждали, когда Марина уйдет. Им явно хотелось что-то обсудить наедине, поэтому Марина быстро поела и ушла к себе. Достала из шкафа единственные джинсы. Мама принесла с работы. Немного не по размеру, но она их ушила, и сели как влитые. Марина берегла их для школы, но сегодня решила быть красивой и спрятать ободранные ноги. Долго смотрела на свой лоб, взяла ножницы и отрезала челку, чтобы скрыть ушиб. Получилось не очень. Но терять уже было нечего. Пробравшись в комнату к маме, она брызнула на себя ее французские духи и выбежала из дома так быстро, что никто не успел ничего почувствовать.

У школы собралась большая компания. Три мотоцикла были припаркованы у теплотрассы. Чтобы с кем-то повидаться, необязательно назначать встречу. Достаточно стоять у школы, рядом с теплотрассой, чтобы увидеть всех. Буквально всех. Никто не мог пройти незамеченным. Карина и Юра, Лена, Катя, Саша, Вован со Светой. Жени не было.

Саша присвистнул Марине и тут же получил оплеуху от Кати.

На улице было темно, поэтому никто не заметил, как покраснела Марина. Девочки тут же обступили и стали рассматривать новые джинсы и прическу. Карина с видом знатока одобрила – ее мать торговала одеждой. Катя ничего не сказала про джинсы и челку, но похвалила духи.

Какое-то время все что-то обсуждали, смеялись, Саша рассказывал шутки, но Марина не могла сосредоточиться ни на одной. Ей было неловко за себя. Ради чего она так разоделась? Джинсы сильно облегали, мешали дышать, топ едва прикрывал пупок. А Жени все не было.

Когда боль обиды стала уже жечь глаза, раздался рев мотоцикла. Женя со Стасом на пассажирском месте припарковался рядом с другими. Стас сказал, что у него полетел аккумулятор и они с Женей пытались его зарядить. Пришлось толкать мотоцикл домой.

Марина делала вид, что с интересом слушает Стаса, но думала о Жене, который так и остался сидеть на мотоцикле. В голубых джинсах и белой футболке он выглядел красивым. Она хотела улыбнуться, но не решалась. Наконец она посмотрела на него, и он кивнул ей. Он ждал ее, не собирался тут оставаться. И под обжигающими взглядами всей компании она прошла к нему, села сзади. Ноги ее дрожали, руки хотели вцепиться в ребра под белой тканью, а глаза – зажмуриться, но она сидела ровно, слегка придерживаясь за сиденье. Женя, не обращая внимания на улюлюканье, завел мотор и аккуратно тронулся. Марина сцепила руки вокруг его талии и уткнулась головой в спину.

Женя ехал осторожно, в какой-то момент Марина все-таки смогла поднять голову и посмотреть вокруг. Ночные фонари окрашивали город разноцветными красками, он даже казался не таким угрюмым. Машин на дорогах было мало, и мотоцикл юрко сновал между ними. Теплый ветер трепал волосы, путая их так, что потом только при помощи масла можно безболезненно их расчесать.

По тротуарам гуляли парочки, и Марина улыбалась. Наконец она не чувствовала тоски по неслучившейся любви с Сашей. Она вообще забыла про Сашу. Про их с Катей секс. Про свои волосы. Про Бута и его противную улыбочку. Вот бы они никогда никуда не приехали. Пусть эта ночная дорога не кончается.

Марина глубоко вздохнула и придвинулась ближе к Жене. Послышался звук нескольких мотоциклов.

Кто-то крикнул:

– Жека, давай до храма!

Саша с Катей и Юра с Кариной оказались по бокам от Жени на широкой Советской. Конечно, Саша хотел ехать наперегонки. Хотел всех обогнать. Из-за рева моторов было плохо слышно, но Юра жестом показал, что он свернет направо, поедет домой. Саша махнул ему и крепче взялся за руль. Катя смеялась неизвестно отчего. Мышцы под футболкой стали каменными, Женя крутанул ручку на руле, и мотоцикл издал рев, от которого Марина вздрогнула.

– Может…

Она хотела сказать, что можно вернуться домой. Лучше вернуться домой.

– Держись крепче, – крикнул ей Женя и рванул так, что Марина подпрыгнула сзади и больно ударилась копчиком о сиденье.

Она закрыла глаза и уткнулась лбом в шею Жени. Наверняка ему неудобно, но он об этом не думает. Ему важно обогнать Сашу. Хотя бы раз. Но Женя водит аккуратно, он не станет подвергать риску свою жизнь и жизнь пассажира. Так Марина рассуждала, пока не дышала. В какой-то момент она почувствовала, как накренился на повороте мотоцикл, она почти коснулась коленом асфальта и уже даже была бы рада свалиться и остановить эту гонку, но Женя выровнялся и погнал с еще большей скоростью.

Сложно было понять, где они едут. Огни слились в одну длинную желтую цепочку, шум улиц перекрывал отчаянный рев мотора и грохот сердца.

– Господи, господи, господи, – шептала про себя, а может, вслух Марина.

Женя сбавил скорость. Теперь казалось, что они даже не едут. Она открыла один глаз. Улица была незнакомой, пока они не поднялись на бугор, для чего Женя чуть прибавил газ. С горки открылся вид на Советскую и главный городской храм, подсвеченный желтыми фонарями.

– Оторвались, – сказал Женя и остановился на тротуаре. – Будет искать меня внизу.

Марина все еще держалась за Женю, сердце, кажется, билось о его спину. Она знала, что он улыбался. Его скулы двигались.

Наконец Марина расцепила затекшие пальцы и отодвинулась. Женя встал и сделал несколько шагов, помахал руками, как на уроке физкультуры, поприседал. Достал пачку сигарет из кармана, постучал ей по ладони, выхватил одну и улыбнулся. У него милая улыбка. Марина попробовала пригладить растрепанные волосы, но тщетно. Женя усмехнулся, вернул сигарету в пачку и подошел так близко, что огни города, шум, этот подсвеченный огромный храм куда-то вмиг исчезли. Исчез и Саша с Катей, и копчик перестал болеть.

Женин язык не был противным, как у соседского мальчишки.

Глава 6

От нее пахло горьким. Жене нравились сладкие запахи, но он вдыхал похожий на лекарство аромат, и по телу пробегала дрожь. Остановиться или продолжить? Он обнимал ее жесткую талию, грудью ощущал ее плоскую грудную клетку. Хотелось нащупать что-нибудь мягкое. Очень хотелось. Он опустился ладонью ниже. Джинсы так плотно сидят, что и там твердо. Женя хотел втиснуть руку в задний карман, но завозился, отвлекся и не заметил, как ее рука коснулась шеи, а потом осторожно поползла к затылку. Он вздрогнул, вынул кончики пальцев из ее кармана, отошел.

Он не хотел ее обидеть, но, кажется, обидел. Женя сделал несколько шагов, снова помахал руками, словно они затекли. Их надо чем-то занять, чтобы не расчесаться прямо тут, как блохастая собака. Он достал пачку, вынул сигарету, щелкнул зажигалкой. Дешевая, срабатывает не с первого раза. Наконец прикурил свой «винстон» и глубоко затянулся. Горечь растеклась по горлу, расслабила.

Марина стояла, все так же опираясь на мотоцикл, и смотрела в землю. Зачем что-то говорить? Нужно просто завести мотор, отвезти ее домой и больше не встречаться. Как было бы проще, сядь к нему тогда Катя.

– Дай мне. – Марина протянула к нему два пальца, показывая на сигарету.

Женя еще раз затянулся и отдал. Марина неловко обхватила губами фильтр, едва втянула и тут же выпустила изо рта прозрачный дым.

– Не так. – Женя забрал сигарету. – Легкими вдыхай.

Он вдохнул через фильтр, сдвинул брови, втянул щеки, красный огонек стал ярче. Женя еще вдохнул и выпустил длинную струю густого дыма. Зуд потихоньку отступал. Женя передал сигарету Марине и смотрел, как она обхватывает ее сухими губами, как морщит лоб, как тянет, словно компот через трубочку, и улыбался. Так невозможно пристраститься к курению. У нее сейчас в горле пустыня после пожара. Никакого кайфа. Марина выпустила струйки дыма и закашлялась.

– Гадость, – сказала она и отдала сигарету.

Женя докурил. И ему снова захотелось поцеловать ее. Почувствовать горечь ее языка после сигареты.

Он не успел сделать шаг, мотоцикл Саши проехал мимо, резко затормозил, поднимая пыль, потом развернулся и припарковался рядом.

– Спрятались, голубки?

Саша заглушил мотор, слез, помахал руками и ногами. Вытащил последнюю сигарету, смял пачку, бросил в сторону. Прикурил и отдал Кате.

– Есть курить?

Женя протянул свою початую пачку, Саша вытащил две сигареты. Одну заложил за ухо, вторую зажал между зубами. Женя наблюдал, как Катя мастерски курит. Если бы можно было классифицировать курение, она получила бы звание мастера, даже не кандидата. Марина курила, как юниор. Вернее, как те, кто впервые пришел на тренировку и еще не уверен, что останется.

Зачем он смотрел на Катю? Ему не нравятся курящие. Но он все равно думал о том, какой у нее язык на вкус и какая она мягкая на ощупь. Почему-то стало тошно.

– Может, с горки наперегонки? – предложил Саша.

– Давай, – вздохнул Женя.

Они выехали с обочины на дорогу, Саша посигналил, и оба мотоцикла тронулись. Сашин рванул с места, едва не поднявшись на дыбы, Женя плавно покатил по прямой. Ему не хотелось быстрее приехать. Нужно было подумать.

Женя ехал по ночным улицам, выбирал те, где Саша реже всего бывает. Чувствовал, что хватка острых рук на животе ослабла и голова не упирается в загривок. И от этого вдруг стало тоскливо. Идиот! Конечно, она заметила его липкий взгляд на подругу. Женя резко выжал газ, мотоцикл дернулся, и Марина крепче прижалась к нему.

У ее дома он не стал глушить мотор, Марина неловко слезла, хватаясь за плечи, что-то сказала, но из-за рева он не услышал, и скрылась за калиткой. Идиот! Может, позвать ее? Посигналить? Ничего не придумав, он двинулся дальше. Проехал вокруг школы. Чувство незавершенности не давало покоя. Может, найти Санька?

В местах, где обычно собирались компании, Саши не было. «Наверное, уже трахается», – подумал Женя. Обычно именно этим Саша и занимался, если его нигде не было видно. В одной из компаний Женя встретил Каспера. Вообще-то, он Толик, но почему-то все звали Каспером. Он рассказывал про «шестерку», которую купил за десять тысяч и вложил в ее ремонт столько же.

– И движок, блядь, сдох.

Он звучно сплюнул на землю и отпил из полторашки, протянул Жене. Женя не хотел, но отпил. Тело зудело. Он незаметно два раза с силой провел по волосам, словно убирая их с лица. Хотелось вырвать их с корнями там, где особенно чесалось.

– Мне в одну местину надо, – сказал Каспер. – Подвезешь?

Женя завел мотор, Каспер попрощался с друзьями, они явно были расстроены. Женя никогда не был душой компании и завидовал таким, как Саша или Каспер. Они могли уместно пошутить или спокойно заговорить с любой девчонкой. С любой. С той, которая понравилась.

Каспер показывал дорогу, они оказались на Пограничной, проехали мимо зеленого забора с побеленным домом, в окнах свет не горел. Наверно, уже спит. Интересно, куда выходит ее окно? На улицу или в сад, как у него? Женя подумал о своей комнате, и захотелось вдруг там оказаться. Помыться и лечь, уснуть. Просто призвать новый день и новые решения. Возможно, не такие идиотские.

В конце или в начале этой бесконечной улицы – на калитке не было номера – Каспер попросил притормозить. Во дворе горели прожекторы, слышалась музыка, смех и работа сварки. Мастерская Бута. Работали часто и ночью. У Макса железное правило – в шесть по домам. Поэтому ему приходилось кататься по области и браться за ремонт большегрузов. Сводить концы с концами, копить на свадьбу с Аней.

– Пошли, с пацанами познакомлю, – сказал Каспер.

И Женя пошел. А надо было попрощаться, сесть на мотоцикл и поехать домой. Это надо было сделать еще у дома Марины. И поцеловать ее надо было. Идиот!

Двор мастерской Бута больше походил на склад металлолома. Тут и там горы ржавых дверей, капотов, а иногда и смятых машин. Сколько ж тут цветмета! В центре двора небольшой домик. В нем горело одно окно без штор, видно было, как кто-то склонился над столом. «Деньги считает», – подумал Женя. Ходили слухи, что у Бута есть специальный человек, который каждый вечер приходит и считает деньги. Ведет бухгалтерию.

Во дворе под самым прожектором был накрыт стол, за которым сидели так плотно, что сложно было сосчитать. На столе две полуторалитровые бутылки из-под «спрайта». Из одной кто-то разливал по пластиковым стаканчикам самогон. Музыкальный центр, запитанный от удлинителя из домика, стоял прямо на асфальте у стола, из колонок звучали какие-то песни под гитару. Каспер передал Жене стаканчик, Женя выпил и закусил хлебом, протянутым чьей-то рукой с розовыми ногтями.

За столом сидели какие-то девчонки, какие-то парни, один из них в парадной форме ВМФ.

– Киря вернулся, – сказал Каспер и похлопал по плечам с погонами.

Женя жал руки всем, кого представлял Каспер. Парни кивали, не прерывая разговора.

– Да ты садись. – Кто-то подставил Жене табурет. – В ногах правды нет.

Женя сел. На столе перед ним в пластиковых тарелках был шашлык, хлеб, какие-то овощи. Он подумал, что неплохо бы поесть, чтобы не захмелеть. Но не успел, Каспер снова протянул стакан. Женя выпил вместе со всеми. Самогон жег горло и теплом растекался по телу.

– И откуда к нам такого красивого занесло? – сказала та, что протягивала ему хлеб.

– Марчелка, – окликнул ее Бут, выходящий из домика. – Я те дам! Не трогай мальчика.

– Да не похож он на мальчика, Вов, – протянула она пьяным голосом. – Вполне мужчинка. Ведь так, сладкий?

Женя почувствовал, как ее пальцы с длинными розовыми ногтями прошлись по его бедру. Не успел отреагировать, она убрала руку и встала, уступая место Буту. Бут сел и притянул ее на одно колено. Стульев уже не хватало.

– Вова. – Бут протянул руку с золотым перстнем на среднем пальце и обручальным на безымянном.

– Женя.

– С Одоевского?

– Да.

– Знавал твоего деда. Жаль старика. А с Жоркой в одном классе учились. Ух и толстый был. Да и сейчас не лучше. Кхе-кхе.

Бут закашлялся, сплюнул под ноги и выпил из стакана.

– А сегодня сыночка вот празднуем. – Он посмотрел через стол на Кирю. – Отмучился.

– Не отмучился, а отслужил.

– Будешь мне тут старших учить, – шутливо крикнул Бут.

– Так-то, рядовой Бутов, я постарше буду. Смир-но!

Девушка слетела с колена. Это не удивительно, такой худой она была. Бут встал навытяжку, немного шатался.

Киря тоже встал, поправил на себе китель. Прошел вокруг стола. Он не спешил, вырабатывал командную походку. Подошел к отцу, смерил его взглядом. Он был на голову выше.

– Непорядок, рядовой.

Киря хлопнул отца по выпирающему из-под черной рубашки волосатому пузу:

– Распустились тут без меня.

Бут улыбался во весь рот, оголяя золотой зуб. Не выдержал, обнял Кирю, поцеловал в шею и попытался его поднять.

– Ух, отъелся на казенных харчах. – Бут отпустил сына и снова уселся на стул.

Киря вернулся на свое место. Женя встал, уступая Марчелле. Он хотел, пока шумно разливали по новой, уйти.

– Галантный мальчик, – сказала Марчелла.

Женя уже шагнул назад, в темноту из круга света, как она схватила его за руку. Она сделала это так просто, будто они знакомы уже много лет. И Женя стоял, и руке его было так удобно в костлявой ладони Марчеллы. Хотя казалось, это просто невозможно.

– Чья, говоришь, заварка, бать?

– Васильны.

– Мировая бабунька.

– Ангел.

Снова разлили самогон. На этот раз Марчелла протянула Жене стаканчик. Он опрокинул его и даже не зажмурился. Наверно, эта Васильна и правда мировая.

– А я хочу шампанского, – вдруг сказал кто-то тонким голоском.

Женя присмотрелся. Хотя свет от прожектора был яркий, она все равно оказалась в тени. Или рядом с Кирей все меркли. Лена Неполено? Что она здесь делает? А что он сам тут делает?

– Валюха, – крикнул Бут куда-то в домик.

Тишина.

– Валентин, едрить твою налево, – крикнул он громче и снова закашлялся. – Хватит там сидеть, иди к нам и захвати из холодильника шампанское для дам.

Из домика послышалось какое-то причитание, но вскоре оттуда вышел лысый мужчина с двумя бутылками шампанского. Он выглядел инородным телом в этой компании, но держался как свой, шутил, наливал девушкам шипучку.

Лена пила из стаканчика шампанское, которое то и дело подливал Валентин, смеялась тонким голосом и мелкими зубами. Все стало плыть перед глазами. Киря начал танцевать с кем-то. Может, с Марчеллой. Точно с ней. Ее розовые ногти постоянно щипали военный зад Кири. Лена танцевала сама, томно прикрывая густо накрашенные глаза. Пару раз манила Женю, но он не мог встать. Ноги налились чем-то тяжелым и неподвижным.

Встать, выйти за ворота и пойти домой. Нет, завести мотоцикл и поехать домой. Или лучше покатить мотоцикл домой. Женя решил, что у него есть план. Встал, пошатнулся, кто-то, кажется Каспер, поддержал его за локоть, спросил что-то, Женя кивнул и, тяжело переставляя ноги, дошел до калитки. Дернул ручку, она не поддавалась, еще раз. Попробовал толкнуть, открылась. Уличная прохлада подействовала освежающе. Женя подышал какое-то время, привыкая к темноте после света прожектора. Так-то лучше. Можно и поехать. Не такой он и пьяный.

Женя поставил ногу на подножку.

– Жень, – тонкий голосок за спиной. – Подвезешь меня?

– С-дись.

Она села, от нее пахло чем-то сладким.

– Ст-с где?

– Не знаю. Мы расстались.

Они ехали, как казалось Жене, не петляя. Но дорога все не кончалась. Как же далеко этот террикон. Жене хотелось прибавить газа, но он оказался выкручен до предела. Будто из онемения донесся бешеный рев, Женя увидел вокруг кусты, почувствовал непривычный холодок в трусах. Глянул вниз, рука Лены торчала из расстегнутой ширинки. Женя выжал тормоз, но не удержал руль. Мотоцикл медленно завалился набок. Высокая трава, как перина, приняла их в свои объятия. Женя пытался осмотреться, но видел лишь верхушку террикона. Значит, близко уже.

Попытался выползти из-под мотоцикла, но что-то мешало. Лена навалилась на него сверху и поцеловала. Ее язык был кисло-сладким, в нос бил запах духов и шампанского. Он попытался оттолкнуть ее, и на мгновение показалось, что ему удалось, но приятная тяжесть вдруг заставила все тело содрогнуться.

Женя знал, что уже спит в своей кровати, но вел немой диалог с Сашей.

– Ты знал, что Лена бросила Стаса?

– Кто кого бросил? Так, пару раз покувыркались… Я бы с ней на одном стуле не сидел…

Женя открыл глаза. В комнате еще темно. Или нет. Он накрылся одеялом с головой, все еще в одежде. Черт! Он вскочил с кровати, сорвал простыню и бросил на пол, снял с себя футболку, джинсы. Трусы прилипли. Борясь с тошнотой, отлепил их и бросился в ванную. Открыл горячий кран и ждал, пока колонка хлопнет, а от воды пойдет пар. Нашел мыло, которым мать застирывает сложные пятна, и залез в ванну.

Он намылился полностью, мыло щипало глаза, но он продолжал ногтями скрести кожу. Нужно дедово мочало. Мать не успела выбросить. Дед так и не отказался от шахтерской мочалки, даже когда вышел на пенсию. В углу под ванной Женя нашел похожую на паклю тряпицу и стал тереться ей. Горячая вода перестала жечь. Мочало и хозяйственное мыло тоже.

– Ты чего там творишь? – Мать стучалась в дверь.

Он не заперся, поэтому она вошла.

– Ты что, пьяный?

Валентина Петровна отобрала у Жени мочалку, отбросила куда-то в сторону, разбавила воду и стала поливать его из душа.

– Анька! – крикнула она. – Анька! Беги к Жорику за супрастином! Я последнюю себе вколола на ночь.

Аня, сонная и в ночной рубашке, заглянула в ванную:

– Что случилось?

– Да этот…

Она не договорила. Аня набросила халат и выбежала из дома. Валентина Петровна продолжала смывать теплой водой остатки мыла. Как тряпичную куклу, она крутила Женю, стараясь как можно тщательнее ополоснуть его. Когда поняла, что справилась, выключила воду и велела вылезать из ванны. Женя было потянулся к полотенцу на гвоздике, но она остановила его.

– Не трожь! Я принесу другое.

Через несколько секунд Валентина Петровна вернулась в ванную с толстым мягким полотенцем. Она берегла его Аньке на свадьбу. Накинула розовое облако на мокрые плечи сына и стала аккуратно промакивать.

– И мази на раз осталось, – говорила она больше себе. – Завтра утром надо будет съездить в аптеку. Попрошу Аньку подменить меня…

Она еще что-то бормотала, пока стелила свежие простыни. Не стала задавать вопросов, просто бросила в стиральную машину его вещи. Когда Женя уже был в постели, вернулась Аня с пакетом лекарств.

– Дядя Жорик еще какую-то бормотуху передал, сказал, успокаивает.

Валентина Петровна набрала в шприц супрастин.

– Анют, утром подмени меня, я в аптеку поеду.

– У Макса завтра первый выходной за три недели, мы на Дон собирались…

– Ну что теперь, пусть подыхает?

– Пусть меньше бухает и шляется где попало.

– Ты давно ли такая умная стала?

Аня уже не слышала, ушла в свою комнату и хлопнула дверью.

– Сейчас, сейчас, котик, потерпи.

Валентина Петровна вколола лекарство, Женя застонал. Он всегда боялся иголок. Мать перевернула его на спину и сначала внимательно осмотрела.

– Тебя где носило?

Это были вопросы, на которые ни ей, ни ему не нужны были ответы. Намазав Женю остатками мази, она еще какое-то время сидела на краю кровати и, едва касаясь, гладила его по волосам. Он спал.

Женя проснулся, когда солнце ярко освещало сад, значит было около полудня. Он попытался перевернуться, но кожа прилипла к простыне. Боль пробила все тело. Он вспомнил вчерашний вечер, хотя и не полностью. Посмотрел на свои руки в красных пятнах и царапинах, и захотелось блевануть от самого себя. Сел в кровати и осмотрелся. На подоконнике лежала пачка сигарет – мать вытащила из кармана. На тумбочке стоял стакан с водой и свернутый тетрадный лист. Под стаканом записка маминым почерком: «Я поехала в аптеку. Анька в магазине. Макса предупрежу. Выпей порошок».

Женя развернул тетрадный лист, в нем был белый порошок. Высыпал в стакан, поболтал и выпил. Пить хотелось нещадно. Женя встал, надел чистые трусы, аккуратно сложенные на стуле, и вышел из комнаты. Дом приятно молчал. Только настенные часы в гостиной отбивали размеренный такт. Он постоял, прислушиваясь, – вдруг какой-то еще звук раздастся. Нет. Он здесь совершенно один. Один на один с воспаленной кожей. Каким же надо быть идиотом, чтобы так вляпаться, подумал Женя, снова вспомнил ночь и не сдержал рвотный позыв.

Три дня Женя не выходил из дома. Градусник в тени показывал сорок. В такую жару лучше не показываться солнцу. Макс дал отпуск, взяв на время Стаса. Валентина Петровна утром и вечером колола Жене антигистаминные. Мазь помогала. Красные пятна превратились в белесые корки, и, когда мать не видела, Женя отдирал их. Он знал, что так нельзя, но никак не мог удержаться.

Он скучал. Телевизор быстро надоел. Поэтому однажды утром, когда мать ушла на смену, а Анька помогала на участке родителей Макса, он вошел в летнюю кухню. Одеяло все еще занавешивало окно у кровати. Хотелось что-то сделать. Женя сорвал его, выбросил во двор. Стекла на окне были покрыты таким толстым слоем жирной пыли, что, попробовав вытереть мокрой тряпкой, он бросил. Тут нужен специальный состав с нашатырным спиртом. Матрас на кровати все еще продавлен в середине, где обычно сидел дед. Женя сел и оглядел кухню. Если ее хорошо вымыть, можно жить. Он решил вечером сходить к соседу и договориться о столе. Ошкурить его, заново покрыть лаком. Только избавиться от этой старой скатерти. Женя содрал ее, под ней нашел пожелтевшие письма, среди них несколько фотографий: мама с дядей Жориком, когда он вернулся из армии, они с Аней в клумбе астр перед домом. Женя в коротких шортиках и с острыми коленками, Аня в платье и с двумя бантами. На обороте подписано: Анюта и Женечек. Дед часто его так звал. Женечек, сходи за «Жигулевским». Женечек, принеси нарды. Женечек, скажи матери, что Анька вырядилась, как проститутка. И Женечек говорил. И Анька злилась. Так злилась, что однажды выбросила дедовы часы в уличный туалет… Женечек, прости старого. Голова совсем чумная. Я не хотел. Да я бы ничего не сделал, Женечек. Женечек, слышь, малыш, да я бы руку себе лучше отрубил, чем хоть пальцем тебя тронул. Женечек, прости.

Женя почесался, потом еще. Бросил на стол фотографии и вернулся к себе. Разболтал еще один порошок, выпил и лег. Часы из зала гулко тикали, отзываясь эхом в каждой комнате пустынного дома. Женя накрыл голову подушкой, зуд утихал.

В дверь осторожно постучали. Женя не ответил. Аня просунула голову в проем:

– К тебе Сашка.

Женя не успел ответить и вообще понять, что он уже проснулся, Саша вошел и щелкнул выключатель. Женя зажмурился.

– Ох, еб… Ну и видок.

Женя натянул простыню к самому подбородку. Саша все еще стоял в дверях, не решаясь войти.

– Это ж не заразно?

– Заразно. Проваливай.

– Да ладно. Я ж пошутил.

И Саша уселся в кресло. Прямо на стопку выстиранных и выглаженных вещей.

– Был в гараже. Стасямба пашет, ни черта у него не получается. Макс бесится, а Вован с него угорает… Слыхал, Киря из армейки вернулся. Бут запил на радостях и чуть не спалил дом. Марчелка вовремя проснулась и потушила. Они, кажись, подсели на что-то крепко. Я видел ее… Такая замарашка…

Саша передернул плечами:

– Я чуть с ней не замутил как-то пару лет назад. Помнишь, когда Юрка заселяли? Она такая ниче была. Щас кожа да кости. На такой лежать, что на куче дров… Покурить можно?

– А мама во дворе?

– Не было.

– Кури.

Саша достал из кармана пачку, увидел на подоконнике Женин «винстон», вернул свою в карман и подошел к окну. Распахнул. Из сада тянуло летним вечером. Саша уселся на подоконник и прикурил сигарету. Женя подумал о комарах, что слетятся к нему и будут пищать над ухом всю ночь.

– Дай затянуться.

Не вставая, Саша протянул сигарету. Женя втянул дым так глубоко, что закашлялся.

– Ты как малолетка за школой, – усмехнулся Саша.

И Женя вспомнил, как неловко курила Марина. Вдыхала ртом дым и выпускала его тут же. Он улыбнулся.

– Чё?

Женя непонимающе посмотрел на него.

– Колись! Куда вы тогда делись? А? – И Саша подмигнул. – И чё Марина не выходит гулять? Моя не рассказывает ничего. Распечатал ее? Или не дала?

– Да пошел ты.

– Ладно, ладно, не мое дело.

Саша какое-то время молча курил и смотрел в сад. На темно-синем небе уже появились первые звезды. Женя прихлопнул комара, Саша вздрогнул.

– Маринка прикольная, – сказал он, прикуривая еще одну.

Он что-то еще рассказал. Обычные сплетни. И Жене хотелось уже остаться одному. Хотелось почесаться или выпить порошок и уснуть.

– Поеду я, – будто прочитал мысли Саша.

– К Кате?

– Не знаю.

Женя смотрел на друга. Тот несколько раз пожал плечами:

– Ты не поймешь.

Саша слез с окна, стукнул Женю в плечо на прощание и вышел.

Женя закрыл окно, попросил Аню сделать ему укол. Мать помогала дяде Жорику клеить обои. Значит, вернется поздно. Анька собиралась ночевать у Макса. И Женя снова останется один в темном доме. И только часы будут отбивать привычный тяжелый ритм. Тик-так. Тик-так. Так-так. Скрип-скрип. Скрип. И снова скрип. Кто-то открыл дверь.

– Меня Аня впустила. Можно?

И, не дожидаясь ответа, она вошла. В отблеске тусклого месяца ее черты казались еще острее. Она присела на край кровати. Женя почувствовал, как холодные пальцы коснулись лба.

– Бедный.

Ее пальцы блуждали по лицу, будто нащупывая что-то. Путь? Верное решение? Первый шаг? Женя подвинулся и притянул ее к себе. Она легко уместилась рядом. Снова он чувствовал горький аромат, уже знакомый. Снова губы были сухими и шершавыми. Но это ничего. Ничего.

Снова на ней эти джинсы. Невозможные джинсы. Она втянула живот. И в затылке стало щекотно. И жарко стало. И страшно. И кожу защипало.

Она горячо выдохнула ему в шею.

Он замер. В ушах стучало. Голова будто надувалась, вот-вот лопнет. Отстранился. Она смотрела на него черными глазами. Попыталась прижать к себе снова, он не поддался.

– Что? – Ее шепот дрожал.

Женя не ответил. Сел. Почесал висок. Еще и еще. Встал. Прошел к окну. Зря пришла. Зря. Закурил. Руки дрожали. Он не смотрел, но слышал, как она медленно встает, поправляет на своей маленькой груди майку, силится что-то сказать, но боится. И ее страх придал ему мужества.

– Зря пришла.

Она помолчала секунду.

– Может, поедем на карьер? Тебе легче станет.

И Женя представил тихую прохладную воду. Как окунет в нее свое зудящее тело, посмотрит в черное небо. Упадет где-нибудь с краю звезда. Та, что рядом в дурацких трусах, наверняка загадает желание. Конечно загадает.

– Ничего не получится.

– Я тебе не нравлюсь?

Женя смотрел в сад. Он чувствовал, что она совсем близко, чувствовал ее горький запах. Нотки полыни? Чего только не добавляют в духи. Сделать шаг и обнять, сдавить так, что она выпустит горячий воздух, обожжет кожу, втянуть эту горечь с волос, сжать маленькую грудь, оставить на шее лиловое пятно, втиснуть наконец ладонь в эти чертовы джинсы.

– Нет.

– А кто тебе нравится?

Женя затянулся, кропаль обжег пальцы. Выбросил окурок в цветы, – мать будет ругаться.

– Не такие, как ты, – наконец сказал, выпуская дым.

Она еще секунду постояла, потом быстро вышла, сказав тихо, будто самой себе:

– Дурак.

Дурак.

Глава 7

На Одоевского горел единственный фонарь. В круге желтого света мелькали комары. Будто предчувствуя близкую смерть, они спешили пожить. Один сел на загорелое плечо и долго и жадно пил, пока Марина не спугнула его неловким движением. Нет, она не заметила тонкий хоботок, проткнувший кожу, и не почувствовала нарастающий зуд чуть повыше локтя. Она шла, потупив взгляд, высматривая что-то в черной угольной пыли тротуара, когда вдруг из-под забора поповского дома высунулась пасть и залаяла. Она возникла так неожиданно, что Марина отшатнулась и чуть не врезалась в столб. Тот самый, на котором висел фонарь.

Рыжая морда скалилась и пыталась пролезть в щель под забором. Пес рычал и рыл черными когтями землю. Нужно скорее убираться, пока он не решил, что может перелезть через деревянный забор, наступая на удобные перекладины, будто специально созданные для лазания. Марина прибавила шагу. Пес заткнулся, а потом заскулил. Сколько теперь ждать нового развлечения? Недолго. Марина свернула за угол, и пес завыл. А за ним и другие. Бабушка всегда ругалась на воющих собак. Говорила, что к беде. Много примет было к беде.

Заскочила лягушка в дом – к покойнику.

Стучится птица в окно – к покойнику.

Воет пес – к покойнику.

На пса при этом еще нужно посмотреть. Вдруг он воет на луну. Ведь тогда ему и правда может быть скучно. Заскучал по прошлым или будущим жизням. Но если смотрит в землю, жди в скором времени покойника.

И хотя сердце колотилось от страха, Марина была благодарна псу. На несколько секунд она забыла Женю. Его бликующее в свете уличных фонарей и пахнущее бальзамом с алоэ тело. Его крепкие мозолистые руки, которыми он прижимал ее к себе на узкой кровати, где им двоим бы никогда не уместиться. Шершавой ладонью он гладил там, где сейчас горел комариный укус. Чуть повыше локтя.

Где-то негромко играла музыка. Где-то там же разговаривали. Марина остановилась. Стать невидимой или же вернуться и обойти через темный террикон. Она никогда не была в том районе, хотя несколько одноклассников жили у подножия угольной горы. Голоса засмеялись. Весело и опасно. Марина круто повернула и быстро зашагала в сторону, где не горели фонари.

На улице в семь домов она шла вдоль высоких кустов. Нужно дойти до самого террикона, упереться в него и свернуть налево в эти высокие кусты. Там, где-то в глубине, был овраг, куда местные скидывали мусор. Шли по одной известной им тропинке, вытряхивали свои ведра и возвращались той же тропинкой. Если не знать дороги, легко в конце концов свалиться в этот овраг. Но если дойти до него и вовремя повернуть направо, пошарить в колючих кустах и все-таки обогнуть его, можно выйти на другую улицу. Ту, что приведет к дому Вована. Но к нему Марине не надо. Достаточно выйти на его улицу, Кирпичную, и там уже легко попасть домой.

В одном из домов горел свет, остальные стояли темными. Где-то здесь живет Лена. И Саша недалеко. Может, именно в его доме еще не спят. Но это и не важно. Марина старалась занимать мысли, чтобы не бояться. Безмолвная гора вырастала впереди. Еще несколько тихих шагов – и поворот. Может, вернуться обратно? Может, голоса и смех уже смолкли, разошлись? И что с того, что кто-то решил постоять и послушать музыку на остановке, где только редкий шахтерский автобус проедет? Марина остановилась и поискала узкую тропу. Луна светила, но ее свет заслонял террикон. А может, она пропустила поворот? Вернуться. Где-то залаяла собака. Марина вздрогнула и шагнула в кусты. В конце концов, можно самой протоптать дорогу.

Сухие ветки цеплялись за джинсы и норовили поцарапать лицо. Марина прикрыла ладонями глаза, опустив голову и таращась в темноту под ногами. Только б не нарваться на ужа или муравейник. И только она подумала об этом, как услышала какое-то шевеление совсем рядом. Мозг не успел сообразить, что бы это могло быть, тело бросилось напрямик, не сильно разбираясь, туда ли бежит.

Бег этот казался бесконечным. Мышцы ныли, и ноги то и дело подворачивались. Наконец забрезжил просвет впереди. Марина выскочила из кустов на тихий перекресток. Одна дорога, как и предполагала Марина, вела к дому Вована и дальше через поле к зоне. По другой можно было выйти к центру их района.

Она шла так быстро, что в горле стало колоть. Так бывало на физкультуре, когда нужно пробежать километр. После финиша кружилась голова и хотелось лечь на землю и заплакать. Марине и теперь хотелось лечь на землю, но страх заставлял идти, бежать дальше. Наконец она вышла на знакомую улицу. Здесь почти в каждом доме еще горел свет. И почти в каждом доме она могла кого-то знать. Марина подумала о том, как часто она возвращалась от Кати одна по темным улицам, и посчитала теперь это верхом глупости.

Она сбавила темп, стараясь успокоить сердце. Горло жгло от частого дыхания. Марина как-то читала про загнанных лошадей. Их легкие настолько расширяются, что продавливают диафрагму и лошадь больше не жилец. Представив свою диафрагму, Марина остановилась и уперлась руками в колени. Постаралась чуть спокойнее дышать. В глазах темнело, но и не могло быть по-другому в десять вечера. Закрыла глаза, снова открыла и заметила, как что-то белеет на черном кеде. Уж лучше бы ей это показалось. Она еще раз закрыла и открыла глаза. Нет, не показалось. Шприц торчал аккуратно в шнуровке. Несколько секунд Марина не знала, что делать. Вызвать «скорую»? Или самой вытащить его? Не могла не думать и о болезнях, которые легко подцепить от использованного шприца. В школе регулярно показывали ужасные документалки. В том, что шприц использованный, не было сомнений.

Марина присела на корточки и всматривалась в красный остаток в пустом цилиндре. Было ли больно, она не могла сказать. Нужно просто его вытащить. Раз, два, три, выдох.

– Опа!

Марина дернула шприц и выпрямилась. Перед ней стоял здоровяк в полосатой майке. Пошатывался.

– Заблудилась?

– Нет.

Она все еще сжимала шприц.

– Я провожу.

И он, дыша перегаром, шагнул к ней. Первая мысль была – воткнуть ему в шею иглу и бежать. Так часто делают в кино. Видимо, она смотрела слишком долго на его гладко выбритую массивную шею с бьющейся на ней жилой.

– Что ты там прячешь?

Он схватил за руку и вывернул кисть так, что Марина вскрикнула.

– Тихо, тихо. Я просто проверю.

Марина тут же услышала, как шприц упал на землю.

– О, – протянул он и щелкнул языком. – Нехорошо.

– Это не мой.

Что? Зачем она вообще решила объясняться с этим типом? Нужно вырвать руку и бежать. Он не догонит, он пьяный.

– Дернешься, и я сломаю тебе запястье.

– Отпустите. Мне домой надо.

– Конечно надо. Ночь на дворе, а ты шляешься со шприцами.

– Это не мое.

– Как вы заебали. Наркоши малолетние.

Он качнулся сильнее, и из-под майки выскочил жетон на цепочке. «Военный», – подумала Марина. И стало почему-то легче оттого, что он не беглый зэк.

– Где взяла? У Феди?

– Пожалуйста, пустите.

Голос ее сорвался, и хватку он ослабил, но руке все еще было больно.

– Как зовут?

– Марина.

– Фамилия?

– Иванова.

– С Пограничной?

– Да.

– Васильны внучка, что ли?

– Да.

Тут он как-то с облегчением вздохнул. Хмурый взгляд его стал мягче. Он ослабил хватку, но руку не отпустил.

– Пошли.

Это прозвучало так, что и нельзя было подумать сбежать, не покалечившись. Марина подстраивалась под его нетрезвый, но все-таки твердый шаг. В какой-то момент даже казалось, что, отпусти он руку, она обмякнет, как растаявшее мороженое.

Дорогу эту к Пограничной она знала, но старалась ею не ходить. Улица устроена самым отвратительным образом. Одна ее часть, там, где начинался отсчет, была оторвана большим оврагом от ее продолжения, и никто, во всяком случае Марина точно, не знал, где она кончается. Будто перебитый в нескольких местах удав, проглотивший крокодила, Пограничная ползла по району от одного оврага, где пасли стада, до каменного карьера, где жила Катя. И если незнающий прохожий решит идти по улице, никуда не сворачивая, в надежде пройти от начала до конца, он все равно заблудится.

Рядом с тем самым оврагом, куда Ангелина Васильевна гоняла свою Зорьку, и шли сейчас Марина с незнакомцем. Хотя в их краях не бывает совсем уж незнакомцев. Так или иначе где-то они уже встречались. И, судя по его тельняшке, пару лет назад. Кирилл Бутов, Киря.

От страха ладонь вспотела и норовила выскользнуть, но, будто не замечая, Киря продолжал ее держать. Шли молча. И Марина хотела что-то сказать, разрезать эту давящую тишину ночи, но так и не придумала. Вскоре послышалась негромкая музыка. Они подошли к мастерской Бута. Нет, Марине дальше. Ей надо домой. Но вот она уже оказалась в круге неяркого света одной лампы, висящей на шнуре над столом. За столом сидели двое. Один из них уронил голову на сложенные руки, а второй смотрел, как рядом в остатках света чистил двигатель худощавый парень без майки. Он весь был измазан мазутом, но железяка в его руках сияла чистотой. Он, щурясь, заглядывал в щели, где можно еще ее натереть.

– Принес? – Из домика выбежала девушка.

Марина знала ее. Ее звали Марчеллой. Имя у нее было совершенно другим, но как-то все привыкли называть ее так, и мало кто знал, что по паспорту она тоже Марина и немногим старше двадцати.

– Как он?

– Лежит.

Марчелла вздохнула и будто только увидела Марину. Смерила ее взглядом, как делают всегда девчонки, чуть дернула острыми плечами и вернулась в дом.

– Тут подожди, – сказал Киря и прошел следом.

Марина смотрела, как он нагнулся, входя в дверь, и будто чуть повернулся боком, страшась плечами задеть косяки.

Из маленького магнитофона на столе играла музыка. Марина пробовала прислушаться, вдруг это что-то знакомое, из ее мира, но тщетно. Или было слишком тихо, или сердце сильно шумело в ушах.

– Глухая? – донеслось из-за стола. – Говорю, садись. В ногах правды нет.

Тот, что смотрел только что на парня с железякой, ногой выдвинул стул из-под стола. Звук вышел резким. Дремлющий на сложенных руках вскинул голову и покрутил ей, открывая рот.

– Извини, Сережа. Не хотел разбудить.

Сережа вертел головой. Движения были резкими, и даже казалось, что он вот-вот сломает себе шею.

– Вова где? – спросил Сережа.

– Марчелка лечит его.

– Я б и сам полечился.

– Завтра на службу, Сережа.

– Пфф… – Сережа шумно выдохнул. – Давай выпьем, и я пойду.

– Давай выпьем, и оставайся тут. Раскладушку найдем. Семен, у нас же есть раскладушка?

Семен, все это время самозабвенно чистивший железяку, поднял голову. Казалось, он только заметил обстановку. Недолго, но с удивлением оглядел стоящую Марину.

– Была где-то.

– Пойди найди, сынок.

Семен со вздохом встал и ушел вглубь двора, в темноту.

– Ну а ты, красавица, чего стоишь? Присядь с нами, выпей.

– Ты чё, Валюх, по малолетке захотел?

Сережа прищурил один глаз и силился рассмотреть, а голова его продолжала крутиться из стороны в сторону, будто плохо прикрученная к телу.

– Сколько тебе, красавица?

– Пятнадцать.

– Ц-ц-ц, – прищелкнул Валентин. – Куда катится мир? Слышь, Сережа!

– А! – Сережа сощурил глаз на Валентина.

– Я говорю, мир куда катится? Дети шляются по ночам. Куда ты смотришь?

– А я чё? Родители пускай смотрят.

– Родители. Родители работают в три смены, чтобы на хлеб заработать.

– И я работаю.

– Плохо работаешь, Сережа. Вон дети на твоем участке шляются.

– Как зовут?

Что-то в тоне Сережи показалось пугающим, и Марина уже думала развернуться и бежать, как из домика вышел Киря. И ему Марина невольно обрадовалась.

– Дядь Валь, ты опять грузишь? – спросил он.

– Твоя? – Валентин кивнул на Марину.

– Не твоего ума дело.

– Ишь! – хмыкнул он и крикнул вглубь двора. – Семка! Семка, поганец, нашел?

– Нашел, – послышалось.

– Стели в прихожке, и пошли домой.

– А если с батей чё? – спросил Киря.

– А ты на что, дубина стоеросовая?

– Ну ладно, дядь Валь, я же пошутил.

– Шутить с малолетками будешь, Кирюша. А со старшими надо почтительно разговаривать. Или в армию сходил, все теперь? Самый умный?

– Нет, дядь Валь. Вообще без мозгов. Последние отбили.

Киря подошел к Валентину и сжал его плечи. Было в этом движении что-то трогательное.

Семен появился из темноты с раскладушкой. Он занес ее в домик и через минуту вышел. Подхватил под мышки уже храпящего Сережу и вволок в домик.

– Так чего делать, если что? – неуверенно спросил Киря.

Валентин помолчал. Из домика уже вышел Семен, натягивая футболку. Он успел вымыть руки и лицо, но футболка все равно была в пятнах.

– Проснется, ацетилки ему две. А утром Лара прокапает, я ей из дома позвоню.

– Ага, хорошо.

– И это. – Валентин почесал затылок и кивнул на Марину. – Поосторожней.

– Угораешь, дядь Валь? Это ж внучка Васильны!

Валентин ничего не сказал, выключил магнитофон и прошел к калитке, Семен, зевая, двинулся следом.

Марина словно оказалась в сцене, где ей не стоило быть, но что-то во всем происходящем мешало собраться с духом и рвануть вслед за Валентином и Семеном. Выбраться из липкого света одинокой лампы. И снова обрушилась на нее тяжесть всего вечера, и воспоминания о Жене выдавливали слезы, и она подумала самую подростковую мысль из всех, что могли возникнуть в ее голове в тот вечер. Неужели она так ужасна, что Женя от нее отказался? Неужели ей всегда будут предпочитать таких, как Лена?

– Посиди со мной.

Киря сказал это почти умоляюще. Марина обвела глазами пустой двор, будто ища часы. Они оказались на стене гаража. Большие, с белым циферблатом. Показывали без четверти одиннадцать. Полчаса еще в запасе, подумала Марина и села на предложенный Валентином табурет. Киря посмотрел через стол, усмехнулся и пересел на соседний с Мариной стул. Взял со стола граненый стакан, повертел его в руках, будто считая грани, понюхал, поморщился и поставил обратно.

– Ну, рассказывай.

– Что рассказывать?

– Где шприц взяла.

Марина уже забыла про шприц и теперь думала, что бы сочинить правдоподобное. Правда, как ни странно, выглядела самой нелепой выдумкой. Она не успела открыть рот, чтобы соврать про то, что просто нашла на дороге и хотела выбросить в мусор, как Киря резко и грубо схватил ее за запястья и притянул к себе. Он склонился над побелевшими руками и стал рассматривать.

– Ну так расскажешь или я проверю другие места?

– Да не мой он. Нашла.

– Где?

– В кустах возле террикона.

– Что ты делала в кустах?

– Домой шла.

– Крутовато.

– Хотела обойти. Там на улице кто-то был. Я испугалась и пошла через терриконы. Когда вышла, в ноге шприц уже торчал.

– В ноге? Покажи.

Марина развязала шнурки и достала ногу. На белом носке виднелась красная точка. Киря снял носок и осмотрел место укола. Марина не могла разглядеть из-за его головы. Пыталась прислушаться к ощущениям, но ничего, кроме его пальцев, сжимающих то тут, то там стопу, не чувствовала.

– Жить будешь.

Он потянулся за недопитой бутылкой, открутил крышку, отпил и плеснул на ногу, слегка защипало. На месте прокола виднелась синеватая точка. Марина натянула носок и обулась. Теперь точно нужно домой.

Несколько минут, хотя показалось, что целую вечность, они сидели молча. Марина поглядывала на часы. Ровно одиннадцать. Киря смотрел куда-то в сторону. Согнулся на стуле. Его могучая фигура казалась теперь маленькой, как будто кто-то открутил на нем ниппель, стравливая воздух.

– Какое убожество, – наконец произнес он. – Все вокруг. Думал, приду, с девчонками буду гулять. А я только пью да отцу жопу подтираю.

Он снова отпил из пластиковой бутылки, не морщась, будто глотнул воды.

– Вон Марчелка. – Он кивнул в сторону домика. – Я ж по ней сох в школе. Да все сохли. А сейчас? Куда бабы нормальные делись? Пардон, девчата. Девочки. Вам же еще в куклы играть, а вы третесь по хатам с мужиками. У них уже не стоит, а туда же. Помоложе. И чтоб сиськи торчком…

Он еще отпил. И помолчал.

– А кого ты испугалась?

– Я их не знаю.

– Слушай сюда. – Он придвинулся вплотную. – Меня тут все знают. Если кто-нибудь хоть пальцем… скажешь, Киря хребет сломает. Поняла?

– Поняла.

– Повтори.

– Если хоть пальцем, Киря хребет сломает.

Он отодвинулся и распрямился, будто насосом подкачали снова его мускулы.

– Эти хмыри нормальных девочек перепортили.

– Угу, – зачем-то согласилась Марина.

– Ты себя-то береги. Может, женюсь потом на тебе. Слышь?

У Марины забилось в груди. Она снова посмотрела на часы, потом на Кирю. Его коротко стриженная голова склонилась над липким столом. И все стало так реально вдруг. Она представила себя за этим столом, как что-то очень обыкновенное и привычное, как чистка зубов или чай по утрам, и захотелось вскочить и бежать. Куда угодно, хоть обратно к терриконам, в овраг с колючими кустами и ужами.

– Мне пора.

– Мамка заругает?

– Она в ночную.

Ну что за дура? Неужели сложно было ответить «да»?

– Ну посиди трохи. Щас батю проверю.

Киря поднялся нехотя и прошел в дом. Марина, повинуясь не только инстинктам, но и здравому смыслу, бросилась к калитке. Она даже не старалась быть незаметной. Толкнула с такой силой, что калитка распахнулась и металлом грохнула о газовый столб, разбудив каких-то собак.

Марина бежала. Бежала, как не бегала на физкультуре. Бежала, как бегут в кошмарных снах, до жжения в горле. Она даже не оборачивалась, не хотела терять важные секунды. Просто перебежать дорогу, взять чуть левее, на более уютную часть Пограничной, где почти в каждом доме еще горит ночник и работает телевизор. На ту часть улицы, где она знает каждый дом. С краю от дороги старушка, которая шьет. Из вон рук плохо, но бабушка к ней обращается. Дальше семья, где кто-то болел когда-то туберкулезом, поэтому не выходит из дома. За ними пасечник. Напротив родители парня, что в прошлом году разбился в карьере. В любой из этих домов она могла постучаться, и ее бы пустили. Наконец показался черный прямоугольник соседского КамАЗа. Значит, сосед вернулся из рейса. А он, кажется, какой-то авторитет.

Обо всем этом Марина думала, пока бежала к темному дому. Мамы не было, а бабушка давно спала. Просто открыть калитку и захлопнуть, задвинуть щеколду, выпустить Красавчика, пусть бегает. Она дернула ручку, еще и еще. Закрыто. Красавчик нехотя залаял. Бабушка подумала, что Марина давно спит, и заперлась. Несколько секунд ушло на то, чтобы придумать решение. Простое на самом деле. Перелезть через забор. Не оглядываясь, есть ли за ней погоня, Марина ухватилась пальцами за край деревянного забора и подтянулась. Она быстро перебирала ногами по плоским штакетинам, подтягивая тело наверх. Получилось довольно легко, и Марина уже облегченно вздохнула и спрыгнула. Треск послышался сзади, и Марина повисла на середине пути. Дурацкие джинсы зацепились за один из гвоздей. Несколько рывков, и ноги уже крепко стояли на земле. И кусок джинсовой ткани остался на заборе.

Марина постояла какое-то время, прислушиваясь к улице. За шумом в ушах она тем не менее разобрала, что никакой погони за ней нет. И даже улыбнулась своей фантазии. С чего она взяла, что такой лоб, как Киря, погонится за ней? Марина подошла к собаке. Красавчик, зевая, лизнул ей пальцы. Марина погладила его и щелкнула застежку на ошейнике. Пес тут же радостно завилял хвостом и потрусил по двору по одному ему известному маршруту. Марина вошла в летнюю кухню, опустилась перед иконой на колени.

– Пожалуйста, пусть я не стану Марчеллой.

Английская школа при Церкви Иисуса Христа Святых последних дней занимала два кабинета второго этажа Дома техники. На первом ютились разные конторки и игровой клуб, а на втором, куда вела широкая мраморная лестница, разместился приход. То, что церковь эта расположилась в одном из самых заметных зданий в городе, подкупило Марину. Ведь вряд ли какая-то сомнительная секта или опасный культ захочет привлекать к себе лишнее внимание.

Поднимаясь по лестнице, Марина еще думала о том, чтобы развернуться, сбежать вниз, перейти улицу, сесть на маршрутку и вернуться домой. Но ноги послушно шагали по ступеням, создавая придушенное эхо. Когда она оказалась на площадке нужного этажа, то увидела холл с несколькими дверями, большими, ведущими, очевидно, в зал для собраний, и простыми двумя сбоку. Через открытые две двери можно было увидеть светлые комнаты с досками и стульями. Возле дверей стояли несколько человек, они о чем-то оживленно беседовали на английском.

– Хеллоу, Марина. – Один из группы обернулся и растянул губы.

– Нью хейр?

– Хеллоу, – ответила Марина, запинаясь.

Меньше всего ей хотелось говорить. Еще меньше хотелось говорить на английском.

– Хау дид ю файнд ас?

– Чего?

– Как ты нашла нас?

– А. Это. Май френд.

– Вэлком ту бегинерс груп.

Старейшина Джонс указал на одну из дверей. Марина вошла. В светлой комнате перед доской были полукругом расставлены стулья. Двое разговаривали у окна, несколько человек сидели на стульях и просматривали блокноты с записями. Марина села на свободный стул ближе к выходу и достала толстую тетрадь, которую купила специально для занятий. На обложке скалился певец Scooter.

– Ду ю лайк Скутер? – спросил кто-то.

– Ес.

– Ес, ай ду.

«Спасибо, умник», – подумала Марина и захотела тут же уйти, но в комнату вошли старейшина Хаггард и еще трое студентов.

– Окей, – начал с улыбкой Хаггард. – Хуз нью?

– Ши из. – Умник указывал на Марину.

– Марина, найс ту си ю! Хау ар ю?

– Э, нормал.

– Гуд. Тел ас эбаут еселф.

– Что?

– Хау олд а ю?

– Пятнадцать.

– Айм фифтин.

Это продолжалось еще какое-то время, пока вся группа не узнала, что Марина учится в десятом классе, любит животных и музыку. Начался урок. Краснея каждую минуту занятия, Марина все ниже склонялась над новой тетрадью и старательно выводила цветными ручками незнакомые слова с доски, а карандашом сверху записывала транскрипцию, понятную только ей. Как же ей хотелось уйти и не чувствовать себя глупой, но еще больше ей хотелось остаться и становиться умнее. Этот урок отличался от всех уроков английского в ее школе. За пять лет сменилось три учителя, и ни один из них не дал ей уверенности, что она сможет когда-нибудь понимать слова любимых песен и тем более говорить.

Через полтора часа, когда раздали листочки с упражнениями на дом, Марина вздохнула с облегчением.

– Марина, ты придешь в следующий вторник? – спросил старейшина Хаггард.

– Приду.

– Хорошо, буду ждать. – Он пожал Марине руку и обратился к группе: – В эту субботу разговорный клуб веду не я.

– О-о-о, – послышался чей-то вздох.

– Брат Джонс проведет игру.

– Мы что, все вместе будем?

– Да, Андрей. Это будет полезно.

– Полезно опозориться перед теми, кто шпарит?

– Не знаю, что значит «шпарит», но важно говорить с тем, чей уровень выше.

– Я с тобой говорю.

– Андрей, ты мог привыкнуть к моему произношению.

– Ладно, приду.

– Хорошо.

– А мне можно? – удивилась сама себе Марина.

– Конечно, Марина. В два часа в холле.

Хаггард еще раз пожал Марине руку. Его ладонь была теплой и сухой, ладонь Марины – холодной и влажной. Ей стало неловко, но Хаггард не заметил. Он только шире улыбнулся своими американскими зубами. В этот момент его красные прыщи на щеках будто испарились, остались добрые карие глаза и белые зубы. И как они это делают?

Спускаясь по мраморной лестнице, она думала об уроке, проговаривала про себя новые фразы. Ей непременно хотелось на следующем занятии хотя бы раз ответить на вопрос Хаггарда не тупым «что?». «Хау а ю, – говорила она с собой, – айм файн, энд ю?» И все остальное будто перестало существовать. И Катя с Сашей, и Женя, и Бут со своим вертепом вдруг показались такими далекими, такими нереальными, будто их и не было никогда.

Марине не терпелось рассказать маме и бабушке про уроки, куда она теперь будет ходить регулярно. Она вошла в летнюю кухню, где, знала, найдет их обеих, и замерла. За столом сидел Сережа. В милицейской форме. Его фуражка лежала тут же на столе. Бабушка сидела напротив. Она не выглядела взволнованной или уличенной в чем-то незаконном.

– Еще чайку, Сергей Михайлович?

– Благодарю, Ангелина Васильевна.

Бабушка встала, кряхтя. Она всегда вставала с небольшой раскачкой, будто телу нужна была инерция, чтобы оторваться от стула.

– А это внучка ваша?

– Она.

– Учится в школе?

– Ну, чего стоишь как истукан? – Бабушка полушутя-полусерьезно сказала Марине.

– Да, в четырнадцатой.

– Какой класс?

– В десятый перешла.

Сергей Михайлович что-то записал в своей большой тетради.

– Сергей Михайлович – наш участковый, – пояснила Ангелина Васильевна. – Иди помоги матери с бельем.

Никакого белья не существовало.

Глава 8

Марина никому не рассказала про занятия английским. Она бы точно не могла сказать, стесняется ли она того, что ходит в секту, или боится, что Катя захочет составить ей компанию. Ей хотелось иметь что-то свое. Хотя бы свою собственную секту.

С Катей они мало виделись всю неделю. Марина поняла, что дело в Жене. Он не хотел ее видеть, а Катя так влюбилась в Сашу, что готова была даже отказаться от лучшей подруги. И Марине некогда было ее винить. Хватало своих забот. Например, не выходить из дома, чтобы не столкнуться случайно с Кирей. Или Бутом. Или Марчеллой. С кем-то из того ужасного двора.

От мыслей о Буте и компании, о бабушке и странном милиционере, о подруге, которая все меньше походила на подругу, Марине стало так тошно, что захотелось тут же очиститься. Нырнуть в прорубь, как в сказке про Сивку-Бурку. В кипящую воду, чтобы вместе с кожей слез стыд. В ледяную, чтобы заморозить всю боль. И в святую, чтобы стать счастливой. Про святую воду она точно не знала, но верила бабушке, когда та умывала ею в детстве, чтобы оградить от несчастий.

В субботу, умывшись на всякий случай святой водой и надев широкие черные брюки из секонд-хенда, Марина отправилась в Дом техники. Сердце так стучало, пока она поднималась по мраморным ступеням, что разболелась голова. В холле перед кабинетами было много людей. Намного больше, чем Марина представляла. А она представляла, как придет и познакомится с кучкой подростков из своей группы для отстающих. Но оказалось, что мормоны популярны в городе.

Увидев Марину, старейшина Хаггард ей помахал и показал жестом, что сейчас освободится и подойдет. Но освободился он не скоро. Какой-то старичок в костюме времен своей молодости о чем-то долго и нудно рассказывал, Хаггард кивал, что-то отвечал, но Марина поняла, что ему очень хочется отвязаться от него. И это вдруг ее так успокоило. «Святоши» оказались такими же людьми, как и она. Наконец Хаггард что-то сказал старику, пожал ему руку и подошел к ней.

– Привет, Марина!

Его прыщи на щеках стали менее заметными или Марина перестала на них обращать внимание? Хаггард улыбался той американской улыбкой, какую можно было увидеть только в кино. Он рассказал о планах погрузить всех в автобус и отправиться в красивое место недалеко от Горного леса.

В автобусе, на удивление, всем хватило мест. В холле толпа выглядела неисчислимой. Оказалось, что у «взрослой» части прихода свое мероприятие. «Скучное и умное», – как выразился парень на соседнем сиденье. В драмтеатре гастроли столичного мюзикла «Иисус Христос – суперзвезда». «Звучит не так уж скучно», – подумала Марина, но вслух ничего не сказала.

Проезжая свой район – а дорога в Горный лес шла через него, – ей казалось, что ее непременно сейчас заметят, поэтому она вжалась в сиденье и закрыла глаза. Крутой поворот после пожарной части, где жили двое ее одноклассников. Теперь только быстрая трасса в сторону Москвы, а потом съезд, проселочная зыбкая дорога, узкий мост из бревен и настила, и они у места рядом с речкой, больше похожей на ручей.

Автобус остановился. Марина подумала, что стоило захватить с собой термос с чаем и бутерброды. Хотя бы бутерброды. Термос невозможно было утащить у бабушки из-под носа. Она обладала удивительным чутьем на вещи, которые брались без ее ведома. Даже если эти вещи десять лет никто не трогал. Как-то Марина подарила картинку маслом, которую нашла на чердаке, подруге на день рождения. Денег на подарок не было, и мама не хотела ее пускать, но Марина соврала, что подарит открытку, сделанную своими руками. Маме этого хватило. А бабушка через несколько дней вдруг попросила Марину достать «сосновый бор». Тот самый, что теперь стоял в книжном шкафу у подруги. Ничего не оставалось, как соврать, что его просто нигде нет. Бабушка пообещала сама поискать, но так и оставила эту идею. А может, искала, но, не найдя, махнула рукой.

На опушке миссионеры расстелили пледы, невысокая женщина раскладывала еду из пакетов. Все было заранее куплено и упаковано в аккуратные пластиковые коробочки. У Марины дома была одна такая. Дед, еще живой, носил в ней еду, когда уходил на смену. Она была исцарапана вдоль и поперек, а въевшийся слой жира отбивал охоту пользоваться ей. Никто и не пользовался. Эти же коробочки выглядели чистыми. Они были новыми. И в них аккуратно нарезанными ровными ломтиками были огурцы, морковь, помидоры, ветчина и хлеб. В больших бутылках газировка. Никаких термосов Марина так и не увидела.

Все казалось нереальным. Какая-то картинка из американского фильма. Даже мрачный Горный лес с его ковылем, пыреем и пижмой выглядел красочным. Кто-то играл в бадминтон. Несколько раз ракетку брал старейшина Хаггард и всухую обыгрывал того самого умника. Он предлагал Марине сыграть, но она соврала, что растянула лодыжку и лучше ей не напрягаться. Зачем она врала, она и сама не знала. Иногда с Катей они играли в бадминтон. И выходило у обеих неплохо. Но Марине было страшно представить, что все будут смотреть на нее. На то, как она с открытым ртом следит за воланчиком, как делает выпад, как подпрыгивает и неудачно приземляется. Во время игры она так увлекалась, что часто забывала о простой осторожности и обязательно падала. Здесь нельзя было допустить падения. Не нужно привлекать к себе лишнего внимания.

Старейшина Джонс организовал квест. Не такой, где нужно раскрыть загадочное убийство. Кажется, нужно было отыскать символы веры. Группа подростков смеялась так, будто они смотрели молодежную комедию. Чтобы не быть совсем белой вороной, Марина присоединилась к играющим в карты. Она иногда играла с бабушкой в дурака. Это было скучно, тем более бабушка не хотела играть в подкидного. Как-то приехавший в гости «с Севера» племянник Ангелины Васильевны научил Марину играть в козла. И все две недели, что его семья гостила, каждый вечер Марина садилась за карточный стол. Было в этом что-то очень взрослое, что нравилось ей.

Сама того не заметив, Марина стала улыбаться. Все происходящее вокруг казалось таким правильным. Именно так и нужно проводить время. На природе, за играми, песнями, смехом. Ей вдруг захотелось стать частью этого мира. Мира, где нет гадкого Бута с его приспешниками, где нет и не могло быть таких, как Марчелла, где немыслим самогон и пьяные танцы под «Многоточие», где нет страданий. Марина смотрела на всех, и ей казалось, что все они счастливы. Их ничего не заботит, им весело и легко. Легко. Марина хотела, чтобы было легко. Понравился ей Саша, пусть она ему тоже понравится. Потом понравился Женя, пусть Саша сам собой куда-то исчезнет. И никаких страданий. Никаких мук.

– Как тебя зовут?

Марина отвлеклась от игры в странные карты. Она никогда еще не видела таких круглых людей. Девушка казалась шаром на маленьких ножках, скрытых под одеялом, которое было на самом деле платьем. Марина поняла, что выглядит слишком удивленной, и постаралась расслабить лицо.

– Марина.

– Мою сестру зовут Марина, она сейчас на миссии в Африке.

– В Африке?

– В Кейптауне.

Марина сделала вид, что точно знает, где это.

– Я Маша, а вон моя мама Лариса. – Она указала на женщину, жующую бутерброд и совсем не круглую.

Марина не знала, что говорить. Она терялась в незнакомых компаниях.

– Мы в церкви уже три года.

Маша улыбалась почти как американцы. Мешали только ее чуть желтоватые зубы. В обычной обстановке Марина бы не заметила желтизны, но на фоне белоснежных рубашек и таких же белоснежных зубов миссионеров все зубы казались желтыми.

– И часто у вас такое? – Марина обвела глазами поляну.

– Летом довольно часто.

– А зимой?

– Ездим в Ростов.

Марина не знала, как спросить, что вообще здесь происходит. Поэтому сказала:

– Весело у вас.

– Да, завтра придешь на собрание?

– Собрание?

– Воскресная служба, – шепнула Маша.

– Я не… – запнулась Марина. – Это же не секта?

Маша засмеялась. Марина нервно хихикнула.

– Тебе лучше поговорить с миссионерами.

Это не ответ. Марине хотелось, чтобы Маша сказала: «Нет, это не секта! Ты что!»

– О! Пятнашки! Пойду обыграю брата Джонса.

И она убежала так быстро и легко, что Марина подумала, уж не в костюме ли она толстяка на самом деле. Марине стало тоскливо. Она чувствовала себя случайно оказавшейся на чужом празднике. Захотелось поскорее увидеться с Катей, рассказать ей все, вместе посмеяться и потом даже приклеить себе прозвище «сектантка». Да, как только все это закончится, Марина выйдет на остановке, когда автобус повезет их мимо родного района, и направится к Кате. Пройдет быстрым шагом мимо дома Бута, мимо своего дома, будет петлять по Пограничной и дойдет почти до самого конца. А потом они вместе добегут до карьера и нырнут в его холодную воду прямо в одежде. И будут хохотать. И Катя будет говорить: «Покайся, дочь моя! И я отпущу тебе грехи!», а Марина поправит: «Не дочь, а дщерь».

О чем она думала, когда села в автобус? Неужели она не слышала историй о сектах? И когда она уже подумала бежать, Лариса, мама круглой Маши, протянула бутерброд:

– Ты совсем не ела.

Марина откусила, во рту так пересохло, что куски хлеба и колбасы просто разваливались и растирались в крошку о язык. Она сглотнула, хлебный ком медленно, цепляясь за стенки, полз по пищеводу. Водички бы.

– Тебе колу или спрайт? – спросила Лариса.

– Спрайт.

Спрайт был любимым напитком. Марина не понимала мирового помешательства на коле, хотя новогодняя реклама отлично показывала, в чем причина. Сделав глоток, Марина ощутила, как ком упал в желудок. Она выпила стаканчик залпом, и Лариса налила еще. Захотелось ее обнять, но Марина сдержала порыв.

– Не переживай, – сказала она. – Привыкнешь.

Не успела Марина мысленно ответить, что не собирается ни к чему привыкать, как возник старейшина Хаггард. Капельки пота блестели на его лбу. Он тяжело дышал и обмахивал себя ракеткой.

– Как дела, Марина?

Ей не хотелось показаться какой-то дикаркой, поэтому она ответила:

– Супер!

– Сыграем? – Он крутанул в воздухе ракетку.

«Так хотя бы время быстрее пройдет», – подумала Марина и взяла вторую ракетку. Солнце светило ей прямо в лицо, и первые подачи она пропускала. Старейшина Хаггард великодушно предложил поменяться сторонами. Кто-то из зрителей, Марина знала, что это тот всезнайка с английского, сказал, что это не по правилам. Но Хаггард что-то ему ответил на английском, и тот замолчал.

С каждым отбитым воланчиком Марине становилось веселее. Мысли, которые еще несколько минут назад роились в голове, куда-то делись. Ветерок, что обдувает лицо, руки и ноги, которые безоговорочно ее слушаются, меткий взор, который следит за белой точкой в воздухе. Только это имело значение.

Наконец победа была за ней. И ей не хотелось думать, поддался ли старейшина Хаггард или просто устал. Она была счастлива. Ей вручили подарок – книжку «Маленький принц» на английском. И Марина пообещала себе обязательно ее прочитать.

После общего застолья на траве стали собираться и грузиться в автобус. Делалось это шумно. Гораздо громче, чем по дороге в лес. В автобусе пели песни. Начали с «Батарейки». Старейшина Джонс, на удивление, подпевал.

– Села батарейка! – тянул сосед Марины.

– А ты давно в церкви? – неожиданно для себя спросила она.

– Я не в церкви, – ответил сосед. – Хожу на английский и на всякие тусовки.

– А так можно?

– О-о-и-я-и-е, батарейка! Конечно.

Марина больше не стала ничего спрашивать. На сердце стало легко, и она присоединилась к хору и пропустила свою остановку.

Когда автобус остановился у Дома техники, людей в нем осталось меньше половины. Миссионеры складывали книги, бумаги, игры в сумки, боясь что-то забыть. Маша с Ларисой помогали. Марина поражалась, как проворно двигается Маша, а потом ловила себя на этих мыслях и одергивала. Ей нравилась Маша, и не хотелось плохо о ней думать. Марина уже хотела идти на остановку, как старейшина Хаггард спросил:

– Марина, ты придешь во вторник? Будем учить неправильные глаголы.

– А завтра можно прийти?

– Я буду очень рад!

Маша и Лариса хлопнули в ладоши от радости. Миссионеры пожали на прощание ей руку и двинулись к Дому техники. Лариса спросила, нужна ли им помощь с вещами. Старейшины отказались.

По пути на остановку – им было в одну сторону – Маша с мамой обсуждали завтрашнее собрание. Маше предстояло выступить на тему одежды. Марина не могла понять, что это значило, но оттого ее интерес только рос. Она не могла представить Машу, рассказывающую про одежду. Машу. В платье, похожем на пододеяльник. Марина тут же стерла мысленную ухмылку. Нельзя плохо думать про хороших людей. Маша и Лариса – хорошие люди.

У конечной они попрощались. Маша и Лариса жили в Майском районе. Туда маршрутки ходили каждые пятнадцать минут. Марине же нужно было надеяться на чудо. Одному Богу известно расписание ее маршрутки.

Не успела Марина мысленно помолиться, как увидела отъезжающий сто четырнадцатый номер. Она побежала. Водитель остановился. Марина увидела, как тесно он набил свою газель, но все-таки открыла дверь. Удивительным свойством обладают машины или люди в ней. Сколько бы ни набивалось народу в транспорт, всегда кто-то еще мог протиснуться. Марина вдохнула и проскользнула. Всегда есть надежда, что рядом с тобой вскоре освободится место. Не в этот раз. Но Марину это не волновало. Она даже не чувствовала затекшей спины. Впечатления дня не могли испортить ей настроения.

На своей остановке она выскользнула из еще туже набитой маршрутки и почти вприпрыжку поспешила домой. Ей хотелось поделиться своим настроением. Пусть она не может рассказать про церковь и новых друзей, но она может просто сделать что-то хорошее для других. Помочь бабушке с Зорькой или маме с ужином, если она еще не ушла на работу. Разобрать свой письменный стол. Вдруг захотелось навести там порядок. Как будто от порядка на столе появится порядок в голове. Или наоборот.

Дома никого не было. Мама на работе. Бабушка ушла за коровой. Не переодеваясь, Марина бросилась к Кате. Часть пути она бежала, потом быстро шла, потом просто шагала по пыльной грунтовой дороге. Чем ближе дом Кати, тем сильнее билось сердце. Казалось, что должно что-то произойти. Что-то значительное. Что-то такое, отчего могут поменяться жизни. Ее. Кати. Еще кого-то.

В какой-то момент она совсем остановилась. Думала повернуть обратно. Домой. Дождаться бабушку. Помочь ей с вечерней дойкой. И может, ничего не говорить про мормонов, но быть рядом. Быть в безопасности.

Любопытство пересилило.

Красное солнце окрасило в рыжий траву. Жаркая сухость уступила место легкой вечерней сладости. Хотелось дышать этим воздухом сильнее. Марина вздохнула до головокружения и крикнула:

– Ка-тя!

Обычно Катя быстро выбегала. Если ее не было, ее мама Раяна кричала из глубины дома, чтобы заходила. Отец никогда не выходил и никогда ничего не говорил. Но дома он был всегда.

– Ка-тя!

Марина встала на лавку и заглянула через забор. Во дворе тихо. Они так и не завели собаку. А стоило. С балки может прийти лиса или волк.

– Ка-тя! – с хрипом уже крикнула Марина.

Горло саднило. Легкие просили кислорода. Марина глубоко дышала липким воздухом.

Она попробовала открыть калитку. Заперто изнутри. Зачем-то с силой дернула еще раз. Будто могла снять ее с петель. Подумала позвать отца Кати, но не могла вспомнить его имя. Катя о нем мало говорила, а если и говорила, то как об отце, а не как о дяде Вите или дяде Толе. Его могли звать как-то так. Да и какой смысл вспоминать, он все равно не откликнется.

Марина зацепилась пальцами за облупленные края забора, подтянула себя, скользя ногами по доскам, на секунду подумала, как глупо она выглядит, но продолжила тащить тело наверх. Оказавшись на заборе, быстро перекинула ногу и спрыгнула, удивившись своей ловкости.

Во дворе вдруг подумала, что нет ничего глупее, чем вламываться в чужой дом, когда там никого нет. Обернулась на калитку. Заперта на щеколду. По спине стекала капля пота. Воздух прилипал к горлу, душил. Марина сдерживала кашель.

Она сделала шаг к дому и остановилась. Было тихо. Слишком тихо.

В доме пахло глиной и прохладой. Так всегда пахнет летом в глинобитных домах с земляным полом. В первой комнате никого, во второй только ворох белья на всегда разложенном диване. Марина поспешила выйти. Вдохнула. Прошла к длинному саду. Теперь он казался почти гадким. Железная кровать так же стояла на своем месте под деревом. Марина почувствовала шевеление у ног, сдержала крик. Это всего лишь кошка. Уродливая серая кошка. Анфиска. Но ее присутствие вселяло уверенность. Для верности Марина взяла ее на руки и пошла по тропинке к туалету в конце двора.

Марина оборачивалась в поисках то ли дяди Вити, то ли дяди Коли. Но не видела его. Блохастая Анфиска в руках успокаивала. На кусочке огорода картофельные листья были изъедены жуком. «Бабушку бы хватил удар», – подумала Марина.

Дверь в туалет на одной петле была плотно закрыта. Марина громко кашлянула:

– Ау! Кать!

Никто не ответил. Но Марина знала, что там кто-то есть. Кошка выпустила когти в Марину и спрыгнула на землю. Поцарапанными руками Марина взялась за ручку хлипкой двери и осторожно потянула на себя. Дверь была закрыта на деревянный винтик. Марина взялась двумя руками и с силой дернула дверь. Та все еще держалась на хлипкой деревяшке.

Петли остались только наверху. Марина схватилась за нижний край и стала расшатывать, тянуть на себя. В темном нутре она уже видела, с чем ей предстоит встретиться. Откуда-то она знала, что надо сделать.

Рыча, она дергала на себя эту дверь. Хотелось ее разрубить на щепки, но едва ли она найдет топор в этом дворе. Когда щель стала шире, Марина просунула в нее часть себя, стараясь не дышать и не смотреть, нащупала винтик, ударила по нему, он не поддался, втянула живот, чтобы ослабить давление, и еще раз ударила. Винтик упал. Марина снова оказалась снаружи и распахнула дверь.

Катя ничком лежала на пыльном деревянном полу. Ее кожа светилась голубизной. Взяв подругу за руки, она вытащила ее. Это оказалось так легко после схватки с дверью. Марина потрясла ее за плечи, потом со всей силы ударила по щеке. Снова и снова. Слабое дыхание вырвалось из глубины бледной груди.

Марина побежала к дому, там нашла ведро, из бочки для полива зачерпнула воды и, расплескивая из него на пыльную дорожку, вернулась. Плеснула на лицо.

– Дура, очнись!

Марина надавила пальцами на холодные щеки, губы приоткрылись, она стала проталкивать свои пальцы. Из уроков ОБЖ она знала, что это может быть опасно для ее пальцев, но продолжала лезть в глубину. Кажется, достала до самого горла. Катя не реагировала. А ведь Катю тошнило даже от зубной щетки во рту.

– Ду-ра! – крикнула Марина в мертвое лицо.

Толкнула руку так сильно, что почувствовала под ногтями мягкую плоть горла. Из него тут же хлынуло. Сомкнутые ресницы дернулись. Марина перевернула Катю на бок, ударила по спине, еще раз толкнула пальцы внутрь.

Что было потом, Марина плохо помнила. Откуда-то появился Катин отец. Отчего-то Марина вдруг точно знала, что его зовут дядя Витя. Появилась розовая вода, которую он заливал литрами в рот Кати, она тут же выходила обратно. Откуда-то появилась и Раяна. Марина только помнила, как та сказала, чтобы никому ни слова. И Марине казалось это таким обычным и таким понятным.

Когда Катя оказалась под ворохом одеял в своей комнате, было уже темно. Марина выпила три или четыре кружки крепкого сладкого чая, который ей подливал дядя Витя, пока Раяна укладывала дочь на диван. Почему-то никто не обсуждал случившееся. Все происходило как в давно отлаженном механизме. Вдруг захотелось оказаться на теплой бабушкиной кухне, закутаться в дедов банный халат, некрасивый, но такой безопасный, и смотреть какой-нибудь фильм, который любила бабушка. «Свадьбу в Малиновке».

Марина допила чай, поблагодарила за него, дядя Витя кивнул. Подошла к дивану. На стуле рядом железная чашка и белый пузырек.

– Подержи. – Раяна протянула стеклянную бутылку.

Она пыталась примотать к дверце шкафа что-то похожее на кашпо. Потом установила в нем бутылку.

– Физраствор, – пояснила она.

– Я пойду.

– До свидания.

Марина обулась и, не оборачиваясь, вышла за калитку. Темнота уже укутала улицу душным одеялом. Где-то лаяла собака. «Это волкодав, – подумала Марина. – Страшный и дикий. Как-то он набросился на ребенка, еле оттащили. Четыре шва, псу ничего».

Она пыталась припомнить детали такого недавнего пикника, победу в бадминтоне, подаренного «Маленького принца». Но все это было похоже на сон, яркий и красочный, который мучительно пытаешься вспомнить с утра, а подробности все ускользают и ускользают. Все, что помнила Марина, – это розовые прыщи на щеках старейшины Хаггарда, круглую, словно надутую через соломинку, Машу и ватные голубые руки подруги. И казалось, что ничего и никогда больше не будет в воспоминаниях, кроме этих троих.

Дома Марина зажгла свечу у иконы Божьей Матери, встала на колени и долго молчала. Не знала, что говорить. Не знала, что думать. Пусть станет легче. Можно же просто просыпаться по утрам, ходить в школу, делать уроки, дружить, может быть, любить. Она подумала о Жене. И больно стало, и трудно дышать. Посмотрела на младенца Иисуса. Что же ей делать?

– Дорогой наш Небесный Отец, спасибо Тебе за прекрасное воскресное утро. Спасибо за великолепный хор и его руководителя, сестру Тамару. За слезы, что очищают нашу душу. Мы благодарим за работу наших миссионеров, братьев. Мы благодарим за новых членов нашей церкви. Пусть они несут свет дальше в свои семьи и в мир. Благодарим за молитвы и письма нашей сестры Марины из Кейптауна. Мы просим Тебя о мудрости, Небесный Отец. Пусть Твои слова доходят до наших сердец, и пусть Твоими словами говорят члены нашего прихода и несут добро и сострадание. Аминь.

– Аминь, – хором ответил зал.

Марина сидела в седьмом ряду с краю, ближе к выходу. Старейшина Хаггард, когда увидел ее, так растянул губы, что Марина невольно хихикнула. И это показалось таким естественным. Что может быть проще, чем улыбка?

В зале в произвольном порядке расположились человек пятьдесят. Мужчины в рубашках и брюках, женщины в платьях и юбках. Маша в первом ряду снова в пододеяльнике, но в ярко-оранжевый цветочек. Президент прихода Геннадий спустился со сцены и сел рядом с женщиной, которая перед собранием играла на пианино. Она коснулась тонкими пальцами плеча, и в этом движении была нежность.

С такой же нежностью она дирижировала хором. Пели «Верю во Христа». Марина никогда не слышала ничего подобного.

– Верю во Христа, Христос мой царь, – пели сопрано. – Ему сердца поют как встарь.

– Прославлю радостно Христа, – подключался альт. – Аминь провозгласят уста.

– Верю во Христа, – вступал тенор, старейшина Джонс. – Он Божий Сын…

Марина не могла поверить, что обычные люди из числа прихожан могут так слаженно петь. Женщина тонкими руками будто дергала за невидимые веревки, и голоса то взмывали вверх, то замолкали, то соединялись многоголосицей в одну звенящую ноту. Марина пробовала следить за текстом в программке, но не могла понять, как все эти слова соединяются с непонятными для нее знаками: черточками, точками, запятыми, линиями, скобками.

Когда пение закончилось, несколько секунд казалось, что в воздухе еще звучит мелодия.

Марина пыталась сосредоточиться на следующих после пения выступлениях с рассказами о самых разных вещах, но ей было скучно, и мысли возвращались к подруге. Стоило с утра отправиться к ней, но слишком тошно было от этой мысли. Маша говорила об одежде. О том, в чем ходить подросткам. Марина не помнила слов, но суть она уловила. Можно одеваться как хочешь, главное, быть собой и быть с Богом. Они говорили о Боге, как о каком-то приятеле, с которым видятся каждый день. Марине это нравилось и пугало.

Когда собрание закончилось, хор снова пел какой-то гимн. Марина даже пыталась подпевать, но выходило рвано. Она никак не могла уследить за строчками, которые хор будто брал из каких-то других мест. В конце собрания президент Геннадий снова произнес молитву. Он казался обычным. Ничего пугающе Божественного в нем не было. Если б не костюм, он ничем бы не отличался от Бута, например.

– Рад, что ты пришла, Марина. – Старейшина Хаггард протянул ей руку.

И почему они постоянно жмут руки?

– Как тебе? – Он обвел глазами зал.

– Круто.

Джонс тоже пожал Марине руку и улыбнулся так красиво, что в него легко можно было влюбиться.

Хотя собрание закончилось, никто не торопился расходиться.

– Что-то еще будет?

– Отдельные собрания для мужчин, женщин и детей. Хочешь остаться, Марина?

То, как Хаггард произносил ее имя, завораживало и пугало. Марина вдруг осознала, как редко слышит свое имя. Почему так?

– Нет, мне надо домой, но в другой раз…

– Увидимся во вторник?

– Во вторник.

Глава 9

Женя курил в окно. Сад в лунном свете казался мутным. Женя медленно моргал и делал короткие затяжки. Он снова виделся с Леной. Она сама его нашла. Подкараулила у дома, когда он возвращался от Саши, тот в очередной раз хотел бросить Катю. И Жене ничего не оставалось, как выслушать все, чем он недоволен. На пункте «слишком доступная» Жене захотелось врезать другу по морде. Не какой-то апперкот, а пощечину наотмашь. Он не уверен, что вообще знает, как бить кулаком. Пощечина кажется чем-то простым, с чем справится даже трехлетка. Но Женя не ударил. И промолчал.

Трудно сказать, как он относился к доступности. Лена была доступной. Но разве ему не было хорошо? Противно, но хорошо. С Леной он не стал бы планировать будущее, но провести лето можно. А Катя подходила и для одного, и для другого. Почему Саша этого не видит?

Лена стояла у самой кромки света от фонарного столба так, чтобы видно было силуэт, но не лицо. Женя сразу узнал ее фигуру. Исключительно тонкая талия и невероятный изгиб мягких, он знал наверняка, бедер. Она курила тонкую сигарету, держа ее короткими пальцами с бледными ногтями. Женя представил ее ладонь в своей и поморщился.

– Чего тебе?

Жене самому не нравился тон, который он выбрал.

– Поговорить. – Она выпустила в его сторону дым.

Как его это раздражало.

– Говори.

Она переминалась с ноги на ногу, а Женя пытался вспомнить, о чем они говорили в прошлый раз и говорили ли.

– Может, проводишь меня?

Женя вздохнул и двинулся в сторону ее дома. Она поспешила за ним. Шли молча. Жене хотелось курить, но он опять решил бросить. В лунном свете террикон отливал серебром. Порода, что еще не успели перебрать местные, содержала в себе мелкие угольки.

У дома Лены росла пушистая сирень. И хотя цветов на ней уже не было, дерево красиво раскидывалось и заслоняло собой почти весь кирпичный фасад.

– Собаки нет? – зачем-то спросил Женя.

– Есть. Шпиц Олли.

– Мелкий.

– А тебе большие нравятся?

– Да.

Лена мялась. От ее жеманности Жене становилось неловко. Хотелось почесать голову. И он уже потянулся, но тут Лена вдруг оказалась очень близко. Она приподнялась на цыпочки, искала губами его рот. Женя сделал шаг назад, но она обхватила его за талию, все ее мягкое теплое тело прижалось к нему. Ее язык был таким же горьким и умелым, каким Женя его помнил. Он выставил ладони, чтобы оттолкнуть ее, но они скользнули под майку и прилипли к ее горячей коже.

Жене ничего не оставалось, как впечатать ее в забор под раскидистой сиренью.

На обратном пути он купил в круглосуточном ларьке две пачки синего «винстона», пообещав себе, что в последний раз, и пачку презервативов, раз теперь они ему нужны. У себя, приняв горячий душ, он распахнул окно и закурил. Сначала одну, потом вторую. На третьей он задышал спокойнее и смог о чем-то подумать. И думал он о Кате, которую Саша вот-вот бросит, а может, уже бросил. Отчего-то ему было жаль. Жаль, что не к нему она села тогда на выпускном. Сколько бы всего могло не произойти и произойти. Саша мог бы взять себе Марину, как и планировал. И тогда… Женя попытался представить их вместе, но у него никак не получалось. При любом раскладе Марина оставалась одна. Саша бы ее не выбрал. Он вспомнил, как она приходила к нему больному, как не испугалась. Достал еще сигарету.

Утром мать разбудила его перебранкой с Аней. На этот раз из-за денег. Аня не хотела платить за продукты и коммунальные услуги. Женя подумал, что из-за его болезни мать сильно задолжала. Он быстро встал, умылся, съел бутерброд с чаем и поспешил в гараж. Пешком, потому что денег на бензин не осталось.

В гараже еще никого не было, и Жене пришлось ждать у закрытых ворот. Курить не хотелось, хотя пачка царапала ногу через прохудившийся карман шорт. Солнце еще не жарко светило в лицо, и Женя неохотно жмурился.

Сильно опоздав, наконец появился Вован. С опухшим лицом и не в духе, он отпер гараж. Женя знал, что ему нужен кофе и радио, чтобы начать день, поэтому не мешал.

– Макс тебе не сказал? – заговорил вдруг Вован.

– Что?

– Он решил оставить Стаса. Двоих мы держать не можем.

Женя постоял какое-то время и вышел. Вован что-то еще говорил, но Женя не слушал. Работа была тем немногим, что Жене по-настоящему нравилось. Возишься с железками, слушаешь музыку и болтовню пацанов. И пусть платили не много, но хватало на сигареты и бензин. Теперь просить у матери? Жене стало душно, он быстро думал. Может, к Юрку попроситься? Но он теперь в центре. На дорогу будет уходить бо́льшая часть денег. Спросить у Санька? Но Женя злился на Сашу. Тому не нужно было работать, всем обеспечивал отец. Если бы Женин отец был жив, ему тоже не пришлось бы работать. «Нужно открывать свой гараж», – думал Женя, пока бесцельно бродил по залитым солнцем улицам. Но сам он не сильно разбирался в ремонте, поэтому придется нанимать кого-то, платить деньги, а денег нет.

Незаметно для себя он пришел к высокому забору, за которым тарахтело такое же радио и слышны были голоса. Женя приоткрыл калитку и заглянул во двор. На него обернулись две пары сонных глаз.

– Не стой истуканом, – хрипнул Бут. – Заходи.

– Кофе будешь? – спросила Марчелла.

– Будет, вари, – сказал Бут.

Бут придвинул табурет для Жени. Женя неуверенно вошел и оглядел двор. Залитый желтым светом, он совсем не походил на тот, что он помнил. Теперь тут казалось все уютнее и как-то домашнее. Возле домика под навесом Марчелла вкрутила медную погнутую турку в сковороду с песком на электрической плитке. Женя никогда не пил кофе на песке. Он вообще не понимал кофе. Мама и Аня пили растворимый, но только утром, иначе мучила бессонница. Саша угощал его кофе из кофеварки, чай у него дома был только крупнолистовой, и всем лень было его заваривать, а чаю в пакетиках его родители не доверяли. «Пыль из-под грязных ног индусов», – говорил его отец. Женя же верил, что кипяток убивает индийских микробов. Он не знал, как начать разговор, поэтому сразу выпалил:

– У вас нет работы?

– У меня как раз есть работа.

– Мне нужна работа.

– А что ты умеешь?

– У Макса я делал всякий мелкий ремонт. Воздушные фильтры, масло, как-то кардан починил.

– Кардан, говоришь? И долго проездил?

– Полгода.

Бут со звуком вздохнул. Марчелла принесла два прозрачных стаканчика на блюдцах.

– Еще ставь, – сказал он.

И Марчелла, вылив остатки из турки под единственный розовый куст, снова налила в нее воды из колонки, всыпала кофе и воткнула в тот же песок. Теплый запах заполнил солнечный двор. Женя отпил. Ему было вкусно.

– Такими работами у нас малой занимается, – сказал Бут и сделал маленький глоток. – Марусь, у нас с сахаром напряженка?

– Нет, – ответила Марчелла.

– Ну так не жалей!

– Сахар – белая отрава.

– Вся жизнь – отрава. – Бут повернулся к Жене. – И карданы после него по десять лет служат.

– Я научусь.

– Что ж мне с вами делать?

Бут говорил это уже не Жене, а только что вошедшему Валентину. Тот за пазухой держал газетный сверток. Бут хлопнул в ладоши и потер их одну о другую.

– Семка сегодня с матерью на огороде.

– Отлично. Как раз парнишку займем.

Бут хлопнул Женю по плечу и скрылся вместе с Валентином в домике. Марчелла поставила перед Женей второй стаканчик, а сама села на место Бута. Она смотрела на дверь, которая закрылась за Бутом и Валентином, потягивая из его стаканчика.

– Гадость, – скривилась она. – У тебя еще тот?

Не дожидаясь ответа, она схватила Женин кофе и сделала глоток. Кислая гримаса разгладилась, и она улыбнулась. В этой улыбке вдруг проглянула молодая девушка. Женя совсем забыл, что она немногим старше его. Возможно, как его сестра или даже младше.

– Сколько тебе лет? – спросил он.

Марчелла резко развернулась и прямо посмотрела на него. От ее взгляда хотелось спрятаться. Глаза казались голубее летнего неба, а ресницы – желтее пшеничных колосьев.

– Много будешь знать…

– Скоро состаришься.

– Что ты сказал?

– Говорят, много будешь знать, скоро состаришься.

– Без тебя знаю.

Она допила его кофе, сплюнула на землю гущу и улыбнулась коричневыми с просветами зубами.

– Клеишь меня, красавчик?

Женя отвел взгляд. Он не знал, как общаться с такими, как Марчелла. Он и не знал, кто они, такие как Марчелла. Доступными их нельзя назвать, хотя в какой-то степени они доступны. Аня назвала бы ее давалкой, но честной. Женя же скорее думал про Марчеллу как про свободную. От всего.

Женю спас появившийся из домика Бут.

– Ну змея! Уже пригрелась. – Он довольно оскалил свой золотой рот. – Иди и не мешайся тут. Мальчика мне не порть.

Марчелла подмигнула Жене и пошла в домик, толкнув по пути костлявым бедром Бута. Он хихикнул, как школьник на задней парте.

– Иди к Ангелочку, знаешь, где живет? Скажи – от меня, пусть она три пятишки тебе отольет. Только напросись посмотреть, якобы убедиться. Следи, чтобы не разбавляла. – Бут протянул Жене спиртомер. – Должно быть семьдесят.

У двора Марины его сердце больно забилось. Меньше всего ему хотелось с ней встретиться. Но и терять новую работу ему никак нельзя. Покраснев, он нажал звонок. В глубине залаял пес. Послышались шаркающие шаги. Только б не Марина. Пусть бы она спала или вообще не здесь жила.

Калитка приоткрылась. Перед ним стояла Ангелина Васильевна. Женщина с прямой спиной и острым, прокалывающим взглядом. «Как у Марины», – подумал Женя и еще больше покраснел.

– Я от Бута.

– И чего?

– Три пятишки.

– Нет столько.

– Но он сказал, что…

– Заходи.

Она посторонилась, впуская Женю, и снова заперла калитку. Пес залаял сильнее. Ангелина Васильевна прикрикнула на него, и тот скрылся в конуре, выставив оттуда злобную пасть.

– Звать как?

– Женя.

– Откуда ты, Женя?

– С Одоевского.

Она вошла в летнюю кухню и кивнула ему:

– Это у тебя дед повесился?

– Да.

– Ох, царство ему небесное, грешнику. – Она перекрестилась. – Поставила на ночь, забыла печку включить, а утром все перебродило. Курам выбросила. Поможешь мне.

Она кивнула Жене идти за ней. Они прошли просторную комнату с большим окном и столом, оказались в комнате поменьше, но хорошо обставленной, оттуда Ангелина Васильевна проводила его в комнату со шкафами. «Гардеробная, как в кино», – подумал Женя, но тут же обманулся. За одной из шкафных дверей оказалась еще комната. Темная, без окон и свежего воздуха. На него сразу пахнуло брагой.

Ангелина Васильевна щелкнула выключателем, и в комнате желтым зажглась единственная лампа. Женя огляделся. На большом столе у стены стояли банки, тазы, кастрюли. В дальнем углу на табурете помещалась электрическая плитка, как у Бута во дворе.

– Так, возьми вот эту кастрюлю. – Ангелина Васильевна указала на пятидесятилитровую выварку на полу. – И поставь сюда.

Женя приподнял выварку, почувствовал, как заныли мышцы спины, но виду не подал. На согнутых ногах он кое-как дотащил кастрюлю к плитке в углу. Чтобы ее поставить, нужно сделать реальное усилие. Он собирался с духом.

– Каши мало ел? Давай вместе.

Он за одну ручку, она за другую, вместе поставили выварку на плиту. Ангелина Васильевна шумно выдохнула:

– Ну, пошли, чаем напою.

– А печку включить не надо?

– Тьфу ты! Опять забыла!

Она воткнула хлипкую вилку в еще более хлипкую розетку, торчащую вместе с проводами из цементной стены. Женя содрогнулся от мысли, на каком честном слове тут все держится, и вышел вслед за Ангелиной Васильевной.

Ему стоило отказаться от чая, но чем-то эта женщина, эта прямая старушка, его подкупала. Какие у нее могут быть дела с Бутом?

Ангелина Васильевна поставила перед ним чайник с заваркой, предложив самому определить крепость. Женя налил полчашки ароматного чая, Ангелина долила кипятка. Поставила на стол вазочку с клубничным вареньем и булочки. «Сама пекла», – догадался Женя. Он отпил чая.

– Не раньше вечера будет, – сказала Ангелина Васильевна. – Приходи к десяти.

Женя кивнул, пережевывая сдобу.

– Ешь-ешь. И этому Бармалею отнеси. А то напекла, а есть некому. Все на диетах. В чем только душа теплится?

Женя подумал о Марине и ее твердом теле. Он не назвал бы ее худой или костлявой, она просто была твердой. Ангелина Васильевна тоже была твердой, но о ее теле Женя не хотел думать.

– В следующий раз пусть звонит. – Ангелина Васильевна указала на сотовый телефон на буфете.

Женя не знал, есть ли у Бута телефон. Он допил чай и простился до вечера.

Женя зачищал сварные швы, когда в гараже появился Киря. Ни с кем не здороваясь, он прошел в домик. Бут с самого утра, как Женя вернулся, не выходил. Марчелла изредка прохаживалась по двору, но вид у нее был отстраненный. Вся утренняя игривость куда-то испарилась.

В три часа Женя затосковал по гаражу Макса. Обычно в это время, если не был на выезде, он устраивал дикие пляски. Именно в три часа его невыносимо клонило в сон, поэтому он выкручивал громкость и начинал танцевать. По-пацански, кривляясь и стесняясь. От этого все сразу бодрились. Вован иногда присоединялся, и тогда Женя жалел, что у него нет камеры, чтобы запечатлеть эти моменты. Сейчас особенно.

– Делом лучше займись, – послышался крик из домика. – Шатаешься тут…

– Это я шатаюсь? – отвечал Киря. – Ты на себя посмотри! Мать довел уже…

– Пшел отсюда!

Киря вышел и хлопнул дверью так, что стекла задрожали. Никто из ребят не обратил внимания, будто это было чем-то самым обычным. Сварка ни на секунду не прекращала трещать, пила по металлу не останавливалась, шумы производились с регулярностью. Женя поспешил вернуться к своей шкурке.

– Есть курить? – спросил Киря у Пашка, который что-то варил.

Тот отложил сварочный аппарат, стянул маску, достал из нагрудного кармана пачку и протянул Кире.

– Дай прикурить.

Пашок включил сварку. Киря, сощурясь, протянул сигарету к искре.

– Он с утра? – Киря затянулся и кивнул на домик.

– Угу.

– Есть штукарь взаймы?

Пашок пошарил в карманах:

– Семьсот.

– Пойдет.

Киря сунул деньги в карман, докурил и вышел. Женя с тоской подумал о том, что в гараже у Макса ни у кого таких денег в карманах не водится. И постарался отвлечь себя мыслями о предстоящем вечере, когда у него будут шелестеть в кармане собственные купюры.

Ничего интересного больше не происходило до вечера. Приходили и уходили люди. Приезжали и уезжали машины. Работа делалась, и ни на минуту в мастерской не становилось тише.

Когда солнце покраснело, пришел Валентин. В прихожую по одному стали заходить и выходить. Получали зарплату. Кто-то сразу уходил, кто-то продолжал прерванную работу. Но ощущения окончания дня не было. Женя знал, что ему еще к Ангелине Васильевне к десяти часам, поэтому, получив свой гонорар, триста рублей как новичку, продолжал свое скучное дело.

В десять часов Женя позвонил в звонок, боясь встретиться с Мариной. Наверняка она дома. Но открыла ему опять Ангелина Васильевна. Вернее, она крикнула, чтобы заходил. Пес снова лаял на своей цепи.

Ангелина Васильевна процеживала через марлю молоко. Женя подумал о контрасте. Но недолго.

– Хочешь парного?

Она протянула ему железную кружку, Женя глотнул.

– Пей! В магазине такого не купишь.

Женя допил, но для себя решил, что больше никогда не будет пить парное молоко.

Ангелина Васильевна закончила разливать молоко по банкам и пригласила Женю в маленькую комнату без окон. В ней было жарко. Женя проверил, как учил Бут. Прибор показал семьдесят пять. Желудок сжался, молоко попросилось обратно.

Двор освещали только свет лампочки над столом с молоком и окно кухни. Быстрым взглядом Женя определил, что в доме никого. Он выдохнул и спокойно направился к калитке, Ангелина Васильевна не стала его провожать, осталась в своей «мастерской».

Правой рукой он держал две бутыли, и ладонь больно резало. Чтобы открыть калитку, он извернулся. Но не успел толкнуть, как в нее вошла Марина. Не вошла, а ворвалась и, кажется, не удивилась, увидев Женю. Она безучастно окинула его взглядом. Женя поздоровался. Что еще оставалось делать? Хотя вся ситуация теперь ему казалась комичной и ему вдруг захотелось поговорить с ней, посмеяться вместе, выдержать ее прокалывающий взгляд. Все эти мысли пронеслись в его голове так быстро, что сердце туго застучало. Он уже приготовился поставить бутыли на землю, но Марина прошла мимо, задев его плечом. Специально, конечно.

– Твой друг – урод, – сказала она, не оборачиваясь. – И ты урод.

Это прозвучало так неожиданно, что Женя секунду стоял и смотрел, как твердое тело исчезает в темноте двора. Собака приветливо залаяла, но быстро смолкла. Женя вышел и очень тихо закрыл за собой калитку. О Саше он не хотел думать. Он знал, что Марина права. Что его действительно беспокоило, так это то, что уродом оказался и он сам. За все время он ни разу серьезно об этом не думал. Неужели он поступил так же, как и Саша? Как конченый.

Руки оттягивались к земле и болели. Женя злился. Сначала на себя за то, что даже не задумался, что сделал ей больно. А потом и на нее за то, что заставила его так поступить. «Сама виновата, – думал Женя, тяжело шагая и спотыкаясь на этой дурацкой дороге этой дурацкой улицы. – Нечего быть такой. Какой такой? Жесткой, холодной, отстраненной. О чем с ней разговаривать? И почему я вообще должен был с ней о чем-то разговаривать. Почему нельзя как с Леной, с которой просто и понятно?»

В какой-то момент Женя даже хотел вернуться. Позвать ее, несмотря на поздний час, сказать ей все, что думает. Но быстро эта мысль уступила место другой. Ему нечего сказать. Лучше выполнить свою работу и пойти домой. День был длинный, и самое лучшее – лечь спать. А утром он поговорит с кем-нибудь. С сестрой или мамой, а может, и с Мариной. И они вместе посмеются, и она не будет больше злиться. Они могут быть друзьями. Правда, у Жени не было никогда подруг. Но она точно может ей стать. Она почти как Саша, только девчонка.

Женя чуть улыбался, когда вошел в ярко освещенный и оттого жаркий двор мастерской Бута. Громко играла музыка из музыкального центра. Кажется, «Алиса». За столом восседали сам Бут, Марчелла, Киря и еще кто-то. Этот кто-то был в милицейской форме, отчего Жене стало страшно.

– Женек, заходи! – махнул ему Бут. – Познакомься с дядей Сережей. Он наш друг.

Бут обнял человека в форме и поцеловал в щеку. Тот тут же отер ее ладонью. Фуражка лежала на столе среди граненых стаканов и пластиковых тарелок с копченой скумбрией и вареной картошкой.

– Тащи сюда. – Киря указал на табурет рядом с собой.

Женя поставил одну бутыль на стул, а две другие на землю.

– Проверил?

– Да, семьдесят пять.

Милиционер Сережа присвистнул. Женя достал из кармана спиртомер и положил на стол.

– Молодец! – хлопнул его по спине Киря.

– Да, парень что надо.

– Завтра приходить?

– Завтра воскресенье, – сказал Бут серьезно.

– Никак в церковь собрался? – усмехнулась Марчелла.

– В церковь успеется еще.

– Не в твоем случае, Вов.

– Цыц! Бога не гневи!

– А что я сделала?

– Тебе перечислить? – засмеялся Киря. – Алкоголь, секс, наркотики…

– Рок-н-ролл, – закончила за него Марчелла. – Все мое. Но за твоим папочкой водятся делишки похлеще…

– Цыц, я сказал.

– Ладно вам, – сказал милиционер. – Каждый сам свои грехи знает. И не нам судить.

– Да ты философ, дядя Сережа, – хихикнул Киря. – Короче, завтра выходной.

– Тогда до понедельника?

– Да, приходи, подумаем, что с тобой делать.

Женя уже собрался уходить.

– А обмыть дельце? – Киря открутил крышку у бутыли. – Посвящение, так сказать. Знаешь, как на флоте посвящают? Надо выпить стакан забортной воды.

Киря протер краешком футболки свой стакан, налил до краев и протянул Жене. Женя побледнел, но этого никто не заметил. Дрожащей рукой он взял стакан. Руки дрожали не от страха, а от усталости. Так убеждал себя Женя. Он выпил. На удивление, его не стошнило. И даже как-то тепло и спокойно вдруг стало.

– Ты присядь, – сказал Киря. – А то шарахает так резко, что и не заметишь, как окажешься в каких-нибудь кустах.

И Жене вдруг захотелось оказаться в мягких кустах. Или на мягкой перине. Очень захотелось коснуться горизонта своим телом.

– О! – протянул милиционер Сережа. – Заешь рыбкой.

Но Женя уже не мог думать ни о рыбе, ни о картошке. Только о кустах. Они так крепко вцепились в его ум, что ничего другого уже туда не пробивалось. А ведь что-то он хотел сделать еще. Что-то важное. Или нет? Было бы важное, разве он забыл бы?

Женя сел, наслаждаясь теплом и светом, растекающимся внутри. Стало так спокойно и ясно в голове. Казалось, нет ничего проще вот так сидеть и думать о чем-то, находить решения, взвешенные и понятные. А главное, точные. Без колебаний.

Из-под опущенных ресниц он наблюдал, как приходят и уходят люди. Снова приходил Валентин с газетным свертком. Бут запирался вместе с ним в домике, потом они выходили, и Бут возвращался к столу, а Валентин уходил. Марчелла уложила лоб на поставленные башенкой кулачки и, кажется, спала. Участковый Сережа говорил. Много и странно. Женя пытался разобрать слова, но выхватывал лишь отдельные фразы: «Зачищать надо», «избавлять от скверны», «как рак расползается зараза». Жене непонятны и неприятны были его слова, и он перестал слушать. Когда во дворе появился Каспер, он даже немного обрадовался знакомому лицу, но тут же сник, увидев с ним Стаса и Лену. Он вспомнил, что Стас занял его место. Женя украл у Стаса Лену, Стас украл у него работу. Хотя как можно украсть то, что никому не принадлежит? Он сделал Стасу большое одолжение, избавив от нее. Лена подошла, наклонилась и хотела поцеловать в щеку, но Женя отмахнулся. Сильнее, чем планировал. Лена чуть не упала, но засмеялась. И все засмеялись. И Жене стало тошно от этого смеха. Встать бы и уйти, но ноги словно залили цементом. Сможет ли он снова когда-нибудь ходить?

Что-то раздражало. Какая-то муха летала вокруг головы и жужжала. Тонкий писк доставал до самого мозга. Женя пытался отмахнуться, но писк становился сильнее. Он все нарастал и нарастал, пока Женя не прихлопнул его. Стало тихо. А потом гомон голосов, которые он начинал различать.

– Я ее отвезу, – это голос Каспера.

Каспер приехал на своем новом мотоцикле, на который он обменял «жигули». «Сделка века», – думал Женя. Прикрепил к «Яве» музыкальную колонку, еще бы гирлянду повесил. Вот если бы найти гирлянду на батарейках, он мог бы украсить свою малышку. И от этой мысли он улыбнулся, поднял голову и увидел удаляющуюся фигуру Лены. В белом она походила на мягкое облако или перину, на которую так хотелось Жене. Он попытался что-то сказать, но язык во рту распух и мешался.

– Этого я тоже отвезу, – снова голос Каспера. – Кончу и отвезу.

Женя в мыслях хихикнул. Вспомнил, как они всем классом покатывались с письма Татьяны: «Кончаю, страшно перечесть». А Зоя Михайловна, почти бордовая от стыда, делала вид, что ничего не слышит. Но разве сейчас так говорят?

– Посиди, Женек. – Голос Стаса совсем близко.

– Это он ангельской заварочки попробовал, – голос Кири.

– Чистоганом?

– Посвящение.

– Сынок, ты мне людей изведешь, – голос Бута.

– Да он крепкий, выдержит. Отлежится, отоспится завтра…

Женя снова провалился во что-то вязкое и теплое. Похоже на молочный кисель. Ну и гадость же варила бабушка. Бабушка обожала молочный кисель, а всех остальных от него воротило. И дед ругался на нее за этот кисель. И последний раз кисель он видел, когда папы не стало. Они так сказали. Не стало.

Женя услышал крик и вскочил.

– Жека, ты чего?

Стас испуганно держал Женю за плечо.

– Д-мой над.

– Каспер отвезет.

Стас попытался усадить Женю, но откуда-то появились силы, и Женя сопротивлялся.

– Я не могу проводить, мне ногу в гараже придавило, сам с Каспером приехал.

– Я с-м.

– Сам не дойдешь. Дядь Вов, ну скажи ему.

– Кирюш, проводи. Сам напоил, сам разгребай.

Киря встал, потянулся, громко зевнул, обнял Женю за плечи и повел. И Женя будто и не ступал по земле. Было бы хорошо забраться на загривок и, как в детстве, смотреть на все вокруг свысока. На загривке Кири можно далеко увидеть. Он больше, чем был отец.

Глава 10

Катя вернулась в Казахстан. Марина узнала от Раяны, когда пришла навестить подругу. Она выждала два дня, как велела бабушка. Марина сказала, что Катя заболела. И бабушка велела не ходить, не допекать никого. На самом деле она была рада, что Марина «отдохнет» от дружбы. Но как отдохнуть от того, что на самом деле произошло, она не сказала.

На следующий день после воскресной службы, когда у бабушки был утренний сон, а мамы не было дома, Марина отправилась к Кате. Она шла медленно, будто то, насколько позже она придет, имело значение. Одиннадцать тридцать утра чуть приличнее одиннадцати.

Калитка была заперта, и Марина покричала. Раяна вышла. И мир рухнул сразу.

– Почему? – только и спросила Марина.

Но ответ про то, что Игорь уже давно писал и звал обратно, Марина не слушала. Игорь. Какой-то Игорь. Хотя Катя рассказывала, как любила его в Казахстане. Это было тогда, а сейчас она не любит его. И хотя город, из которого бежала ее семья, был намного больше, Марине он казался теперь глухой деревней, куда зачем-то уехала ее крутая подруга. Она представила Катю пасущей гусей и усмехнулась.

– Она тебе письмо оставила.

Раяна пригласила Марину в дом, предложила чай. Но Марина, хоть и любила их крепкий сладкий чай, отказалась. Ей не терпелось прочитать письмо.

– И вот.

Раяна протянула сверток. Купальник. Катя вязала его для себя. Они увидели на ком-то из актрис вязаный купальник. Марина тогда посмеялась, потому что ничего глупее она не могла представить. Шерстяной купальник. Но Катя по схемам из журнала про вязание все лето ковырялась спицами в нитках. Марина перестала следить за процессом, подумала, что это никогда не кончится. И вот она держит в руках две вязаные тряпицы на завязках и не сдерживает слезы. Раяна ее провожает и закрывает за ней калитку.

Она почти забыла о письме, разглядывая довольно ровные ряды золотисто-бежевых петель. Она померяет его, но едва ли когда-нибудь наденет.

Домой не хотелось. Марина обогнула дом подруги, постояла у края балки, на той стороне которой был карьер, и решила, что посидеть у воды с письмом будет лучшим решением. Ей даже нравился драматизм происходящего. Она вдруг почувствовала себя героиней слезливого кино.

На карьере почти никого не было. Несколько детей прыгали с низенького камня. Идеальный час до аншлага. Марина поспешила занять место на плоском камне, который, как нос корабля, выступал над водой. Оглядевшись еще раз и убедившись, что никто не смотрит, Марина кое-как надела купальник. Подумала, что так читать письмо будет еще картиннее. Но тут же напомнила себе, что подруги у нее больше нет и не с кем разделить момент. Усевшись на камень, она несколько минут собиралась с духом, чтобы открыть. Подумала одеться обратно, но уже чья-то фигура показалась наверху.

Осторожно вскрыв конверт, Марина достала несколько страниц письма. Ей нравился почерк Кати. Такой взрослый, как у мамы. Свой почерк она не любила, он казался бесконечно детским. Начала читать.

Дорогая Марина!

Я не знаю, как назвать человека, который стал мне дороже собственной семьи. Ты больше чем подруга. Ты больше чем сестра. Я помню день, когда мы познакомились. Карина тогда мне рассказала про тебя как про очень правильную девочку. И я подумала, что ты скучная. А сейчас думаю, что Карина ничего не понимает в людях и лучше ей никогда не давать оценки. Знаешь, как она сказала про Сашу (тут я задыхаюсь)? Она назвала его кобелем. Я знаю кобелей. Мой отец был кобелем. Саша кто угодно, только не кобель. Он скорее убийца. А про Женю сказала «зайка». Ну что за дура? Не дружи с ней. Она ничего не смыслит в людях. Ты не «правильная». У них у всех глаза на жопе. Ты огонь. Но огонь этот загасили эти идиоты. Во всем Казахстане не наберется столько дураков, как в одном вашем городишке. (Здесь я рада, что уезжаю.) Самая большая глупость моя была позволить заразить себя местным идиотизмом. Знаю, везде полно идиотов. Но ваши идиоты особенные. Они как ВИЧ-инфекция, которую если подхватил, то на всю жизнь. Я подхватила. И это на всю жизнь. Но возможно, нормальность моего нового дома поддержит меня. Я переживаю за тебя. (И тут я просто поражаюсь, как ты удержалась над всем этим. Как ты смогла сохранить разумность.) Карина – дура, если считает тебя правильной. Это не так зовется. Правильность или неправильность – дурацкие слова. Этот уродец Вован называл девчонок правильными и неправильными. Правильные – те, что девственницы, но дают ему по первому требованию, а если они расстаются, пусть сбросятся с обрыва. Он самый главный идиот, кстати. Надеюсь, он станет импотентом. Я раскинула карты. Жаль только Светку. Знаю, я затянула начало, но так боюсь подходить к главному. Поэтому потерпи еще немного. Лена. Я тебя прошу, не дружи с ней. Не потому, что она «неправильная» по дурацкой системе, а потому, что она просто дура. Не такая, как Карина. Карина нормальная девчонка, просто она заразилась идиотизмом, но у нее от природы сильный иммунитет, она справится. А Лена родилась с идиотизмом, и это не лечится. Знаешь, она как-то рассказала мне, как сделать так, чтобы презерватив порвался. А через неделю снова рассказала. Это не лечится. Вообще, без меня тебе несладко придется. И от этого я страдаю. Но мне была бы крышка, если б я осталась. Я подбираюсь к главному. И не хочу переписывать начало, так что потерпи. Еще может кончиться ручка, придется искать новую. Когда закончишь школу, уезжай. И про Женю забудь. Знаю, что непросто будет. Потому что он не такой идиот, как остальные, но его проблема в том, что он хочет быть идиотом, как остальные. Понимаешь? Трус. Тут, пожалуй, Карина права в том, что он зайка. Не такая она дура все-таки. И вот главное. Ты не «правильная». Будь ты правильной, этот трус ни за что бы тебя не бросил. Вы бы поженились. Я карты кидала. Но ты – это ты. Ты сумела выбрать не самого идиота, в отличие от меня. Я собиралась извиниться в письме. За Сашу. Я сейчас скажу глупость, но я хотела тебя защитить. От него. От них всех. Думала, поиграю с ним и брошу. И ты сохранишь себя. А сама вляпалась. Говорю, это зараза. Хотела защитить тебя, а пострадала сама. Отсюда мораль – не лезь в чужие дела. По жизни мораль эта хороша, но конкретно в этом случае она идет на хрен. Потому что это было Божественное провидение. Ведь ты любишь все эти штуки с Богом. Так вот, можешь мне не верить, но, когда я увидела этого Сашу, которым ты мне все уши прожужжала, я услышала четко: «Не подпускай его к ней». Может, не так дословно, но смысл ты поняла. Думаешь, мне не больно было оттого, что я предаю лучшего человека на земле? Но я сделала это ради тебя. Он бы тебя убил. Потому что он кто? Никакой он не кобель, он убийца. Таких надо еще в детстве кастрировать или просто отрезать голову. Он бы тебя убил. Я карты кидала. Я выжила, потому что была готова. Знала, что так будет. Ты бы не выжила. Потому что кожа у тебя тонкая. Чтобы жить среди идиотов, надо носить железные доспехи. Но в них жарко. Не хочу, чтобы ты думала, будто я сейчас напрашиваюсь на благодарность от тебя. Мне не нужно. Я хочу, чтобы ты не думала обо мне так, как могла бы. Я не плохой человек. И тем более не плохая подруга. Я твоя лучшая подруга, и лучше у тебя не будет. Это точно. Прости, что так тебя бросаю. Но кажется, ты что-то нащупала. То, что тебе поможет. Держись за него. Он тебя спасет. Но сильно не увлекайся спасением. А Женю забудь. Он конченый человек, потому что безвольный. Ничего хорошего его не ждет, пока он здесь. А он никуда отсюда не денется. Ты знала, что его отец тоже повесился? Не вздумай его спасать. Ты не сможешь. Не хотела я, чтобы так мы прощались. Скорее всего, я уже на полпути к Игорю. Я думала, что люблю его, пока не встретила Сашу. Саша показал мне, что такое любовь. Это отвратительное кровавое месиво. Лучше без нее. Игорь будет хорошим мужем. Поможет мне поступить в институт. Думаю, на философский. Там самый низкий конкурс. И кто знает, может, стану философом. А пока поработаю у Игоря в пластиковых окнах. Я не знаю, напишу ли тебе еще. Ты будешь шрамом на моей душе. А надо ли бередить шрамы? Знаешь, Саша как-то мне сказал, что ты ничего. Я спросила, почему отверг. И он ответил, будто это был не он, а сам дьявол. Он был пьяным, поэтому нес всякую чушь. Я не верю в дьявола. Но верю в идиотию, что крепнет в Саше. Знаешь, держись от него подальше. Помнишь, мы встретили американцев. У них нет этой заразы. Только не смейся. Я не имею в виду всех американцев, они по большей части тоже идиоты. Я имею в виду тех американцев в белых рубашках не по размеру. Один был рыжий, кажется. Прости, что я высмеяла тогда тебя. Это все местная зараза. У меня против нее не оказалось иммунитета. А у тебя прививка с рождения. Я хотела тебя спасти и сама заразилась. Но я выдержу. И все у меня будет нормально. Не хорошо. А просто нормально. Как у всех. Хотя у кого у всех? У Лены не будет даже нормально. У Карины может быть. Света, скорее всего, тоже с прививкой, но той, что раннего поколения, с побочными эффектами. Но похер на Светку. Я переживаю за тебя. Ты говорила, что беспокоишься за бабушку. Не стоит. Она у тебя камень. Лучше последи за мамой. Ладно, я и так исписала бумагу. Береги себя. Носи купальничек, что я связала. Он тебя убережет от цистита. Такая зараза, не дай бог никому. И может, даже от идиотов. Хотя ты в любом купальнике выглядишь круто. Знаю, ты мне не веришь. Но это так. У Жени и правда нет шансов. Если сможешь сохранить себя до лучших времен, сохрани. Все. (Тут я рыдаю до одури.) Прощай.

Марина смотрела на исписанные любимым почерком листы в руках и не знала, что делать. Бежать к Раяне и умолять дать адрес, чтобы написать ответ? Или вовсе купить билет на поезд? И где она сейчас? Все еще едет или уже обнимается с Игорем? И что она имела в виду, говоря про маму? Хотелось все обсудить, задать вопросы. Что значит «прививка от заразы»? И почему Саша убийца, а Женя обречен?

Марина посмотрела на темную гладь карьера, смяла листы, засунула их в карман шорт и нырнула с камня. Уже в воде она подумала о том, что так нырять опасно. Под водой открыла глаза и огляделась. В мутной синеве было тихо. Каких-то пара часов, и шум заполнит глубину. Марина вынырнула, набрала воздуха и снова отправилась в холодную глубь. «Вот бы стать русалкой, – подумала она. – Найти подземные ходы и выплыть в мировой океан». С Катей они фантазировали, что русалки наполовину рыбы верхней частью. И много смеялись.

Дома бабушка спросила про Катю. Она умела подловить, когда меньше всего ждешь. Сейчас, когда Марина вернулась мокрая с карьера, ей не хотелось говорить. Но бабушка не отстанет.

– Она уехала.

– Покрутила хвостом и тю-тю?

– Каким хвостом? Ба!

– Знама каким.

– Да почему ты вечно такая? Говоришь, что кто-то крутит хвостом, а сама… – Марина запнулась.

– Что – сама? – Бабушка встала в позу.

– С Бутом!

Марина бросила этот комок слов в бабушку и почувствовала горячие слезы в горле.

– Это не твое дело, но я объясню.

– Ба, не надо. Прости.

– Нет, ты послушай.

– Не хочу, ба. – Марина умоляла.

– Думаешь, на что мы живем? На мою пенсию? Или на мамину зарплату? Которую она не получает, кстати, уже два месяца. Но это ее крест.

– Ба, прости. Я больше не буду.

– Принцесса нашлась. Думает, что все вокруг нее вертится. Катя уехала. Глядите, люди, горе какое!

Бабушка вошла в раж. В такие моменты Марина думала, что по ней плачут сцены провинциальных театров. Бабушка могла даже заплакать, если того требовал сюжет. Когда умер дед, она была так занята приготовлениями к похоронам, что совсем забыла отыграть положенное горе. А когда вспомнила, сделала это так, что стало даже неловко. На кладбище она хотела броситься на опускающийся гроб и уже сделала шаг, как у одного из могильщиков соскользнула веревка и гроб рухнул одним краем. Извечная проблема гробовщиков. Бабушкина приготовленная скорбь вмиг сменилась гневом, который она обрушила на бедолагу. Марина часто думала, как в гробу все съехало и, может, даже руки развалились. Но бабушка этот случай не вспоминала. А когда Марина спрашивала, отвечала, что не помнит, потому что горевала. Но если спросить, чего и сколько она в тот день поставила на стол, чтобы накормить и напоить сто десять гостей, она расскажет без запинки.

Бабушка еще какое-то время говорила, но потом стала собираться на дойку.

– Сходить с тобой?

– Не надо. Должен прийти пацаненок от Бута, впустишь его, он заберет две пятишки.

Бабушка нагрузила тележку едой и водой для Зорьки и медленно двинулась в путь. Марина осталась ждать «пацаненка от Бута». Хотела еще раз прочитать письмо, но в кармане мокрых шорт оно размякло, и некоторые плотно стоящие слова растеклись синими пятнами. Марина решила не расстраиваться и подождать, пока высохнет бумага.

Не успела она переодеться, как раздался звонок. У калитки стоял Женя. Он будто не удивился и спокойно поздоровался. Марина провела его в кухню. Там он разулся и босыми ногами прошел сначала к шкафам, включил свет – знал, что выключатель за тяжелым, непонятно откуда взявшимся серым бушлатом, – и открыл скрипучую дверь в тайную комнату. Марина молча наблюдала. В комнате без окон он взял две пустые пятилитровые бутыли, протер их от невидимой пыли, поставил на стол и открутил крышки. Двадцатилитровая бутыль из голубого стекла, оставшаяся от дедова деда, стояла на полу. Полная. Женя несколько раз пристраивался, но не решался поднять.

– Помоги, – попросил он.

– Вот еще.

Женя оглянулся и посмотрел на Марину. Кажется, впервые за все лето он смотрел прямо на нее. Она крепче сцепила руки на груди. Женя усмехнулся и присел на корточки. Обнял посудину, попробовал поднять, ничего не вышло.

– Выскальзывает, – зачем-то пояснил он.

– Ага.

Женя выпрямился, постоял, почесал голову. Снова почесал. Марина хотела что-то сказать, но промолчала. В комнатке без окон было душно.

– Если не хочешь помогать, то хотя бы не мешай.

– А я мешаю?

– Стоишь и смотришь.

– Я должна следить, чтобы ты не взял лишнего.

Женя обернулся и снова пристально посмотрел. Марина выдержала, хотя очень хотелось отвести взгляд, что-то сказать, как-то нарушить статичность происходящего. Женя вернулся к банке. Кое-как он наклонил бутыль и налил. Марина удивилась, как ни одна капля не пролилась на пол. Женя очень старался.

Когда баклажки наполнились, футболка Жени вымокла на спине. Он вынес пятилитровки из каморки, выключил в ней свет и плотно закрыл дверь. Марине вдруг захотелось, чтобы он не уходил. Остаться сейчас наедине с мыслями казалось самым страшным. Но Женя молча обулся и вышел из кухни. Марина проследовала за ним. Она смотрела на мокрое пятно на футболке и думала, что бы такое сказать, чтобы он снова на нее посмотрел. Ничего не придумала. Женя уже открыл калитку, вышел и молча закрыл. Марина глубоко вдохнула и снова открыла.

– Катя уехала, – крикнула она ему в спину.

Женя не обернулся.

– Сказала, что ты трус.

Она крикнула это громче, чем планировала, вбежала во двор и захлопнула за собой калитку. Зачем-то закрыла на засов.

– Господи, Господи, Господи.

Марина не знала, о чем просить Бога. Но ей очень хотелось, чтобы тяжесть, что сдавливала внутренности, ослабла. Почему в бабушкином молитвослове нет ни одной молитвы от тяжести на душе?

Она затеплила лампадку и смотрела на красный свет. Прочитала шепотом «Отче наш» три раза и погасила огонь.

Дождавшись бабушку, Марина отчиталась о деле и ушла к себе. Мокрое письмо положила в ящик стола. Вдруг стало неинтересно. Достала ксерокопии с занятия по английскому и начала вслух читать слова, стараясь повторять произношение, с каким говорил Хаггард. Катя советовала больше с ними общаться. Или как она писала? Марина потянулась за письмом, но передумала. Задвинула с грохотом ящик. Катя ей больше не может указывать. Пусть сидит в своем Казахстане со скучным будущим мужем. Почему-то Игорь представлялся именно скучным. И, зная Катю, Марина удивлялась каждый раз, слушая рассказы про их свидания. Он как-то приехал к ее дому на белом коне и привез сто роз. Катя считала это романтичным. Интересно, Саша ей хоть одну розу подарил? Марина знала ответ.

Она повторяла и повторяла слова, хотела выучить их, чтобы на уроке не отмалчиваться, а говорить. Но слова вылетали из памяти. Почему написано одно, а произносится совсем другое. Марина злилась, не понимала, зачем нужны артикли, зачем столько времен, откуда взялись неправильные глаголы. На листках этого не было, но она вспомнила столбики со словами на последних страницах школьного учебника и то, как их Анна Николаевна заставляет учить. И если нужно назвать третью форму глагола «быть», Марина сначала вспоминает первые две: би, воз, ве, бин. Нелепость.

На уроке было больше людей, чем в прошлый раз. Несколько учеников обступили Хаггарда и говорили с ним на английском. Марина села у окна, что выходило на внутренний двор с большим железным мусорным жбаном. Она не могла конкурировать за внимание с теми, кто говорит, поэтому делала вид, что увлеченно смотрит на улицу.

– Хеллоу, Марина. – Хаггард присел на соседний стул. – Хау ар ю?

– Бывало и лучше.

– Кул! – воскликнул он. – Хей, гайс, хау ту сей «бывало и лучше».

– Ай воз бетер, – ответила девушка в первом ряду.

– Нот рилли.

– Айв бин бетер, – ответил умник.

– Грейт, Саша.

Марина вздрогнула. Умника звали Саша, и он ей уже не нравился.

– Сегодня мы рассмотрим паст патисипл.

«Приехали», – подумала Марина, но принялась аккуратно записывать за Хаггардом. Объяснения вдруг показались такими понятными. Ее мозг будто только и ждал, когда туда загрузится информация про третью форму глагола.

– Марина, хев ю бин ту Москоу?

– Ноу, ай хевент.

– Экселент!

И Хаггард улыбнулся так широко, что Марина почувствовала, как горят щеки. После занятия его снова обступили ученики, и Марине ничего не оставалось, как ускользнуть из класса.

– Марина, хау воз е дэй?

В холле старейшина Джонс тоже разговаривал со своей группой, которая никак не хотела расходиться.

– Гуд, сенк ю.

– Найс прононсиэшн.

Джонс тоже широко улыбнулся. Никакой он не рыжий. У него пшеничные волосы и зеленые глаза. Марина неопределенно кивнула и поспешила на темную лестницу, на первом этаже не горел свет. Она чувствовала, как пылают щеки и уши, и не хотела, чтобы кто-то это увидел.

Маршрутка, на удивление, оказалась полупустой. Марина села назад и уставилась в окно. Когда она вышла на своей остановке, на улице совсем стемнело. День стремился на убыль. Ей хотелось с кем-то поделиться, но с кем? Подруги больше нет. Мама? О маме не хотелось думать.

Она хотела пойти по длинной дороге, чтобы избежать Бутовой мастерской, но вспомнила, что больше нечего бояться. И хотя настрой был боевой, мимо двора, где горели прожекторы и звучала музыка, Марина почти бежала. Не хотелось бы встретиться с Бутом. Или с Женей. Ни с кем.

– Марин. – Кто-то едва слышно окликнул.

Марина прибавила шаг.

– Марин. – Голос прорезался.

Марина обернулась. Лена быстро шла к ней, виляя задом. «Как курица», – раздраженно подумала Марина.

– Покури со мной.

– Я не курю.

Из уголков обоих глаз, будто соревнуясь, скатились две слезы, оставив черные дорожки. Марину мало трогали эти слезы, но она согласилась. Лена повела ее на лавку у заброшенного дома. Было темно, и только красный огонек освещал бледную кожу Лены.

– Как Катя?

– Никак.

– Марин, мне так плохо.

Марина вздохнула и приготовилась слушать очередной рассказ про то, как ее парень не уважает, или как она ссорится с мамой, или что-то, с чем она могла бы сама справиться, но хочет задействовать как можно больше народу. То, что Лена рассказала, не могло вместиться в голову, где только осела третья форма глагола. Можно ли было верить Лене? Катя говорила, что такие, как Лена, только и делают, что питаются жалостью окружающих. Высасывают ее до тех пор, пока не останется ничего внутри, кроме ощущения полной безнадеги.

Она не знала, что говорить. Все слова выветрились вместе с надеждой. Осталась только конструкция «Айв бин бетер». И действительно было лучше. Еще вчера, несмотря на исчезновение Кати, было лучше. Злость поднялась с самого дна нутра, хотелось громко крикнуть Лене в лицо, что она дура, права была Катя. Зря люди разбрасываются такими словами, иногда в шутку называют кого-то дураком. Дурак – это что-то очень конкретное. Если бы можно было поместить человека в словарь, рядом с определением слова «дура» жила бы Лена.

– О, Маруська, как дела?

Откуда-то из темноты возник Киря. Его большая фигура нависла над ними. Но Марина не испугалась. Нечему было пугаться. Она встала, по привычке отряхнула зад от пыльной лавки, выпрямила спину, чтобы казаться выше рядом с Кирей, прокашлялась и сказала:

– Айв бин бетер.

Глава 11

В мастерской в полдень были только Марчелла и Киря. Но Женя не обратил внимания. Сказал, что ему нужно уехать, Киря махнул, будто прогоняя назойливую муху, и уставился на какую-то ржавую деталь на столе. Марчелла молча пила кофе и курила. Будь Женя внимательнее, он бы заметил кое-что еще, но он не заметил. Прыгнул на свой мотоцикл – теперь у него были деньги на бензин – и, подняв столб пыли, исчез в ней.

Он ехал не так быстро, как хотел. Днем рисков больше, чем ночью. По асфальтовой дороге проехать два километра, мимо Одоевского, потом налево на грунтовую к терриконам и свернуть на крайнюю, Кирпичную. Участок от своего дома до дома Саши он мог бы преодолеть с закрытыми глазами. И он уже так делал. И не раз.

Саша вышел не сразу. Спал. Зевая, он открыл калитку и тут же упал. Женя и сам не понял, как так вышло. И только когда костяшки на правой руке заломило, он осознал, что сделал, и посмотрел на Сашу. Тот закрывал лицо руками, но кровь струилась сквозь пальцы. Капала на землю.

– Ты мне нос сломал.

– Не думаю.

Женя сказал это больше для себя. Вся ярость, что росла в нем, пока он ехал, испарилась от вида Саши, зажимающего нос.

Женя сел рядом. Саша попытался отодвинуться, но остался на месте.

– Катя уехала.

Саша не ответил.

– Ты все-таки ее бросил.

– Тебе-то что?

Женя не ответил. Саша запрокинул голову, все еще сжимая ноздри.

– Запал на нее?

Женя снова не ответил.

– Братан, если б я знал, то ни в жизнь.

Саша вернул голову на место, отпустил нос, посмотрел на руки. Кровь больше не текла.

– У меня нормальный нос? – спросил он, повернувшись к Жене.

– Да пошел ты.

Женя встал, отряхнул с себя пыль и вышел. Ему хотелось обернуться, убедиться, что Саша в порядке, но он не обернулся.

К дому Кати он ехал окольными дорогами. Ему не хотелось кого-нибудь встретить. Когда живешь в маленьком районе, не увидеть знакомых почти невозможно. И Жене не трудно было бы остановиться или просто кивнуть. Он боялся, что кто-то узнает, куда он направляется. Поэтому, прибавив газа, Женя ехал по неровному грунту улиц, названия которых никогда не выучит.

Калитку он открыл легко. Вошел. Во дворе тихо. Постучал в дверь, которая была распахнута. Из дома доносилось радио. Бесконечная болтовня. Женя стукнул сильнее.

Раяна вышла и сначала округлила глаза, потом прищурилась, припоминая Женю. Он решил ей помочь:

– Я друг Саши.

– Женя. Я помню.

Женя вошел пригнувшись, хотя потолок прихожей никак не мог его достать. В комнате с разложенным диваном и кухонным столом Женя сел на табурет. От мысли сесть на диван сразу отказался.

– Чай будешь?

Женя кивнул. Это отличная возможность подумать, что он хочет сказать. Но Раяна быстро протянула ему кружку с надписью «Выпускник 2003». Кружка Кати. Женя обнял ее ладонями, а потом подумал, что Катя наверняка ни разу не пила из нее.

– Катя уехала навсегда?

– Катя уехала замуж. Навсегда ли? Как Бог даст.

Женя отпил из кружки выпускницы Кати. Чай показался слишком горьким и слишком сладким одновременно.

– Что с рукой?

Женя глянул на покрасневшие костяшки правой руки и не ответил.

– Подрался?

Женя уже жалел, что приехал. Раяна ему не нравилась. Слишком внимательно она его рассматривала, щурила глаза, черным обведенные. Потом достала пачку сигарет и что-то еще. Закурила. Жене не предложила. Он и не хотел.

Зажимая в зубах сигарету, она быстро тасовала липкую колоду карт. Потом, так же не вынимая сигареты, быстро кидала по три на стол. Когда количество карт ее удовлетворило, она отложила остаток колоды в сторону, затянулась и выпустила на них дым.

– Ты не там, где должен быть.

– Что?

– Ты не червовый король.

– Чего?

– Ты выпал почти в самом конце. Не на своем месте ты. Идешь не по своей дороге. Понимаешь?

– Нет.

– Когда идешь не по своей дороге, очень много сопротивления от внешнего мира.

– Почему Катя уехала?

– Тебе будто палки в колеса всегда. Вот тут десятка треф вообще не выпала.

– Из-за Саши?

– Может, из-за Саши. – Раяна собрала карты и стала их тасовать. – А может, из-за тебя.

Она снова начала выбрасывать в хаотичном порядке карты.

– Да, ты не червовый король.

– А какой?

– Бубновый валет. А надо быть королем.

– Вы будущее предсказываете?

– С ней постоянно был пиковый король. А она из королевы превратилась в шестерку. И чуть не умерла.

Женя еще раз отпил все еще горячий чай и поставил кружку на липкий стол. За окном уже послеполуденный сад не спасал от солнца. Ему стало душно. В низком домике, где закрыты все окна, стало так муторно, что хотелось уйти. Хотелось помыться.

– У тебя есть пути.

– Какие?

– Жизнь всегда дает выбор. Когда есть два пути, значит есть еще много путей. Но ты их не увидишь.

– Почему?

– Смотришь вниз.

– А надо вверх?

– Надо по сторонам. Глаза открыть и покрутить своей головой.

– Мне нравилась Катя.

– Она не для тебя.

– А кто? Лена?

– Лена – дура, и ты это знаешь не хуже меня. Кстати, жди вестей.

– Каких?

Раяна не ответила, прищурила глаз и улыбнулась.

– А можно мне написать Кате?

– Нельзя.

Женя помолчал. Зачем он вообще приехал? Он встал. Раяна продолжила смотреть на карты и курить. Женя попрощался и снова пригнулся, выходя.

Во дворе он немного постоял, соображая, что дальше делать. Посмотрел на сад. «Никто не ухаживает», – подумал с отвращением Женя. Он будто только что заметил неровные, с отпавшей кусками побелкой глиняные стены домика, облупившуюся краску на двери, растрескавшуюся землю огорода, на котором росли клоками какие-то палки. И кровать. Железная с полосатым матрасом. А на кровати отец Кати. Он смотрел на Женю блеклыми глазами и курил. Женя тоже подумал закурить, но горло сжалось, и он остановил движение руки к карману с пачкой. Во рту стало сухо. Он огляделся в поисках колонки. Не нашел. Заходить и просить у Раяны не решился.

Когда он вышел со двора, ему стало легче дышать. Женя снова завел мотоцикл. Осторожность он не соблюдал. Каждая кочка могла стать последней. Но Женю это не волновало. Солнце пекло голову, и жжение это хотелось поскорее унять.

Поднявшись на почти вертикальный склон, Женя ощутил прохладу воды. В горле стало суше от предвкушения. На спуске в карьер руки задрожали, и мотоцикл упал набок. Женя не сразу понял, что произошло, но быстро вскочил на ноги. Секунду он стоял в нерешительности. Карьер казался безлюдным. Женя не видел, но слышал, как вода безмолвствует. Он отошел к отвесу, прижался спиной, сделал несколько вдохов, оттолкнулся от каменной стены и побежал. Он бежал так, как учил Василий Геннадьевич бегать стометровки. Он сравнивал это с бегом гепардов. Показывал, как двигаются их лапы. Сначала будто захватывают землю, сжимаясь в кулак, а потом резко выбрасывают ее, разжимая. Все это Женя представил, когда ощущал свои стопы в кроссовках. Помогало ли это бежать быстрее, он не знал, но в нормативы укладывался.

Он не помнил, как оттолкнулся от края, но ему хотелось описать параболу в воздухе и тихо войти в воду. Перед тем как все почернело, он услышал скрип. Скрип половицы. Шаг.

– Э, парень! Парень! Держи ему голову. Вот так. Раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь, девять, десять, одиннадцать, двенадцать, тринадцать, четырнадцать, пятнадцать…

Женя открыл глаза, но видел только прозрачные силуэты.

– Очнулся вроде. Парень, ты как?

– Женя.

Голос. Тихий. Дрожащий. Почти ночной шепот.

– Давай еще – раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь, девять…

– Женя.

Женя снова открыл глаза. Над ним уже фигура в фокусе. Мужчина. Он давит могучими руками на его впавшую грудь. Больно.

– Ну вот, Женек. Очнулся. Фух. Ты придержи его пока. Пойду умоюсь. Ударь его, если снова отключится.

Женя хотел закрыть глаза, но ощутил легкий шлепок по щеке. Рука была теплая и мягкая.

– Нельзя спать.

Почти шепот. Такой далекий. Как из-под воды.

Ему хотелось спать. Но интерес к голосу пересилил, и он открыл глаза. Марина. Держала в своих ладонях его голову и куда-то напряженно смотрела.

– Он отключается, – крикнула она вдаль.

Голос издали что-то крикнул в ответ.

– Хорошо, – ответила она и посмотрела на Женю. – Сейчас он отвезет тебя в больницу.

– Нет.

Женя попытался встать, но в глазах потемнело. Она ударила его по щеке. Он почувствовал жжение и скривился.

– Ударю еще раз. Просто открой глаза и не дергайся.

Женя смотрел на Марину снизу. Она с напряжением вглядывалась в него.

– Ты меня видишь? Знаешь, какое сегодня число?

– Какое?

– Блин, не помню.

Она сдвинула брови и смотрела уже не на Женю, а куда-то в сторону, беззвучно шевеля губами. Женя засмеялся. Марина шлепнула его по щеке, но не больно.

– Лежи спокойно.

– Ну как, боец, оклемался?

Мужчина, весь в капельках воды, склонился над Женей.

– Уже говорит, – ответила Марина.

– Ничего, это шок. Было б сотрясение, тошнило бы. Не тошнит?

Женя покачал головой, ощущая ладони Марины.

– Может, его в больницу?

– Нет. – Женя ответил как можно четче. – Не надо.

– Ну смотри. Если к вечеру станет хуже, дуй в травму.

– Ладно.

Мужчина натянул на мокрое тело футболку и шорты.

– Мне надо идти. Ты проследишь за ним?

– Да, – ответила Марина.

– Если что, как я учил. Пятнадцать нажатий и вдох.

Марина не ответила. Мужчина еще раз склонился над Женей и усмехнулся в свои усы.

– Жить будет.

Мужчина ушел. Марина долго смотрела ему вслед. Жене казалось всякий раз, когда она делала вдох, что она окликнет его, вернет. И каждый раз он готов был ее остановить, схватить за подбородок, не дать ей произнести ни звука.

Когда мужчина поднялся на самый верх, он что-то крикнул.

– Что?

Марина крикнула так громко, что у Жени зазвенело в ушах.

– Мотоцикл!

– Это мой, – слабо сказал Женя.

– Это его, – крикнула Марина.

– Пусть катит, – крикнул мужчина.

– Ладно, – проговорил Женя.

– Ладно, – крикнула Марина.

Плоский камень, где еще недавно сидела Марина, заняли несколько мальчишек. Они принялись громко играть в догонялки, понарошку топить друг друга. От их шума Жене стало спокойнее. Он наконец высвободил голову из Марининых ладоней, сел, ощупал себя. Он действительно нормально себя чувствовал. Лежа ему казалось, что он врет, чтобы избавиться от назойливого мужика. Он посмотрел на Марину и только теперь заметил ее купальник. Ему стало смешно, и он засмеялся так громко, что даже мальчишки притихли в воде. Марина покраснела и стала натягивать на себя невидимое покрывало. А Женя все смеялся. Марина принесла свои вещи и стала спешно натягивать шорты и футболку. Когда она оделась, Женя замолчал. Он смотрел на Марину. Она в нетерпеливой позе стояла над ним.

– Посидим еще? – спросила она.

– Не, пойдем.

Она подала ему руку, он не отказался, но тут же пошатнулся. Марина удержала его.

– Я нормально. – Женя отбросил ее руки.

– Ладно.

Марина развернулась и пошла прочь. Она шла быстро. Женя не хотел с ней идти, но и отставать опасался. В какой-то момент она скрылась из виду. Женя остановился. Пацаны плескались в воде. «Может, остаться и подождать кого-то из знакомых?» – подумал Женя. Но встречать кого-то ему не хотелось, и он медленно побрел дальше.

Подниматься из карьера всегда сложнее. Все веселое уже позади, впереди только извилистая и жаркая дорога.

Когда Женя добрался до обрыва, откуда прыгнул, увидел Марину. Она сидела на лежащем на дороге мотоцикле и ковыряла веточкой в ногтях. Женя обрадовался. Марина молча встала.

Женя с трудом поднял свою «Яву», но старался этого не показывать. Попытался завести.

– Нельзя за руль.

– Не катить же три километра.

Женя снова попробовал завести, но уже с меньшим рвением. У него было подозрение, что фиксатор жиклера соскочил. Тогда придется разбирать вечером. А ведь еще нужно вернуться в мастерскую. От мыслей о мастерской Бута скрутило живот.

– Ладно, пошли так.

Женя уперся ногами в землю и толкнул мотоцикл. С горки легче, но дальше будет несколько подъемов.

Они шли молча. Женя катил мотоцикл, обливаясь потом, и думал, как было бы здорово на нем ехать с ветерком.

– Давай через Шанхай.

Женя сказал это на развилке. Одна тропа вела к началу или концу Пограничной и дому Кати и всех знакомых, которых только можно встретить, другая – в густой район с кучей безымянных улиц. Пройти мимо дома Кати казалось невыносимым.

– Нас там изнасилуют и закопают, – тихо проговорила Марина.

– Скорее бы, – так же тихо ответил Женя.

Шанхай казался прохладнее. Высокие деревья, непонятно кем и когда высаженные, густо росли среди беспорядочно разбросанных домиков. Мама запрещала гулять здесь, но пацанами они все равно бродили по петляющим улочкам. Как-то одноклассник позвал Женю сюда после школы, сказал, тут можно найти деньги. Они и правда нашли две сторублевые бумажки. Честно поделили. Дома Аня сказала, что они заговоренные и у Жени отсохнет рука. На следующий день одноклассник не пришел в школу, и Женя подумал, что проклятие подействовало. Убежал с уроков, закрылся у себя в комнате и ждал, когда и за ним придет проклятие. Женя отказывался выходить целый день. Когда мать узнала, в чем дело, побила Аню и устроила обряд снятия порчи с яйцом. Одноклассник действительно сломал руку, прыгая на кровати.

Они шли по улочкам с непохожими друг на друга домами, казалось, уже долго. Женя подумал, уж не заблудились ли они, когда увидел высокую кирпичную ограду. Им придется либо пройти мимо страшного дома барона Феди, либо пробраться через мусорный овраг со змеями. В том, что среди гадкого мусора с дохлыми кошками и собаками живут змеи, Женя не сомневался.

Толкать мотоцикл по узкой тропинке было неудобно, но Женя не жаловался. Марина мужественно шла за ним, и пусть Женя не хотел это признавать, но ее присутствие успокаивало. Иногда он забывался, и казалось, что они просто гуляют по странным местам. Женя обернулся посмотреть на Марину. Он даже хотел улыбнуться, но увидел ее напряженное лицо и отвернулся.

Наконец они вышли на широкую улицу. Среди маленьких скрюченных домов пугающе возвышался большой кирпичный. Вдоль забора были припаркованы «девятка» и «жигули». В серой «девятке» на заднем сиденье развалились двое. У Жени похолодело внутри. Он знал это место. Женя едва заметно обернулся на Марину. Она смотрела под ноги, лицо ее было бледным и уставшим. Ему хотелось взять ее за руку, провести через все это. Но он молча катил мотоцикл дальше.

– Помощь нужна?

Кто-то вышел из двора. В расстегнутой рубашке и с золотым крестом на волосатой груди он чем-то напоминал Бута. Двое в «девятке» тоже уставились на них.

– Не, докатим.

– Давай подсобим.

Женя остановился. Он знал, что игнорировать его помощь не лучшее решение. Но вести переговоры, как это делал Саша, он не умел.

– Давай, давай. – В рубашке с крестом приглашал во двор.

Женя беспомощно оглянулся на Марину, она шла за ним. Она тоже все понимала. Бессмысленно бежать.

Во дворе двухэтажный дом окружали разные постройки, но внимание привлекала беседка с огромной печью. От нее исходил жар. Возле печи две женщины что-то громко готовили под работающий телевизор.

– Я Федя Иванов, – сказал мужчина с крестом.

– Знаю. Я Демьянов.

– Слыхал про деда. Упокой, Господь, его душу. – Федя перекрестился. – А это? Невеста?

Федя подмигнул Марине и засмеялся. Женя не ответил.

– Что забыли в наших краях?

– Заблудились.

– Вынюхиваете?

– Нет.

– Я знаю, с кем вы якшаетесь.

– Мы просто шли домой.

– Значит, так. Зови старика. Разговор давно назрел.

Женя поднялся и хотел кивнуть Марине, но Федя его остановил.

– Девица останется. Залогом.

– Да она вообще не местная.

– Вот и познакомимся пока.

– Пожалуйста. – Женя не слышал своего голоса.

– Иди, не позорься.

Двое, что сидели в «девятке», вдруг оказались рядом.

– «Яву» тоже оставь. За ней ты точно вернешься.

Двое проводили Женю к выходу и закрыли за ним калитку. Стало трудно дышать. Женя почувствовал, как зачесалось все тело. Плохой знак. Такой зуд всегда предшествовал оцепенению. Но цепенеть нельзя. Нужно бежать. И Женя побежал. Он не помнил, как выбрался из лабиринта кривых улиц. Он не помнил, кто его окликнул, когда он пробегал мимо знакомых домов. Он не помнил, сколько времени он бежал, прежде чем вбежал в мастерскую Бута.

Кто-то красил недавно поставленный бампер на «Волге». Женя вбежал в домик. Впервые он переступил этот порог. В комнате, что служила кабинетом бухгалтерии, никого не было. Валентин обычно приходил либо утром, либо вечером. Женя дернул на себя вторую дверь и пошатнулся. Темнота и духота сдавили внутренности. Не сразу он разглядел обстановку. Разложенный диван со скомканной постелью, стол, кресло и шкаф. А на стене огромный ковер. На диване лежал Бут, а под боком Марчелла.

– Дядя Вова, – позвал Женя.

Бут не отвечал. Марчелла медленно открыла глаза, посмотрела сквозь Женю, закрыла, потом снова открыла.

– Ты попутал? – Она попыталась встать.

– Его Федя Иванов вызывает.

– Иди отсюда, – сказала она.

– Там Марина.

– Ты оглох? Вали!

Женя шагнул к кровати и бросил взгляд на шприцы на столе. Марчелла перехватила его взгляд.

– Давление.

– Пожалуйста, разбуди его.

– У них с Федей все улажено.

– Нет, не улажено. Надо идти. Пожалуйста.

Марчелла уже почти села, потирая глаза.

– Не встанет он, Жень. До вечера не встанет.

Женя почувствовал, как пол расплывается под ним и его засасывает в какую-то липкую лаву. «Господи, помоги», – подумал он и отключился.

– Какого хуя тут происходит? – услышал Женя.

Нужно встать и все объяснить. Киря поймет. Он поможет.

– Федя, – пробормотал Женя.

– Какой Федя?

– Федя зовет.

– Он говорит, что видел Федю, тот забрал кого-то.

– Что? – Киря запнулся. – Последние мозги продолбили?

Киря ударил кулаком в стену, Женя очнулся.

– Кирилл, не порти нам все, – спокойно сказала Марчелла.

– Я порчу? Я порчу? Оглянись! Ты давно в дерьме!

Киря вышел и хлопнул дверью так, что штукатурка на потолке осыпалась. Бут открыл глаза и подслеповато посмотрел на Женю. Это длилось не больше секунды. Потом его глаза расширились, и он повалился с дивана, но не упал, а как-то пошел. Будто против воли, будто кто-то невидимый переставлял его ноги. Он переступил через Женю, выругался и вышел. Женя поспешил за ним.

– Кирилл, не смей, – осипшим голосом крикнул Бут. – У нас мир.

– Да пошел ты, – буркнул Киря.

– Подумай о матери.

– Сам думай! Меня достало это дерьмо.

Киря возился в сарае, перебирал железяки.

– Сынок, Христом Богом прошу.

Бут опустился на колени. Он стоял в пыли посреди двора, все смотрели на него. И в этот момент Жене стало его жаль.

– Кирюх, давай на «мерине», – сказал кто-то из мастерской.

– Только аккуратно, – согласился Киря. – И за Пашком заедем. У него волына была.

– Кирилл, не смей, – все еще хрипел Бут.

Киря не обращал внимания на отца, собирал какой-то тяжелый лом. Другой мастер заводил «мерседес».

– Этого с собой возьми, – сказал Бут, поднимаясь с колен.

Киря кивнул Жене, чтобы садился на заднее сиденье, а сам открыл ворота. Машина выехала, пробуксовывая задними колесами. Женя оглянулся. Бут что-то говорил Кире на ухо, тот молча кивал.

Киря сел на пассажирское сиденье и скомандовал трогать. Женя всю дорогу не мог понять, что он чувствует. Боится ли? Когда рядом сел Пашок с пистолетом, Женя понял, что боится. Он захотел выйти. Черт с ним, с мотоциклом. К чертям их всех. Он хотел закрыться в своей комнате и смотреть в окно на сад.

– Это заразно? – спросил Пашок, кивнув на руки.

Женя посмотрел на свои кисти, исцарапанные до крови, и ничего не ответил.

До Шанхая по ровной, хоть и грунтовой, дороге доехали быстро. На узких извилистых улочках «мерседесу» пришлось сбавить скорость почти до пешеходной, чтобы не повредить новенький бампер. Женя физически ощущал, как дно цепляет очередную кочку. На каждой ямке Киря задерживал дыхание, а потом с шумом выдыхал и повторял, что ничего страшного не случится, если поцарапают, он договорится с хозяином о ремонте за свой счет.

У дома Феди их уже ждали. Двое тех, что сидели в «девятке», теперь стояли у распахнутой калитки. Женя попытался заглянуть во двор, увидеть Марину, но обзору мешали другие. Такие же, как двое из «девятки».

– Давай без резких движений, – сказал Пашок и тронул Кирю за плечо.

Тот как-то невнятно кивнул и вышел.

– Малой, посиди, – бросил Пашок, выкарабкиваясь с заднего сиденья.

Женя шумно выдохнул. Он может отсидеться за широкими спинами тех, кто лучше умеет. Что умеет? Нарываться на неприятности? Женя несколькими часами ранее сделал это мастерски. Если что-то случится… Если что-то случится с Мариной, он никогда себе этого не простит и уже этим вечером будет болтаться на шланге в саду. Когда Женя это осознал, он вышел из машины. Но калитка закрылась перед ним. Снаружи остались только двое из «девятки». И они не были расположены к разговору.

– Я с ними.

– Уймись, пацан.

– У меня мотоцикл там.

Оба усмехнулись.

– И девушка.

Они еще шире ощерились.

Женя понимал, что его не пустят. Он сел на корточки у машины и заплакал. Впервые за долгое время он не знал, что чувствует, кроме бессилия. И это ощущение не оставило шансов. Двое из «девятки», кажется, не обратили внимания на плачущего парня. Слезы текли, а он утирал их ладонями. Исцарапанные руки щипало. Но Женя больше не хотел расчесаться до мяса, он хотел, чтобы все кончилось.

Он не знал, сколько прошло времени. Задремал, сидя на земле, а когда проснулся, на улицу спустились сумерки. Они не принесли с собой свежести. Женя посмотрел на двоих у калитки. Они так же стояли, не глядя на него.

Женя встал, отряхнул шорты, посмотрел в зеркало, попытался стереть грязные потеки на щеках. Не успел, калитка открылась. Оттуда вышел Киря с Мариной. Другой мастер толкал Женин мотоцикл. Пашок замыкал процессию, придерживая карман с пистолетом. Киря едва сдерживал улыбку на грозном лице. Когда калитка за ними закрылась, Пашок как-то шумно выдохнул:

– Я чуть кирпичей не наложил.

– Братан, у меня самого трусы мокрые, – шепнул Киря.

Мастер передал Жене «Яву», сказал, что с катушки зажигания слетел провод, он прикрутил, можно ехать. Женя не ответил, он смотрел на Марину. Ее лицо ничего не выражало. Женя хотел прикоснуться к ней, но она отдернула руку.

– Я вас всех ненавижу, – хрипло сказала она.

– Да ладно, не бузи. Все ж хорошо.

Киря обнял ее за плечи, но она скинула его руку. Он поднял руки вверх, показывая, что больше не тронет.

– Ладно, по коням.

Киря открыл заднюю дверь, пропустил Марину вперед, сам сел рядом. Кивнул Жене, и «мерседес» тронулся. Слишком резко. Зацепили бампером кочку, но не остановились.

Женя смотрел на облако пыли в темноте улицы.

– Двигай отсюда, пацан, – сказал один из охранников дома Феди.

Женя завел мотоцикл, мотор приятно заревел.

Глава 12

Ее больше нет. Только пустая комната. Нет больше мамы. Марина думала обо всем, чего лишилась за лето. Любовь, дружба, надежда, вера, мама… Мамы не стало так медленно, по чуть-чуть. Наверное, Бог сжалился и не стал отбирать все и сразу.

То, что мамы не стало в ее жизни, Марина узнала, сидя в доме Феди Иванова. Вернее, в беседке с огромной русской печью, где его жена с дочерью варили варенье. Малиновое. Бабушка тоже много заготавливала именно малинового, чтобы зимними вечерами, когда работы чуть меньше, чем обычно, пить чай и ложечкой черпать из блюдца это варенье на ужин. На ужин у нее всегда чай и варенье.

Жена Феди просила дочку говорить ей, что написано в рецепте, и вычислять пропорцию для их пяти килограммов ягоды. Жена Феди не умела читать.

– Любовь у тебя несчастная, – сказала она вдруг.

Марина непонимающе уставилась на нее. Вернее, она все понимала, но считала, что такую фразу можно применить абсолютно к любому человеку. Почти все ее знакомые несчастливы в любви. Бедная Катя вынуждена была уехать за тысячи километров, чтобы не умереть от разбитого сердца. Жива ли она теперь? Несчастная Лена в отчаянных поисках любви умирает по чуть-чуть каждый день. Женя бросился со скалы… Тоже из-за несчастной неразделенной любви? Мама. Мама.

– Одинокая ты.

Марина отпила чая.

– Дай ладошку гляну.

Жена Феди взяла своей маленькой коричневой рукой потную ладонь и всмотрелась в блестящие линии.

– Большая дорога. – Она провела толстым пожелтевшим ногтем по ладони. – Большая.

– Я перееду? – спросила Марина.

– Не переезд. – Жена Феди защелкала пальцами на дочь.

– Вся жизнь – это дорога, – подсказала дочь.

«Разве не у всех жизнь – это дорога?» – подумала Марина.

– Не всегда, – будто прочитала мысли жена Феди. – Можно жить и никуда не идти.

Она сказала это с тоской, но тут же подхватилась и вернулась к печке. И хотя они сидели в открытой беседке, было нечем дышать.

– Плохо, что без матери сейчас.

– У меня есть мама, – поправила Марина.

– Сейчас ты одна, – сказала жена Феди, мешая ложкой малиновую жижу в кастрюле. – Но скоро переменится.

Марина не хотела больше слушать предсказания старой цыганки. И хотя она не старше ее собственной матери, ее лицо было покрыто глубокими морщинами и большая часть зубов отливала золотом. Марина хотела домой, вырваться из этого странного плена. Почему-то ее не пугал дом Феди, Федя и его помощники. Она почему-то знала, что ничего ей тут не сделают. Вся ситуация с карьером и падением Жени, его трусость или, наоборот, смелость, все это странное путешествие через Шанхай виделись ей не более чем чередой случайных нелепых событий, которые могли произойти с кем угодно. Видеть в этом какой-то смысл не хотелось. Хотелось просто оказаться дома.

И когда появился Киря, она ничего не почувствовала. Ни облегчения, ни благодарности. Киря и его парни – всего лишь событие, которое тоже пройдет и забудется. Хотелось домой. Хотелось больше никогда не видеть этих людей. Хотелось поскорее забыть обо всем. И она забудет. Потом. И вспомнит только через много лет, когда никого из участников этой цепочки уже не будет в живых.

Единственное, что ее волновало, – это мама. Как она не заметила, что ее нет. Нет ее французских духов, которые Марина тайком использовала. Нет коробки лекарств, которыми мама спасалась от аллергии каждое лето. Нет голубого света телевизора из-под двери ее комнаты поздно ночью. Мамы нет. Как давно?

Дома бабушка рассказала, что мама уже несколько недель в другом городе строит свое женское счастье. Она не хотела говорить Марине, чтобы не расстраивать. И мама не хотела говорить, потому что не знала, как сказать. Сказать что? Как только все устаканится, она заберет ее к себе.

– И в каком она городе? – уточнила Марина.

– В Морозовске.

«Нет ничего хуже, чем из одной деревни перебраться в деревню похуже», – подумала Марина.

Мамы нет. И ничего нет. Даже желания умереть. Пустота. Пустота, из которой придется что-то выстроить. Что-то, чтобы продержаться еще два класса. Ни о каком переезде ни в какой Морозовск Марина и не думала. Пусть мама строит свою жизнь, а Марина будет строить свою. Как сможет.

Школа началась внезапно. И Марина нашла в ней спасение. В ней и в Церкви Иисуса Христа Святых последних дней. Теперь она каждое воскресенье посещала их собрания. Эти мероприятия заполняли то, что осталось с лета. Пустоту. На уроках после собрания брат Олег, правая рука президента прихода, объяснял Новый Завет и устройство Церкви. Ей нравилось слушать Олега. Он мог пошутить про Джозефа Смита и Иисуса Христа. Как-то он сказал, что юный Джозеф Смит едва ли мог унести стопку золотых пластин, на которых была написана позже переведенная Книга Мормона. И тут же себя поправил тем, что, скорее всего, легенда о пластинах была нужна, чтобы не подвергать сомнению его собственные «пророчества». Марина до сих пор не знает, верила ли она тогда в пророка Джозефа Смита.

Марине пришлось купить Библию. Она была уверена, что в шкафу среди кучи молитвословов и странного отдельного Евангелия в потертой обложке была и Библия. Каково же было удивление, когда Библии не оказалось. Бабушка объяснила, что им это не нужно. А потом еще что-то добавила про истинную веру. «Непроходимая тупость», – подумала Марина, но одернула себя и мысленно попросила прощения у Иисуса. Теперь она говорила только с Ним. И старалась не смотреть на типовую икону Божьей Матери, которой бабушка продолжала ставить свечки по праздникам.

В книжном магазине она выбрала маленькую Библию. Ей нравилось, как у миссионеров и других членов церкви выглядит эта книжечка. Она затертая, с приклеенными листочками, со множеством закладок и, о боже, с текстовыделителем внутри. Марина тоже хотела превратить свою новенькую Библию в Библию познавшей Бога. Ей казалось, когда она прочтет ее, все встанет на свои места. Она все поймет. Поймет, что такое жизнь и можно ли ей управлять, или все предрешено и люди всего лишь исполняют Божью волю. Ей казалось, что только благодаря мормонам и их вере она узнает, что такое счастье. Потому что не видела никого счастливее миссионеров. А они, как никто, знали Библию. И Книгу Мормона. И хотя Марине не хотелось это признавать, Книга Мормона, «Учения и заветы» и «Драгоценная жемчужина» были написаны куда проще и понятнее Библии, хоть и повторяли новозаветные учения. И пусть она все еще сомневалась в том, как Джозеф Смит «обнаружил» Книгу Мормона, ее увлекательность не вызывала сомнений. И вечерами после школы и уроков она раскрывала свои книги и изучала жизнь Христа, чтобы в воскресенье впечатлить брата Олега и миссионеров. А если повезет, то и самого президента Геннадия. Он казался самым неуловимым. Вроде всегда на виду, а вроде всегда где-то далеко. Может, с Богом?

Жизнь упорядочилась настолько, что засыпала Марина почти с улыбкой. Ее радовала ясность и понятность всего, что происходило. Но было кое-что еще. Вернее, кое-кто. Старейшина Хаггард. Она долго старалась отогнать мысли о нем, но каждый раз, когда он звал ее по имени, внутри становилось теплее. Он не тянул, как обычно изображали в кино, американский акцент. Его «р» была особенной. Не глухой, не звонкой, но мягкой. В его «р» в имени Марина хотелось утонуть. И Марина тонула, хоть и всячески гребла к берегу. В молитвах просила Иисуса не искушать ее. Это было лукавство. Потому что, закрывая глаза, она представляла свою жизнь. С Хаггардом. В Юте, где он когда-нибудь возглавит приход. И может, они поженятся в главном храме в Солт-Лейк-Сити, изображение которого висит в классе. Огромное здание с шестью башнями, на одной из которых стоит золотой трубач. Почему-то Марина не сомневалась, что он отлит из золота.

В школе друзья, как ей казалось, ни о чем не догадывались. На вопрос, куда хочет поступать, она загадочно улыбалась и говорила про Политех на площади Ленина. Но знала, что через два года это будет не важно. Он заберет ее с собой. Такие истории она уже слышала. Истории любви миссионеров и русских девочек передавались из уст в уста. Одну такую новая подруга Маша рассказала в день, когда репетиция хора отменилась из-за болезни хормейстера Тамары. Марина хотела попробовать себя в хоре. Все утверждали, что петь гимны несложно. Особенно с Тамарой. Но Тамары в тот день не было. Вместо хора Марина узнала, как один миссионер влюбился в прихожанку и увез ее с собой в Юту. Ее родители были против, но ничего не могли сделать. А может, они только делали вид, что против, а сами радовались завидной судьбе дочери.

Марина больше не гуляла по вечерам. Из ее жизни как будто исчезла потребность общения с «обычными» людьми. Встречая в школе Лену или Карину, Марина не сразу вспоминала, что вообще когда-то они дружили. С Кариной они еще обменивались репликами, Лена же удостаивалась лишь кивка. Почему так, Марина и сама не могла бы сказать. Какие-то слухи долетали, но она тут же их забывала.

И все, казалось, пришло к гармонии, если бы не желание принять крещение. Не потому, что она хотела стать мормонкой. Она хотела стать полноценным членом этого общества. Как Маша, смеяться над шутками брата Олега. Как Лариса, подкалывать самого президента прихода Геннадия, когда тот не хочет выделять бюджет на какой-нибудь праздник. Ей хотелось получить свою роль. Маша отвечала за программки для каждого собрания. Составляла их вместе с Геннадием и старейшиной Джонсом. Брат Олег заведовал учебной частью. Тамара руководила хором. Людмила, женщина с разноцветными ногтями и красной помадой, отвечала за связи с администрацией. Брат Арман занимался всем, что связано со спортивными состязаниями, а его трое сыновей ему помогали. Как спорт и церковь были связаны, Марина так и не поняла. Лариса была организатором праздников. И Марина, помня летний пикник, завидовала ее роли и мечтала стать ее помощницей, ведь нужны же зачем-то целых три помощника Арману.

Желанию стать членом Церкви Иисуса Христа Святых последних дней мешало разрешение от родителей. Марина не сможет принять крещение без письменного согласия мамы. А одна мысль рассказать маме о церкви вызывала панику. Особенно когда она так далеко. И Марина молилась. Молилась каждый вечер о том, чтобы как-то Иисус все разрешил.

И Иисус разрешил. Одним утром Марина проснулась с мыслью попросить Раяну притвориться ее матерью. В конце концов, это всего лишь формальность. Где-то в архивах будет пылиться листочек в клеточку с двумя-тремя предложениями о том, что мать разрешает своей несовершеннолетней дочери принять крещение.

– Мама даст согласие, – сказала Марина после собрания Хаггарду.

И ни один мускул ее не дрогнул, когда она врала в темно-карие глаза старейшины Хаггарда.

– Это супер, Марина. Скажи, когда мы сможем прийти познакомиться.

Пол под ногами чуть накренился. Здание старое, наверняка деревянный паркет давно погрызли мыши. Кровь прилила к голове.

– Прийти?

– Да.

– Домой?

– Я очень хочу познакомиться с твоей мамой. – Хаггард улыбался. Искренне?

– Я спрошу.

Это она произнесла так глухо, что сама себя не услышала. Вот и все. Ее план, кажется нашептанный самим Спасителем, развалился. Как она сможет это устроить? Неужели это конец?

Да, все было кончено. Марина брела домой, не разбирая дороги. Обычно, вдохновленная собранием, она влетала в маршрутку и всегда находила свободное место. «Ангел свободных мест, – как шутил брат Олег, – всегда рядом, надо лишь попросить». Теперь, она была уверена, ей не видать свободного кресла до конца жизни.

Марина открыла Библию и прочла стих: «Просите, и дано будет вам; ищите и найдете; стучите, и отворят вам, ибо всякий просящий получает, и ищущий находит, и стучащему отворят».

Банальность, но какова была вероятность, что из тысячи страниц она откроет именно нужную?

Она прибавила шагу. Кажется, дорога сама несла ее. Мимо вокзала, мимо дурацких терриконов, мимо проклятого Бута. Она даже не обратила внимания на необычный шум из его мастерской. Она спешила туда, куда ходила так много раз, что могла бы сделать это с закрытыми глазами.

Раяна оказалась дома. Налила любимый крепкий чай с сахаром. И хотя Марина решила отказаться от кофеиносодержащих напитков, как это делают миссионеры, она глотнула и закрыла глаза от удовольствия, мысленно задав вопрос Иисусу, что плохого в чае.

– У Кати все хорошо, – сказала, не дожидаясь вопроса, Раяна. – В декабре поедем в гости и до самых родов.

Она хитро улыбнулась.

– До чего?

– Катюша беременна. Стану бабушкой.

Марина не знала, что на это сказать. Она не раз слышала о чьих-то беременностях. Но никогда никто не беременел из тех, с кем она делилась самым сокровенным. Неожиданно для себя самой ее просьба вдруг показалась такой маленькой и никчемной. Какое крещение, когда самый близкий человек перешел в другое измерение.

Марина смотрела на чаинки в своей кружке и не понимала, что чувствует. Раяна взяла пачку с подоконника и закурила. Как это все вдруг стало таким приземленным? Марина забыла о том, что есть люди, которые курят и пьют. Даже бизнес бабушки будто исчез из поля зрения.

– Так что ты хотела? – спросила Раяна и стала тасовать липкую колоду.

Марина смотрела, как ловко ее руки перебирают карты, и не могла вспомнить, зачем она пришла. Может, ей уже не надо? Может, ей до конца жизни сидеть в таких комнатах и слушать о чьих-то беременностях?

– Я хотела вас попросить…

Раяна начала выбрасывать по три карты на стол. Марина знала этот расклад. Ей так хотелось посмотреть, но она знала теперь, что это все неправильно. Никто не знает, что нас ждет впереди. Тем более липкие карты.

– Валет выпал, – говорила Раяна, держа в серых зубах дымящуюся сигарету. – Интересный…

– Кто? – сказала Марина быстрее, чем подумала.

– Чужой, – покачала она головой. – Дорога…

Марина таращилась в карты, которые постоянно двигала на столе Раяна. Сколько раз они с Катей умоляли Раяну раскладывать им карты на парней. Сколько раз она снимала сглазы и порчу, с которыми, кажется, обращались все девушки района. Сколько раз Раяна читала и приговаривала что-то так тихо, что не разобрать. Сколько раз она смотрела своими черными глазами, кажется, в самую душу и говорила то, что не могла знать.

– Пустая дорога, – покачала она головой. – А валет тобой интересуется. Любви нет. Не вижу. Хотя… Нет. Интерес. Даже чуть больше, чем интерес, но…

– Я хотела попросить вас притвориться моей мамой.

Раяна перестала тасовать карты и посмотрела на Марину. Ее подведенные жирным черным глаза, казалось, сверлят мозг. Марина выдержала, не опустила глаза.

– Хорошо.

– Я хожу в церковь одну. И хочу принять крещение.

– Хорошо.

«Что хорошего?» – кричала про себя Марина. Раяна затянулась и выпустила дым.

– Из-за этого валета? – Раяна еще сильнее вкрутила взгляд в Марину.

– Нет.

– Хорошо.

– Они хотят прийти и познакомиться с мамой, чтобы убедиться, что она точно согласна.

– Хорошо.

Этого дня Марина ждала с ужасом. Казалось, обман раскроют и ей придется с позором покинуть приход. Оставить друзей, которые у нее появились и подарили надежду на что-то впереди. Что-то большее, чем остаться среди терриконов и ждать смерти.

Бабушка ни о чем не догадывалась. Она выглядела довольной тем, что внучка больше не бродит вечерами по улицам, хорошо учится и даже усерднее помогает по дому. Самым сложным оказалось придумывать каждое воскресенье разные дела, но и с этим Марина справлялась. И пусть Иисус не одобряет вранья, скоро Он все ей простит.

День знакомства назначили на вечер пятницы. После школы Марина зашла в магазин за тортом и помчалась к дому Раяны. Помимо вранья ее беспокоило еще кое-что. А именно дом. Марина стеснялась даже своего дома, но дом Кати вызывал панику. Она хотела успеть до прихода миссионеров хотя бы сложить диван в комнате Кати. Она казалась самой приличной. Каково же было ее удивление, когда она увидела стол с белой скатертью, которая оказалась простыней, во дворе. Под деревом, где все время стояла железная кровать. Грязный матрас был застелен цветастым одеялом.

Раяна оказалась женщиной со вкусом. Она навесила на дерево лампочек и цветных ленточек. Марина не могла не признать это все впечатляющим. Даже туалет в конце двора куда-то затерялся. В сумерках двор выглядел прекрасно. Бархатцы, единственные цветы, каким-то образом сосредоточились вокруг стола. Все это казалось волшебством. Как двор, который Марина знала как свой собственный, так преобразился?

Марина помогла поставить на стол откуда-то взявшийся чайный сервиз и вазочки с чак-чаком. Раяна готовила его превосходно. И теперь купленный «Дамский каприз» казался верхом пошлости.

Отец Кати тоже куда-то делся. Марина даже прошлась по местам, где он мог прятаться, но не нашла его. Все выглядело идеально. Настолько идеально, что не могло быть правдой.

В пять часов миссионеры постучали в деревянную калитку. Марина вздрогнула. Где-то в глубине души она надеялась, что они не найдут этот дом, Пограничная их заплутает, сожрет. Ей вдруг захотелось все отменить. Все напряжение и все ужасы, которые она рисовала в воображении, свалились разом. Она ждала развязки. Самой безобразной.

– Привет, Марина. – Этот голос вернул в реальность. – Ит лукс эмейзинг!

Старейшина Хаггард с восторгом оглядывался, и его улыбка сняла часть напряжения. Старейшина Джонс задержался у калитки. Они о чем-то говорили с Раяной.

– Ю лук лайк Элис ин Вондерленд!

– Что?

– Алиса. – Хаггард щелкал пальцами, пытаясь вспомнить.

– Алиса в Стране чудес?

– Сейчас пять часов, и мы будем пить чай.

Марина догадалась, что он процитировал сказку, но, к своему стыду, поняла, что смотрела только советский мультфильм. Она мысленно сделала пометку прочитать текст. Ведь он сравнил ее с Алисой. Это хорошо? Советская Алиса ей совсем не нравилась.

Перед чаем старейшина Джонс прочитал короткую молитву. Марина тайком посмотрела на Раяну. Та улыбалась и щурила подведенные черным глаза. Слишком уж подведенные, заметила Марина.

Миссионеры говорили так, будто были знакомы с Раяной давно. Марина представляла, как бы отвечала мама. Конечно, она бы не накрасилась так ярко. И скорее всего, говорила бы мало и совсем не смеялась. Но как бы ни раздражала пошловатость Раяны, Марина была ей благодарна. Все шло как надо. Могло быть лучше? Возможно. Этого уже не узнать. В какой-то момент, когда во дворе стало совсем темно и фонарики на дереве стали красивее, а воздух свежее, Раяна зажгла свечи и закурила. Она сделала это так резко, что Марина не сразу это поняла, только когда до нее долетел дым, который выпустила изо рта Раяна. Марина покраснела, хоть этого и не видно в вечернем полумраке. Она готова была расплакаться от стыда, но Хаггард посмотрел на нее тем взглядом, от которого становится спокойно и тепло. Он не осуждал, – прочитала Марина в этом взгляде. Старейшина Джонс лишь запихал в рот побольше чак-чака, чтобы ничего не сказать.

Все выдохнули, когда Раяна затушила окурок о землю и выбросила его в мусорное ведро. Или рядом с ним. Марине хотелось, чтобы они уже поскорее ушли. Но они не уходили. Раяна стала для них потенциальным членом церкви. И Марина услышала все те слова, что слышала сама. Она молилась про себя, чтобы это поскорее кончилось. Раяна склонила голову набок и улыбалась. Она не воспринимала их слова всерьез. Она вообще верила в Бога? В доме в углу висела икона. Она была такая старая, что за мутным стеклом едва можно разглядеть фигуры Девы Марии и младенца Иисуса в цветочном ободке.

Весь этот неловкий разговор о Боге прервал шум на улице. Сначала Марина подумала, что вернулся муж Раяны. Он же мог откуда-то вернуться? Но это был не он. Увы, это был не он.

Женя вломился в калитку, чуть ее не снеся. Что показалось невероятным, ведь эта калитка держалась на одной петле. Он едва стоял на ногах. На лице и на локте были ссадины.

– О! Вечеринка? – Женя хлопнул в ладоши.

Раяна медленно встала и пошла ему навстречу.

– А меня не позвали… И ты тут. – Он махнул на Марину. – И что за клоуны? О! Я знаю! Вы те чуваки с Библией…

– Женя, тебе лучше уйти, – тихо сказала Раяна.

– Куда я пойду? Вы видите, в каком я состоянии?

– Ладно, проходи в дом.

Раяна толкнула его в дом и закрыла за ним дверь. Она вернулась с улыбкой, как будто ничего не произошло.

– Это ваш сын?

– Слава богу, нет. Так, дружок дочки.

– Твой друг? – Хаггард посмотрел на Марину.

– Вроде того.

– Что ж, ему явно нужна ваша помощь, – сказал старейшина Джонс и встал. – Спасибо за чай и чак-чак. Кажется, я прибавил пару сантиметров.

Джонс похлопал себя по животу. «Что за пошлость», – подумала Марина.

– Я положу вам с собой.

Не успели они отказаться, Раяна вручила им липкий пакет с чак-чаком. Марине хотелось спросить, засчитано ли знакомство, но боялась услышать ответ. Миссионеры, тепло попрощавшись, как они умели, ушли в темноту улицы. Марина еще стояла у калитки, глядя в их спины. Хаггард обернулся и помахал. Марина махнула в ответ. Наверное, все будет хорошо.

Она закрыла калитку, та не хотела становиться на место. Женя вывернул последнюю петлю. Марина с силой ударила ногой по деревянным штакетинам, ноге стало больно, и бросилась в дом.

На диване сидел Женя и поедал столовой ложкой «Дамский каприз». Ее «Дамский каприз». Все напряжение, которое копилось весь вечер, вдруг прорвало плотину. Марина бросилась на него. Она била по щекам и по ссадинам на руке. Женя даже не сопротивлялся. Он завалился на бок, хихикал и пережевывал кусок торта.

Когда ей показалось, что достаточно, она еще раз с силой надавила пальцем на ссадину на его щеке. Женя вскрикнул, и тогда Марина отошла от него.

– Какой же ты урод, – сказала она.

– Да, я такой.

– Я тебя ненавижу.

– Я тоже.

– Ладно, хватит вам, – сказала Раяна. – Помоги раны обработать.

– Да пусть сдохнет от сепсиса.

Раяна молча протянула перекись водорода. Марина взяла и щедро стала поливать раны. Она жалела, что это не спирт. Ей хотелось, чтобы он корчился от боли.

Из комнаты Кати вышел дядя Витя. Марина даже не успела подумать, где он прятался.

– Чак-чак? – спросил он.

– Нет, – ответила Раяна.

– А что есть?

– Пойдем.

Раяна вышла, и дядя Витя последовал за ней. Марина смотрела на валяющегося на диване Женю и его царапины. В них въелась грязь. Она взяла кухонную тряпку и стала тереть раны. Женя резко сел:

– Да ты чего! Больно же.

– Вот и хорошо.

Глаза Жени открылись шире. Он будто осознал что-то, посмотрел на свои ссадины. Потрогал щеку, из которой все еще сочилась сукровица. Потом посмотрел на Марину. В его взгляде не было того тепла, как во взгляде Хаггарда. И Марине сразу стало холодно. Она поежилась.

– Противно? – спросил он.

Она не ответила. Не знала, что сказать и стоит ли вообще говорить.

– Мне самому противно.

– Откуда царапины?

– Подрался.

– С кем?

– Набил наконец Саше ебальник.

– Больше похоже, что он тебе.

– Ах да, ты же любишь Сашеньку… Все вы…

– Нет.

– Бегаете за ним, как шавки…

Марина ударила его по раненой щеке и тут же отскочила. Женя посмотрел на нее так, что ей захотелось тут же упасть на колени и умолять о прощении.

– Думаешь, я могу ударить тебя?

Марина не ответила.

– По-твоему, я совсем конченый?

– Нет.

– Да, я конченый, но баб не бью. Прости. Девушек. Ты не баба. И за шавку прости. Ты не шавка. Киря говорит, ты нормальная.

– Давай щеку обработаю.

Женя подвинулся, чтобы Марина могла сесть рядом. От него несло алкоголем. За несколько месяцев Марина забыла этот запах. Она щедро намочила вату перекисью водорода и осторожно приложила к щеке.

– От меня воняет? – спросил Женя.

– Пойдет.

– Прости, что устроил это.

– Ничего.

– Кто это был?

– Не твое дело.

– С сектой связалась?

– Не твое дело.

– Я за тебя переживаю.

– За себя переживай.

– Мне никто мозги не промывает.

Марина промолчала и продолжила, но уже сильнее, вдавливать вату в лицо Жени. Он морщился, но терпел.

– Ты странная. Но я не удивлен, что ты в секту вступила…

– Это не секта.

– Бабушка торгует самогоном, мать где-то колдоебится, батя вообще… а ты, значит, святоша…

Марина бросила ему в лицо ватку и встала.

– Прости, прости, я не хотел… Просто стремная секта.

Она остановилась у двери, обернулась и посмотрела на Женю:

– Твоя секта хуже.

Марина быстро вышла из дома. Не обратила внимания на сидящих за столом под деревом Раяну и дядю Витю. Слезы уже толкались, но она решила не выплескивать их тут. Еще она решила больше никогда не приходить сюда. Все, что надо, она получила. И больше нет нужды общаться с ними.

Крещение Марины назначили на начало октября. Для всего прихода это было большим событием. Такие небольшие отделения в маленьких городах всегда радуются новым членам. Марина начнет наконец новую жизнь. Она, как никогда, чувствовала, что это самое верное решение.

Она могла выбрать своим крестителем любого из миссионеров, но она знала, что это будет Хаггард. С тех пор как назначили дату, их общение стало чаще и как будто теплее. Марина еще не чувствовала такой близости с человеком. У них будто был свой язык без слов. Хаггард, казалось, даже улыбался ей по-особенному.

Когда пришло заветное воскресенье октября, Марина встала в четыре часа утра. Ей хотелось побыть с бабушкой. Будто попрощаться с прошлой собой перед тем, как вернуться уже новой.

Марина помогла выгнать Зорьку в стадо, еще кое-где была трава, потом разлить утреннее молоко по банкам. За завтраком они шутили и даже обсудили маму. Бабушка сказала, что не одобряет того, что ее дочь бросила свою дочь. Марина была благодарна за то, что бабушка это сказала, сама давно простила мать.

Автобус отправлялся в восемь от Дома техники. На крещение собралась бо́льшая часть прихода. Брата Хаггарда нигде не было. Он уехал в Ростов еще накануне. Ему предстояла своя подготовка к таинству. Это его первое крещение.

В центральном ростовском приходе Марина надела белый комбинезон. Он немного разочаровал своей грубой выделкой и тем, как нелепо сидел на ее фигуре. Хаггард тоже был в белом. Он стоял в белой купели. Зрители наблюдали через стекло. В комнате были только они и руководитель ростовской миссии. Марина невольно представила, что это их свадьба.

Марина ступила в теплую воду. Хаггард взял ее за руку. И все стало вдруг сияюще-белым.

Глава 13

Аня красилась при свете лампочки, свисающей с потолка беседки. Она не обратила внимания на прошедшего мимо Женю. Она думала о свадьбе, и меньше всего ей нужны были проблемы. Уже несколько недель, как она узнала о беременности. Сказала только маме и Максу. Макс обрадовался, но не так сильно, как ей хотелось бы. Она всегда представляла, как он схватит ее на руки и расцелует каждый сантиметр ее тела, ведь в нем теперь его продолжение. Но она выбрала не самый удачный момент – на проводах Саши в армию. Макс был пьян и никак не хотел уходить домой. Аня не придумала ничего лучше, как сказать ему. Он что-то шумно ответил, но, испугавшись, что его услышат, Аня закрыла его рот рукой. Сквозь хмельную пелену он все-таки понял и, шатаясь, побрел за ней к выходу. Долго обнимал такого же пьяного Сашу с разбитым лицом, что-то шептал ему в ухо и потом все-таки вывалился из калитки Сашиного двора.

Не так Аня представляла себе эту сцену. Не так она представляла себе свадьбу. Скромную, в доме его родителей. Она хотела большую свадьбу. Летом. В летнем кафе. Позвать всех школьных подруг, родню из Тамбова и Краснодара. Она хотела быть красивой. Теперь ей предстоит взять платье в прокате. То, что уже носили, ведь деньги нужны для малыша. Второго такого шанса может не быть. Аня с юности знала, что у нее будут проблемы с зачатием. Поликистоз яичников стал самой верной контрацепцией. Максу она говорила, что носит внутриматочную спираль. Но, видя, как ее подруги беременеют и рожают, решила, что ее шансы и так слишком малы, чтобы дополнительно себя их лишать. Каждую овуляцию она ждала с замиранием сердца. Макс любил ее, но все же в нем была нерешительность, часто свойственна таким парням. Лихим весельчакам, которых зовут на все вечеринки, которых рады видеть в любой компании. Он часто с презрением говорил о тех, кто остепенился. Аня же его убеждала, что с ними точно так не будет.

Женя прошел мимо. Только не сейчас. Они с Максом идут на день рождения Светы. Вован хочет сделать ей предложение, он подготовил сюрприз. Аня испекла любимый торт Светки, «Наполеон», и приготовила двадцать одну свечу. Макс весь день помогал Вовану украшать дом. Светка вернется с работы, а ее ждет сюрприз. Друзья, шарики, фонарики, которые так любит Светка, торт со свечами и бокал любимой отвертки с кольцом на дне. Аню злило, что Вован решил сделать предложение именно тогда, когда они с Максом сами скоро женятся. Но Вован сильно виноват, спасет его только предложение.

Аня выводила стрелку. Правый глаз всегда давался легче. Идеально острая линия тянулась к краю брови, отчего ее голубые глаза становились выразительнее. Аня любила цвет своих глаз, но на фоне белой кожи и желтых волос они совсем терялись. И только стрелки, четкие и стройные, выделяли их. Только стрелки. Никакой помады. Помада казалась ей верхом вульгарности. Еще в школе она пробовала красить губы, но при поцелуях все размазывалось по лицу. А целовалась Аня много. И хотя сейчас гораздо реже, все-таки губы она оставляла чистыми.

Женя прошел мимо в летнюю кухню. Придумал жить там. Еще летом выбросил старые газеты, которые хранил дед. Думал, пригодятся для розжига. Печкой уже много лет никто не пользовался, да и газеты отсырели. Аня даже вымыла окна. Не потому, что Женя просил, он просил еще, когда дед был жив. А потому что чувствовала, что ему нужна помощь. Не придумав ничего лучше, Аня вымыла окна. Лучше от этого в домике не стало.

Аня докрасила левый глаз. Прищурилась – неровно. Черт с ним. Достала из холодильника торт, критически его осмотрела. Добавить бы розочек, но они не будут держаться на слоеной крошке. Свечи уже лежали в сумке. Идти ей придется пешком. Макс там уже с обеда. Могла бы попросить Женю, но он после драки с Сашей нежеланный гость. И все из-за чего? Из-за какой-то пришелицы. Катя ей сразу не понравилась. Надменная острячка. Такие раздражали Аню. Такие всегда оттягивали на себя внимание. Такие уводили чужих парней. Аня скривилась и снова посмотрела на себя в зеркало. Ее нельзя назвать красавицей, но она заполучила Макса. Усмирила его, приручила. Спрятала его от завистливых глаз. Подружки шептались, уж не приворот ли она сделала. Но Аня знала единственный способ такой, как она, удержать мужчину. И сколько бы Макс ни срывался, как шелудивый пес с цепи, в первые два года их знакомства, в конце концов только она могла дать то, что ему нужно. А теперь, когда она носит его ребенка, он и вовсе никуда не денется. Если Макс и питал иллюзии, что смешно, то сейчас они разрушены.

Эти мысли придали Ане уверенности. И даже стрелка на левом глазу показалась сносной.

Платье для беременных ничем не отличалось от ее обычных платьев. Вся ее фигура еще долго поможет скрывать положение, но для своего какого-то тайного знания Ане хотелось купить платье в отделе для беременных. С трудом удержалась от покупки пинеток в том же магазине – плохая примета. Накинув джинсовую куртку, Аня с удовольствием заметила, что та не сходится на груди. Она и раньше не сходилась, но теперь была причина. Кеды шнуровать пришлось, сидя на стуле. Она представляла, как совсем скоро это будет делать Макс, и улыбнулась.

Свет в летней кухне горел, но окна плотно зашторены. Аня подумала постучать, сказать, что она уходит, и даже подошла, прислушалась. Тишина.

– Дрочит, наверно, – сказала она шепотом.

Зачем она так сказала? Чтобы заглушить мысли. Не думать, идти дальше. Считать шаги до дома Вована. И хоть путь был неблизкий, сейчас Аня была рада пройти его. Главное – не думать. Идти вперед.

Где-то на середине пути ее догнали Карина с Юрой. Аня была так рада, что даже прослезилась. «Гормоны», – подумала она. Карина предложила пройтись вместе, а Юра с тортом поспешил на своем мотоцикле к парням, с которыми из-за переезда в центр редко виделся.

– Женя придет? – спросила Карина.

– Нет.

Аня почувствовала тяжесть в животе. «Из-за этого идиота забыла сходить в туалет», – подумала она.

– Так глупо все это, – продолжила Карина. – Столько лет неразлейвода, и так поссориться… Как у Жени вообще рука поднялась…

– Сашка сам напросился, – выдохнула Аня.

– Он, конечно, дурак, и это его обычное состояние.

– Женя заступился…

– Хочешь отдохнем? Ты так дышишь…

– Давно не ходила.

Карина сбавила шаг, и Аня задышала медленнее. Найти бы какие-то кусты, но вокруг дома, а впереди поле.

– Ань.

– Что?

– Ты про Лену знаешь?

– Что именно?

– Что она беременна.

Аня остановилась. Кусты. Хоть что-нибудь. Возле одного из домов она увидела кучу угля. Поспешила к ней. Сняла трусы, присела. Боль резанула живот, Аня напряглась. Несколько капель скатились по берду. Она напряглась сильнее, снова боль, и больше ничего. Наверное, не стоило есть черешню из компота. Аня встала, оправила платье. Карина ждала. Аня рассказала про черешню, и они двинулись дальше, по дороге вдоль поля. И хотя был только вечер, луна освещала серебром высохшие ветки амброзии. Жене бы стало плохо, будь он здесь. Ане было плохо.

Наконец они дошли до дома Вована. Как и обещал, он выправил дорожку к туалету, куда Аня первым делом направилась. Она сидела в темном деревянном домике, свет Вова так и не провел, и думала о Лене. Все вокруг вдруг решили стать беременными. И от кого? От Жени? Конечно, сейчас он самый уязвимый. Он не отвертится. Не хватит зубов. И тогда что? Лена придет со своим крутым задом и выпирающим животом к ним домой? Поэтому Женя перебрался в кухню?

Выйдя из туалета, она нашла Макса, писающего за деревом.

– О, Нюрка!

– Еще раз так назовешь…

– Я тя так люблю.

– Накушался уже?

– Сильно-сильно.

Макс шагнул к Ане, чтобы обнять, но она оттолкнула его и пошла по дорожке в дом. Света уже получила свое кольцо и теперь между глотками любимой отвертки любовалась на свой палец с плоским колечком. Вид ее разозлил Аню. Поэтому она постаралась не смотреть на Светку и на Вована. Пузатый, развалившийся на диване, он бренчал что-то на гитаре. Вскоре вернулся Макс и присоединился к попыткам Вована петь. Подпевала им и какая-то новая подруга Стаса. Или Каспера. Иногда казалось, что у них одна на двоих. Когда у Ани было хорошее настроение, она шутила, что девчонка им нужна, чтобы маскировать свою нездоровую дружбу. Наверняка кто-то из них обрюхатил эту Лену. А достанется Жене. И маме. И дяде Жорику. И ей.

Аня ревностно рассматривала обстановку. Всего две жилые комнаты. Кухня, она же прихожая, она же не пойми что с огромной кроватью, где кто только не обжимался за это лето. Новый диван, на котором валялись сейчас Вован и Макс, столик с резными ножками работы зэков, шкаф с посудой, битой по большей части. Гардины на окнах, смотрящих в глухую стену соседнего дома. В той другой комнате, Аня знала, старый разложенный диван. Раньше на его месте стояла кровать, но она занимала почти всю комнату, а Свете хотелось поставить там шкаф. Пришлось избавиться от кровати. Но Вован любил кровать, поэтому оставил ее в прихожей. Светка была худой и с большой грудью, которую она непременно выставляла в вырезе всех своих маек. На левой груди было родимое пятно. Уродливое, но Вован его обожал. Может, не только он. На прошлый день рождения он подарил ей золотой крестик, который теперь притягивал к родимому пятну и груди еще больше внимания.

Макс уснул. Он всегда засыпал пьяным. Это Ане в нем нравилось. Вована сразу тянуло на приключения, отчего и случались все конфликты. Как-то он сломал Юре челюсть, а на следующий день ничего не помнил. Не помнил, что ударил брата за то, что тот хотел уложить его спать. Приди она раньше, уследила бы за Максом. Теперь придется его оставить. Раньше она могла дотащить его до дома, теперь ей нужно беречь себя.

«Дурацкий сюрприз и дурацкая вечеринка», – подумала Аня, когда прощалась со Светой и Кариной. Юра вызвался подвезти Аню, но она отказалась. Торт так и остался стоять с двадцатью одной прогоревшей свечой.

Несмотря на почти полночь, было тепло, но Аня мерзла. Она попыталась застегнуть на широкой груди свою джинсовую куртку – тщетно. Надо было забрать рубашку Макса или попросить куртку у Светы. Аня было повернулась снова к дому, но живот снова резануло, как и мысль голову. Вдруг она увидит то, чего не должна. Нет. Все это вздор. Дела давние. Никому это сейчас не интересно. Разве что Стасу с Каспером…

Аня торопилась. Ходить ночью одной ей никогда не нравилось. Она не была отчаянной, как ее подруги, которые могли даже подраться с заведомо более сильным противником. Как-то, когда Марчелла не была еще Марчеллой, они возвращались с дискотеки в центре пешком, не было денег на такси. В районе вокзала за ними увязался пьяный парень. Он шатался, падал, но продолжал идти следом. Тогда Марчелла подгадала, когда он снова споткнется, развернулась и с разбегу ударила ногой в живот. Силу она не рассчитала, парень упал и не шевелился. Аня хотела убежать, но Марчелла склонилась над ним, и в тот момент он схватил ее за ноги и повалил на землю. Весь его хмель куда-то улетучился, он вдруг стал трезв и расчетлив. Сжал коленями руки Марчеллы, а ее ноги никак не доставали до него. Аня несколько мгновений стояла парализованная, раздумывая убежать. Она бы убежала, если б не Киря. Он спас ее от вины длиною в жизнь.

Не самое лучшее время вспоминать такие истории. С Марчеллой они перестали общаться, с Кирей так и не начали. Кажется, они какое-то время были парой. А потом Марчелла стала Марчеллой, и Аня никогда не узнавала ее на улице.

На Одоевского горел фонарь, и Аня вздохнула. Скоро она окажется в своей спальне, куда попадает его свет. Но Ане нравится свет уличного фонаря. Она бы не смогла, как Женя, смотреть на мрачный сад.

В доме света не было. Мама, наверное, уже спала. Окна кухни, хоть и были завешаны, светились. Аня подумала пройти мимо, но остановилась. Зачем-то прислушалась. Было тихо. Аню раздражала тишина. Она часто засыпала в наушниках или под звуки маленького черно-белого телевизора, который ей отдал дядя Жорик.

Аня подошла ближе, взялась за ручку и считала. Один, два, три. Зачем? Рванула дверь. Так она не заскрипит.

За круглым столом без старой клеенчатой скатерти сидел Женя. Кажется, спал. На столе пиво и сушеная рыба, смрад которой стоял во всей комнате. Аню затошнило. На железной кровати, поджав под себя ноги, сидела Лена и ела из тарелочки черешню из компота, сплевывая косточки в руку. Аня быстро подумала, что ягоды в следующий раз лучше лущить.

– А тебе не пора? – спросила Аня, чтобы нарушить тишину.

– Женя разрешил.

– А я не разрешаю.

– Не имеешь права.

Аня почувствовала, как живот снова стал тяжелым, раздулся и мешал дышать.

– Что с ним? – спросила Аня, кивнув на спящего сидя Женю.

– Не знаю.

Аня попробовала глубоко вдохнуть, но рыбный запах впитал весь воздух. Аня оглядела окна, вспомнила, что они не открываются, и снова уставилась на Лену. Безмятежную.

– Слышь, ты! Отвечай! Он что-то принимал?

– Я не знаю. – Лена наконец заволновалась. – Я пришла, его не было, я подождала его здесь. Мама впустила.

– Не смей звать ее мамой…

– Валентина Петровна впустила.

– Когда он пришел?

– Где-то полчаса назад.

– С пивом?

– Нет, это я принесла.

– А рыбу?

– Маму на работе угостили, решила Жене…

– Вали отсюда и рыбу свою забери.

– Аня, я же беременна.

– На хрен пошла.

– Он знает.

– Ничего он не знает. Думаешь, лоха нашла?

– Но он же…

– Не он!

Аня держалась за живот. Перед глазами скакали черные пятна.

В следующее мгновение Аня осознала себя на полу. Над ней склонилась Лена. Ее бледное лицо не выражало ничего.

– Позвать кого-то?

– Зови, дура!

Лена медленно распрямилась. Аня чувствовала, что вот-вот отключится.

– У него не опустились яички, – проговорила она.

– Что?

– Не может он детей…

Аня помнила вспышками. Женя со сплющенными глазами пытается встать со стула. Мама обтирает лицо холодным полотенцем. От ее прикосновений становится легче. Аня на мгновение осознает себя. Она все еще на полу вонючей кухни. Ей больно. Очень больно. Так больно, что она снова отключается. Приходит в себя только в машине «скорой помощи». Рядом мама и дядя Жорик. У мамы текут слезы, но она улыбается, гладит ее по волосам.

– Надо было с пацаном остаться, – бубнит дядя Жорик.

И они продолжают скакать по ухабистым дорогам. Ане уже не так больно. Она хочет сказать, но губы слиплись, и удается только мычать.

– Анечка, все будет хорошо, – приговаривает мама.

Когда Аня просыпается в следующий раз, вокруг холодные зеленые стены и потолок, белый и так далеко.

Аня проснулась в палате на четверых одна. Схватилась за живот и поняла, что он пуст. Ей показалось, что она могла пальцами нащупать позвоночник. Она ощупывала свое тело и не чувствовала ничего. Разве что хотелось пить. Она посмотрела на тумбочку. Там стоял термос. Дедов термос. Кажется, он еще шахтером брал с собой на смену. Бабушка наливала в него суп или борщ. Дед любил рассольник. Ане вдруг захотелось рассольника, что готовила бабушка. Потянулась к термосу, увидела свои исколотые руки. Вены у нее всегда были плохие, «скользкие». Хорошо, что она не видела, как бедная медсестра протыкала одну за другой ее тонкие вены. Нашла воткнутую и заклеенную иглу на левой кисти. Вон куда добрались.

Не с первого раза открыла термос. Отвар шиповника. Аня прильнула к горлышку и сделала несколько больших глотков. Кислое тепло растекалось по горлу. Стало вдруг хорошо. За окном виднелись верхушки деревьев. Значит, на четвертом. Она на четвертом. Такие, как она, лежат на четвертом. Другие – на втором и третьем. Ей не оказаться там никогда.

Она попробовала понять, что чувствует. Но она ничего не чувствовала. Когда она дома представляла, как теряет ребенка, готова была откусить себе язык от страха. Но на деле оказалось не так страшно. Даже смешно. Хотела оттаскать за волосы Лену, а сама угодила в больницу. Припомнила подробности вечера и расхохоталась. Так сильно, что заболели внутренности. Аня перестала трястись и снова легла.

На потолке растекались ржавые пятна. Над ними текущая крыша. Их специально сюда помещают. Недоженщин. Аня подумала, что лучше бы в подвал с крысами.

Аню выписали через пять дней. Можно было раньше, но система обязует отлежать положенный срок. Дважды в день приезжала мама и привозила горячую еду. Котлеты, пюре, компот. Ане нравилось. Она будто в детском лагере, куда раз в неделю приезжают родители и привозят сладости. Макс тоже приезжал, но его не пустили. Только родственники. Макс не был родственником. И Аня не знала, станет ли когда-нибудь. Особенно теперь.

Дома ее ждала прибранная комната с букетом белых роз. Аня любила белые. Знала, что они от Макса. Он говорил, что ее волосы цвета белых роз. Это самое романтичное, что когда-либо говорил Макс. Аня не хотела его видеть, но он каждый вечер приезжал и стоял под забором. Мама выходила к нему, чтобы он не чувствовал себя брошенным.

В один из таких вечеров Валентине Петровне пришлось работать, и к Максу некому было выйти. Он сидел в своем «москвиче» и слушал музыку. Когда заиграла песня про Алешку, Аня вспомнила, как они впервые поцеловались. Она вышла за калитку и какое-то время наблюдала, как Макс поет. Он закрыл глаза, стучал по рулю и самозабвенно подпевал слова, которые знал каждый. Аня рассмеялась. Макс вздрогнул и уставился на нее. Потом вышел из машины, не знал, куда себя деть, медленно приближался. Аня ждала.

– Сегодня ездил в Калитву, там мужик на участке сломался, ехал из Польши с полной фурой кроссовок. Сказал, могу выбрать любые.

Он вернулся к машине, достал оттуда пакет. Долго копался в нем, пытаясь открыть коробку. Его руки дрожали.

– Вот.

Он протянул белые кожаные кеды. Аня неохотно взяла и покрутила в руках. Она любила белую обувь. И Макс знал это.

– Примеришь?

– И так вижу, что подойдут.

Макс улыбнулся, но потом снова сник.

– Ань, прости меня.

Аня молчала.

– Я такой идиот. Напился тогда. Мы пока жарили эти шашлыки – чтоб они сгорели, – вроде по чуть-чуть, а к вечеру поплыл…

– У меня не будет детей.

– Еще этот паленый абсент. Вовану кто-то подогнал. Чистая тормозная жидкость на вкус…

– Макс, ты слышишь? У меня не будет детей.

– Возьмем где-нибудь. – Он смотрел прямо. – Вон Ленка родит…

Аня прыснула. В этот момент она поняла, что Макс тот, с кем она готова разделить и горе, и радость.

Они еще долго стояли и болтали. Оказалось, что за эти дни они столько не сказали друг другу. Оказалось, что они столько говорили друг другу. Макс рассказал все сплетни, что она пропустила. Светку уволили с работы, Вован был так зол, что чуть не поджег ларек, где она торговала. Юра его остановил. Лена за советом пошла к Буту, а он дал денег на аборт.

– Нюрка, может, к хренам эту свадьбу, распишемся и будем жить?

– Еще раз назовешь меня Нюркой, челюсть сломаю.

– Нюрка, ты мой котеночек, – пропел Макс.

Аня ударила его ладошкой в грудь, а он прижал ее к себе и поцеловал в макушку. Он был сильно выше. Аня уткнулась в его пахнущий потом свитер и глубоко втянула в себя этот запах. Запах, который она хочет ощущать еще очень долго.

Когда они наконец смогли оторваться друг от друга, была почти полночь. Морозец прокрадывался сквозь одежду, осторожно пощипывая кожу.

Аня с улыбкой закрыла калитку. Свет в летней кухне уже не горел. Наверно, Женя спит. Ей захотелось вдруг обнять брата, поделиться с ним своим счастьем. Она осторожно постучала в дверь, никто не ответил. Спит.

У себя она разделась. Легла. Свет от уличного фонаря мягко освещал комнату. Она закрыла глаза и попробовала представить свою будущую жизнь. В доме было тихо. Было так тихо, что Аня стала прислушиваться. Где мерное тиканье часов, под которое она засыпает всю жизнь? Неужели остановились? Может, мама их сняла? Надоели? Она бы сказала. Аня еще раз напрягла слух. Ничего. Может, она оглохла? На улице завыла соседская собака. Нет, с ушами все в порядке.

Аня села в кровати. Кровать скрипнула. Сердце от страха забилось так сильно, что казалось, набьет синяки на ребрах.

Она поднялась на ноги и, как была в одной длинной футболке, босиком бросилась во двор. Она зачем-то побежала в сад. В темноте ночи виднелись только силуэты деревьев с полуопавшими листьями. Они выглядели почти угрожающими. Аня еще раз присмотрелась и рванула к кухне. Без стука она дернула за ручку, та не поддалась. Еще и еще она тянула и теребила дверь.

– Ах ты, сучонок, открывай! – кричала она. – Мама, мама! Кто-нибудь!

Но ей отвечал лишь одинокий соседский кобель.

Она обежала все окна, плотно завешенные. И снова дернула дверь. Ничего не оставалось, как разбить окно. Она достала из сарая лом и стала бить в окно у кровати. Оно самое маленькое, не так дорого будет стеклить. Разбив его ломом, она засунула руку, почувствовала, как обжег ее острый край, но продолжила шарить рукой, стараясь ухватить полотно, висящее внутри. Схватилась и с силой потянула на себя. Чертова штора была такой тяжелой, что ей пришлось упереться двумя ногами в стену, чтобы она поддалась. Когда удалось вырвать ее, она заглянула внутрь. Женя лежал на кровати, укрывшись с головой. Она попыталась достать до него рукой, но не выходило. Тогда, просунув лом, она толкнула им в плечо. Женя не шевелился. Она со всей силы ударила его ломом, по звуку поняла, что попала по голове.

Глава 14

Марина ехала в автобусе. Кто-то тихонько напевал гимны на задних рядах. Они с Машей сидели впереди. Уже стемнело. Теперь рано темнело. Маша спала, уронив круглую пшеничную голову на грудь. Марина, прижатая окном и подругой, смотрела в лобовое стекло их «Икаруса». День был долгий, но пролетел так быстро. И Марине хотелось припомнить все мельчайшие подробности этого святого воскресенья. Запомнить, впечатать навсегда в сознание. Но все, что она смогла запечатлеть, – это белый свет. Неужели это все действительно так? Белый божественный свет.

Было что-то еще. Были разговоры с Мэтью. Теперь она знала его имя. Миссионерам не положено говорить свои имена. Достаточно обращения «старейшина» или «брат». Старейшина Хаггард теперь для нее Мэтью. Он назвал свое имя в небольшой комнате, пока они ждали руководителя миссии южного региона, высокого и со строгим лицом старейшину Каллахана. Про него говорили, что он любит русские пословицы и поговорки. Но в этот день он не сказал ни одной. А может, Марина не смогла запомнить. Может, когда он произносил молитву в той самой комнате рядом с купелью, он сказал что-то вроде «Бог дал, Бог взял» или «кто рано встает, тому Бог подает». Конечно, он не сказал бы такую пошлость. Он читал проникновенную молитву, от которой осталось только приятное тепло в теле. А может, тепло осталось от близости Мэтью. Он почти касался ее своим горячим плечом.

После, мокрая и дрожащая не от холода, она поднялась по ступенькам из купели, чуть оступилась, но Мэтью ее поддержал. Она запомнила его ладонь на пояснице. И долго потом раз за разом вспоминала эту ладонь. Мягкую и теплую.

Что было потом, Марина плохо помнила. Был обед, были занятия, были игры, были песни. И в любой другой день ей бы понравилось, что так много ровесников пришли поздравить ее в этот день. И ей хотелось бы со многими подружиться, но все, о чем она могла тогда думать, – это о белом свете и карих глазах старейшины Хаггарда, глазах Мэтью. А может, это были глаза Иисуса?

О будущем. Вот о чем могла думать Марина, пока они ехали из веселого главного ростовского прихода в свой маленький темный город. Какая у нее будет роль? Нужно ли теперь платить десятину? Нужно. Все платят. Даже Маша. Даже младшие дети членов прихода.

Она обернулась, чтобы поискать миссионеров, но поймала уставший взгляд президента Геннадия и вспомнила, что они остались в Ростове. Зачем? Ее движение разбудило Машу. Она громко зевнула и тут же зажала рот рукой. Хихикнула. Маша рассказывала о своем крещении. Оно было летом и в реке. Так тоже можно. Ее крестил самый старый миссионер, которого она когда-либо видела. Ему было сорок. «Кто отправляется в миссию в сорок, – шутила она, – только истовые верующие». Она тоже говорила про белый свет. И ее сестра, которая уже сама год в Кейптаунской миссии, говорила про белый свет. Даже в мутных серых водах Дона есть этот свет.

– Теперь, когда мы по-настоящему стали сестрами, – шептала Маша, – я хочу открыть тебе секрет.

И, не дожидаясь ответного признания в дружбе, продолжила:

– Я в кое-кого влюблена. Он из нашего прихода.

– Брат Олег? – не удержала в себе шутку Марина.

– Испортила момент.

– Прости.

– Нет, правда, момент ушел.

– Да ладно тебе. – Марина трясла руку Маши и смотрела умоляюще.

Впервые после Кати ей снова хотелось кому-то полностью довериться. И Маша казалась той самой подругой. Казалось даже, что не было никогда никакой близости с Катей, что все это было детскими забавами. И казалось, что только с Машей она и узнала, что такое настоящая дружба.

– Он миссионер.

Горло сжалось. Где-то на затылке зашевелились ее уже отросшие с лета волосы. После крещения она сушила их наспех, и они больше походили теперь на солому. «Только не Хаггард, только не Хаггард», – думала она про себя, пока красные пятна покрывали ее шею. Она не могла бы сказать, что чувствовала к нему, но одна мысль, что Маша может его любить, приводила в ужас. Она вспоминала, как еще утром сидела рядом с ним, как дрожал от волнения его голос, как он нежно коснулся ее талии, когда они были уже в воде, как он назвал ей свое имя.

– Когда был субботник летом, – говорила Маша. – Он помогал мне мыть зал для собраний, забрал у меня тряпку, он так это сделал, знаешь, коснулся рукой моей руки, у меня ток пробежал по спине. Он все сказал глазами…

– Что сказал?

– Что любит.

– Так и сказал?

– Я ж говорю – глазами. Там была такая глубина…

– Голубизна? – машинально повторила Марина, думая о темных глазах Мэтью.

– Глубина, они глубокие. Там пропасть. Бездонная.

– Да, и правда.

– Ты тоже так думаешь?

– Конечно, – грустно сказала Марина. – У Мэтью очень…

– У Мэтью?

– У старейшины Хаггарда.

– Я про Джонса говорю.

– Правда? – Марина улыбнулась и сама не заметила, как откинулась обратно на спинку кресла.

– Подожди, брат Хаггард сказал свое имя?

– Да.

– Им, вообще-то, не разрешается. – Маша улыбнулась. – Но в особенных случаях они так делают. Например, Эндрю тоже сам сказал.

– Джонса зовут Эндрю? Он сказал тебе имя?

– Ну, моей маме, вообще-то, но я была рядом.

Марина задышала свободнее. Что-то, что сдавливало горло, ослабило хватку. Теперь ей хотелось, чтобы автобус никогда не приехал. Чтобы они продолжили делиться секретами и мечтать. Но он все-таки приехал. Свернул с освещенной трассы направо, в темноту, где очень быстро показались невзрачные дома. Автобус останавливался часто, высаживая пассажиров поближе к их домам. И только Марина ехала до самого конца. Ее дом никогда не был по пути.

У Дома техники она вышла вместе с рыжей Людмилой, которая обняла ее и шепнула красными губами, что теперь жизнь круто изменится. Она перешла улицу и скрылась во дворе дома напротив. «Удобно», – с завистью подумала Марина и тут же одернула себя. Она подумала о том, что ждать маршрутку в такой час, почти восемь, бессмысленно. Особенно в воскресенье, когда все, кому надо, уже дома.

Марина глубоко вздохнула и пошла пешком. Каких-то сорок минут, и она дома. Главное – все время идти по дороге, не срезать углы, иначе можно оказаться в Шанхае или на пустыре у терриконов. Ей даже хотелось испугаться, но белый свет теперь был в ней. И больше нечего бояться.

Проходя мимо Одоевского с его высоким фонарем, она ускорила шаг. Едва ли она боялась встретить кого-то, просто привычка. На остановке, где в такое время разве что шахтерский автобус проедет, кто-то был. Чьи-то голоса, среди которых отчетливо слышен был смех Кири. Меньше всего ей хотелось бы с кем-то из этих людей встречаться. Но повернуть назад она не могла. Помнила попытку обойти эту остановку через кусты. Она натянула капюшон куртки на лицо и перешла на другую сторону улицы, стараясь идти в тени от заборов. Голоса не умолкали. Кажется, ей удалось остаться незамеченной. Какое облегчение. Но разве она должна теперь бояться? Разве не должна она делиться светом с теми, кто живет во тьме.

– Куда спешим?

Такой знакомый голос, отчего она даже не вздрогнула. Она остановилась. Киря догнал ее, застегивая на ходу ширинку. «Ссал за остановкой», – с омерзением подумала Марина.

– Сколько лет, сколько зим. Как жизнь молодая?

Марина попыталась выдать милую улыбку, какие она легко дарила своим новообретенным братьям и сестрам.

– Зазналась. Старых друзей избегаешь.

– Как дела, Кирилл? – Она чувствовала, как приподнимается над ним.

– Ничего, потихоньку.

– Мне пора.

– Я провожу.

– Не стоит. Тебя друзья ждут.

– Пацаны, – крикнул Киря слишком уж громко. – Я пошел.

– Планы? – Кто-то ответил, и тут же толпа рассмеялась.

– Хавальник завали, – крикнул в ответ Киря.

«Детский сад», – подумала Марина и поглубже спряталась в куртку.

Кире что-то еще кричали вслед, но он уже не оборачивался. Он взял Марину под локоть, как обычно делают девушки с парнями, и шел рядом. От него пахло алкоголем. Это ощущалось даже в начинающихся заморозках, Марина отвыкла от него. Киря что-то рассказывал, обычное и неинтересное больше Марине. Она думала о свете. Скорее, призывала, чтобы он не покинул ее. Только не сейчас. Не сегодня.

Он повел по короткой дороге, которая шла мимо дома Бута. Марина не стала возражать. Подумала, что лучше побыстрее прийти.

– Ты выглядишь как бабка.

Эта фраза выдернула Марину из попыток разжечь угасающий свет внутри.

– Еще этот чемодан.

Киря ударил по сумке, что болталась сбоку. Такие носили миссионеры, в них умещалось все: Библия, ежедневник, тетради для записей, Книга Мормона, пара комплектов для новеньких, стикеры, текстовыделители, кошелек. Марина носила с собой небольшую косметичку, хотя перестала краситься.

– Слушай, я знаю, что ты подвязалась с какими-то американцами. Не дай себе голову задурить.

– Вовсе это не дурь…

– Отвечаю, дурь… Я знал одного на флоте. Из «свидетелей…».

– Это другое…

– Он хату продал, все продал, все отдал им. Жена с маленьким на улице оказалась. Он еще задолжал кому-то, в общем, сбежал.

– Типичная история из телика.

– Зато правда.

– Ты вот счастлив?

– Да.

Марина не ожидала такого ответа.

– Серьезно?

– Да.

– В этом говне?

– Ой, откуда такая нетерпимость? Вас же учат любить…

– Ты счастлив в этой грязи?

– А ты, значит, отмылась?

– Да, отмылась!

– Значит, и нас можешь отмыть?

– Могу!

Марина решила, что это Бог хочет говорить с Кирей через нее. Она вдохнула и приготовилась рассказать о свете, что вошел в нее. Но Киря сжал ее локоть и прибавил шаг. Его шаги были большими, ей пришлось бежать рядом.

Когда дошли до мастерской, Марина испугалась. Теперь ее решимость всем помочь как-то угасла. Он открыл калитку, во дворе прожектор не работал. Двор казался пустынным. В одном из окошек горел свет. Марина остановилась перед калиткой. Киря обернулся и втянул ее внутрь, закрыл за ней.

Марина не могла сделать шаг. Чернота этого двора будто растворяла ее внутренний свет.

– Ну давай, не дрейфь.

Он ухватил ее сильнее. Теперь его мощные пальцы держали по-настоящему больно.

Киря открыл дверь в домик, и темнота передней комнатки пугала не так, как свет другой, что сочился из-под двери.

– Па, это я, – крикнул Киря. – Ты одет? Я не один.

В ответ послышались какие-то хрипы. Киря открыл дверь, и свет осветил переднюю комнату, где стоял рабочий стол Валентина. Под столом, словно врос в деревянный пол, железный сейф. На маленьких окошках были решетки. «Какой в них смысл, если двери деревянные», – подумала Марина.

Киря вошел в светлую комнату, Марина осталась в передней.

– Лара приходила?

– Ушла перед тобой. Ты с кем?

– С Маринкой.

– Че не заходит?

– Боится.

– Мы не кусаемся, – засмеялась, а потом закашлялась Марчелла. – Входи, раз пришла.

Марина шагнула к свету. Внутри все сжалось, она шептала «Отче наш» про себя. В комнате, немногим больше передней, на разложенном диване лежал Бут, закутанный в одеяло. Спал. Марчелла сидела в кресле, подобрав под себя тонкие ноги, больше похожие на кости, обтянутые серой кожей. На ней была белая майка, сквозь которую просвечивали коричневые соски маленьких грудей. Она не улыбалась, ее лицо ничего не выражало.

– Чай будешь? – спросила она.

– Нет.

– У меня хороший, индийский. Решила меньше кофеина пить.

И только тогда Марина заметила красивый фарфоровый чайник на столе и две чайные пары. Как нелепо они смотрелись.

– Так в чае больше кофеина, – сказал Киря. – Со мной китаец служил. Вернее, он родился в Хабаровске, но родители из Китая. Он говорил, что кофеина в чае больше. И когда мы с ним попадали в наряд, всегда пил свой зеленый чай – и ни в одном глазу. А я по первой кофе, и вырубало почти сразу. Хотя надо признать, что и кофе был дрянь. Но попробовал потом его чаек, и меня пробило…

– Без разницы, – перебила Марчелла. – Так будешь?

– Ладно, – ответила Марина.

Марчелла хотела подняться с кресла, но Киря ее опередил:

– Я сам.

Он достал из тумбочки стакан, протер его белым полотенцем, взятым там же, и поставил на стол.

– Там где-то рахат-лукум еще был, – устало сказала Марчелла.

Киря достал из другого узкого шкафа коробочку. Подвинул Марине стул с мягкой спинкой, а сам сел на табурет. Марина еще раз глянула на Бута и на ковер за его спиной. Дурацкий ковер казался самым нелепым во всей обстановке. Зачем он тут? Киря налил чай и придвинул Марине. Она взяла стакан и покрутила его в руке. Чай выглядел таким красивым и прозрачным. Бабушка заваривала мутный. Как тут он получился таким? Она отпила, горький и терпкий.

– Не привыкла? – усмехнулась Марчелла. – Добавь сахарку.

Марина еще раз отпила, попыталась поймать чувство прекрасного. От сахара отказалась.

– Я завтра обогреватель принесу, – сказал Киря.

– Лучше печку растопи.

– Тут ходы не чистили лет десять. Угорите.

– Обогреватель не поможет. Стены сырые.

– Я еще один куплю.

– Нельзя тут зимовать.

– Думаешь, протянет?

– Че, сынок, похоронить меня решил? – донесся звук из-под одеяла.

– Бать, ты спи.

– Знаю я, знаю…

– Что ты знаешь?

– Как ты с Федей… за моей спиной…

– За какой спиной? Ты посмотри на себя. Тебя никто уже всерьез не воспринимает. Лежишь тут в своем дерьме. Мать с ума сходит…

– Ты ее довел… я хоть тут отлеживаюсь… а ты ведь… ты…

Киря резко встал. Марчелла вскочила со своего кресла и схватила Кирю за руки.

– Все, все. Отпусти.

Но Марчелла все еще держала его.

– Да не буду я его трогать. Руки марать…

– А ты их давно отмыл? – Бут закашлялся.

Марина решила воспользоваться ситуацией и бросилась к двери. Какое-то время возилась с ручкой, не могла понять, куда тянуть и толкать. Сорвала ноготь.

– Господи, Господи, Господи, – шептала она. – Помоги.

Наконец дверь отворилась, и она побежала к калитке, споткнулась обо что-то, не удержала равновесие, упала на колени, встала, загребая землю. За ней никто не гнался, но казалось, что вот-вот чьи-то руки схватят ее и больше никогда не отпустят. «Это испытание, – твердила она себе. – Испытание веры».

Дома бабушка еще не спала, смотрела телевизор. Марина проскользнула в ванную. Бабушка что-то сказала, но Марина не стала переспрашивать. В ванной она посмотрела в зеркало. Коса растрепалась. Марина начала отращивать волосы, но все косы и хвосты выглядели жалко.

Она сняла порванные колготки и рассмотрела ссадину на колене. Ничего, теперь ее колени никто не увидит. Только муж. А вот с сорванным ногтем придется разобраться. Осторожно подцепив его, она отрезала так близко к ложу, что на мгновение потемнело в глазах. От теплой воды, куда она опустила руки, застучало в висках. Марина глубоко и часто дышала. Это все пройдет. Это всего лишь испытания. Какой-то ноготь. Отрастет.

Скорее бы увидеть Мэтью. Снова понять, что все было на самом деле. Что был свет. Что ей не приснилось ее крещение. Она могла позвонить. Ей можно было звонить миссионерам. Церковь всегда снимала им квартиру с телефоном. И накануне крещения старейшина Хаггард позвонил ей на бабушкин сотовый. Бабушка долго пыталась разобраться, кто звонит, пока Марина не выхватила трубку. Потом пришлось соврать, что так решил пошутить одноклассник. Денис. Только у него был телефон. Если уж врать, то хотя бы достоверно. Хаггард спросил, как она себя чувствует. Он говорил так, как никогда больше не говорил с ней. Накануне ей пришлось выдержать беседу со старейшиной Джонсом, после которой она вышла с красными пятнами по всему лицу. Обычная процедура – исповедь. На ней не должен был присутствовать Хаггард, но должна была быть еще женщина. Потому что оставаться миссионеру с девушкой наедине нельзя. На исповедь пришла Людмила, ведь ей ничего не стоило перейти улицу. Она должна была молчать, но не могла удержаться и пошутила, когда Джонс, сам краснея, спросил у Марины, девственница ли она.

– А меня не спрашивали, – вдруг сказала Людмила. – Я не поняла, а почему меня не спросили?

Она уперлась кулаками в бока, обтянутые красным вязаным платьем, и сама засмеялась своей шутке. А Марина ответила «да» и покраснела так сильно, что пришлось опустить голову. Тем же вечером Хаггард ей позвонил. Марина была уверена, что Джонс нарушил тайну исповеди.

В четверг она спешила после школы в Дом техники на английский. Теперь она уже в новом статусе. Ей хотелось больше стараться, ведь теперь ей есть зачем. Но когда она, запыхавшись, взбежала по мраморной лестнице на второй этаж, обе группы стояли в коридоре перед закрытыми дверями классов, а брат Олег с бледным уставшим лицом уже в который раз объяснял, что занятий не будет на этой неделе и на следующей. Ему отвечали возмущенно, но без явных протестов. Какими людьми надо быть, чтобы предъявлять претензии за отмененные бесплатные уроки с носителями языка. Увидев Марину, Олег слабо улыбнулся. Он рад был видеть «своего». На английский в основном ходили не члены церкви. Умник тоже кивнул Марине и даже рассказал, что хотел обсудить с Хаггардом разницу произношения некоторых слов на американском и британском английском.

Когда народ нехотя разошелся, Марина спросила Олега, в чем дело. Он что-то быстро сказал про собрание в центральном приходе и поспешил уйти, ему еще нужно на работу вернуться.

Марине все казалось подозрительным. Любое происшествие она привязывала к своему крещению. Именно с него все пошло не так. Но что пошло не так? Не прошло и недели.

Вечером она набралась смелости и позвонила на домашний Хаггарда и Джонса. Трубку никто не взял. И на следующий день. И на другой. Всю ночь перед воскресным собранием, ее первым собранием в качестве члена церкви, она не спала. Она представляла, как Геннадий объявит о ее новой роли, как Хаггард будет сидеть рядом и обмениваться с ней любимыми цитатами из Библии или Книги Мормона.

– Дорогие братья и сестры, – начал собрание брат Олег. – Наша сестра Тамара покинула нас.

В зале послышались вздохи. Марина не могла понять. Она искала взгляд Мэтью, но он не смотрел. Он опустил глаза в пол и больше не улыбался. Тошнотворная волна пробежала внутри.

Тамара – жена президента прихода. Как она может уйти? Что за глупость.

– Наш брат Геннадий сейчас там. И во вторник, если сможете, примите участие в проводах.

Что? Какие проводы? Марина не могла осознать. Или не хотела.

– Помолимся, – услышала Марина и склонила вслед за всеми голову.

Она не могла разобрать слов. Что-то о лучшем месте и объятиях Христа. Неужели она умерла? Но как? Она не выглядела больной. Румяная и жизнерадостная Тамара. Руководила хором и играла гимны на электропианино. Нет, недавно же Дом техники отдал им настоящее пианино. Значит, она играла на настоящем. Пропустила пару собраний и пару репетиций хора. Разве это так уж страшно? А как же роль? Кто теперь будет руководить хором? Кто-то играет еще? Все эти мысли разом обрушились на Марину. Мыслей много, а чувство одно. Досада. Она пыталась отыскать любовь и тот свет, но ощущала только досаду. Так теперь все запомнят ее крещение. Смертью жены президента. Угораздило именно сейчас. Нельзя было потерпеть?

– Аминь, – произнес брат Олег.

– Аминь, – произнесли хором все остальные.

– Аминь, – прошептала Марина.

Ее первое собрание оказалось самым провальным. Что она сделала не так?

Только бы поговорить с Хаггардом или Машей. Но Хаггард с Джонсом с озабоченными лицами говорили с братом Олегом, который был вторым лицом после президента. Вице-президентом? Говорили с мамой Маши. Неужели она как организатор праздников будет организовывать и похороны? Говорили со всеми, кроме нее. «Так нечестно», – думала Марина. Так нельзя. Нельзя бросать новообретенную сестру. Нельзя.

Во вторник Марина не пошла в школу. Она одна из первых приехала к Дому техники. Накануне зашила свою черную юбку, которую после падения во дворе Бута возненавидела. Это единственная черная юбка, закрывающая колени.

Она пришла рано, потому что в школу нужно было уйти к восьми двадцати. Маршрутки были полные, поэтому двадцатиминутная поездка в неудобной позе сделала свое дело. Марина была зла. На себя, на Тамару, на Хаггарда, на Машу. Никто не позвонил. Никто не поговорил с ней. Никого она не волновала.

Автобус был заполнен наполовину. Кто-то не смог уйти с работы, чтобы проводить сестру в последний путь. Кто-то, для кого их земная жизнь важнее, чем вечная. Маша сидела рядом, но разговаривать не хотелось. Миссионеры читали Книгу Мормона. Или делали вид, что читают. Изредка переговаривались с братом Олегом, щеки которого впали, а глаза выпучились.

Ехали в Зверево. Недалеко и далеко одновременно. Тамара родилась в Звереве. Ее родители там держали теплицы, откуда она привозила помидоры и яблоки с грушами. Дорога была ухабистая. От тряски и голода болела голова.

Когда наконец автобус остановился, Марина увидела крышку гроба, что стояла у распахнутой калитки, и все поняла. Это и правда происходило. Только что она праздновала свое новое рождение – и вот празднует чью-то смерть. Слишком близко. Слишком тяжело для испытания. У нее накопились вопросы к Богу.

Во дворе на трех табуретках стоял гроб. Дешевый гроб, обитый красной тканью с черными оборками. Тамара в нем была похожа на куклу. Кожа на лице разгладилась, будто кто-то надул ее, как воздушный шарик. Какие-то люди сидели у гроба и вдоль стен п-образного двора. На них посмотрели, как на пришельцев. Геннадия не было видно. Какая-то бабуля подвинулась и пригласила Марину сесть. От нее пахло чесноком, и Марина старалась не дышать. Что будет дальше? Как хоронят мормонов? Разве так же, как и обычных? Обычных. Марина поймала себя на гордыни. И ничего не стала с этим делать. Не сейчас. Зачем себя винить, когда так много всего на нее обрушивается. А может, это мстит ее старый Бог?

Миссионеры тоже жались к стенкам. Хаггард избегал взгляда Марины. Теперь она это точно поняла. Каждый раз, когда она поднимала глаза на него, он отворачивался. Значит, он тоже на нее смотрел. От этой мысли стало теплее, хотя она и дрожала от холода.

Хоронили на обычном кладбище, куда их отвез автобус. Марина знала все эти похоронные ритуалы, но не думала, что они применимы к Тамаре. Обычный священник в черной рясе отпевал и махал кадилом. Все как обычно. Так обычно, что становилось тошно. Президент Геннадий ни на кого не смотрел. Стоял рядом с родителями Тамары. Его лицо было таким красным, что отливало синевой. Марине он почему-то был неприятен. Куда делся румяный и смешливый президент их прихода? Кто этот трясущийся старик? Почему он стал вдруг таким старым? Он даже не прочитал молитву. Он не прочитал молитву!

Поминальный стол был уже накрыт, когда их привезли с кладбища. Приход усадили за первый стол. Борщ, котлеты, пюре, кутья, пирожки, конфеты, компот в стеклянных стаканах. Марина не могла проглотить ни кусочка. Тошнота не покидала ее. Под пристальным взглядом родителей Тамары Марина откусила пирожок и запила компотом, конфеты сложила в сумку. Она их выбросит потом. Миссионеры ели молча. Вряд ли у них тоже был аппетит. Только брат Олег прошептал молитву. Марина слышала, он сидел напротив.

Наконец можно было встать. Какие-то женщины быстро собирали тарелки и сбрасывали объедки в ведро. От этого зрелища Марину пошатнуло, и она по стенке вышла из п-образного колодца-двора в сад, за которым виднелись теплицы. В саду кто-то рассматривал уже сильно пожелтевшие деревья. Кто-то. А рядом с этим «кто-то» сидел Геннадий. Красный. Он казался совершенно потерянным. Марина хотела подойти. Спросить. Сказать что-то. Попросить его быть обычным. Быть тем, кто вдохновляет. Быть тем, кем он был. Он схватил женщину за руку. Она попыталась оттолкнуть его, но не очень сильно. Она хихикнула, и Геннадий притянул ее к себе и обнял ее бедра, уткнулся красным лицом в ее юбку. Марина почувствовала, как реальность размывается. Как тогда летом на выпускном, когда она выпила так много. Или было что-то еще, что теперь уже не важно. Реальность размывалась, как в дурном пьяном сне. Нет. Удержать то немногое, что есть в желудке. Удержать. Не смотри. Не смотри. Беги.

Марина развернулась и медленно, будто гуляя и ничего не видя, пошла прочь. Прочь. Она смотрела под ноги. Только бы не грохнуться, ей это свойственно в критических ситуациях. Да, сейчас именно такая ситуация. Критическая. Нет. Патовая. Ужас. Ужас. Кромешная тьма.

– Марина? Все в порядке?

Голос. Любимый голос. Голос Мэтью. Она отыскивает его. В темноте проявляется его лицо. Подобие улыбки. Подобие, потому что он напуган.

– Марина.

– Да, да.

Хаггард держит ее за руку. И вокруг никого. Они застряли в том узком проходе между двором-колодцем и простором сада. И больше никого. Только они. Вдвоем. Как тогда. Когда он назвал свое имя. И сейчас. Только вдвоем. И он держит ее руку в своей. И не отпускает. И Марина уже забыла обо всем, что видела в саду. О мерзком красном лице Геннадия. Это уже не имеет никакого значения. Ведь рядом Хаггард. И свет вернулся. И в глазах его море. Море? Они карие. Какое же может быть море в черных бездонных блюдцах. Море горя?

– Меня переводят, – сказал он.

Глава 15

Марчелла куталась в плед и смотрела, как коричневая пенка поднимается по медному горлу турки. Листья с деревьев осыпались и разбрелись по двору мастерской. «Надо бы убрать», – мелькнула мысль, но тут же забылась. Совсем скоро придет Валентин, и лучше не попадаться ему на глаза. Накануне ей удалось притвориться крепко спящей. Но второй раз он не купится. Выльет на нее ведро ледяной воды и оттаскает за волосы. Будто и без него ее волосы не поредели. Марчелла привычным движением убрала пряди за уши, так же привычно чесанув острыми ногтями по тонкой коже. Боли она не почувствовала, как не чувствовала больше синяков и ссадин на руках.

Кофе закипел, она успела отставить турку, чтобы не запачкать песок. Ей не нравилось, как пахнет мокрый песок. Перелила кофе в кружку, поднесла к губам и слабо подула. Сделала глоток, и, будто лава, кофе растекся по горлу. Всегда так. Нетерпеливо и жадно, чтобы нащупывать языком потом отслойки обожженной слизистой. Наслаждаться тонкой болью. Такую боль она испытала лишь раз. В свой первый раз. Она не верила подругам, что говорили о боли, режущей их тупым и настойчивым предметом. Она не понимала, как можно было терпеть все те ужасы, о каких они говорили. Тяжелый пыхтящий и дергающийся мешок сверху. Даже представлять это было противно. Нет. Ее первый раз был самым прекрасным во всей ее жизни. Кирилл подготовил ее тело, чтобы оно жадно приняло его в себя. Лишь тонкая звенящая, как хрустальный колокольчик, боль едва коснулась и тут же уступила место жаркой волне, прогревшей до самых костей. Только раз. Никогда больше не повторимый раз.

Марчелла допивала остывший кофе. Скоро придет Валентин и кто-то еще. Чья сегодня смена? Она сощурилась, будто это помогало вспоминать. Будто ей вообще было дело, кто работает в мастерской. Теперь, когда Вовы не стало, все начало сыпаться. Какие-то люди, какие-то аппараты, какие-то документы. Киря сказал, что она может оставаться до лета. Но то, что сказал Киря, не имеет значения против того, что сказал Валентин. Киря играет в босса. Валентин и есть босс. И ее он не потерпит. Он никогда ее не терпел.

Кто-то скребся в калитку. Раньше ее не запирали. Никому бы и в голову не пришло ворваться к Буту. Но теперь все по-другому. Марчелла плотнее закуталась в шаль, втянула голову в тонкие плечи. Если это Валентин, нужно быть готовой.

– Простудишься, – крикнул Киря.

Он принес какой-то очередной ящик. Слишком легко он тут все обновляет. Слишком быстро хочет идти дальше.

– Мама передала.

Киря протянул сверток, Марчелла оттолкнула его руку, пирожки из пакета рассыпались по полу. Пахло капустой. Марчелла любила пирожки с капустой.

– Как хочешь, – только и ответил Киря.

Он вошел в дом. Что-то дребезжало от его тяжелых шагов. Он пытался открыть окна. Зачем он каждый раз это делает? Знает же, что не открываются.

– Я найду печника, – говорит себе Киря.

Марчелла кивает. Знает, что забудет, как только выйдет.

– Я же стиралку привез.

Это он про ту круглую стиральную машину, для которой нужно сначала нагреть воду, залить внутрь, потом слить, как-то еще прополоскать в ледяной воде. Марчелла не могла вспомнить, кто вообще стирал их вещи. Что-то мелкое она стирала сама под напором колонки с лавандовым мылом. Каждый раз представляла лавандовые поля с картинки, что видела в рекламе.

– Что тебе купить?

Он теперь так делал. Считал, что должен заботиться о ней. Считал, что так он заботится.

– Ничего.

– Марусь, не беси.

Но Марчелла молчала. Она ненавидела, когда он звал ее Марусей. Это всегда значило одно – она никогда не будет Мариной для него. Никогда больше.

– Кофе и сигареты, – сказала она.

– Окей. А что еще?

– Ничего.

– Ты же женщина…

Марчелла дернула плечами. Никогда больше она не будет для него женщиной.

– Ладно, попрошу малую…

– Если она ко мне хоть на метр приблизится, я сломаю ей нос…

– Кому ты что сломаешь?

– Не смей ее ко мне подсылать.

Киря усмехнулся. Он не воспринимал ее всерьез. Он больше никогда не воспримет ее всерьез.

– Дай денег, я сама все куплю…

– Значит, что-то тебе все-таки нужно.

Марчелла молчала.

– Попрошу Маринку, зайдет после школы.

– Я ей патлы повыдираю.

– Слышь, ты. – Киря навис над Марчеллой. – Я переломлю тебе хребет, если ты хоть слово ей скажешь.

– Ой, кого-то на малолетку потянуло?

– Дура ты.

Киря отошел от нее. Марчелла знала, что никуда его не потянуло. Она хотела разозлить его. Злость – единственная эмоция, которую он мог к ней еще испытывать. Конечно, той Марине он мог доверять. Она многое тут видела и молчала. И она будет молчать. Разве что Богу своему расскажет.

– Ладно, пусть приходит.

Киря не ответил. Пусть думает, что ей что-то нужно. Что-то женское. Пусть думает, что она все еще женщина.

Марчелла закурила. Киря шагал по двору, бессмысленно перекладывая всякое в ожидании Сережи, когда пришли первые мастера. Пашок и Виталик? Как-то так их звали. Хорошо, что Валентин задержался. Значит, хороший день? Ей захотелось даже что-то сделать. Может, поменять постель. Или подмести пол. Что-то сделать. Что-то, что делают обычные люди.

Вскоре приехал участковый Сережа, едва кивнул ей и снова сел в свои «жигули» и увез Кирю. Марчелла не знала, что происходит теперь в мастерской. Киря с ней не делился. Ее это огорчало. Ее это выводило из себя. Даже мастера ее перестали воспринимать серьезно. Уже не подтягиваются при ее появлении, не пытаются шутить или поддерживать разговор. Ее будто нет для них. Ее будто нет ни для кого. Только для Кири она еще существует. И Валентина. Но для него она не хотела бы существовать. Лучше бы он ее, как все, игнорировал.

Валентин был первым, кто желал ей смерти. Она не видела, но ей рассказали, как он напился и причитал у гроба. «Это все она, – причитал Валентин, – она. Извела тебя. А ты старый потаскун. Куда тебе? Седина в бороду, бес в ребро». И все в таком духе. Когда кто-то пересказал это, Марчелла рассмеялась. Искренне. Впервые ей стало так смешно, что она не могла остановиться и даже намочила трусы. Они все думают, что она соблазнительница, коварная искусительница. Не все. Не все так думают. Есть человек, который знает правду. Знает правду и молчит. Но она не говорит с Марчеллой. Только подает милостыню в виде пирожков или знакомой медсестры. Деньги не передает. Киря не доносит. Марчелла избавила ее от занозы, тягучей и настырной занозы. Но об этом никто не знает. Знают только Марчелла и она. Та, кого Марчелла избавила от занозы.

Марчелла поставила еще один кофе и закурила. Она осматривала свою верандочку, небольшой закуток с крышей и деревянным полом. Электроплитка тут стояла почти круглый год. Бут боялся электроприборов в доме. В сильные морозы он уходил домой. И тогда Марчелла могла всю ночь варить кофе и курить в доме. Пить кофе и курить. Иногда, очень редко, она мечтала так прожить всю жизнь. В домике с верандой и садом, трех деревьев достаточно. И Бут ей обещал. Он обещал ей домик с верандой. Купил участок, на той же улице, почти у самой балки, там есть сад, заросший и непролазный, там никто давно не жил. Купил ли нет, но он водил ее туда. От глиняного дома остались лишь стены, но Вова говорил, что это не страшно, все можно починить. И ей не было страшно, все можно починить. Главное, был сад. Дикий, необузданный, желающий забрать побольше и не отдавать ничего. Бут подвел ее к красивому деревцу и сказал, что это райская яблоня. Она совсем как люди. Смотришь – красиво, надкусишь – сводит челюсть. Марчелла тогда не слушала, она думала, что когда-нибудь будет тут жить. Пить кофе, курить и смотреть на сад.

– Ты еще тут?

Валентин возник перед ней, она подтянулась и едва заметно вжала голову в плечи. Но Валентин заметил и ничего больше не сказал, прошел в дом, в переднюю комнату к своему столу. Вскоре к нему зашли Пашок, Виталик и еще парни. Ежедневная планерка. Валентин это любил. Он был таким. Вова был другим. Валентин часто в ссорах спрашивал, где бы он, Вова, был, если бы не он. Бут отвечал, что не иначе как в яме с дерьмом. И Валентин успокаивался. Ему нравилось так думать. Марчелла же знала, что, не будь Валентина, ничего бы не изменилось. Нашелся бы кто-то другой, кто умеет считать. Такие, как Валентин, ничего не понимают. Не понимают, что дело строится не цифрами и бумажками. Он понятия не имеет, как строится дело. И если бы Киря не побежал к Феде, если бы они дождались, когда Буту станет лучше, не пришлось бы устраивать этот передел. И Киря никогда не узнает, как отец потом унижался перед Федей за дерзость сына. Это его сломило. Этого его сердце не выдержало.

– Привет.

Марчелла подняла глаза от кофе. Это Женя. «С бритой головой он не такой сладкий, но что-то в нем все еще есть», – думала Марчелла. И даже какой-то жар прилил к бледным щекам. Она поставила кружку, чесанула ногтями за ушами, потянулась за пачкой сигарет. Пустая.

– Буду после обеда, – сказал Валентин и вышел со двора.

Заиграло радио, заработали инструменты. Начался привычный шум, который и сводил Марчеллу с ума и заставлял помнить о том, что она еще жива.

– Постой. – Она позвала Женю.

Он еще ее замечает. Он, скорее всего, мало что соображает после травмы. Эта история тоже заставила Марчеллу улыбнуться. Сестра, спасая брата от угара, проломила ему череп. Говорили, что видно было мозги. Но Марчелла знала, что не могло быть видно мозгов. Она помнила, как в детском саду одному мальчишке проломили голову железной машинкой, случайно. И видела, что происходит с черепом, когда кажется, что из дыры виднеются мозги. Чтобы пробить черепную кость, нужно очень постараться. Едва ли Аня так старалась. Всего-то несколько швов. Всего-то порез кожи головы и гематома. Но драматизм истории вырос до невероятных размеров.

Женя подошел к ней.

– Есть курить? – спросила она.

Женя полез в задний карман и достал «винстон». Она не любила синий «винстон», но делать нечего, закурила. Попросила Женю подержать зажигалку, а сама своими ладонями накрыла его руку с огнем. Она любила этот жест. Он сразу возвращал ей себя. Она вспоминала ту, кто мог одним взглядом заставить делать то, что ей нужно. Она подняла глаза, Женя смотрел сверху вниз. «То, что надо», – подумала Марчелла и откинулась в кресле, затянулась и выпустила в него дым. Еще один жест. Для начала хватит.

Женя спрятал зажигалку и вернулся к своей работе. Что он делал? Что-то разбирал. Марчелла следила за ним, царапая и царапая кожу за ушами. Ей хотелось уйти к себе, спрятаться под одеяло и кричать. Она никогда не сдерживала себя. И никто не смел входить в комнату. Не теперь.

Она пила кофе. Чашку за чашкой. Чувствовала, как кровь приливает к щекам, животу, кусала губы. Сильно, до крови.

Нужно что-то делать. Марчелла поднялась и прошаркала в свою комнату. Ей она показалась такой мерзкой, что захотелось прибраться. Она сорвала с дивана постельное белье, бросила его на пол, туда же кое-какую свою одежду. Чистое белье, пусть неглаженое, она сразу же постелила. Грязную кучу затолкала под стол, подальше от глаз.

На электрическую плитку Марчелла поставила ведро воды, которое заботливо принес Женя. Он просто не знает еще, что ее следует игнорировать. Нужно этим пользоваться.

Марчелла закурила и стала ждать, когда нагреется вода. Подняла с пола пакет с пирожками. Надкусила один. Как всегда, великолепны. Доела и почувствовала тяжесть. Нельзя теперь бежать в туалет. Девочки не бегают в туалет. Только ночью. Когда никто не видит. Сейчас нужно следить за водой. Когда станет теплой, вымыть голову и все остальное.

Калитка со скрипом отворилась. Так открывают только трусливые.

На Марину мало кто обратил внимание, пока она шла к домику. Только Женя стал усерднее прятать голову в плечи. Марчелла не могла не заметить эту в нем перемену. Кровь отлила от щек. В животе еще было тепло.

– Киря просил зайти, – сказала Марина.

– Жидкость для снятия лака есть?

– Есть.

– Тащи. И лак какой-нибудь.

Марина ушла, а через десять минут вернулась с косметичкой с Минни-Маус. Вода нагрелась, и Марчелла велела Марине тащить ведро к душу. Душем называлась конструкция в саду из трех фанерных стен и шторки. Бут обещал установить бак с нагревателем, но не установил.

– Польешь мне.

Марчелла сунула Марине пластиковый ковш, вошла в кабинку, разделась, повесив свои вещи на хилый крючок, наклонилась и велела лить на голову. Теплая вода будто пробуждала. Марчелла пыталась вспомнить, когда в последний раз она мылась. Месяц назад? Когда они с Бутом поехали в сауну его друга? Марчелла намылилась мылом. Шампунь она не нашла. А может, его и не было.

Марина подала полотенце и отвернулась.

– Что не смотришь? Неприятно?

Марина не ответила.

– Надо было Женю просить. Уж он знает, куда смотреть. От тебя одна тошнота…

Марчелла так терла полотенцем голову, что ссадины за ушами начали болеть. Это ее разозлило. Разозлило, что ее волосы такие редкие, быстро пачкаются и приходится их заправлять за уши.

– Думаешь, ты лучше меня? – Ей хотелось обидеть Марину.

– Да.

– Что?

– Я лучше тебя.

Марчелла не придумала, что ответить. Ей хотелось просто ворчать на безмолвную Марину. А она посмела открыть рот. Да еще так.

– Я могу идти?

– Ногти мне покрась и иди.

Они вернулись на веранду. Марчелла закурила и протянула свободную руку Марине.

– Может, сначала высушить голову?

– У меня нет фена.

– Простудишься же.

Марчелла лишь выпустила дым в сторону и придвинула руку с облезлыми ногтями ближе. Марина молча взяла ее пальцы и стала стирать лак ацетоном. Она будто брезговала, старалась не дышать. Злость и брезгливость. Вот что она вызывает в людях.

Марчелла выбрала красный лак. Немного вульгарности ей никогда не вредило.

– Вова любил красный лак, – сказала она.

– Не сомневаюсь.

– Я не поняла, ты что дерзишь?

Марчелла вырвала руку.

– Не высох еще.

Марчелла вернула руку Марине. Она думала, как бы зацепить эту девчонку. Но сделать это так, чтобы Киря не знал. О чем она ему не расскажет? В этот момент ее взгляд упал на цепочку на шее Марины – кулончик. Сердечко. Конечно, любовь. Такие всегда влюблены в кого-то.

– У тебя парень есть?

Марина сделала вид, что не расслышала.

– Я спрашиваю. – Марчелла крикнула. – У тебя парень есть?

В этот момент мастера посмотрели в их сторону. Во взгляде Жени она что-то уловила. Но что? Этот тихоня как-то с ней связан? Наверняка. Что-то такое она припоминала.

– Нет. – Марина покраснела.

Марчелла улыбнулась и снова почувствовала, как жар приливает к щекам и животу.

Наконец Марина закончила маникюр. Вышло так себе, но лучше, чем было. Марчелла критично рассматривала свои пальцы.

– Оставишь мне? – Она кивнула на красный лак.

– Забирай. – Марина дернула плечами.

И опять эта брезгливость. Таких, как она, Марчелла била после школы. Эти девчонки думают, что они лучше. Но они ничем не лучше. Они такие же, только боятся себе в этом признаться.

– Он тебе нравится?

Марина собирала свою косметичку с Минни-Маус.

– Вижу, что нравится. Покраснела. Мне тоже нравятся тихони.

– Неужели.

– Гадкая ты девка.

Марчелла выхватила сумку из рук Марины. И хотела даже ей ударить, но передумала. Села обратно в кресло. Марина взяла сумку и, красная, побежала к калитке, которую по неудачному стечению обстоятельств открыл Киря. Он быстро глянул на Марину и потом посмотрел на Марчеллу. И взгляд этот не предвещал ничего хорошего.

Марчелла подобралась в кресле, накинула на себя плед и ждала. Его долго не было. Или ей так показалось. Показалось, что долго. Наверняка эта мелкая дрянь жалуется. Наконец он вошел. Черный от злости. Марчелла могла бы поклясться на иконе, что его лицо в этот момент почернело. Как почернело лицо Бута, когда он задыхался. Неужели Киря и это унаследовал от отца?

– Я тебе шею сломаю двумя пальцами.

– Ломай.

Киря стоял перед ней и смотрел сверху вниз. В его взгляде читалась та же брезгливость, что и во взгляде Марины. Ему противно. И только Женя смотрел по-другому. Она не могла бы объяснить как, но точно без презрения.

– Пожалуйста, не бей. – Марчелла сложила свои накрашенные пальцы домиком на голове.

– Не собираюсь я руки марать.

– Киричка. – Она опустила руки.

– Чего. – Его голос потеплел.

– Кирюш, – мягко пропела она.

Киря невольно улыбнулся:

– Ну чего?

– Мне уже надо.

– До завтра не терпит?

– На толчке полдня просидела. Даже мыться пришлось.

– То-то я смотрю – похорошела.

– Кирюш.

– Я Лару пришлю.

– Я и сама могу.

– Я Лару попрошу, – отчеканил он и ушел.

Темнело рано, прожекторы работали большую часть дня. Сегодня работы немного, и Марчелла ждала. Почему-то ей казалось, что этот вечер будет особенным.

Снова пришел Валентин, снова мастера прошли к нему за зарплатой. Когда Женя выходил и прятал свои деньги в карман, она снова попросила у него сигарету. Женя глянул на блок на столе, что принес Киря, и достал свою пачку. Она снова обняла его руку и посмотрела исподлобья. Она всегда так смотрела на мужчин. Им это нравилось. Кире, Буту, даже Вале. Поза подчинения. Нравилось ли Жене, она не могла понять. Она только шепнула, чтобы приходил потом. Он ничего не ответил и ушел. Если придет, значит ему тоже нравится.

Валентин еще возился за своим столом, когда Киря вернулся с Ларисой. Он что-то сказал Валентину, и они стали собираться. «На стрелку», – подумала Марчелла. Хотя сейчас это зовется деловой встречей.

– Я тебя утром отвезу на смену, – сказал он Ларисе и кивнул Марчелле. – Бывай.

– Кофе? – спросила Марчелла у Ларисы.

Та согласилась.

– Мы же не торопимся, – говорила Марчелла.

– Как скажешь, – отвечала Лариса.

Марчелла воткнула турку в песок и вошла в комнату. Под половицей рядом с диваном она достала пакет. Отсчитала несколько бумажек, потом еще несколько, потом взяла весь пакет. Вышла с ним на веранду и встала перед Ларисой на колени.

– Даже не думай. – Лариса выпустила дым.

– Лара, прошу.

– Я таких, как ты, каждый день…

Марчелла сунула ей пакет. Лариса осторожно посмотрела на него.

– Там десять тысяч.

– Ты чего?

– Мне очень надо, Лар.

– У меня нет столько, ты же знаешь.

– Сколько есть.

– Три с собой и витаминчики.

– Давай три и уходи.

– Без капельницы?

– Без капельницы.

– Девка, ты чего?

– Лара, я правда справлюсь.

– А Кирилл?

– Да не придет он. Иди домой, поспи нормально. Тут холодно. Еще простудишься. Завтра же на смену?

– Да.

– Вот и иди отдыхай.

– Марусь, ты только смотри. Один к одному.

– Да знаю, знаю.

Лариса еще постояла несколько секунд. Она уже все решила, но делает вид, что беспокоится. Марчелла и в ней не вызывала сочувствия. Ей хорошо платили. А тут еще такая куча денег свалилась. Почти все, что удалось спрятать, когда Бута не стало. Марчелла думала, что уедет к морю. К сестре в Архипо-Осиповку, но не вышло.

Марчелла упала в кресло, допила кофе, закурила и стала ждать. Тело потряхивало от ожидания. Горели две лампочки в домике и освещали сквозь окна веранду. Она ждала. Чувствовала, что придет. Живот от волнения крутило. Но в нем ничего, кроме одинокого пирожка с капустой, не могло быть. Это всего лишь нервы. Она вспомнила, как так же на живот жаловался Бут. Думал, что съел что-то или язва открылась. А потом он почернел и так громко выпустил газы, что Марчелла не сдержала смеха. Она не могла успокоиться, пока не увидела, что он не двигается. Тогда она дышала в него, давила на грудь, как учили на уроках ОБЖ. Она все делала, а он все равно не дышал.

– Не смей меня вот так бросать, – рыдала она. – Я не хочу тут одна.

Но он не отвечал. А только смотрел куда-то. Марчелла проследила его застывший взгляд. На сейфе. Тогда она открыла сейф и взяла, не глядя, пачку денег. Нельзя же взять все. Утром сейф опустошил Валентин. Спросил, брала ли она что-то. Она ответила, что не брала. Но она взяла. Так ей велел Вова. Это его предсмертное желание.

И вот теперь она все отдала ради этого вечера. Ради одного-единственного вечера. Он обязательно придет. И посмотрит на нее так, как никто больше не посмотрит. И она почувствует себя живой.

Калитка отворилась. Марчелла выпрямилась в кресле, но снова откинулась. Женя пришел. Он стоял у порога и ждал. Марчелла поманила его пальцем. Как она любила это. Вот так подзывать. И Бут всегда опускался на колени и полз. Его лысая макушка блестела капельками пота, кожа собиралась складками, тонкие седые волосы липли к гипертоническому лицу. И он полз, как раб. Стоило ему распрямиться, как он становился грозным властелином. Но с ней он был рабом.

Женя сделал шаг. Она поманила еще раз. Он подошел ближе. Она потянулась к нему, и Женя отшатнулся. Вот он. Этот взгляд. И у него тоже. Презрение.

– Уходи.

– Тебе что-то нужно? Помощь нужна?

– Уходи.

Она не могла поднять взгляд. Боялась снова увидеть это выражение.

– Пожалуйста, уходи.

Марчелла чувствовала, что вот-вот расплачется. Он должен уйти. И лучше никогда больше его не видеть. Женя медленно повернулся и пошел. И тогда стало так страшно, что она готова была броситься на колени и умолять его остаться. Но она этого не сделала. Она промолчала. Услышала, как калитка тихонько закрылась. Она осталась одна.

Тело дрожало. Стало очень холодно. Она вошла в дом. Включила все обогреватели, уселась на диван, укуталась и стала смотреть в стену.

– Ты говорил, что не дашь меня в обиду. Ты обещал позаботиться обо мне. Ты обещал быть рядом. Ты обещал. Ты обещал. Ты обещал.

Марчелла уткнулась в подушку и сжала челюсть. Сползла на пол, все еще держа подушку зубами, оторвала половицу и достала пакет, в котором еще недавно были деньги. Теперь там только сложенный листок. Она высыпала содержимое листочка в ложку, к нему добавила три других пакета, что оставила Лариса, чиркнула зажигалкой и поднесла к ложке.

– На хрен всех.

Глава 16

Женя вышел и аккуратно закрыл за собой калитку. Непривычно видеть мастерскую такой пустынной. Что теперь с ней будет? Киря говорит о расширении. Может, так и будет, но Женя решил, что с него хватит. Пойдет на молочный завод к дяде Жорику. Он там бригадир, говорил, что найдет местечко. А летом что-нибудь будет еще. Может, Макс обратно возьмет.

Он шел и думал, сколько ему удалось скопить за время работы у Бута. Кажется, тысяч пятнадцать. Отдать их маме или купить машину? Захотелось покурить. Он достал пачку из заднего кармана, поискал зажигалку, похлопал себя по карманам. Выронил где-то. Черт с ним? Стрельнуть огоньку? Женя потоптался на месте, оглядываясь. Никого. В ноябре мало прохожих на таких улицах, как эта Пограничная. Нелепая, рваная. Чем больше он стоял, тем сильнее хотелось курить.

Женя развернулся и пошагал обратно, всматриваясь в дорогу. Перед калиткой задержался. Свет во дворе не горел. Казалось, там ни одной живой души. Холодок пробежал по спине. Женя помнил это чувство. Он вошел, стараясь не шуметь. Калитка все равно скрипнула. Женя замер. Ждал, когда шум в ушах станет тише. Сделал еще несколько шагов. Свет из окошка домика слабо освещал двор.

Зажигалки нигде не было. Он услышал какой-то стук. Хотел бежать, но замер. Прислушался. Еще стук. И снова тишина. Пугающая тишина. Женя знал, что надо войти, но боялся. Чего? А зачем он приходил? Надо с этим покончить. В передней комнате было темно, Женя прошел дальше и снова остановился, рисуя в воображении картины, которые он мог увидеть. Еще стук, Женя дернул на себя дверь.

На полу рядом с диваном подергивалась Марчелла в неестественной позе. Женя все понял сразу. Так же как и то, что он ничем не сможет ей помочь. Поэтому он бросился из дома. Он бежал так, что в горле стало жечь.

Он хотел убежать. Думал, что получится забыть. Но снова он сделал разворот, так что нога подвернулась, и он упал на колено. Поднялся и снова побежал прихрамывая. Добежал до зеленой калитки и стал звонить. Он знал, что звонок проведен только в кухню. Но вдруг. Вдруг случится какое-то чудо. Собака залаяла.

Чудо случилось. Калитку открыла Марина. На ней был огромный банный халат.

– «Скорую», – выдохнул на нее Женя. – Звони в «скорую».

Марина молча убежала и вернулась с телефоном.

– Я не знаю, как звонить.

– Ноль три.

– Это сотовый. Тут не так. Нужен код.

– Дай сюда.

Женя взял в руку телефон. На синем экране цифры расплывались. Он набрал ноль три ноль. Голос в трубке сказал что-то. Женя назвал адрес. Голос в трубке очень гнусаво сказал, чтобы ожидали.

Женя сунул телефон обратно Марине в руки и поспешил к мастерской. За ним следом семенила Марина. Он не хотел говорить, но был благодарен, что рядом кто-то есть. Что он не один.

В доме они нашли Марчеллу уже без движения. Марина тут же стала делать ей искусственное дыхание. Через простыню. «Побрезговала», – подумал Женя. И не зря. После серии вдохов изо рта Марчеллы что-то вытекло. Женя зажмурился на секунду, вдруг это сон. Открыл глаза – не сон. Марина в толстом банном халате дышит в потрескавшийся рот Марчеллы, толкает ее в грудь. Она делает это так отчаянно, будто действительно верит, что спасет.

Казалось, прошло так много времени, что за окном уже светало. Женя смотрел на Марину, которая сняла толстый халат, села сверху на тонкое тело и в одной бесформенной футболке продолжала толкать и толкать Марчеллу, будто та просто крепко заснула. За окном светало. Или нет. Просто стало светло. От фонарей. Кто-то включил фонари. Кто-то шумно шагал через веранду к двери. Кто-то, кто распахнул дверь и с каким-то рыком бросился прочь. Через мгновение или больше Киря вернулся с кем-то. Эту женщину Женя уже видел. И не раз.

Женщина бросилась на пол к Марчелле. Марина отползла в сторону, подобрала под себя колени и круглыми глазами смотрела куда-то мимо всего происходящего. Женщина доставала бесконечные ампулы.

– Не могу найти, – говорила она никому. – Была же, была.

Она крутила и вертела тонкие руки Марчеллы.

– Давай сюда.

Она сказала это Марине. Марина словно очнулась и подползла к женщине.

– Со всей силы дави вот так.

Женщина показала, как делать. И Марина, не говоря ни слова, тут же стала давить, будто выжимать и без того выжатую руку. Женщина же постоянно гремела ампулами. Воткнула куда-то в ногу большой шприц.

– Может, адреналин? – спросил Киря.

– Нет у меня адреналина! – крикнула она в ответ. – Только у «скорой» будет.

И женщина с Мариной продолжили странный массаж рук.

– Сейчас попробую. – Женщина поднесла иглу к запястью. – Есть.

Она чуть выдохнула и вдавила поршень. Не вынимая иглу, воткнула в нее трубку.

– На, держи, – сказала она Жене.

И Женя выпал из оцепенения и взял бутыль из рук женщины. Он стоял и боялся пошевелиться. Сколько прошло времени, он не мог бы сказать. Только в бутылке уменьшалось количество жидкости.

– Она же не умрет? – спросил Киря.

– Не знаю, – грубо ответила женщина.

– Лара, это на твоей совести.

– На моей? – Она говорила слишком громко. – Вы, гады, ее угробили.

Киря молчал. Он сел на диван и опустил голову на руку, и смотрел, как Марина бездумно гладила Марчеллу по волосам. Ее лицо было спокойным. Таким спокойным, что и Женя успокоился. И Киря казался уже не таким дерганым.

«Скорая» просигналила, и Киря выбежал во двор. Лариса собирала свои ампулы в саквояж, Женя все еще держал бутыль. Марина же отползла обратно к креслу, натянула на колени футболку. В доме было холодно, кто-то выключил обогреватели, Женя только сейчас это понял. И подумал, что Ларисе стоило бы укрыть Марчеллу. Но он промолчал.

Марчеллу увезли. Лариса и Киря поехали с ней. Марина наконец завязала на себе толстый халат и села в кресло на веранде. Часы на гараже показывали всего одиннадцать. Как такое возможно? Может, прошли уже сутки?

Женя стоял и смотрел на такую спокойную Марину. Только что она отважно боролась за жизнь какой-то грязной наркоманки – и вот сидит так спокойно. Даже не дрожит от холода. Женя чувствовал, как продрог до самого позвоночника. Он попытался закутаться в куртку плотнее.

– Садись.

Марина подвинулась в кресле. Женя втиснулся и вздрогнул. Марина развязала халат и укрыла его полой. От ее тела было тепло, как от печки, которую он растопил перед выходом и не закрыл перегородки. Скорее всего, потухла и в летней кухне снова холодно.

– Тебе не холодно? – спросил он, глядя на босую ногу.

Марина пожала плечами и ничего не ответила. Женя не шевелился. Он зачем-то припоминал всю ее фигуру в одной футболке на полу рядом с Марчеллой. И даже трупный вид Марчеллы больше не мог его отвлечь от мыслей о жаре, который исходил от Марины. А может, ему просто так казалось?

– Я закурю? – спросил он.

– Кури.

Женя потянулся за пачкой Марчеллы на столе. Ему пришлось навалиться на Марину, она выдохнула где-то близко к его щеке. Он зажмурился, открыл глаза и ничего не мог разглядеть. Он ощутил лицом мягкость банного халата, потом себя сидящим на полу и обнимающим босые ноги Марины. От ужаса снова все внутри похолодело. Он поднял взгляд. Марина так же спокойно смотрела на него. Что-то в ней изменилось. Женя попытался подняться, но не мог расцепить руки, которыми сжимал ее колени. Он ощущал аромат мыла от ее кожи. Конечно, она же выбежала в халате. С мокрыми волосами, как он припоминал теперь. Сейчас они лохматыми прядями свисали на лицо, словно ширмой прятали от него ее взгляд. Насмешливый? Она насмехается? Женя с силой расцепил руки и потянулся за сигаретами. Он сидел на полу, упираясь спиной в ее колени, и смотрел на стекло окошка, в котором отражалась она. Растрепанные волосы свисали на глаза, полы огромного халата раскинулись, и из-под нелепой футболки с какой-то группой – ноги. Одну она подогнула под себя, вторая свисала с кресла. И эту ногу Женя ощущал, пальцы касались его крестца. Он закурил. Втянул так сильно, что закашлялся. Она положила ладонь ему на голову. Погладила. Сердце чуть замерло. Развернуться, сжать ее, вдавить в кресло. И давить, давить, пока не станет легче. Что может быть проще. На ней даже нет трусов. Она выбежала из ванной. Натянула эту дурацкую футболку на мокрое тело, жесткое тело, искала трусы, но Женя звонил так настойчиво, а собака рвала цепь, что накинула халат, первый, попавшийся под руку, и выбежала. Выбежала к нему мокрая. От кожи исходил пар, а с волос капала вода.

Женя снова закурил. Он курил и смотрел на отражение Марины в стекле этого гадкого дома. Ощущал крестцом ее холодные пальцы. Конечно, холодные. Она выбежала к нему босая. Успела лишь бабушкины галоши надеть. Женя подумал об одеяле, но тут же отмел эту мысль. Гадко даже думать, чтобы укрыть Марину одеялом Марчеллы.

Он боялся что-то говорить. Он боялся шевелиться. Он ждал, что сейчас она встанет и уйдет. Ведь уже полночь. Но она не уходила. Она сидела, завернутая в этот дурацкий халат. Как бы он хотел перенестись в свою летнюю кухню с печкой, которую он растопил. Пусть бы она так же сидела в кресле, а он рассматривал бы ее. Как сейчас в отражении. Почему в отражении. Почему он не может посмотреть прямо. Развернуться и смотреть.

– Ты устал, – сказала она. – Иди, я дождусь.

– Чего?

– Кирилла.

– Зачем?

– Он просил дождаться.

Нельзя ее оставлять с ним. Одну. В этом халате. Нельзя.

– Мне нормально, – ответил он.

– Ты замерз.

– Ну так погрей меня. – Он правда это сказал вслух?

Женя почувствовал спиной движение. Марина двигалась в кресле, освобождая для него место. Он медленно поднялся, Марина раскинула полы халата, чтобы поместить его рядом. Они могли вдвоем уместиться в этом халате. Тот, кому принадлежал этот халат, был гигантом. Марина сидела с раскинутым халатом и подобранными под себя ногами, на которых тут же образовались мурашки. Ей холодно, но она терпит. Ради него?

Женя сел, Марина тут же запахнула халат, и они будто оказались в маленькой пещере. Сначала он никак не мог согреться, но она обняла его и прижалась. И Женя провел ладонью вверх по ногам и остановился. Ладонь будто прилипла к горячему бедру. Марина не шевелилась. Что значит это замирание? Быстрым движением Женя переместил руку на талию. И Марина чуть выдохнула. Он крепче ее обнял и положил голову ей на плечо. Так хорошо и так спокойно вдруг стало. Марина чуть заметно поглаживала его по голове. Сидеть бы так вечно. Пусть бы время на этих дурацких часах остановилось. Но стрелки все шли и шли. Напряжение спало. Жене больше не хотелось курить. Не хотелось вдавливать Марину в кресло. Ему хотелось, чтобы она гладила его по голове вечно.

Камни заскрипели под чьими-то кроссовками. Женя чувствовал под ладонью теплую кожу, ощущал запах мыла от волос, ему было тепло, пальцы все так же гладили его бритую голову.

– Уснул? – спросил кто-то шепотом.

Марина едва заметно кивнула.

– Замерзла?

Марина покачала головой. Женя окончательно проснулся, но не хотел шевелиться. Не хотел, чтобы это закончилось.

– Марчелка в реанимации, но говорят, не протянет до утра.

Киря вошел в дом, там что-то двигал, снова вышел и сел. Женя ощутил его совсем близко. Стало еще теплее.

– Пиздец, если она умрет. Всех нариков на нас повесят. И Сережа не поможет уже.

Он закурил. Жене тоже хотелось курить, но не хотелось все разрушить. Он знал, стоит ему проявить себя, Киря замолчит. Выпроводит его домой. И они останутся вдвоем. Эта мысль больно кольнула.

– Валя меня убьет. – Киря выпустил дым. – А мать вообще…

Киря встал, придвинул стол ближе и включил плиту.

– Будешь? – спросил он.

Марина покачала головой.

– А я бахну. Все равно не усну.

Киря тихо возился у стола, потом снова сел на пол.

– Расскажи хоть про своего Бога. Может, Он поможет.

Марина молчала.

– Ну как там вообще? Никто не обижает?

– А то что? – тихо спросила Марина, и Женя чувствовал, что она улыбается.

– Пизды им дам всем.

– Даже Богу?

– Ему в первую очередь.

Марина молчала. Запахло кофе. Киря встал, перелил кофе из турки в кружку и снова сел. Шумно отхлебнул.

– Как она пьет эту бурду?

Снова отпил и как-то крякнул. Поставил кружку на стол.

– Мы встречались. Ты знала? Еще в школе. Она была классная. Могла вломить любому, могла морально уничтожить. Дерзкая была. Я люблю таких… Любил. Я даже не удивлен, что батя на нее запал. Стремно это, но его понять можно. Если б не она, он бы кони двинул еще лет пять назад.

Он замолчал. Марина тоже молчала. Только дышала глубже.

– Ты не подумай, мы тогда давно расстались.

– Почему?

– Молодой был, глупый. Хотел всех поиметь. Думал, все такие же, как она… Ну ты поняла. Любят это дело.

– Оказалось, не все?

– Оказалось, не все. Даже Ленка, подружка твоя…

– Она не моя подружка.

– Ну ты поняла. Корчит из себя прошаренную, а сама… Вон Женек не даст соврать.

Женя вспомнил мягкое белое тело Лены, сухие кусты, от которых ему хотелось чесаться, и вдруг захотелось почесаться. Но он лишь крепче сжал Марину. Она, словно поняв что-то, снова положила ладонь ему на голову. Снова стало спокойно.

– А потом пошло-поехало. И уже стремно было проситься обратно. Да и батя уже тогда с ней подвизался. Меня в армейку забрали. Пришел, а она вот такая. Без слез не взглянешь.

Киря снова закурил.

– Водки бы.

Сколько они так сидели, Женя не мог сказать. Он почти не чувствовал тела. Только ладонь, под которой теплела кожа, и голову, которую заботливо гладили. Иногда он проваливался в сон, но, когда просыпался, все было по-старому. В какой-то раз он заметил, что стало темно. Он испугался. Но Марина снова его погладила, и он снова провалился в сон, в котором видел Марчеллу. Она сидела в кресле, в этом самом кресле, и он лежал у нее на груди, и она обнимала его и гладила по голове. Сначала приятно, а потом все сильнее и сильнее царапала его кожу, пока он не начал кричать от боли.

– Кошмар?

Женя открыл глаза. На улице еще темно.

– А где Марина?

– Домой отправил.

Киря сидел на табуретке и грел руки над сковородой с песком.

– Ты иди. Утром можешь не приходить. Выходной.

Женя потер глаза, зевнул, поднялся с теплого кресла. Он был укрыт одеялом. Уже хотел уходить, как Киря спросил:

– А как вы тут оказались?

Женя уставился на Кирю и не знал, что ответить.

– Да ладно, расслабься. Знаю я. Бывай.

Киря махнул рукой и отвернулся. А Женя пошел к калитке. Медленно. Ноги затекли.

За двором он оказался на пустынной улице. Полез в задний карман за пачкой, нащупал там зажигалку. Ту самую, что не мог найти накануне. Рассмотрел ее со всех сторон. Точно его. Прикурил. Втянул дым, закашлялся и пошел по длинной и ползучей улице. Спящие дома провожали его сонными окнами. Еще не светает, но по воздуху чувствуется, что скоро утро. А ему так не хотелось, чтобы оно наступало. Ему хотелось так много сказать Марине. А что бы он сказал? Женя остановился. Почесал затылок. Там, где еще недавно лежала рука Марины. Сколько раз она его гладила? Сто раз? Тысячу? Миллион? Хватит ему до конца жизни?

Женя докурил, выбросил окурок и пошел в сторону дома. Надо просто лечь спать. А утром как-то все решится. Утром он узнает, что делать. Утром он встанет, умоется, выпьет сладкого чая и съест бутерброд с колбасой. Заведет мотоцикл. И что, что холодно? Он заведет свою «Яву» и поедет к Марине. Он спросит, как дела, она улыбнется и просто обнимет. Да, вот так просто. Они поедут на карьер. И что, что вода ледяная? Они поедут на карьер, разденутся. Марина будет в дурацких трусах и футболке. Она будет стесняться, но ей нечего стесняться. Он скажет ей об этом. Они будут плавать. Он будет катать ее на спине, а она – крепко держаться за его плечи. И потом они будут вместе греться на камнях. Ее кожа покроется мурашками, она будет стучать зубами. А он обнимет ее крепко, так что позвоночник хрустнет, и будет держать так, а она будет гладить его по голове. Да, так он и сделает. А потом он отвезет ее к себе в летнюю кухню. Положит на кровать, разденет, укроет и ляжет рядом.

Все это Женя думал, пока шел на Одоевского, где горел единственный фонарь. Свет был прозрачным и недвижимым. Собаки не лаяли. Самый крепкий сон под утро.

Женя осторожно открыл калитку. Свет во дворе не горел. Мама боялась воришек. Женя прошел в летнюю кухню, убедился, что печка потухла, и повернул к дому. В доме слышен был тихий храп мамы из комнаты, куда она никогда не закрывала дверь. Ани не было, осталась у Макса. Она теперь все чаще оставалась у Макса. Часы мерно стучали. Недавно починили. Тепло вдруг навалилось на все тело, и Женя осознал, как же холодно ему было. У себя он разделся и посмотрел в окно на голый сад. «Дедово дерево» стояло словно пьяное. Дядя Жорик спилил ветку, на которой висел шланг, разрубил в щепки и спалил в бочке, мама плакала. Под ним уже не видно было холмика могилы голубя. Женя задернул занавески и нырнул под одеяло. Пахло чистым белым бельем, которое мама регулярно тут меняла, хотя он с лета не спал в своей комнате. Он укрылся с головой и попытался вспомнить запах кожи Марины. Она пахла мылом. Каким? Каким-то знакомым. Женя поднес к носу ладони, вдохнул. Сигареты не оставили и следа от ее запаха. Вот бы она сейчас пришла, как тогда летом. Она ведь просто открыла дверь и вошла. И легла рядом с ним. Она лежала так близко. Он ощущал ее тепло. От нее пахло дезодорантом. Конечно, было лето. Именно так и пахнут девочки летом. Но он не думал о ней. Зачем думать о Марине, которая пришла сама? И Женя не думал. Тогда. А теперь думает и переворачивается с одного бока на другой, и скрипит кровать, заглушая стук часов.

В дверь постучали, и Женя открыл глаза. За окном серело небо. Снова постучали, и дверь открылась. Женя натянул одеяло. В щель пролезла голова Ани.

– Спишь?

– А ты как думаешь?

Аня вошла, закрыла за собой дверь и прислонилась к ней. Она улыбалась. Женя терпеть не мог эти ее причуды. Прежде чем сказать, что хотела, Аня всегда выжидала длинную, порой до бесконечности, паузу.

– Ну говори уже.

Женя сел в кровати, прикрывая себя одеялом.

– Марчелка умерла.

– И чего ты улыбаешься?

– Я беременна. Ничего не могу поделать. Гормоны.

Женя встал и стал искать трусы. Почему-то никак не мог найти.

– Я даже маме не сказала.

– А Максу?

– Тоже не хочу. Боюсь сглазить.

– А мне зачем рассказала?

– Может, хватит своей жопой светить?

– Ты сама пришла.

– Короче, я сходила до Ксении Блаженной. Поставила свечку. Три раза обошла и попросила у нее ребенка. Мне девчонки в больнице рассказали. А еще Раяна мне сказала…

– Ань, ты опять?

– Во-первых, она с меня порчу сняла. А во-вторых, карты показали смерть и рождение. Смерть. Марчелла умерла, а я рожу. А в-третьих, надень уже штаны.

Женя поднял с пола джинсы и натянул их. Футболка пахла чем-то незнакомым. Он это почувствовал, пока надевал.

– Я чувствую, что в этот раз все будет. Даже сны стали сниться такие… необычные. Как-то дед приснился. Будто он коляску катает. А потом ты снился.

– И что я делал?

– Рыбу ловил.

– Терпеть не могу рыбалку.

– Вот видишь. Необычные сны.

– А про Марчеллу откуда знаешь?

– Макс сказал. Ему Стас сказал.

Женя хотел выйти, но Аня держала спиной дверь. Было что-то еще. Женя ждал. И чем дольше он ждал, тем тревожнее ему становилось. Ее голубые глаза вдруг стали черными.

– Тебе нельзя ни с кем, пока я не рожу.

– Чего?

– Ты должен блюсти целомудрие, пока я не рожу.

– Совсем крыша поехала? Дай пройти!

– Поклянись.

– Аня, лечи голову!

– Ты же мне брат! Родная кровь. У нас группы одинаковые. Раяна сказала, что нельзя. Иначе опять выкидыш и больше никогда не забеременею. И Макс меня бросит. Уйдет к другой, и будет у нее двое. А со мной только один. Дай мне его родить.

– Ты больная, если веришь в эту чушь.

– Тебе так трудно потерпеть девять месяцев? Так приспичило?

– Ань, ты…

– Женя, умоляю.

Аня опустилась на колени. В ее снова голубых глазах стояли слезы. Женя опустил голову.

– Ладно.

– Поклянись.

– Клянусь.

– Если нарушишь клятву…

– Да все, проехали.

Аня встала с колен, Женя открыл дверь и прошел на кухню. Мама жарила картошку и смотрела по телевизору какой-то сериал про любовь. Женя молча сел за стол. Аня поставила перед ним кружку с чаем. Женя отпил. Сладкий.

Глава 17

– Дорогие братья и сестры, – с трибуны говорил брат Олег. – Президент Геннадий вынужден был покинуть свой пост по состоянию здоровья…

Марина сидела в зале и искала глазами Мэтью. Зачем? Знала же, что его перевели в какой-то Приморский край. Так невозможно далеко. Он оставил только маленькое письмо и фотографию, где он в белой рубашке с бейджиком. Она не могла сдержать слез в тот день. Но это и не требовалось. Плакал даже брат Олег. На него многое свалилось. И Геннадий с его любовницей и мертвой женой, и пост заместителя, и смена миссионеров. На место старейшины Хаггарда пришел старейшина Гро, взгляд которого она поймала. Растерянный, напуганный. Ему достался не самый успешный приход в не самый спокойный период. Предрождественский. Нужно готовиться к празднику, но сил и желания на это как будто нет. И Марина испытывала жгучий стыд за своих братьев и сестер, за весь приход. Жалела ли она? Нет. Она раз за разом задавала себе этот вопрос. Она не жалела. Будь у нее возможность, она прошла бы этот путь снова. Как писал Хаггард в письме, Господь не просто так нас свел. Как он мог так написать? Ему кто-то подсказал. Наверняка Джонс.

– Геннадий переехал к Нателле, – шепнула Маша. – Квартира была Тамары, и родители его оттуда попросили.

Маша была тем немногим, что еще держало Марину в церкви. Служение она так и не получила. Святой Дух так и не подсказал Геннадию, как лучше применить таланты Марины.

– А этот Гро красавчик, – сказала Маша. – Я с ним перекинулась парой слов. Глаза как два океана. Может, это линзы? Никогда не видела таких глаз.

Марина невольно глянула на старейшину Гро. И правда, синие глаза. У Мэтью карие.

– Мама говорит, бюджета на праздник нет. – Маша продолжала громко шептать Марине в ухо. – Геннадий выгреб все. Остается надеяться на центр. Может, нас позовут к себе. Там, кстати, есть парень, Кирилл…

У Марины скрутило живот. Она поискала глазами Мэтью. Но его нет. Вместо него Гро. Он удивленно на нее посмотрел. Зачем она смотрит? Так трудно опустить глаза в пол или смотреть на брата Олега? Марина опустила голову.

Маша все еще шептала что-то, но Марине сложно было сосредоточиться. Хотелось уйти. Что-то пропало. Безвозвратно ушло. Неужели Геннадий был душой прихода? А может, Тамара, которая играла гимны? Кто теперь будет играть?

Когда собрание закончилось, Марина не осталась на уроки. Многие приходили только на собрания по воскресеньям и больше не участвовали ни в каких мероприятиях. Может, делать так же? Она верит в Бога, молится и читает Библию. В отличие от Книги Мормона, она не такая легкая. Как-то она поделилась своим соображением с Хаггардом. Он засмеялся и не стал ее переубеждать. Ему тоже казалось, что Джозеф Смит там большее внимание уделяет собственной персоне. Ей нравился этот их маленький секрет. Но теперь Хаггард поделится им с кем-то другим. В Приморском крае. Так далеко.

Марина обнялась на прощание с Машей. Дольше обычного. Спускаясь по широкой мраморной лестнице, она вспомнила, как впервые поднималась по ней. Продолжит она занятия английским? Едва ли. Она ни разу не ходила после отъезда Хаггарда. И выигранного «Маленького принца» никогда не прочтет.

На улице все было серым и мокрым. Она вздрогнула. Вспомнила, как они с Женей вместе грелись в ее халате. Почему она не чувствовала холода? Ей совсем не было холодно. Ей не было страшно от происходящего. Ей не было противно гладить Марчеллу по волосам. Она молилась. Молилась о силе. И чувствовала тогда, что Бог рядом. Он всегда рядом. И будет рядом. Это теперь в ней навсегда. Когда Женя уснул у нее на плече, в ее объятиях, она хотела отдать ему столько любви, сколько могла. И она отдавала до тех пор, пока сама не уснула. Тогда Киря разбудил ее и проводил домой. Он не отпустил ее одну. Он знал, что она слаба. Он знал, что она не станет сопротивляться.

Она не сопротивлялась.

Утром она думала, что Женя придет. Она ждала, что Женя придет. Но он не пришел.

Рождество в приходе прошло скромно. В центральный приход их не позвали. Маша рассказывала, как было раньше. И это всегда было что-то грандиозное. В этот же раз чувствовалось общее подавленное состояние. И если бы Марина могла попросить что-то у Санта-Клауса, она бы попросила вернуть Геннадия. Вернуть приходу душу. Брат Олег был хорошим членом церкви, но в нем не было того, что было в Геннадии. В Геннадии была вера. Бог точно с ним говорил. Марина теперь понимала, что это значит. Потому что и с ней Бог говорил. И все чаще Он говорил, что церковь у нее внутри.

Старейшина Гро сел за пианино. Хор выстроился на сцене.

Тихая ночь, дивная ночь!

Дремлет все, лишь не спит

В благоговенье святая чета;

Чудным Младенцем полны их сердца,

Радость в душе их горит.

Радость в душе их горит.

За большим окном пошел снег.

* * *

Женя сидел на кухне и пил чай. Он снова переехал в дом. Мама что-то готовила и смотрела сериал про любовь. Все сериалы про любовь смотрела мама. Аня, нарочито выпячивая живот, ходила от лампы к лампе, разглядывая себя в зеркальце пудреницы. Черные корни сильно отросли, но Аня не красила волосы. Плохая примета.

– А ты чего сидишь? – спросила она. – Не идешь к Стасу?

– Нет.

– Ты, конечно, совсем затворником стал.

– Да, сынок, сходи развейся.

Женя посмотрел на Аню. В ее голубые глаза.

– А девчонки там будут?

– Ну ты и козел.

Женя допил чай и вернулся к себе в комнату. Лучше пораньше лечь спать, чтобы встать завтра на смену. Он уже месяц работал с дядей Жориком на молочном заводе. Он просто настраивал оборудование, как ему говорил дядя Жорик. К лету он скопит деньги и отправится на море. Он обязательно поедет на море летом. Женя почесал голову, потом шею и руки. Разделся и лег в прохладную постель. В окне кружили крупные снежинки.

* * *

Аня, красивая своей беременной красотой, сидела во главе стола. Так было удобнее класть маленькие ступни на колени Макса, чтобы он массировал их.

– Можно рыбу убрать? – говорила она.

И Стас убирал рыбу.

Карина с Юрой, как всегда, сидели на одном стуле. Юра – на стуле, Карина у него на коленях.

Вован настраивал гитару, чтобы спеть Свете любимую «Кукушку».

Каспер сидел на диване между Леной и Стасом.

– Санька не хватает, – говорил он. – И Женька.

* * *

Саша сидел в учебном классе и читал письмо от Кати. Он получал от нее письмо каждый месяц. Она рассказывала, как живет в другой стране. Рассказывала про свадьбу. Рассказывала про свой новый дом. Рассказывала про друзей. Она прислала Саше фотографию. На ней Катя обнимала за шею своего мужа. Игорь был высоким. Намного выше Кати. Намного выше Саши. И волосы у него были черные, мягкие и длинные. «Педик», – подумал Саша и провел рукой по своему неровному русому ежику.

* * *

Катя лежала в белом халате на кушетке и стонала.

– Я не хочу, – плакала она.

– Что значит «не хочу», – ухмылялась акушерка. – Там же не оставишь.

– Можно просто достать.

– Давай разочек поднажми, и достанем. Давай, вдох, вдох, вдох, выдох.

Катя напряглась так сильно, что глаза покраснели и синяя вена на лбу вздулась. И снаружи раздался крик. Кричал ее сын. Светловолосый, с мутными глазами. Семимесячный. Она обняла его и заплакала.

* * *

Киря курил на веранде. Мастерская еще работала. Кто-то менял колеса. Валентин сидел за столом в передней комнате и заполнял квитанции. В домике Сережа смотрел телевизор. Телевизор подарил им Федя в честь завершения сделки.

Киря курил. Он много курит, когда выпьет. У Ангелины Васильевны такой самогон, что от него быстро пьянеешь и хочется много курить. Он ходил к ней сам. Хотел увидеть Марину. Может, забрать ее. Марины не оказалось дома. Но дома была ее мама с новым мужем.

Киря сидел и курил, смотрел, как снег крупными хлопьями ложится на двор. И думал о Марине. Взять бы ее на руки, как тогда, и унести, и спрятать. Только для себя.

Он докурил, выбросил окурок и вошел в дом. Валентин не поднял головы. В комнате было тепло. На диване за столом сидел Сережа и смотрел телевизор. Хороший, с плоским экраном.

– Скучно сидим, Сережа.

– Предложения?

– Девчонок надо позвать.

– Сделаем.

Сережа поднимается из-за стола, надевает фуражку и, пошатываясь, выходит из дома.

– Валек, – кричит Киря. – Айда к нам.

– А платежки ты сам заполнишь?

– Нет, это без меня.

– Во-во.

– Завтра заполнишь. Иди выпьем. Сейчас девочки будут.

Валентин закрывает книгу. Складывает бумаги в ящик. Входит в комнату.

– Тоска, Кирюш?

– Тоска.

– Ниче, ниче. Будет еще.

* * *

Раяна и дядя Витя слушают радио. Радиоспектакль «На дне». Раяна приготовила чак-чак. Они пьют крепкий чай и едят чак-чак. Они еще не знают, что стали бабушкой и дедушкой. Они еще не знают, что летом вернутся в Казахстан, чтобы растить внука. Они еще не знают, что их внук блондин. Раяна так и не посмотрела в карты, что рассыпала, когда утром звонила дочери, а та не взяла трубку.

* * *

Ангелина Васильевна смотрит на брюхо Зорьки. «Скоро отелится», – думает Ангелина Васильевна. Будет бычок. Зорька лежит и нехотя жует сено. Ангелина Васильевна думает: хорошо, что дочь вернулась. Хорошо, что появился зять. Он поможет откормить бычка.

* * *

Старейшина Хаггард поет «Тихую ночь» и думает о маленьком приходе в маленьком южном городке с терриконами. Он выучил это слово не сразу. Раскатистое «р» не поддавалось. Язык не слушался и только перегонял слюну по нёбу. Терриконы. Странные горы.

Старейшина Хаггард вспоминает свой старый приход. Вспоминает крещение. Как он опустил девочку в воду и все вдруг стало белым. Это длилось так долго, что он стал сомневаться, не сон ли это. Но это был не сон. Это было таинство крещения, которое он не забудет никогда. И никогда такое не повторится.

Старейшина Хаггард поет «Тихую ночь» и думает о доме. Уже летом он вернется в родную Юту. Женится. А через год у него родится дочь Мэри. В честь Матери Христа, конечно. Он напишет Марине письмо. И она пришлет ответ. Он напишет еще одно, но не отправит.

* * *

Маша с мамой говорят с сестрой Мариной из Кейптауна. Сестра Личарская, так зовут Марину в миссии, рассказывает о непроходимой бедности местного населения и благости церкви, что выделяет им немалый бюджет на борьбу с этой бедностью. «Но бороться с бедностью тут, – говорит сестра Личарская, – все равно что бороться с морскими волнами на мысе Доброй Надежды». Маша очень хочет в миссию. Она отправится сразу после школы. В Индонезию.

* * *

Геннадий гуляет по парку. Нателла не захотела мерзнуть. Осталась дома. Геннадий смотрит, как кружат белые хлопья, и благодарит Бога за это рождественское чудо.

Геннадий садится на лавку, припорошенную снегом, и достает из внутреннего кармана плоскую бутылку. Мысленно читает молитву и делает глоток. Потом еще один. И еще. Закручивает крышку, выбрасывает в урну. Бутылка громко звенит. Человек с собакой оборачивается, собака лает. Геннадий улыбается.

Он встает с лавки, отряхивает брюки и идет по центральной парковой аллее.

* * *

Вода в карьере блестит. Белые снежинки не оставляют ряби. Камни вокруг отливают серебром. Луну не видно за снежными облаками. Чей-то тихий смех и плеск воды. По ровной глади плывет лодка. В лодке Бут и Марчелла. Он гладит ее по длинным русым волосам, а она гладит его небритое лицо. Он целует ее руку. Она смотрит на него и улыбается.

– Тебе не холодно? – спрашивает Бут.

– Нет. Совсем не холодно.

– А мне холодно. Очень холодно.

– Я тебя согрею.

И Марчелла обнимает Бута и прижимает его голову к груди, целует его лысую макушку.

Content

Марина Чуфистова
День, когда Бога не стало

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17