Павел Крусанов

Совиная тропа

© Крусанов П. В.

© ООО «Издательство АСТ»

* * *

Переехав через гору и спустясь в долину, осенённую деревьями, я увидел минеральный ключ, текущий поперёк дороги. Здесь я встретил армянского попа, ехавшего в Ахалцык из Эривани. «Что нового в Эривани?» – спросил я его. «В Эривани чума, – отвечал он, – а что слыхать об Ахалцыке?» – «В Ахалцыке чума», – отвечал я ему.

А. С. Пушкин. «Путешествие в Арзрум во время похода 1829 года»

И придут два посланника от Тейри-Хана – один принесёт людям любовь, другой даст справедливость. Так получат люди сначала добро, а потом достоинство.

Из аланских сказаний

Тайное благодеяние, как и всё божественное, нечасто встречается в этом мире – и всё же список нераскрытых благодеяний, возможно, не меньше, чем перечень не изобличённых злоумышленников…

А. Секацкий. «Этика правой и левой руки»

1. Профессор прелестей

Говоря попросту, я человек обмирщённый – в том смысле, что не адорант, не праведник, – поэтому понимаю, и опыт мой о том свидетельствует, что мы, люди, – это то, что думают о нас другие. Что думают и как думают. Да, и как – как думают, какие чувства переживают, это существенно. Печаль, зависть, тихая радость, разочарование, брезгливая неприязнь – эти тона порой красноречивей самих мыслей. Ведь чувства если и захочешь утаить – поди попробуй.

Особенно наглядно это (что мы – то, что и как думают о нас) становится после смерти. За гробом. Не для умерших, а для пока ещё живущих. В своё время на поминках Овсянкина сказали так много и с таким надрывом, что впору скорбеть – какой исполин духа, букет каких дарований, доблестей и ума рассыпался и нас оставил. Не абы кто – эталон современника, не меньше. А что на самом деле? А на самом деле – пузырь земли, и только. Благо что при своём деле – хозяин заведения, где для знакомых доступна выпивка в кредит. Или я чего-то о нём не знаю? «Там, где на русских небесах сияла его звезда, теперь зияет дыра, из которой сквозит космический мороз…» Так сказал один из поминающих; и заткнуть, мол, эту дыру некем, никого нет покойному равномасштабного. Готовился, должно быть, прежде чем сказать, – чтобы другие не только о покойном хорошо подумали, но и о нём, сообщившем про звезду и дыру.

За собой, конечно, тоже замечаю, как важно для меня, вопреки известной заповеди, не быть, а казаться. Чтобы все знали, какая перед ними птица. Сделал чепуховину – пусть будет на виду, пусть всякий понимает, какой мной свершён изысканный пустяк, какой изящный завиток заверчен. А если вдруг интрижка – зачем её таить? Пускай дивятся на удальство. Скрывать? Разве что от жены (если есть) и от её, жены, родни – это милосердно. А так – с какого перепугу?

Задумался сейчас, что, верно, тороплюсь, должным образом не объясняю мотивировки – поэтому, возможно, есть ко мне вопросы. Побуждения туманны? Тогда пример из русской сказки. Вот колобок. Он, озорник, и от дедушки ушёл, и от стряпухи-бабушки – со свистом и с песенкой. От зайца ушёл и от волка ушёл. И от медведя ему не хитро уйти. И непременно с песенкой. А что в ней, собственно, такого? Зачем она, казалось бы? А вот нужна! Нужна, и всё там неспроста. Там каждое «ушёл» – манифестация его, колобка, сладчайшей самости, гимн, так сказать, ликующего бытия: я есть! Если подумать: ушёл – и слава богу. Раз такой ловкач, тихо сиди, как мышь под веником, – подольше проживёшь. Но всё как раз наоборот: желание поведать о себе миру – неодолимо. О том, как ты ушёл, как был хитроумен и вон куда сумел добраться в этом сумрачном лесу. И он, колобок, вновь и вновь без устали вещает, и раз за разом достраивает свою историю, продолжает – ведь он, такой румяный, такой душистый и желанный, ушёл, воспользовавшись собственной недооценённостью, не только от дедушки и бабушки, но и от зайца, и от волка… И ему внимают, удостоверяя тем самым его существование. Потому что если ты не ушёл от дедушки или от бабушки – тебя нет. И если ты ушёл, но никто не знает об этом – тебя тоже нет. А если ты хочешь быть – ты должен непременно уйти и поведать об этом миру.

Когда говорю «быть» – речь, конечно, не о бессмертии души, но о долговременности памяти. Памяти о тебе. О, так сказать, консервации этой памяти. Потому что есть путь благочестия, ведущий к праведности и спасению, а есть вот этот – путь колобка с его историей, которая способна при удачном стечении обстоятельств тебя увековечить. Опустим печальный финал этой хвастливой выпечки; его никому не избежать.

Однако тот, о ком пойдёт речь, – исключение. В отличие от колобка и легиона его, колобка, последователей он исповедовал иное правило: лучше дела без слов, чем слова без дел. Поэтому он – не то. Совсем не то, что о нём думают. Да и обмирщённым его назвать никак нельзя – разве что в смысле мирского подвижничества, заковыристой мирской святости. Он, что ли, олицетворял особую форму юродства – засланец неба в юдоли скорбей. Как жук-навозник, он смиренно работал с тем материалом, который имел в наличии.

А вот я, как и несомненное большинство вокруг, – колобок. И нет сраму в том, чтобы походить на большинство. Что такого? И без меня тут каждый выпрыгивает из штанов, чтобы не быть как все, чтобы непременно иметь выражение лица необщее. Такое, чтобы не спутали с другим. Все как один не желают быть как все. И что выходит? Смех и грех: уже только через это своё желание они, точно на параде, точно в шеренге на армейском плацу, – как все. Пусть в эти игры играет дурачок. Есть собаки с врождённым нравом: хаски – добродушны, спаниели – ревнивы, ягдтерьеры – бесстрашны. Так и люди – они тоже рождаются с характером, с чудинкой, с голосом внутри. И тут ничего не попишешь. Станешь натаскивать собаку поперёк натуры – поломаешь собаку. Попробуешь исправить или воспитать характер у человека – сломаешь человека.

Словом, я – колобок, а он, Емеля, – нет. Он другой. Он не рассказывает о себе истории. Истории рассказывают о нём.

И вот ещё.

Сказав, что я – колобок, я, разумеется, имел в виду не форму, не телесность, не внешний облик, а способ предъявления себя другим. Нет, в смысле внешности я совсем не колобок. Ни прежде, ни теперь. Хотя теперь и нагулял шесть лишних килограммов – в госпиталях сейчас прилично кормят. И тем не менее, я в хорошей форме – подтянут, бодр, не на диете, интересуюсь женщинами и лёгок на подъём. Надеюсь, мои дела ещё не скоро накроются бордовой шляпой.

Да, я ценю себя, и не вижу в этом срама. Ценю, но не надутый гусак, не Нарцисс – без перебора. Просто смертельно хочется жить (слышал, что так бывает на войне; там – особенно). Такой вот – ни хороший, ни плохой, не идеал и не обсевок в поле. Видел как-то в телевизоре выступление хора зрелых, но бойких кумушек под названием «Ещё не вечер». Это про меня.

* * *

Хотел сразу начать рассказ о нём, о Емеле, но почему-то начал с себя. Потому, наверное, следует ещё чуть-чуть добавить – для, так сказать, довершения пейзажа.

В пять лет я был чистейшее создание. И в шесть. И в семь… Падение случилось в девять. Произошло это прискорбное событие в Доме культуры Ленсовета, на новогодней ёлке. Нет – вовсе не Баба-яга, и не Снегурочка, и не рыжая пройдоха Лисичка-сестричка… Снежинки – эти бестии с преступно стройными, затянутыми в белые колготки ножками, – нарушили моё безгрешие, мою кристальную невинность. Глядя, как они в своих воздушных пачках-юбочках порхают по сцене, я в первый раз почувствовал, что вожделею. О ужас! Это был удар, которого я никак не ждал. Удар, прерывающий дыхание. Так нас настигает пугающее откровение об истинном устройстве мира – о смерти, о равнодушии к тебе непостижимой и ужасающей Вселенной. Откровение о том, что центр мироздания – не ты. Это как падение с велосипеда на раму пахом. Снежинки – вот исчадия и соблазн для детских хрустальных душ!

С тех пор я – тот, кто есть. С тех пор мир для меня из года в год во все стороны пропитывался эротизмом, а окружающие предметы в первую очередь рассматривались с точки зрения того, насколько удобно будет на них расположить женщину. (Впоследствии я узнал, что подобный взгляд на вещи был знаком и Чехову, который писал издателю Суворину про московских дам, готовых к употреблению на каждом диване: «Диван очень неудобная вещь. Его обвиняют в блуде чаще, чем он того заслуживает. Я раз в жизни только пользовался диваном и проклял его».) Что говорить о женщинах? Непостижимым образом я находил sex appeal, чувственность, воспалявшую фантазию, повсюду – то в облаке, то в поезде метро, несущемся в тоннель, то в шевелении кустов, то в пышнобёдрой вазе на столе, то в музыке, то в закате… Да, и в закате тоже! Помнится, даже сочинил по случаю стихи (в юности было дело – кто без греха):

Густой и вязкой массой света

Закат стекал по небу вниз.

На мягком животе планеты

Посевы Бога растеклись.

Думаю, для довершения пейзажа достаточно.

* * *

С Емельяном (выше про Емелю сказал не для словца, именно так зовут его приятели: он, как и колобок, родом из сказки – Красоткин Емельян) мы знакомы с университетской лавки. Учились на одном курсе истфака. Он был иногородний – то ли из Луги, то ли из Тихвина, а может, из Ивангорода, – и жил поначалу в общежитии, куда я часто наведывался в поисках веселья и альковных авантюр. Тамошние обитательницы в большинстве своём только-только освободились от опеки родителей, забивавших бедных деточек своими советами и поучениями по шляпку в доску. И теперь деточки спешили насладиться желанной взрослостью, не слишком задаваясь проблемами морали, поскольку ещё не ощутили её закон внутри своих томящихся сердец. Да и бес не дремал, подрывая рылом устои нравственности, – то, что вчера казалось совершенно недопустимым, сегодня подавалось со всех углов как добродетель. С теми, кто рано ускользает от родительской опеки, обретённая свобода часто шутит опасные шутки, поскольку, не найдя ещё опоры в характере, свобода эта не может устоять перед соблазном тёмной вседозволенности. Всем известен этот беспечный юношеский промискуитет – профессором не надо быть. (Профессор прелестей – подумал сейчас – есть ведь и такие…)

Подробно, однако, об этом не буду. Скажу лишь о двух камелиях, запомнившихся лучше прочих.

Есть такой южнорусский тип: русые или соломенные волосы (не чёрные, только не чёрные – это другое), серо-зелёные глаза, мягкие покатые черты и гладкая, чистая, смугловатая кожа, которая будто подсвечена изнутри тёплым светом – словно тронутый лёгким загаром опал. Таков её портрет, увы, ныне безымянный (не помню имя). Волосы помню – соломенные. И этот чудный поворот головы и шеи – тоже помню. А имя – нет.

Мы бражничали в студенческой компании в одной из комнат этого беспутного вертепа (общежития), где окна были такие грязные, будто не мылись со времён потопа. Представлены мы не были, я видел эту гурию впервые. С какого курса? Что за факультет? Да какая разница! Она была без кавалера – бесконвойной. Вино горячило кровь, я кидал в её сторону обжигающие взгляды, и – да, она плавно, с этим вот бесподобным поворотом головы, тоже смотрела на меня с интересом. В процессе перегруппировок (люди приходили и уходили, вставали и вновь садились за стол) мы оказались рядом. Все знают – в отношениях полов есть грани, преодоление которых невозвратно: за теми рубежами бурлят энергии, которые сильнее нас. Жизнь, в принципе, гораздо проще, чем принято об этом говорить, но в простоте своей – разнообразна. И счастье – в простом, не в сложном. Несколько слов, улыбок, бережных касаний – и проскочила искра. Да, ты дал понять, что её женственность тебя пленила, околдовала, что она желанна – тут редкая дева останется равнодушной и не откликнется на зов. «Ты куришь?» – спросила она, играя сигаретой. «Нет, – был мой ответ. – Я все силы без остатка отдаю вину». Она приняла шутку благосклонно. Но это ничего ещё не значило – на этой стадии легко врубить и заднюю. А вот когда наши пальцы сомкнулись и наши губы свели знакомство – тут уже конец. Мы словно бы очутились на обледеневшей крыше и оба заскользили в пропасть. И здесь уж всё – не уцепиться, не спастись. Падение неизбежно, какие бы ни имелись обязательства перед другой или другим.

Что добавить? Ночью она проявляла фантазии, но не назойливо, и умела скрашивать паузы отвлекающими пустяками, а утром умудрялась быть озорной и ничего не помнящей. В такую можно и влюбиться. Да, собственно, я и был немножечко влюблён.

Что ещё? Однажды я застал её плачущей у телевизора. На экране мелькало нечто научно-познавательное, приглашающее заглянуть в область тайн природы и загадок бытия – что-то из цикла «Ребятам о зверятах». «Представляешь, ежата… – всхлипнула она. – Какие они… какие крошки. Я раньше думала: ну как же, как же они, как же… А тут… Вообрази – рождаются с мягкими иголками…» По щекам её текли слёзы умиления.

Вторая была старше, лет двадцати двух. Ушла с третьего курса геофака в академку, но продолжала жить нелегально в комнате с подругой, таясь от строгой комендантши. Родом она была из валдайской глубинки, с крестьянскими корнями, что сказывалось в её деловитости и хватке. Звали валдайку Тамарой – запомнил, потому что другой Тамары за всю жизнь не знал, – волосы она выбеливала перекисью, а ногти её, всюду, где были, покрывал фиолетовый лак. Она вела свой скромный бизнес – возила на продажу шубы, которыми на Троицком вещевом рынке (такого нет уже) торговала её напарница, державшая там палатку. Вторая половина девяностых, «челноки» с огромными непромокаемыми клетчатыми сумками… Европа тогда уже голосовала размягчёнными извилинами за близкородственные отношения с природой – и по идеологическим соображениям отдавала предпочтение химическому меху перед норкой и куницей. В России же по-прежнему была сильна инерция традиции – и натуральные меха носили без стыда. Челночной торговлей в ту пору занимались многие. Кто-то доставлял из Польши косметику и палёные ликёры, кто-то – из Китая фальшивые кроссовки «адидас». Тамара возила тугие клетчатые сумки с шубами то ли из Турции, то ли из Греции, то ли из Хорватии, – словом, из какой-то средиземноморской страны, где знают толк в морозах, вьюгах и пушных нарядах.

Она отлично разбиралась в изнаночных скорняжных швах, и у неё был строгий график поездок. Она вообще старалась держаться заведённого порядка и чёткой последовательности действий как в области предпринимательства, так и в личной жизни. Как божество древнего мира, она со страстью пожирала детей, не позволяя им проливаться ни на живот, ни на простыню. Но если я, например, говорил ей: «Томка, ты мне вчера приснилась. Приснилась, и я проснулся как последний идиот – счастливым», – на её лице тут же проступало замешательство, она терялась, в её голове начиналась сложная работа. Дело в том, что все прежние Тамарины мужчины, похоже, были под стать ей и её коммерческим запросам – циничны и расчётливы. Им нельзя было верить, их нужно было ждать, их следовало добиваться, и чем сложнее это давалось, тем слаще была награда: любовь – крапива стрекучая. А я? Полагаю, я выпадал из ряда её прежних мужчин и вообще из её вселенной товарно-денежных взаимосвязей – ей представлялось, что я жажду не только её тела, но и души. А душой, надёжно прикрытой симпатичным лицом, она была не готова делиться – потому что этим она ни разу прежде не делилась, а стало быть, не знала рыночной цены товара, и с врождённой крестьянской подозрительностью боялась продешевить. Должен признаться, мне было хорошо с ней, я чувствовал исходящее от неё заботливое тепло. Но это ничего не значило. Рядом с батареей парового отопления тоже не холодно, но жениться на ней никому не приходит в голову.

Обе истории длились недолго, стояли в длинной череде других (а что делать, если я такой обаятельный?), и рассказаны лишь для того, чтобы понять дальнейшее.

* * *

Теперь вернёмся к Емельяну.

Однажды в университете Красоткин доверительно сказал мне, что по неосторожности подцепил кое-какую стыдную хворь. Я посочувствовал, и даже искренне, – но он искал не сочувствия, нет. Какой прок в сочувствии при подобных обстоятельствах? Он искал помощи – и я, по его мнению, мог по-товарищески прийти ему на выручку. Просьба заключалась в следующем: я окажу неоценимую услугу, если предоставлю ему ненадолго свой паспорт, чтобы он, Емеля, смог отправиться в мой районный КВД, записаться на приём к врачу и пройти курс лечения. (Тогда был такой порядок, а о платной анонимной помощи в те времена не слыхивали слыхом.) В противном случае, мол, ему придётся обращаться по месту прописки (Луга? Тихвин? Ивангород?), а тут – сессия, пропустить никак нельзя… Ну что ж, бывает. Мы не звери – я вошёл в положение и дал паспорт. Он через пару дней вернул.

Стоит ли говорить, что он меня подлейшим образом подставил?

Я позабыл уже об этой истории, когда примерно через месяц нашёл в почтовом ящике уведомление: в такой-то срок явиться в КВД. Хорошо, в тот день почтовый ящик проверил я, а не отец, – у отца был суровый нрав, и тяжёлой сцены родительского изумления (вот до чего дошло! в кого такой ты уродился?!) было бы тогда не избежать. Понятное дело, я не желал ни огласки (событие не из тех, какие колобки выставляют напоказ), ни повторных извещений. Я пошёл.

Всё разъяснилось быстро. Оказывается, я был в диспансере (не я – Красоткин), где признался, что подцепил, что грешил самолечением и, вроде бы, управился с недугом. Однако, как сознательный член общества, полагаю, что надо удостовериться в полной победе над нехорошим и, увы, успевшим проявить себя процессом. У меня (не у меня, у Емельяна) взяли мазок, сделали анализ, инфекции не обнаружили, но прописали полный курс лечения – болезнь могла спуститься вглубь, укрыться в недрах организма, укорениться и оттуда прорасти вновь, грозя опасностью мне и тем, ну… кому – понятно. На процедуры я не пришёл (не я, уже понятно всем), поэтому, выждав время, меня (теперь, действительно, меня) и вызвали уведомлением.

Что дальше? Требовали указать имя и адрес предполагаемой разносчицы заразы, а также выдать тех, с кем имел близость после. Ничего не оставалось, как солгать о случайной связи на панели – а так, мол, я анахорет. Потом мне две недели ставили уколы в ягодицу (больно), брали мазки, засовывали металлическую трубку (чертовски неприятно) в уретру… Словом, пришлось пройти через непростительные унижения. Сорвись я, сбеги – дело бы завершилось принудительными мерами. То есть я – здоровый – лечился взамен того, кто действительно был болен. Впрочем, последнее неочевидно. (Теперь уверен: всё – спектакль, обман.)

Законно ли моё негодование? Нет сомнений. Я был демон мести. Я был буря.

Попробовал отыскать мерзавца. Но сессия закончилась, народ из общежития разъехался… Собственно, Красоткин туда больше и не вернулся – жил в дальнейшем, перебираясь с одной на другую, по съёмным берлогам. Да и я потерял отчего-то вкус к охоте в тех угодьях.

Я долго был в тяжёлом гневе. Весь кипел. Потом немного поостыл – шприцы и трубки остались в прошлом, нехороший осадок таял. Стал рассуждать: за что?

Да, за что? Он, Емеля, жил в том месте, где я искал весёлых развлечений. Искал открыто, не таясь, и даже бравируя амурными интрижками. Он всё видел. Возможно, молча осуждал. Ведь я вносил в его дом… Что? Грязь? Не соглашусь. Но и чистотой это назвать никак нельзя. Только болван станет утверждать, что любовь всегда права – пусть даже устремления её чисты (а чисты ли были мои?..), но и из самой белой глины можно слепить отъявленную непристойность. Быть может, Емеля хотел таким вот вероломным способом меня наставить и предупредить о будущих последствиях моей неизбирательности? (Хотя это неверно – я выбирал, и вовсе не согласен был пленяться женственностью там, где её не находил.) Может, он так ломал меня, поскольку эмоциональная окраска его мысли обо мне имела вид брезгливой неприязни? Ломал, как кобеля с не в меру озорным характером… То есть, как сам он думал, не ломал – а исправлял, облагораживал, будто болванку, заготовку, полуфабрикат творения. Возможно, он даже скорбел, горько сочувствуя тому пустому, суетному пути, который мог привести меня в беспутство и застенки диспансера. Не знаю. Я не понимал. Ведь говорил уже: он был другим, не таким, как большинство, как я. А стало быть, и соображал иначе.

Как соображал? Каким был? Позже я, кажется, понял: ему не хватало в жизни огня – обыденность казалась ему такой пресной и безвкусной, что за обеденным столом он, не снимая пробы, перчил харчо и досаливал в тарелке солёный огурец. Не то что бы буквально – нет, в фигуральном смысле. А ещё он хорошо умел хотеть. Не чушь какую-то из череды – шмотки, рубли, «порше», сексуальная рабыня, два пива, личные хоромы, – какую хочет всякий ювенал, а ого-го чего. Сказать по чести, он жаждал невозможного – чтобы его подвижному уму стало послушно мироздание. Но, разумеется, не сразу, а постепенно – в ногу с взрослением души. Недурно, да?

Однако я забежал вперёд. Вернёмся в предысторию.

Итак, гнев мой остыл – и, когда мы наконец вновь встретились, я не стал с ним драться…

2. Пражский крысарик

Драться не стал, но – как встретились – сгрёб за грудки и чувствительно встряхнул. Емеля улыбнулся хорошо поставленной улыбкой – светлой, смущённой и доверчивой (она до сих пор при нём, и он её, когда потребуется, пускает в ход).

– Ну что, родной, ответить надо, – сурово сообщил ему, сгущая внутри себя грозу. – Скажешь, пошутил? Блеснул идиотизмом? Что зубы скалишь? Всё, кончилась потеха…

Я заводил себя – ещё немного, и из меня наружу молнией бы полыхнул разряд.

– Где ж тут идиотизм? – Красоткин не пытался высвободиться, но и страха в его глазах не было. – Идиотизм – это реклама обувного магазина: «Готовы вас обуть». Видел такую недавно на Большом проспекте Петроградской. У нас с тобой другая штука…

– Какая штука, окаянная душа?

– Аттракцион: глазок в грядущее.

– Ты рака-то не заводи за камень!

Я всё пытался разбудить в себе злость, достойную этого слова; аргументы по большому счёту закончились – брал голосом.

– Да брось… Ведь обошлось, всё на места вернулось. Зато в багаже – ясное представление о перспективе. То, что нас не убивает… и так далее.

– Кончай юлить! Свинью подкинул – должен почками ответить.

– Опять двадцать пять. Скажи лучше, ты слышал что-нибудь о пражском крысарике? – спросил внезапно Емельян.

– Какого… – начал я, но порыв мой был уже наполовину обезврежен. Помните, у поэта: «Шла борона прямёхонько, да вдруг махнула в сторону – на камень зуб попал…». – Зачем бодягу эту замутил – не хочешь разъяснить? Не слышу!..

Дело было возле факультета, в грязно-жёлтой аркаде галереи. Пахло ранней осенью, старая охра стен, пестревшая студенческими автографами, шелушилась и опадала чешуйками.

– Видишь ли, Парис… – (Забыл сказать: зовут меня Александр, а кто-то (уж не он ли, не Емеля?) на факультете перекрестил в Париса – и прижилось…) – Ты понял, да? Там оказаться можно и при более печальных обстоятельствах… – Он снова улыбнулся. – Да ладно! Зачем о грустном?..

Я отпустил его ветровку.

Читал когда-то, будто есть в голове у человека специальные нейроны – зеркальные. Они отвечают за копирование действий и чувств других. Мы смотрим на чужую радость – зеркальные нейроны пощипывают наши внутренние струны, и мы, улыбаясь, радуемся тоже. Смотрим на чужие мучения – и, сострадая, испытываем боль.

– Пойдём, – его взгляд излучал дружелюбие, – я знаю место, где смешивают потрясающий коктейль!

– Гад ты, Емеля… – Запал мой окончательно иссяк. – И чем же он хорош?

– Наутро ты ничего не помнишь. Зато тебя запомнят все. Осушим мировую? Угощаю!

Начало сентября. Совсем начало – летнее ещё, без красок осени. Мы стояли в аркаде галереи Новобиржевого гостиного двора, нарисованного архитектором Кваренги, где размещались исторический и философский факультеты – и во мне не было ни злости, ни возмущения. Улыбка и слова Емели слизали их, словно корова языком.

И мы пошли – скверами, дворами, переулками… Точнее – он повёл.

Я знал, конечно, это заведение, скрытое на задах Кадетской линии, и бывал тут не раз. Снаружи по стене вился плющ, довольно редкий в Петербурге и потому желанный, радующий глаз. Стойка и окна в окопном стиле были задрапированы камуфляжной сеткой, рядом с бутылками на полках помещались макеты танков, самоходок и бронетранспортёров с таинственными опознавательными знаками, между ними россыпью и поодиночке стояли раскрашенные оловянные солдатики неизвестных армий. Кто же с исторического или философского не ведал про кабачок «Блиндаж»? Только зубрила и беспросветный олух.

Пожалуй, это было одно из немногих мест, где я, при всей своей предрасположенности, не находил ровным счётом никакого эротизма. Даже если за соседним столиком сидела Вечная Женственность, её словно бы тоже скрывала от меня незримая маскировочная сеть. Так скрывала, что не распознать ни по взгляду, ни по лодыжке, ни по узенькой пятке. И то правда – откуда в окопе женственность?

Обычно, если нелёгкая заносила сюда, я заказывал пиво или что-то крепкое – коктейли мне тут никогда не смешивали. Красоткин пошептался с владыкой барной стойки.

– Увы, – сказал он, вернувшись ко мне, – сегодня не все ингредиенты есть в наличии. Коктейль отменяется. – И добавил со значением: – Зато есть коковка. Я заказал.

Как выяснилось, коковка – настойка листьев коки на водке. Они, эти листья, в Боливии и в Перу доступны повсеместно и даже рекомендованы к употреблению в условиях высокогорья (мате-де-кока). Для мобилизации организма на случай гипоксии. В «Блиндаж» тянулся перуанский след – кто-то из друзей заведения доставил сюда этого добра изрядное количество.

Жидкость в графине имела прозрачный зеленовато-охристый оттенок и травяной вкус – лёгкий и приятный.

– А кто такой… ну, этот… пражский крысик? – поинтересовался я после второй.

– Крысарик? – Емельян крутил в пальцах пустую стопку. – Забавная история… Это такая мелкая собачка. Иначе – ратлик. В прекрасное Средневековье малыш спасал Прагу от нашествия крыс. Знаешь ведь эту притчу?

– Какую?

– Ну, ту придурь, что соседствовала в Европе с пламенеющей готикой. Чернокнижие, ведовство… Невероятно! Если обобщить их так, как обобщают нас они, то… Можно сказать: всех красивых женщин и кошек считали по той поре пособницами дьявола.

Действительно – как будто было дело… У нас повсюду медведи пляшут, у них везде костры чадят.

– Фундагиагиты, – продолжал Емеля, – альбигойская ересь, ведьмобесие и всё такое… Вот и докатились – ввиду падения стараниями святой инквизиции поголовья не только прелестных ведьм, но и кошек, пражский крысарик делал кошачью работу. Благо сам был с крысу ростом.

– Забавно…

Я решил на будущее крысарика заимствовать – девушки любят мягкие игрушки и всякие истории про них.

– Ещё его, благодаря размеру, держали в кармане рядом с кошельком – для рыночных воров отличный реприманд. – Красоткин помолчал, словно бы ожидая с моей стороны вопроса или реплики, однако не дождался; а может, и не ждал – просто расслабился, наслаждаясь мгновением юности. – Но пражский крысарик – только подводка к теме.

– Какой?

– Высокой. К теме красоты. – Он просиял. – Ведь культ прекрасной дамы возник в Европе исключительно ввиду катастрофического дефицита э-э-э… скажем так, женской прелести. А у нехватки этой, как и у минуты славы крысарика, одна причина. О которой уже сказал.

Мимо мелькнул владыка стойки, держа в одной руке салат «Мимоза», а в другой – железный букет из вилки, ложки и ножа.

* * *

Далее Емеля некоторое время рассуждал о странной двойственности европейского Средневековья, отдавшего предпочтение холодной красоте вещей, а красоту телесную назначив инструментом дьявола. Телесная была грешна уже только потому, что побуждала к грешной любви, а преображение её, грешной, во что-то высокое, приподнимающее человека над юдолью, никак не допускалось. Воюя с гностицизмом, Европа отравилась им, пустила заразу в свою кровь. Как яблоко-падалица – ударилось бочком о сыру землю и с краю этого подгнило, само обратилось в землю. Ведь именно гностическая ересь отвергала возможность преображения любви – от плоти к духу. В их вселенной – вселенной гностиков, – где противостоят друг другу Бог и дьявол, свет и тьма, добро и зло, небо и земля, любовь таит в себе великий сатанинский умысел – продлить бытие во плоти, – так говорил Емеля. В целях противодействия нечистому, по их учению, человеку следует воздержаться от брака, от удовольствий любви и рождения детей, чтобы божественная сила не могла и дальше в череде поколений оставаться пленённой – заключённой в материи. У них торжество Эроса означает победу смерти, а не бессмертия, отчего любовь со всей очевидностью попадает в разряд самых тяжких грехов. Этот гностический идеал не имеет ничего общего с христианским, однако же именно он возобладал в умах христианских борцов с ним.

– Вот прохвосты! – не сдержался я.

– Groccia capta ferum victorem cept, – блеснул Емеля латынью. – Греция, взятая в плен, победителей диких пленила. Из послания Горация. – Он наморщил лоб. – Книга вторая, послание первое.

Не помню, чтобы это нам преподавали. Должно быть, Горация Красоткин штудировал факультативно.

Между тем, коковка давала о себе знать.

– Странно, что они там доросли до готики, – возбудившись, высказал я о прохвостах категорическое мнение.

– Готика их спасла, – возразил Емеля. – Ведь искусство отчасти компенсирует роковую непригодность мира для счастья. – Он почесал переносицу. – Теперь, правда, искусство у них отцвело, дало плоды и даже немножко умерло.

– Давай договоримся, – предложил я. – Ну его к бесу, этот высокий стиль.

– Почему? – Красоткин поднял бровь.

– Потому что на ощупь обнажённые женщины очень напоминают голых баб. – И добавил, проясняя мысль: – Если хочешь быть счастливым, ешь картошку с черносливом.

Полагаю, он почувствовал, что мы при всём своём несходстве (то есть благодаря ему) недурно друг друга дополняем… (Подумал вдруг: а я не обольщаюсь? Вполне возможно, он чувствовал себя полным и без меня. Полным и самодостаточным.)

– Наблюдение верное. – Емеля взял графин. – Но те, кто с тобой согласятся, сделают это от недостатка воображения. – Он следил за прозрачной зеленоватой струёй. – А люди без воображения – мелкие мошенники в мире большой красоты.

И он поведал, что вчера, гуляя по городу, наблюдал, как на канале Грибоедова опиливают тополя, оставляя от мощно зеленеющих деревьев искалеченные корявые столбы с короткими культяпками, возле которых на земле в преступном небрежении валяются ещё недавно живые ветви в их цветном наряде. Искалеченные исполины выглядели как античные статуи, варварски лишённые конечностей. Но и не только это… Тут и дома… некогда блиставшие фасадами, теперь увяли, заболели, пошли паршой, посыпалась слоями штукатурка и лепнина… Так вот, он говорил, что мучился, смотря на это, и страдал. Три раза проходил туда и три обратно. Смотрел, осознавал, в душе его копились печаль и горечь… Пока вдруг его не озарило: мы ведь признаём и ценим античность даже в её развалинах, в ущербности, в безрукости, в её истерзанности. И очаровываемся домысливаемым совершенством, которое сумели разглядеть и в руине, поскольку само понятие о прекрасном никуда от нас не делось, оно живёт вместе с нами, в нас. Мы знаем, что с руками, ногами, удами, головами эти изваяния были бы ещё прекраснее, однако утраты мы в состоянии красоте простить, так как она, красота, там всё равно осталась – ею пропитан каждый львиный коготь, каждый изгиб, каждый локон, каждый угадываемый мраморный порыв. А что касается деревьев… Вот что он, Емельян, сказал:

– Они же по весне зазеленеют. Зазеленеют всё равно. Прошу простить мне мой мелкобуржуазный оптимизм. Ведь жизнь в них всё-таки осталась. А вокруг нас, в обступающей нас подлинности… в целом мире – ничего нет, кроме красоты. Той, которую мы видим, и той, которую пока не разглядели. Ничего другого – понимаешь? Ничего другого нет. И надо эту красоту, скрытую от взгляда, разглядеть…

Всё это, напоминаю, он говорил мне в то время, когда под нами рассыпалась страна, когда вокруг сгущался злой и бодрый мрак. В то время, когда мы очутились в какой-то исторической прорехе, в складке угасания, безвременья, в дурной дыре – там, где вокруг лишь пустота, засасывающая и разрастающаяся вокруг и в нас. (Откуда такой суровый тон? – теперь я изменился, стал другим, а в ту пору нам казалось, что падение – это чертовски весело, и так похоже на полёт…) Эти потерянность и ощущаемая обречённость жизни, подобно плесени, сеяли споры разрушения и задорного цинизма. Мы думали, что на поругание им отдаём лишь скверную часть нашего настоящего, – но они, эти споры, прорастая и оплетая нас своей грибницей, забирали всё. А он, Емеля, за этой сумрачной дырой пытался увидеть красоту. И убеждал меня попробовать её разглядеть. И я поверил, что она там есть.

* * *

Впоследствии я не раз размышлял: чем он привлёк, чем обаял меня? Дело в том, что прежде мне не доводилось (или так скрывали, что не замечал) встречать людей, которых бы по-настоящему интересовало что-то, выходящее за границы их самих – их чувственности, их телесности. Я говорю не о профессиональном интересе астронома или ортодонта, а об интересе человеческом, идущем от искреннего переживания. Так вот: ему, Красоткину, было интересно – что же там, за гранью. И неподдельный этот интерес мерцал в его глазах.

Вряд ли кто-то всерьёз поверит в реальность наших намерений – а между тем, они были чистосердечны, – но в тот день в «Блиндаже» мы с Емелей договорились сделать мир по возможности пригодным для счастья. Хотя, пожалуй, каждый имел в виду немножечко своё. Но разве может быть иначе? У каждого, когда дело доходит до счастья, свой вкус и своя манера (кто любит арбуз, а кто офицера). Так уж заведено.

Осенние мухи кружили вокруг лампы и бессмысленно бились в белый потолок. Их маленькие крылатые тела, бесформенные в полёте, как стремительные кляксы, делали «з-з-з», а шлёпаясь с разгона в штукатурку свода, барабанили «тук-тук», как тихий карандаш о стол. Эта изнуряющая музыка никуда не годилась, но музыканты полагали иначе… Глядя на них, я почему-то вспомнил, как иной раз Петербург розовеет от томления и заката, и какая, случается, встаёт над мостами огромная красная луна, и как удивительно хороши бывают скрипачи и флейтисты в переходах метро.

Мимо нашего столика проходила девушка – в походке её была красота движения, которая зовётся грацией. Впрочем, присущая месту незримая камуфляжная сеть, полагаю, скрывала от меня большую часть её достоинств.

– Пойдёмте, сломаемся в танце, – предложил я ей, хотя в «Блиндаже» танцпола не было.

– Нет, – холодно отвергла она предложение.

– Вы замужем? – спросил я с пониманием.

– Хуже, – ответила она загадочно.

Вот как они умеют это?.. Немыслимо!

Но умеют и по-другому. Подхваченный воспоминанием, я рассказал Емеле случившуюся со мной однажды историю знакомства, так сказать, вслепую. Как-то я позвонил одной подружке (в то время телефоны были стационарные, на привязи – надо было звонить из дома или из будки и цифры набирать вручную). На том конце подняли трубку. Я говорю: «Здравствуй, Оля». (Подружку звали Олей.) А она мне: «Здравствуйте, только я не Оля». Ошибся номером – бывает. А голос такой грудной, воркующий, сразу дающий образ создания нежного, мечтательного, с мягкими губами… Что делать – извинился. Собрался уже дать отбой, а тут она мне говорит: «А что вы хотели предложить?» – «Кому?» – «Ну, той Оле, которой звонили». Редкая непосредственность. Мне понравилось. «Хотел предложить прогуляться, – а сам предвкушаю уже занимательный поворот. – Вместе вечер провести». – «А вы именно с ней хотели вечер провести, или не обязательно?» – «Пожалуй, не обязательно». – «А может, я вместо неё?» – и в голосе такая трогательная надежда – не робкая, а так, по-женски, под робость сыгранная. Ты понимаешь? Как тут устоять! Договорились встретиться в Летнем саду у вазы. Пришла. Забавная девица – сама непринуждённость и раскованность, – и всё, что нужно, у неё длинное: ресницы, ноги, воля… «И что вы дальше, – спрашивает она, – собирались делать с той… ну, с Олей?» – «Мороженое съесть и хересу на Итальянской выпить». Одобрила. Съели мороженое, хересу выпили. «А что потом? – говорит она, стреляя влажными глазами. – Что потом хотели делать с Олей?» Представляешь? И так вот этим самым «что потом хотели делать с Олей?» меня пытала, пока до греха не довела. Всю ночь проводила надо мной свои бесчеловечные опыты: «А так вы с Олей не делали? А вот так?». Целеустремлённость необычайная!..

– А что, разве не прекрасно было бы, если б наши желания подобным образом, как бы сами собой, сбывались? – Красоткин оживился, но посчитал нужным пояснить: – Я не о женщинах. – И тут же: – Впрочем…

– Для этого надо бы в рай…

– Погоди, – Емеля отмахнулся, – успеется… Мы что, в жизни уже всё устроили, как должно?

– О чём ты?

– Далеко ходить не надо. Взять заповеди, которые нам завещано блюсти… – Он коротко задумался. – Хватит даже одной. Вот этой: когда творишь милостыню, пусть левая рука твоя не знает, что делает правая.

– И что? – Я не успевал за его мыслью – мы думали на разных скоростях.

– Христианское богословие не отдало этому наказу должного. Толкование и вовсе никудышное: долой фарисейство и начётничество! Стыд и срам. А речь ни много ни мало о пути достижения благодати – через творение добра тайно, через скрытую милость и незримое содействие. Здесь корень понимания божественного Провидения! Надеюсь, ты не считаешь христианство дремучим мракобесием, достойным сегодня только насмешки и забвения? – Красоткин заглянул мне в глаза и, думаю, увидел там космос. – И правильно. Стало быть, если Христос заповедал вершить благо сокровенно, не напоказ, то разумно предположить, что и сам Он действовал точно так же. А что это значит? Это значит, что явленные Им чудеса и публичные благодеяния – лишь небольшая частица Его свершений! Основное – в тени. Но разве нам известно учение о тайных чудесах Христа?

– Куда только богословы смотрят… – Мысль его мне показалась интересной, хотя и отвлечённой от наших грешных будней. – Профукать такую тему… Впрочем, – припомнил я, – отдельные деяния святителей на этом поприще известны: Николай Чудотворец тайком подбросил золото трём бедным бесприданницам. Обнищавший отец собирался продать их в блудилище.

– Но тайну сохранить не удалось… – не то продолжил, не то возразил Емеля.

– Дважды вышло тайно, а вот на третий раз дал маху – засветился.

– Вывод: нельзя действовать по одной схеме. Шаблон непозволителен.

– Возьмём лень за ремень…

– И вообще, что касается учения о тайных чудесах Христа – здесь открывается возможность постигнуть многие, так сказать, загадки бытия. Истолковать кое-какие тёмные его места. – Воодушевление Красоткина было заразительным. – Именно учение о скрытых благодеяниях Господа может дать к этому ключи. Ведь происходящее с нами выглядит разумным, если подходить к действительности с той меркой, что всё могло быть хуже… Могло. Но это худшее от нас отведено, мы от него избавлены. Избавлены именно волей незримого божественного чуда. С этого угла многое, что обычно считается делом рук дьявола, то есть искушение, соблазн или сама телесная смерть, видится всего лишь посильным испытанием, которое милостиво предотвращает испытание невыносимое.

– Жаль, что это учение так и не дождалось своего создателя, – посетовал я; Емеля был, конечно, молодец, но в моём представлении на богослова не тянул. – А мы-то что? Что мы устроить в жизни можем? Сам же сказал – надо бы устроить как должно…

– Да. Это правда. – Он уклоняться не желал. – Что касается скрытого блага как небесной истины, то поиски его ведутся из рук вон плохо. А вот идея тайного зла, напротив, является излюбленной для… как говорят философы, практического разума. Разоблачить тайное коварство, обнаружить подковёрные козни, вывести на чистую воду злой умысел – любимые у нас забавы. Никому и в голову не приходит задуматься: если зло все и повсеместно стараются выдать за благо, то кем нужно быть, чтобы прятать в тени благо истинное?

– И кем же?

Красоткин посмотрел на меня убийственно, испепеляя холодным огнём сочувствия.

– Богом, – сказал он. – Или рыцарем тайного милосердия.

Я усомнился:

– Родной, если уж христианство за всю свою историю не разродилось рыцарским или монашеским орденом такого рода, то…

– Почём нам знать, что такого ордена не существует?

– ?..

– Что это, скажи пожалуйста, за тайное милосердие, если тебе и мне о нём известно? Это ведь осечка – как у святителя Николая с третьей бесприданницей.

Я в уме прикинул и:

– Уел, – признался.

– Согласись, мир, которым в своих нехороших интересах коварно манипулируют масоны, атлантисты, аннунаки, рептилоиды и прочая мировая закулиса, – это уже порядком надоевшая пластинка.

Как тут не согласиться – шубка молью бита.

– А что, если этой заезженной пластинке противопоставить свежую мелодию? – Сверкнул глазами Красоткин. – Такой порядок мира, где вовсе не тайное зло, а именно скрытое благо определяет ход вещей? Скрытое благо – понимаешь? Не только божественное, но и мирское…

– Постой… – В голове моей полыхнуло озарение. – Так ты подвёл меня под КВД, чтобы посильным испытанием спасти от больших бед? Чтоб честь не растерял? Чтоб не отдал кому попало поцелуя без любви?

Емеля, кажется, смутился. По крайней мере, улыбнулся так же, как тогда, когда я его приподнял за грудки.

– Видишь ли, Парис… – Он старался подбирать слова. – Разбрызгай-ка по стопкам.

Я разбрызгал.

– Человеку испорченному, нетвёрдому в устоях нравственности, – продолжил он, – тоже стоит подать руку помощи. Но тут помощь должна иметь другие свойства… Содействие трудностями – так примерно. И это тоже будет в свой черёд благое дело. В такой форме оно, возможно, даже нужнее добра, так сказать, прямого действия. – Красоткин поворошил волосы на темени. – Да, с диспансером вышло не того… Согласен. Тут известен благодетель, причастный к содействию. А так быть не должно. Косяк. Это не тайное – это, скорее, бескорыстное добро…

Я хотел сказать: «Скорее, зло бескорыстное», – но не успел, потому что он тут же, без заминки, изложил мне свой замысел, в котором местами угадывались положения, определённо требовавшие предварительных раздумий. То есть, предполагаю, он размышлял о чём-то схожем и прежде, просто теперь мозаика окончательно сложилась.

* * *

Честная мать! Отец небесный! Оказывается, чтобы рыцарю нашего ордена, подвижнику скрытого блага, не оказаться разоблачённым и остаться незамеченным, следует свой путь хитросплетать и ухищрять не менее, чем ухищряет и хитросплетает свои пути поборник тайного зла! Ведь объекту заботы ни в коем случае не следует догадываться о том, что некто о нём печётся, иначе он, опекаемый, как пить дать отнесёт негаданную помощь на счёт своей избранности, а это, как известно, здорово вредит характеру.

Ведь люди таковы, что все так или иначе в предчувствиях своих готовы к скрытым пакостям от окружающих, а также другим злоумышлениям в свой адрес, даже немотивированным, и очень редко кто рассчитывает на безымянную доброжелательность. Понятно, когда кто-то, кому вы невзначай перешли дорогу, тайком подбрасывает под колёса вашей машины саморезы. Но чтобы кто-то из-под ваших колёс втихую саморезы убирал – это увольте. Не бывает! Нет, невероятно! Померещилось… Так, вроде бы, при первом взгляде кажется. Ведь мы ничего не знаем о тайном добре, заведомо и скрупулёзно творимом именно как добро и именно как тайное. Но если приглядеться к рутине повседневности с вниманием, настроив взгляд так, чтобы предмет интереса не проскользнул размытым облачком, а оказался в фокусе… то – вот и нет. Бывает! Есть и такое в жизни. Есть как принцип! Более того: скрытая предрасположенность кого-то к вам (или вас к кому-то) суть подвиг нравственного подражания Христу. А это – сила. И энергия этой силы на диво велика. За такой безымянной заботой, существующей в режиме неуловимого (или едва уловимого) миража, стоят незримые таинственные рыцари, которые и убирают из-под ваших колёс саморезы, а в случае нужды могут распространить свою заботу вширь, вдаль и вглубь, выбрав себе кого-то в подопечные для долгого возделывания, будто сортовой саженец, который в будущем чреват отменными плодами. Плодами не для них, но вообще… Для мира.

В чём их, этих призрачных благодетелей, этих рыцарей тайного милосердия, мотив, кроме подвига подражания Ему? Если кому-то вдруг покажется, что одного этого мало… Да в том уже хотя бы, что они будут наслаждаться своей незримостью. Счастьем тайного, доброго и справедливого властелина.

Согласится ли современник, взыскующий публичного мнения о себе (камень в мой огород), желающий стать королём молвы, болеющий за репутацию (неважно с каким знаком), быть обречённым в благих своих делах на анонимность? Сомнительно. Весьма сомнительно. И всё же. Если он сберёг детскую веру во Всевидящего… если сберёг детскую душу (а христианство по сути – это вера детей и стремление сохранить детскость души: мы – дети Божьи, говорит Евангелие; будьте как дети, говорит Иисус), то – да, согласится. Поскольку знает, что его усилия и дела, не видимые окружающими, наверняка видит Тот, Всевидящий. Видит и воздаёт своим судом.

Что ж, речь Емели звучала убедительно.

– Так значит, другие о наших делах ничего не узнают? – уточнил я. – Не заподозрят в добре и никак о нас не подумают? Ни хорошо, ни плохо?

– Именно, – кивнул Красоткин.

Это было против моих представлений. Решительно, навыверт… Ну, тех самых: дескать, человек – это то, что думают о нём другие. Поэтому, должно быть, и показалось мне заманчивым.

– Согласен, – согласился я. – Всемером и батьку бить легче. Когда выходим на тропу бескорыстного добра?

– Сперва договоримся о понятиях, – вздохнул Красоткин. – Бескорыстное добро и скрытое благодеяние – вещи разные. Говорил уже… Бескорыстное добро, как следует из его названия, отвергает лишь корыстное. То воздаяние, которое может быть выражено в деньгах… или какой-нибудь товарной форме. Но другая награда вполне приемлема – скажем, фимиам восхищения. Кроме того, в случае бескорыстного добра речь не идёт об отказе от авторства в отношении поступка. Наша тропа – другая. Это совиная тропа.

– Почему совиная?

– Потому что у совы бесшумный полёт. – Емеля оказался натуралистом. – И ещё потому, что у совы нет никакой тропы.

– Теперь понятно.

Далее он пояснил, что тропа тайного благодеяния многого потребует от того, кто на неё ступил. Так что придётся поработать над собой. Зато она и многое дарует тому, кто идёт по ней. Она погружает в другое, давным-давно утраченное нами измерение – то измерение, что родственно пространству мистерии, горизонтам героического и жертвенного или сокровенному опыту веры. Потому что тропа тайного добра со всеми своими извивами и петлями – тоже не от мира сего. И она возвращает идущего по ней в то сверхчувственное состояние, которое некогда было присуще человеку и которое он потерял. Потерял – и теперь тоскует по нему, толком не понимая причину своей тоски. То состояние, которое Лев Толстой описывал как инстинктивную, блаженнейшую первобытную потребность добра в человеческой натуре, теперь напрочь задавленной воображаемыми знаниями о свободе, деспотизме, цивилизации и варварстве. Но на этой тропе, на совиной тропе, чувства вновь начинают обретать былую подлинность. Вот только для начала надо отбросить тиранию чужого мнения, погоню за успехом, жажду воздаяния и другие обольщения мира, склонившегося к ногам золотого тельца. Всё это придётся сделать, иначе ты просто не увидишь никакой тропы.

Примерно так.

* * *

Что там, в «Блиндаже», было дальше? Ещё не раз разбрызгали. Кажется, я изливал Красоткину беспутную душу. Всплывает фраза: «Понимаю: ты не мой духовник, но я всё равно не могу заткнуться и избавить тебя от потока этих нелепых откровений…»

Потом жидкость в очередном графине закончилась. К нам подошёл владыка стойки (по фамилии Овсянкин), таинственный, как теорема Ферма, – глаза его, подобно глазам хамелеона, смотрели в разные стороны. Час расплаты. Емеля, отсчитывая деньги (угощал), высунул от усердия язык, словно малыш, вырезающий из бумаги снежинку.

Итог? До этого дня мы были знакомы с Красоткиным верхами. После двух графинов коковки сошлись накоротке. На годы. Сговор между нами о мире, пригодном для счастья, – Фаустом себя не мню, – был заключён и, как ни странно, укоренился в памяти, свернувшись до поры, как сворачивается в кишке бычий цепень.

Потом вышли на улицу, где я тут же проглотил шального осеннего комара. Вечерний воздух пах дождём, уже, хвала небесам, прошедшим. Под светом фонаря кирпич стены казался воспалённо-красным, будто ошпаренным, а лужи драгоценно блестели, точно напоказ.

Коковка воодушевляла отменно, пьяня и зовя в полёт. И сны дарила весёлые, гулкие, пенные – словно газированные. После «Блиндажа» ночью я впервые упал во сне с кровати.

3. Не Дюймовочка

Накатывали и отступали волны лет. На языках державших хвост по ветру философов, деливших с нами, историками, здание Новобиржевого гостиного двора, затрещали сорочьи термины нового времени, своей бездыханностью словно бы иллюстрируя постулат: дескать, автор умер. Правительственные реформы, обещавшие прогресс и процветание, шли своим путём, повседневная жизнь – своим. В то, что им суждено когда-нибудь встретиться, не верили уже ни экономисты, ни фантасты. Потом второй раз полыхнул Кавказ (как сказал Красоткин позже, война сделала страну сильнее – так прививка делает сильнее организм; в данном случае – прививка опасности).

Потом и университет оказался за спиной, в беспечном прошлом. Мой строгий отец ушёл в другую семью (новой его семьи я не видел, по настоянию матери дав слово очно с отцом не встречаться), не испугавшись в пятьдесят сойти с привычной колеи. (Вот и ответ, в кого такой я уродился…) А мать, промаявшись несколько лет в печали и обиде, вышла на пенсию и завела тетрадь, куда принялась записывать полученные за время жизни комплименты – с памятью у неё всё было в порядке.

Красоткин устроился редактором в издательство. Душа его взрослела, и вслед за этим желания Емели росли и взрослели тоже, становясь столь велики, что, казалось, реши он окунуться в море, обременённый их грузом, как море тут же выйдет из берегов. Я же, представлялось мне, оставался прежним – бодрым и скорым на подъём.

Выше я писал, что с годами изменился, стал другим. Тут нет противоречия – изменился в том смысле, что сделался сложнее, глубже, как требовала того тропа тайного блага. Но лёгкость характера и темперамент меня не оставляли. Поэтому выходит – как будто изменившись, не изменился.

* * *

До того застолья с Емелей в «Блиндаже» я жил довольно просто – с огоньком, но, скажем так, линейно. Красоткин через идею тайного добра внёс в мою жизнь большую загогулину.

Первый шаг оказался неожиданным. Спустя некоторое время после нашей знаменательной беседы, Емеля рассказал, что недавно был на встрече одноклассников, и с той поры всё время думает об одной девице – о Кате Кузовковой с задней парты. В хорошем, то есть, направлении думает – как ей помочь. Врачи нашли у неё предрасположенность к диабету, и эта самая предрасположенность печально нарастает. А ей всего-то двадцать с небольшим! Девчонка славная – работает и учится на заочном в Институте культуры, добрая душа, затейница, в школьном хоре пела звонко… И скромная – не навязывает окружающим своё существование. Беда только – в ней центнер веса. Надо непременно избыток тела – того… Иначе диабет её сожрёт. А ей не хватает волевого усилия: только булочку сладкую или батончик карамельный с орехами увидит – теряет всякий над собой контроль. А булочки и батончики эти – в каждой витрине.

– Придётся посодействовать, – сказал он.

– Как тут посодействуешь? – я удивился.

– Очень просто. – Красоткин с прищуром улыбнулся, будто кот на пригреве. – Любовь чудеса чудесит.

– Ха-ха! – я хохотнул. – А кто счастливчик? Что-то равновеликое? Какой у голубчика удельный вес?

Емеля посмотрел с укором.

– Да ты уже одурел совсем… от буйного счастья продолжения рода! – (У меня по той поре сложились сразу две лирические истории. Ребром стояла проблема выбора. Я с Емельяном поделился.) – В тебя она должна влюбиться! Понял? В тебя, голубчика…

– В меня? – опешил я.

Сначала подумал: шутит. Однако Красоткин не шутил. Тогда я возразил: мол, я с бестиями этими – только по зову сердца. Что я – жиголо по вызову? Девушка сперва должна зажечь во мне чувства. А ты говоришь – там центнер… Никогда! Пышки не зажигают мои чувства.

– Нет, – сказал Емеля, – ты не жиголо. Ты – Парис, соблазнитель чужих жён.

– Так она ещё и замужем!..

Я был сбит с толку. Настолько, что даже не обиделся.

* * *

Катя Кузовкова была не замужем – я Красоткина неверно понял. Он имел в виду, что я не жиголо, а бескорыстный обольститель (это потом уже обольщённые девы станут чужими жёнами и матерями, о чём, естественно, ни я, ни кто другой, за исключением Емели, не думал).

Однако верно ведь, всё так и есть – бескорыстный обольститель. В том смысле, что не приемлю вещественную корысть – не жду в награду ни денег, ни чего-то в товарном виде. Награда здесь другая… Такая, что в ожидании её мышиной дрожью бьёт колени. Вот говорят о том, кто сильно нервничает в ожидании чего-то: дрожит, как девица в опочивальне. А что, только девиц то самое… то самое предчувствие манит, томит и обращает в трепет? Не только, нет. Трепещет каждый… если, конечно, не большой руки прохвост. Это потом, уже пообтеревшись, понимаешь, что то, что происходит между тобой (каким-то тобой абстрактным) и ней (абстрактной тоже) в постели, дарует лишь сиюминутную отраду – здесь и сейчас, и никогда ничего не обещает в будущем – ни любви, ни мудрости, ни героической смерти. И даже не переносит тебя на острова блаженных, а лишь даёт смутное представление об их существовании. Такая торопливая экскурсия в авто без остановок. Экскурсия, которая тебя никуда не привозит, но, сделав круг, возвращает обратно, туда, где до того и куковал. Какая всё же злая ирония таится в уместном к этому случаю глаголе «познавать»!

План у Емели был следующий… Собственно, никакой даже не план, а так – соображение. Типа, она грустит в зябком одиночестве, в тихой печали от неполноты жизни, обусловленной её избыточной телесной полнотой, а тут – я в балетных туфлях… Словом, я должен был явиться перед очи Екатерины неотразимым образом. Так нарисоваться, чтобы не стереть. Чтобы она мной беззаветно прельстилась. Беззаветно и – что делать, раз пышки мне не по сердцу, – безответно. А дальше эта безответная любовь сама её иссушит диким жаром. (Вот написал – и оторопь берёт: как вообще могло такое в голову прийти? Что были мы за идиоты? Но это всё теперь, с вершины нынешнего дня, а тогда… Пустоголовая юность, студенты – что с нас взять?)

Мне идея не понравилась. Я представлял себе совиную тропу иначе. Совсем не так. Но Емельян уговорил.

– А что, если от безответной любви, – последний раз взроптал я, – она впадёт в хандру и чёрную тоску? Впадёт – и набросится на сладкие булочки для утешения? Её ведь только шире разнесёт.

– Нет, – возразил Красоткин. – Этого мы не допустим. Если дела пойдут не так, будем корректировать план.

Ночью мне приснилась незнакомая, очень толстая девушка. Дрожащие ляжки, бугристые от целлюлита, будто слепленные из комковатой манной каши, чудовищный живот, складчатые валики на боках, белая мощная грудь, влажные, постоянно потеющие ладони, заплывшие глаза-щёлки, и этот запах – тяжёлый запах сочащегося жиром тела… И всё это любит, и всё это меня жаждет! Какое тут сладострастие? Бежать, бежать!.. Во сне я испытал неимоверный ужас. Малодушно? Быть может. Но я не контролировал себя. Мне даже захотелось перестать дышать.

Утром я решил: нет, нас ждёт поражение – такие толстые любить не могут. Это невозможно. У них должна срабатывать природная защита от любви: техника безопасности – щёлк! – и перегорает предохранитель, тот, что оберегает психику от перегрева, не даёт ей пойти вразнос. В них, в непомерно толстых, любовь должна задохнуться, придавленная гнётом сала. А если нет, если она всё-таки не задохнулась, оказалась выносливой, двужильной, то им же, жирным, хуже – никто их не полюбит. Ну, разве что такой же жирный – от безысходности. А это надо? Любовь – предмет эфемерный, нежный… большой вес её расплющит. Как задом на соломенную шляпку сесть.

Так я подумал. И ошибся.

* * *

– Да, вот такая – не Дюймовочка, – сказала Катя Кузовкова в ответ на мой нескромный взгляд.

Она работала продавцом в зоомагазине. По наводке Красоткина я в тот зоомагазин и зашёл. За прилавком, верх которого был заставлен клетками с пернатыми и грызунами, а застеклённый низ – разнообразными домишками и когтедралками, увидел Катю. Она стояла на фоне пакетов с кошачьими портретами – выставка сухих пайков, не способных, впрочем, смирить природные инстинкты изображённых на них мурлык. Пахло зоопарком. Можно было предположить, но я почему-то удивился.

Что сказать? Дела оказались не так уж плохи, по крайней мере в отношении того, что возвышалось над прилавком, – ни рыхлости, ни складчатых зобов, ни отвислых валиков там, где бывает талия, ни заплывших век… Я невольно раздел её в мыслях. Такой тугой пузырик получился. И взгляд весёлый. Даже мила. Нет, не героиня моего романа, разумеется – тела всё же слишком много, – но и не мой ночной кошмар.

Следя за моим взглядом, Катя сказала:

– Да, вот такая – не Дюймовочка. Что-то хотите? Или дождь переждать зашли?

Снаружи небо и вправду с самого утра то скупо кропило, то щедро поливало город октябрьским дождём. И я действительно был без зонта – волосы слегка намокли, и куртка потемнела на плечах и груди.

– Переждать, – я ухватился за предлог. – Позволите? Грянул потоп, – кивнул на окно, в раме которого плыла сквозь небесные воды улица Декабристов, – а я сегодня без ковчега…

Пузырик улыбнулся.

– Пожалуйста. Человек – не рыба. – Катя в свою очередь кивнула на аквариумы с пёстрой мелочью, стоящие на стеллажах вдоль стены – компрессоры качали в воду кислород, водоросли колыхались, рыбки шныряли или важно помавали вуалевыми хвостами. – Он – почти что сахар.

Посетителей в магазине не было – только я и она. Город за окном рокотал трамваями и машинами, вдалеке, казалось, скрежещут краны «Адмиралтейских верфей». Что ж, нрав у пузырика оказался живой, общительный – не прочь поболтать с незнакомым человеком; надо было закреплять успех. Однако усилий не потребовалось.

– А вы не замечали, сахарный человек, что в центре города дождь – не такой, как на окраинах? – Вопрос застал меня врасплох. – Я, знаете, не люблю дождь. Он мокрый и почти всегда холодный. Но здесь, в центре, – дождь другой. Не то, что на Гражданке или в тридевятом Кудрово. Здесь дождь… добрее, что ли. Не бьёт в лицо, не оскорбляет, не грубит. Не замечали? Он такой… мягкий, будто разговаривает.

Вот оно, подумал, невозможное сочетание крупной формы и нежного, хрупкого содержания. Вот такая она, Россия… Противоречивая.

– Не замечал, – признался я. – Но теперь придётся приглядеться.

Тут, как и было задумано, в магазин, тряся сложенным зонтом, зашёл Красоткин. «Пакость, – бормотал он. – Какая пакость». На встрече одноклассников Емеля пообещал Кате сванской соли, которой делился с ним Овсянкин из «Блиндажа». А где уж брал последний, в какой такой Сванетии – бог весть.

Сначала он меня как будто не увидел. С приветливой улыбкой, овеянный свежим запахом небесных вод, Емеля устремился к Кате. Передал пёструю соль в баночке из-под горчицы. Сморозил какую-то шутку (я не расслышал – но Катя рассмеялась). Вспомнил про им двоим известную Бобылкину… Мне оставалось ждать, постукивая пальцем по стеклу аквариума, – целил лупоглазому риукину в лоб.

– Саша? – Обернувшись, Красоткин словно бы нежданно опознал во мне меня. – Вот те раз! Ты как здесь? Завёл домашнюю скотину?

– Скажешь тоже… – Я пожал Емеле руку. – В доме довольно одного кота. – Шутка, кажется, не слишком удалась. – Мать нож от мясорубки наточить просила…

– Катя, – он обратился к Кате, – ты тут и за точильщика?

– В Дом быта шёл, – пояснил я (по соседству, на углу Декабристов и Лермонтовского, в ту пору находился Дом быта, набитый кучей полезных услуг). – Там точат. Но ливануло – не дошёл. Вот, – кивнул я в сторону прилавка, – девушка любезно разрешила переждать.

Катя-пузырик смотрела на нас с интересом.

– Катюша, это Саша, – представил меня Емельян. – Мы вместе с ним грызём гранит на историческом. А это, Саша, одноклассница моя, Катюша. Вот вам и город Петербург – не разминуться!

– Очень приятно, – сообщил я, хотя ещё не разобрал: приятно мне, или тоска щемит от отведённой здесь для меня роли.

– И мне, – сказал пузырик. – И мне приятно, – и сразу – по-приятельски на «ты»: – Ты, значит, мамины котлеты любишь?

Вот оса! Тут, помнится, твёрдо решил: я иссушу тебя, я сожгу твой жир, я вызову на тебя огонь!

* * *

Дело было сделано – Красоткин познакомил нас. Спешить, однако же, не стоило – в тот день знакомством всё и ограничилось.

Когда я говорил (точнее, говорил Емеля), что совиная тропа требует от ступившего на неё определённых правил поведения, что я (он) имел в виду? А вот что. Мир тайного добра, чурающийся не только какого-либо достоверного присутствия и оглашения, но даже малейшего намёка на своё существование, в противовес распущенности мира повседневной суеты требует от своих подданных стойкости (не разболтать), нравственной собранности и, так сказать, чувства самоуважения, не нуждающегося в стороннем одобрении. Короче, читай «Генеалогию морали» – этика господ. По мнению Красоткина, этим мне и следовало заняться (не читать (читал уже), а нравственно собраться и освободиться от ярма чужого мнения).

И действовать теперь тоже следовало строго определённым образом – по законам совиной тропы. Как действовать? Шаг за шагом – целеустремлённо. Помогать тем, кто взывает о помощи, но особенно тем, кто помощи не просит, однако в ней нуждается. Если это мелочь, вроде милостыни, – сделай так, чтобы твоё подаяние не указывало на тебя, оставайся в глазах окружающих непричастным: пусть получивший милостыню благодарит Всевышнего, а не тебя. От мелкой чепухи он не вознесётся в небеса гордыни – дескать, я избранный, и обо мне Господь печётся персонально. То же и во всём: выполняя чью-то посильную просьбу, сумей убедить того, кому помогаешь, что сам ты не имеешь к делу никакого отношения – пусть спишет на счастливое стечение обстоятельств. И тогда, обещал Емельян, когда подвиг тайного благодеяния кристаллизуется в тебе своим путём, ты обретёшь особого рода чувство, описать состав которого вряд ли возможно, потому что испытать его смертным доводится редко.

Про это загадочное чувство, думаю, Красоткин хитрил. А может быть, и нет. В ту пору я этого ещё не знал наверняка. Зло, а тем более тайное зло, должно иметь мотив – тогда оно обосновано и, стало быть, понятно. Живая природа (про мёртвую мне неизвестно) устроена по принципу сбережения энергии, хозяйской экономии затрат – это универсальный закон жизни, которому следует и микроб, и устрица, и кашалот. Избыток энергии допускается лишь при решении задачи сохранения себя как вида – здесь все средства хороши, поэтому всё живое расточительно в любви. Значит, зло тоже будет экономить на затратах, не станет изводить силы впустую. Но… Взять Толкина: в его вселенной отсутствует политэкономия зла – мотивация гоблинов и орков на производство ненависти загадочна и потому недостоверна. А ведь должны быть механизмы поощрения чёрта за то, что он вовремя подкидывает дровишки под котёл с кипящим маслом – иначе он начнёт филонить. То же и с добром. Оно бывает материально бескорыстным, но должно иметь мотив. Чувство, которое редко доводится испытывать смертным, – вот мотив Емели. Ему интересно было знать, что творится в сердце ангела.

А мне? И мне. Мне тоже было интересно. Хотя тогда, в начале нашего пути, я, скорее, не столько самостоятельно ощущал это желание внутри себя, сколько просто подпадал под обаяние его, Красоткина, речей. Но постепенно желание узнать, чем живо сердце ангела, укоренилось и во мне.

И как, скажите, не подпасть под обаяние, когда он так ловко распутывал самые заковыристые узлы, что спорить с ним и сомневаться в его выводах хотелось хотя бы уже ради того, чтобы услышать его просветляющие разъяснения.

* * *

Так вот, в тот раз знакомством всё и ограничилось. Но через день, пока нелёжкая девичья память ещё свежа, мы снова повстречались с Катей Кузовковой. И снова будто невзначай. Стоял ясный жёлто-зелёный октябрь, я шёл от Лермонтовского по Декабристов к Театральной, она – от Театральной к зоомагазину. Открывать торговлю. Столкнулись нос к носу на мосту через Крюков канал. У меня была легенда: навещал мать, которая живёт неподалёку – в «Доме-сказке». (Хотя на самом деле я жил с родителями на улице Жуковского.)

Да, вот ещё. Тут надо бы сказать… Есть у меня такое наблюдение. Когда вы с девушкой вдвоём, выкаблучиваться, строить из себя того, кем не был и не будешь, – только портить дело. Будь собой, таким, каков ты есть, без лицедейства. И говори, что думаешь. Будешь собой – тебя или примут, или нет. Ты никого не сможешь разочаровать, поскольку никем другим не представлялся. А вот очаровать… очаровать искренностью слов очень даже возможно. Фальшь же всегда не к месту, если только не имеешь дело с полной дурой. Даже хорошо сыгранная (если возможно фальшь хорошо сыграть), она даст душок – и всё равно откроется. А простодушие с наивностью – простятся.

Тут такое дело: говоря с человеком начистоту, от сердца, ты как бы открываешь дверку в заветное, туда, куда обычно не пускают. В пещеру Али-Бабы, полную доверчивых и ранимых чувств. Или просто показываешь детский секретик, который девочки мастерили раньше в земле под стёклышком. Помнится, было такое в дворовом детстве… И получается, что у вас сложилась общая на двоих и со стороны никому не видная тайна. Небольшая, но – повторяю – общая. Это сближает. Вот это тебе доверили, а стало быть, могут доверить много что ещё… Такая перспектива – притягивает, манит. Вот так же поступила Катя, высказав мне свои наблюдения о свойствах дождя. И я почувствовал, что меня впустили в заповедный край, о существовании которого другие, с ней незнакомые, ведать ничего не ведают. Они не ведают, а я… а я допущен. Короче, отворив перед кем-то мир своего простодушия, ты допускаешь собеседника к себе, в свой скрытый погребок, по сути – в самого себя. С учётом рокового различия полов, это чревато многими последствиями.

Знаете, как манком-свистулькой подманивают птицу? Селезня или рябчика? Некоторые слова действуют на людей похожим образом. Особенно на женских. На женских людей. Но и на нас, зубров, конечно, тоже действуют.

«Люблю тебя», или «без тебя мне свет не мил», или «все мысли только о тебе», – это тяжёлая артиллерия. Иной раз срабатывает как наживка в капкане – р-раз, и вы оба в клетке. Но если действовать умело – вещь надёжная. Опасно, спору нет. Тем более, как поведал нам Данте, за лживые любовные клятвы сидеть грешнику вечно в вонючей жиже выгребной ямы, то и дело ныряя туда с головой, – как при жизни рот плутов любви был полон сладкой лжи, так после полон смрадного дерьма. Такая участь постигла Таис Афинскую в восьмом круге Ада, и чем мы будем лучше, последовав её примеру?

Есть манки с другим, менее роковым свистом: «не думал, что смогу ещё чему-то удивиться», или «я много в жизни повидал, но ты такая…». Вздор, конечно, однако же работает.

А есть совсем простые заклинания: «глупышка», или «свет мой ясный», или «голубка», или «госпожа хозяйка», или вот это – «цветочек аленький». Вроде бы чепуха, пустяк, – а сердце тает…

Некоторые скажут – чушь собачья, давно уже словам нет веры. Скажут – и обманут. Сами как миленькие поведутся на эту дудочку. Если подумать: чтобы судить о замыслах, поступках, побудительных мотивах – требуется их взвесить, оценить. А все оценки состоят из слов. Из слов – и только.

– Саша, здравствуй! – увидев меня на мосту, Катя улыбнулась во всю свою щекастую мордашку. – Помнишь, с Емелей в зоомагазине?.. Нож от мясорубки наточил?

– Помню, конечно, – я тоже улыбнулся. – Спасла сахарного человека от потопа… Такое забывать нельзя. Память – главное, что у нас есть. На неё надежда.

– Главное? – Она была настроена на лёгкий тон, на шутку, – и не ждала серьёзных поучений. – Всего-всего главнее?

– Зануда уточнил бы: после совести. А если нет совести, тогда… А у кого она сегодня есть?

И я впустил её в свой погребок.

– По правде говоря, – признался я с задушевным видом, как всё на свете повидавший многомудрый пень, – память – единственное, что для человека важно. Просто туда не надо брать… хлам и мерзость. Понимаешь? Пусть она будет доброй, чистой, светлой… Только такая память – вечная. Потому что память – это, Катя, и есть… другого слова не найти – любовь. В широком, то есть, смысле – мать, родина, друзья… Ну, и любимый человек, конечно. Я храню там – только тёплое, то, что греет, как собачий свитер, как солнышко весеннее, как ласковое слово… Только это. И в памяти моей – тепло. Разве не в этом счастье?

Кажется, я испугал её. Во всяком случае, она насторожилась. И впрямь, мы были ещё не настолько близки, чтобы открывать друг другу исповедальные глубины. Да и само соображение было сомнительного свойства. Случаются такие мысли, громоздкие и тесные, вроде того, как жить не по лжи, где взять деньги, бывает ли любовь чистой… Стоит заговорить об этом – и такое создаётся впечатление, будто загоняешь фуру в переулок, где потом мучительно пытаешься вырулить и развернуться.

– Впрочем, – я обратил исповедь в шутку, – с вечной памятью – это я погорячился. С годами к нам приходит не только опыт, но и герр Альцгеймер.

– Стало быть, я тёплая? – задумчиво спросила Катя; на лице её отражалось любое движение чувств: удивительно, но при её полноте, в своём жировом скафандре, она была словно бы прозрачной.

– Тёплая, – кивнул я.

– Как собачий свитер?

– Как ласковое слово.

На её тугих щеках полыхнул румянец.

– Ты была права: дождь на окраинах действительно другой, – снимая напряжение, я напомнил ей о прошлом разговоре. – Вчера ездил на Гражданку в гости – так там дождина мне хамил, задирался, в драку лез… Еле отбился.

Смех у Кати был звонкий и заразительный.

– И нож наточил, – соврал. – Куда же я без маминых котлет!..

По Крюкову каналу плыла пёстрая палая листва. Рядом громоздилась певучая Мариинка, напротив которой, через тёмную воду, в ту пору ещё не сложили кубик Второй сцены взамен ампирных колонн и башни сталинской «Пятилеточки»… Пару минут всего и поболтали – а, попрощавшись, разошлись приятелями. Легенда про мать из «Дома-сказки» осталась невостребованной.

И хорошо. Поменьше б нам в жизни вранья.

* * *

В следующий раз мы повстречались спустя дня три-четыре. Над пыльным городом светило вечернее солнце, по остывающей лазури плыли мелкие облака, будто кочевала голубыми степями в белых кибитках небесная орда. Катя в уличном ларьке у «Чернышевской» покупала сникерс, а я… как водится, делал вид, что здесь случайно. То есть нет, не случайно. Оказалось (какая неожиданность!), мы оба идём в гости к Емельяну, который недавно переехал в новую нору – съёмную комнату в коммуналке на Радищева. По этому поводу затеяна пестринка, что-то вроде новоселья.

Подивившись вслух высокой концентрации счастливых случаев, ставших причиной наших частых встреч, я принятым порядком поинтересовался:

– Как поживаешь?

– Честно, но бедно, – ответила она с достоинством. – Кручусь как штопор. Так людоед один сказал. И куда только деньги деваются…

– Не пилось бы, не елось, никуда б и не делось. – Подумал с опозданием, что заявление рискованное.

– А как твои дела? – спросила Катя.

– Блестят. Не стоит ли поостеречься, – кивнул я на ореховый батончик. – Чтобы быть принцессой, девушкам мало одной внутренней красоты. А ты, Катюша, если… – замешкавшись, я призвал на помощь классика, – тебя сузить, чудо как мила.

На лице её отразилось такое искреннее страдание, что я на миг усомнился в правоте нашего с Красоткиным дела. Думал, сейчас пошлёт меня, куда и следует. Что мне до её романа с булочками и шоколадными батончиками? Я кто ей? Кум, сват, брат? Никто и звать никак. Но не послала. Напротив – одолев внутри себя несчастье, смутилась, и снова на щеках полыхнул румянец.

– Прости, – сказал я. – Вечно сую нос куда не надо. Когда-нибудь прищемят.

– Пустяки. – Катя положила сникерс в карман широкого плаща. – Уже привыкла. Если и скажут комплимент, то лишь на вырост… То есть, наоборот – сперва нужно отсечь от этой глыбы всё лишнее, – она провела руками вдоль пышных боков, – чтобы соответствовать любезности.

– А в чём дело? – Я проявил осторожный интерес. – Неправильный обмен веществ?

– Правильный обмен – такой, как надо. Меня родители к врачам водили, – Катя боязливо улыбнулась, словно опасаясь спугнуть воспоминание. – Я ведь не всегда была такой… Когда-то и талия своё место знала, и ножки как точёные… – («И талия» так произнесла, будто помянула страну-сапожок, – отметил я про себя.) – В шестом классе влюбилась по уши. До чёртиков. Самозабвенно. Как может только невинная девочка влюбиться. И он тоже… Гуляли вместе. Дразнилки сыпались со всех сторон: тили-тили-тесто… Когда он меня бросил – всё как отшибло. Будто о злое веретено укололась – сделалась совсем другой. Словно подменили. Распухла, все девчоночьи мечты – коту под хвост. С тех пор – такая. – Она посмотрела мне в глаза с внезапным вызовом. – Но как же дальше-то? Ведь я хочу любить!

Вот так раз! Сочувствие моё было искренним:

– Катюша, цветочек аленький, да кто же запретит тебе…

Ответа не последовало.

Возле кафешки с игральными автоматами, щетиня бритые затылки, дымили табачком два быка в тренировочных костюмах. Тогда многие почему-то ходили по городу как физкультурники – в трико на резиночках…

Странное было время – дурное, чёрное, задорное, взрывное. Смута. Такая, что ли, революция наизнанку – революция стяжания. С одной стороны – фейерверк творческих энергий, самовыражайся как в голову взбредёт, концерты, выставки, вечный праздник в сквотах художников и музыкантов. С другой – все, кто не исповедовал барыш и силу, оказались лишними, только косточки трещали в этой давильне. А вслед за тем и паладины корысти стали жрать друг друга… Умом это понятно, а вот поди ж ты: разворошил, казалось бы, осиное гнездо памяти, а вспоминается не то, не гнойное и злое, повылезавшее из всех щелей, – а брызги молодости, озорной её задор. Как же ещё, раз мы туда, в память, кладём лишь тёплое?

Перешли с Катей на зелёный свет светофора Кирочную и двинулись по улице Восстания к красавцу-особняку братьев Мясниковых. Тогда, до реставрации, он был красив особенной, предсмертно-гордой красотой, которая, как правильно Емеля говорил, не истребится и в руине.

Конечно же, она была права. Подспудно я думал так же. Что толку ей любить, если в ответ – недоумение, испуг или злая насмешка? Есть, правда, тут одна загвоздка… Не знаю, как для пузырика, но для многих женщин любовь – не цель, не счастье обретённое, а только средство обрести его – желаемое счастье. Счастье семейной жизни. Как будто в этом замкнутом сосуде оно, счастье, будет поймано и запечатано навек, как ананас в сиропе – только тягай его оттуда ложкой! С чего бы это? Семейная жизнь – не консервная жестянка, не пожизненный компот…

Хотела ли Катя любить, или видела в любви только средство, – вопрос. Для того, чтобы разрешить его, надо было глубже увязнуть в отношениях, а мне и без того затея с этим искренним и симпатичным (на вырост наоборот) пузыриком – ну, чтобы она прельстилась мной, – была не по душе. Впрочем, как я понимал, в план Красоткина глубокое, так сказать, погружение тоже не входило.

В гости к Емеле мы явились вместе, как парочка – гусь да цесарочка. Там был ещё какой-то длинноволосый художник Василёк (так представил его Красоткин) с бледной подружкой (глаза навыкате в обрамлении синих теней) и крепкий угрюмый поэт, похожий на человека, чьи угрозы сбываются.

* * *

В гостях я вёл себя как кавалер – следил за Катиным бокалом, занимал беседой, сыпал корректные остроты. Она не раз отметила моё внимание благодарным взглядом.

Подружка художника, говорившая так быстро, будто шинковала морковь на тёрке, оказалась из числа тех людей, рядом с которыми иметь собственные проблемы было неприлично. Список её недугов, о которых она со скорбным наслаждением рассказывала, тянул на карманный медицинский справочник. Плюс, конечно, житейские ужасы: тирания отца, старшая сестра – психологический садист, одноклассники и одноклассницы – подлые крысята, сокурсники по институту – насильники и психопаты. Есть такие странные создания, в бедах которых всегда виноваты другие. Словом, если бы в ту пору был запрос на литературу травмы и возьмись она за перо – имела бы успех. В какой-то момент я даже подумал, что Емеля примет девицу на заметку в качестве объекта тайной опеки. Впрочем, после решил, что здесь справится и сам художник – напишет с неё Юдифь, перерезающую глотку психопату-сокурснику, тем сердце её и успокоится. Главное, побольше крови.

Длинноволосый художник и вправду, похоже, был смышлёный – ловил шутки на лету, брал и сам посылал подачи в застольном разговоре и время от времени, убирая спадающую на глаза чёлку, по-доброму, необидно подкалывал бледную жертву жизненных обстоятельств: «Заморыш мой ненаглядный…». Запомнилась рассказанная им история: оказывается, одна из картин Пита Мондриана более полувека экспонировалась на выставках, а потом висела в музее Дюссельдорфа вверх ногами. Немудрено: геометрическая абстракция была исполнена на холсте полосками цветной клейкой ленты – не то что Малевич, сам Пифагор не отыскал бы, где у неё низ, где верх.

Угрюмый поэт время от времени острил одной и той же прибауткой: «Не болтайте глупостями». После чего надолго погружался в напускную созерцательность – за беседой-то всё-таки следил.

Сам Красоткин выступил образцовым хозяином – выдал тапочки, да и на столе были не только сухое красное и водка, но даже пара колбасных нарезок, сыр и вяленые щупальца кальмара, которые Катя-пузырик тут же перекрестила в щупальца кошмара (поэт, показалось мне, моргнул, впрок запоминая зловещий образ).

– Если мы решим в чём-нибудь разобраться, – вещал Емельян, – например, в неразборчивом…

Восполняя утраты, я плеснул в Катин бокал пино-нуар.

– Бургундское, – сказал пузырик. – В Бургундии пино-нуар – козырный сорт.

– А я вина чего-то опасаюсь, – доверился я ей негромко, как бы только между нами.

– Водка не такая страшная? – спросила Катя.

И тут я тоже показал, что при нужде смогу отыскать Францию на карте:

– Как выпью бургундского, сразу вспоминаю «Трёх мушкетёров» – и хочется кого-нибудь проткнуть шпагой.

Катя хорошо рассмеялась. Как-то счастливо, с полнотой чувств. Подумал даже, что я такого смеха не заслужил.

– Стыдно, – признался ей.

– Отчего?

– Красуюсь, как петух, гарцую…

– Не страшно, – успокоила она.

Но я уже отворил дверцу в погребок:

– И ладно бы красовался и делал дело, но делал бы и говорил своё… А то ведь всё… все труды и речи – всё взято со стороны, сдёрнуто по крохам у других, будь то живые люди или книги. А где же я? Где настоящий я? Ау! Ужасно сознавать, что никакого настоящего тебя и нет, ужасно…

Я по-прежнему говорил негромко, только Кате. И заработал в ответ долгий изучающий взгляд.

– Вот пластиковый бак, – вещал Емеля, играя пустой рюмкой и развивая мысль, зачин которой я прослушал, – он лёгок, его нетрудно перенести, подвинуть, его может опрокинуть ветер. Но наполни его водой – и он отяжелеет и упрётся. Так же и человек… – Красоткин со значением взглянул на Катю. – Подчас он не противится ни внешнему влиянию, ни собственным желаниям в виде… соблазна сладкой булочки или чего-нибудь похлеще. Но стоит любви наполнить человека – и та уже не позволяет ему сдать позиции: он тяжелеет, он упорствует, он стоит на своём. Это хорошая, вдохновенная тяжесть – так сказать, весомость самой жизни, спуд неодолимых природных чувств. Не будь в человеке тяжести любви, он был бы человеком перелётным. Как саранча. Как птицы, которые норовят свинтить по осени из мест, где родились. Те, кто знает – куда.

– Но есть ведь и другие наполнители, – художник Василёк рвал зубами щупальце кошмара. – Зависть, мнительность, страх…

– Да, – согласился Емельян, – бывает, что и страх наполнит… Но если страх вольётся в человека, он не воодушевит его – он его просто-напросто придавит. Придавит и обездвижит. Тяжесть страха – плохая тяжесть. Много чего могли бы сотворить люди, если бы их не подминали опасения.

Вот чем мне нравился Красоткин – аргументы у него никогда не иссякали.

– Не болтайте глупостями, Емельян, – вышел из спячки поэт. – Страх движет миром. И зависть. Зависть тоже им вовсю ворочает.

– Алёша у нас со всеми на «вы», даже с собственной кошкой, – дал для нас с Катей разъяснение художник; мрачного поэта звали Алёшей.

– Вы, господин Василёк, метлу-то придержите, – невесть на что обиделся поэт Алёша. – Я человек городской, я в дикой природе василёк от цикория не отличу. И кто там из вас сорняк, мне по барабану.

– Угроза? – бесстрашно принял вызов художник.

– Вроде того, – поэт угрюмо кивнул.

– Напугал белку орехами. – Взгляд у Василька был решительным. – Время – единственное, что ты способен убить. Хочешь исполнять соло для одинокой шутки – валяй. Но здесь у нас вообще-то хор. А гармония хора – в различии голосов.

– Вот те раз! – Красоткин сгладил зреющую на ровном месте ссору. – Даже с кошкой на «вы»! Про кошку я не знал.

– Нет, не со всеми на «вы», – сдвинул брови Алёша. – Я с Богом на «ты». А остальных от Бога отделяю. Вы хотите, чтобы я вас вровень с Богом поставил?

Сказать тут определённо было нечего. Тут надо было помолчать.

Присутствующие, даже подружка художника, под завязку отягощённая претензиями к реальности и медицинскими подозрениями в отношении своего молодого организма, посмотрели на поэта с недоумением и досадой.

– Интересно, какие сны видят слепые от рождения? – прервал затянувшуюся паузу Емеля.

Раздор так и не вызрел – рассосался.

– И часто у вас так? – шепнула Катя мне в ухо.

– Как? – шепнул я в ответ.

– Часто такие конфликты случаются?

– Какие конфликты? – удивился я. – Мордобои бывают, а конфликтов у нас нет.

К концу застолья мы с пузыриком уже несколько раз касались друг друга – вроде бы невзначай, но одновременно с трепетным значением. И слова – невиннейшие слова! – сказанные мною ей и ею мне, сами собой вдруг обретали какой-то волнующий подтекст. А ведь единственное, что я себе позволил, – это всё тот же безобидный «цветочек аленький»…

* * *

В коридоре и прихожей витал кислый запах старости: в коммуналке, кроме Красоткина, жили ещё два божьих одуванчика, две ветхие бабуси – одна сухая, как прошлогодняя былинка, торчащая из-под снега, другая в вялом теле (видел их на кухне в затрапезе). Из приоткрытой двери в комнату сухой соседки доносились крики братвы и отважных ментов, рвущихся в квартиру через экран телевизора. Прощаясь с Красоткиным в прихожей, Катя деликатно прижала к носу надушенный платок, защищая нежное обоняние.

По закону жанра я должен был Катю проводить. И проводил, конечно.

Пока ехали в метро, она рассказывала о себе. С юных лет была очень правильная: обмануть ожидания окружающих – это невозможно, нельзя никого подвести, нельзя нарушить слово, не исполнить обещание, нельзя врать, подслушивать, брать чужое, опаздывать… Вот бы ещё стать принцессой и всех вокруг в себя влюбить… Но если не выходит, то и ладно.

– Вообще я из тех людей, – призналась Катя-пузырик, – кого в хамстве и грубости больше всего пугает шум. Если бы те же самые гадости жизнь шептала мне на ушко, я бы чувствовала себя спокойнее.

Она жила у тётки на улице Решетникова, недалеко от метро «Электросила», в монументальном сталинском доме. Там, в тёмной гулкой парадной, мы поцеловались. Подозреваю, что был неловок (я обнимал её, необъятную, и её грудь – серьёзная преграда – упиралась в мою, так что мне пришлось вытягивать шею вперёд, к её губам, будто между нами была подушка), – но получился жаркий, очень жаркий поцелуй.

Из кармана своего широкого плаща Катя достала сникерс.

– Возьми, – протянула мне, поднимая взгляд, полный влажного огня. – Это теперь не самое желанное.

Внутри меня, в переполнявшем моё существо тёмном смятении, вдруг что-то вспыхнуло и содрогнулось – так молния внезапно рассекает грозовую тучу. Захотелось выглянуть на улицу, проверить: вдруг в мире сдвиг какой произошёл – свернулись свитком небеса, и из гробов уже восстали мёртвые…

– Эй, алё, приём… заснул?

В сумраке парадной Катино лицо светилось.

4. Светлая энергия

В тот вечер подумал: какой я, к чертям собачьим, рыцарь тайного добра? Я даже не мелкий жулик, я – подлец каких мало. Почему? Да потому, что из гулкой парадной на Решетникова поехал прямиком в картинную галерею на канале Грибоедова, где подрабатывал в ту пору ночным сторожем (не хотел сидеть на шее у родителей, к тому же полученных от них карманных денег в «Блиндаже» хватало разве что на стопку коковки, а как известно, пятьдесят граммов за ужином – не только полезно, но и мало), охраняя вовсе не живопись, а, скорее, оргтехнику: ксерокс, принтер, сканер и пару компьютеров с массивными мониторами (жидкокристаллические ещё не вошли в обиход).

Тут надо обернуться в прошлое.

Однажды хозяйка галереи Анна Аркадьевна, решительная женщина богемного круга, праздновала именины у себя в квартире на Мойке. Я тоже был приглашён. Думаю, случайно – просто подвернулся в галерее под руку.

Помнится, удивился, когда дома у Анны Аркадьевны обнаружил живую обезьяну. Какая-то мартышка, должно быть, – подробностей об этом племени не знаю. Она была на цепи – сидела в комнате на сундуке и от нечего делать этот сундук разбирала. Хороший старинный сундук с оковкой и резьбой. Обезьяна его колупала, скребла, вытаскивала гвоздики. (Говорили потом, кончилось тем, что от антиквариата ничего не осталось – разобрала до щепочки.) Мартышка эта отличалась крайней эмоциональностью: смотрела со своего сундука на тот бардак, что происходил вокруг, вертелась, взвизгивала, скалила клыки… Впрочем, к делу это не относится. Просто в доме была обезьяна. А ещё были на именинах фотографы (один невысокий, с бородкой, в круглых очках; он умер той же зимой – впоследствии я догадался, что это был Смелов, легендарный Пти-Борис), дизайнеры, два театральных режиссёра и, кажется, какой-то муниципальный депутат. Ну, и несколько девиц. Хотя обезьяна запомнилась больше всех.

Я за столом хорошо выпил. До того хорошо, что приобнял и потрогал в коридоре одну девицу. Мартышка на сундуке увидела – и прямо в акробатический пляс пустилась. Но я не оправдал обезьяньих ожиданий: так просто приобнял, безо всякой перспективы. В конце концов, не для того здесь собрались. Из коридора снова отправился к столу.

Наверно, я бы забыл этот случай, но потом, спустя довольно короткое время, звонит мне вечером в галерею эта девица, которую я трогал в коридоре, и говорит:

– Анна Аркадьевна дала мне телефон, где можно тебя найти.

– Прекрасно! – отвечаю. – Ты хочешь что-то мне сказать?

– А что, если я к тебе приеду?

Подумал: вроде, от дел не оторвёт, поскольку неотложных дел у меня нет, – а нежности по той поре в организме столько, что хлещет через край.

– Давай, – говорю ей, – приезжай.

А я и как звать её не помнил.

Сижу, сторожу. К ночи дело. И тут – звонок в дверь. Открываю. Стоит мужик. Я говорю:

– Здравствуйте. Вы к кому?

– К тебе.

– А какой вопрос?

Он говорит в рифму:

– Гостей привез.

– Где?

Он руку протянул – смотрю, у тротуара, присыпанного снежком, такси, и дверца открыта, а там, внутри, сидит эта девица.

– Что же она не выходит? – спрашиваю.

– Так она пьяная в дым.

Ну, я извлекаю её из машины, а она тащит с собой здоровенный пакет. Оттуда торчит горлышко бутылки коньяка, и всё остальное, что требуется, там тоже присутствует. Я её, значит, забрал – с таксистом она, оказывается, расплатилась, только сама вылезти не могла. Проходим в галерею. Она, пьяненькая, садится на диван в диванной (так называли один из залов, где стоял диван, на котором сторож отдыхал).

– Ты не знаешь обо мне самого главного, – говорит девица вместо «здрасьте». – Меня зовут Ани Багратуни.

– Очень интересно. А я – Саша.

– Дело в том, что я армянская княжна. Я дочь родовитого семейства, и у меня братья – бандиты. Зарежут за меня любого.

– Хорошее, – говорю, – начало. И что ты предлагаешь?

– Выпить.

После чего, покопавшись, достаёт из пакета бутылку коньяка. А этих бутылок там – штуки три, не меньше. Потом закуски появились…

Выпиваем, а она всё чешет как сумасшедшая: княжеский род, ля-ля-ля, принцы Армении, ля-ля-ля, дом Багратуни, ля-ля-ля… Потом спрашивает:

– Ну что, понравился тебе коньяк?

Я говорю:

– Нормальная вакса.

– А закуска?

– И закуска соответствующая.

– Ну, раз так, приступим к сладкому.

И снимает с себя футболку и джинсы…

Когда сладкого наелись, она привела себя в порядок, и мы ещё немного выпили. А в меня, признаться, коньяк этот уже не лезет. В конце концов удалось её как-то выпроводить.

Так бы и осталась княжна эпизодом, но неожиданно эта история получила продолжение. Через смену-другую опять звонит в дверь таксист и говорит: «Забирай, к тебе приехали». Та же притча: опять она на кочерге с таким же пакетом, полным коньяка и всяких яств. Ну, и сама – на сладкое…

Не то что бы у неё были какие-то чрезвычайно выразительные, как у горной козочки, глаза, божественная грудь, как у Елены Прекрасной (по форме грудей спартанской царицы изготовили чаши для алтарей храма Афродиты), и непревзойдённые лодыжки, но в целом – ничего себе девица, вполне достойная внимания. Как всякая армянка, она была в восторге от поглаживаний. Очень ей нравилось, когда её тело трогают, – приходила в совершенное восхищение.

Какое-то время так и продолжалось – не сплошь, иной раз с перерывами недели по две, – должно быть, год без малого. А потом это стало меня доставать. Не очень я люблю пьяных девиц, да и выпивать иной раз – ну, категорически не хочется. Да ещё этот коньяк… Я его всегда терпеть не мог, а тут лакаем как зарезанные. Да и уши уже вяли от её рассказов о своём княжении, о том, какие у неё братья. Мол, они её и холят, и лелеют, и содержат, так что она никогда в жизни нигде не работала – ведь с такими братьями нет смысла работать. Потом сообразил, что и симпозиумы наши, выходит, оплачивала какая-то армянская братва… Но уточнять не стал.

Словом, Ани Багратуни произвела на меня сильное впечатление. Не скажу точно, сколько раз её таксист привозил, но, как писал классик: достаточное число…

* * *

Одновременно стремительной пружиной развёртывался ещё один сюжет (уже упоминал, что по той поре сложились сразу две лирические истории – об этом и речь). Незадолго до знакомства с княжной меня на концерте «Колибри» в клубе «Fish Fabrique» свела судьба с одной скромной девочкой. После весёлого представления я позвал её с собой в галерею, а по дороге мы заглянули в кулинарию – надо же и тело питать: винегрет, говяжий отварной язык, два пирожка с яйцом и зелёным луком…

– А что ты покупаешь? – спросила она. – Мы с тобой это лопать будем?

– Будем.

– Ах вот как! – и ещё крепче взяла меня под руку.

Её почему-то звали Жанной; не очень популярное в ту пору имя.

Прямой тонкий нос, узкий подбородок, живые серые глаза. Миленькая такая, миниатюрная шатенка, волосы всегда с блеском… Тоже звонила в галерею, спрашивала: «Ты очень занят?». Обычно, если княжны рядом не было, я честно признавался: мол, нет, какие могут быть дела важнее нашей встречи. «Тогда я еду», – сообщала. И уж если она приезжала, то не за тем, чтобы вешать на уши лапшу, а чтобы заниматься делом. Была, правда, у неё одна особенность, которую я до сих пор не разгадал. Ей хотелось, чтобы в момент восторга… и в преддверии его… и вообще всегда… Словом, чтобы вокруг была какая-то особая торжественность – ковры, шелка, Чайковский с Пуччини, и чтобы чёрные евнухи её обмахивали опахалами из страусовых перьев. Что-то в этом роде. Я ей говорю, что с евнухами будут сложности, а ковры… Вот плед, который на диване под тобой, – только это.

Такая была эта Жанна. И вместе с тем – не дурочка, совсем не дурочка. Кино смотрела и много про него читала. Находила в нём какой-то толк, вникала в нюансы. Кажется, метила в режиссёры.

К чему я? А к тому, что разрывался. Две эти истории мешали друг другу, вносили в мою жизнь нервозность, всякий вздор, враньё и беспорядок. Надо было определяться. А тут ещё Катя-пузырик, тайное милосердие… Говорить можно что угодно, но, как правило, люди куда больше нуждаются в комфортном убежище, в собственном тёплом угле для ночлега и жизни, нежели в романтической, но холодной и беспокойной свободе неба, волн и ветра. И избыточных увлечений. Из озорных и волнующих кровь, они, эти увлечения, тоже довольно скоро становятся холодными и беспокойными. И уже не увлекают. Наоборот – виснут обузой, душат. И хочется от них бежать в покой или куда подальше.

Когда в тот вечер, проводив Катю, я приехал в галерею сторожить имущество, таксист как назло доставил гостью – Ани Багратуни с её неисчерпаемым пакетом. Теперь точно не скажу, чем было вызвано моё раздражение – её ли бесконечными рассказами о княжеской судьбе и братьях-разбойниках, или недовольством собой из-за того жаркого поцелуя в парадной, многообещающего поцелуя, который, как мне прекрасно было известно, не мог иметь продолжения, – но я твёрдо решил, что с армянской принцессой пора завязывать.

Вот почему написал, что я – не мелкий жулик, а подлец каких мало. Потому что не о ней думал, не о княжне, как следовало бы ступившему на совиную тропу. Я думал о себе – определённо тут именно я нуждался в милосердии. (Какая только чепуха не заведётся в голове под музыку досады и уныния!)

Собравшись с духом, я сказал:

– Познакомь меня со своими братьями.

– Зачем? – удивилась она.

– Хочу жениться на тебе. Попрошу у них твоей руки.

В ту ночь за десертом она свела разговор к шутке, но, забегая вперёд, скажу, что расчёт оказался верен – по счастливой случайности мы больше никогда друг друга не видели.

* * *

Красоткин тем временем развивал и двигал на все четыре стороны теорию тайного добра.

По сути, я – Парис – даю барышням то, чего они желают, рассуждал Емеля. И в этом тоже есть нечто от милосердия – какая-то его крупица. Но вершины мастерства идущий по совиной тропе достигает тогда, когда от нужд взывающих о помощи переходит к нуждам тех, кто ни о чём не просит. Ведь если человек не просит, это вовсе не значит, что он не обездолен. Он просто горд, или кроток, или празднует смирение, или силён той силой, которая позволяет ему держать свою нужду в узде внутри себя и не пускать наружу (что, по существу, то же смирение), но на деле он всё-таки взыскует – удачи, похвалы, внимания или того, о чём сам не догадывается, но о чём догадывается тайный покровитель. И в этом случае скрытно творимое добро имеет зачастую лучший результат из тех, на которые возможно рассчитывать, – хотя бы потому, что тут милосердие не ограничивает самостоятельность нуждающегося, но не просящего о помощи, а наоборот, содействует обретению им внутренней уверенности в своих возможностях.

– А что это даёт тем… ну, другим… не молча нуждающимся, а творящим тайное добро? – спрашивал я Красоткина. – Ведь если даже чёрту требуется поощрение, чтобы пакостить, то доброхот тем более вправе ожидать какой-нибудь награды.

– Когда ты исполняешь тайные или явные желания своих прелестниц, разве ты остаёшься без награды? – коварно изворачивался Емельян. – Разве не знаешь, на какой полке ждёт тебя пирожок?

Потом он всё же пояснял, вновь возвращаясь к тому, о чём говорил прежде: скрытое милосердие даёт такую настройку чувств, какая редко бывает доступна человеку. В частности, речь о вибрациях, которые ты теперь способен уловить. Уловить – и, как живая мембрана, срезонировать им в тон. Например, ощутить вибрацию тайного братства, к которому отныне принадлежишь и сам. Ведь если ты увидел результат собственного дружелюбного, но анонимного вмешательства в чужую жизнь – пусть даже масштабы этого вмешательства, как и его результат, смехотворны, – ты словно бы обретаешь иной взгляд на мир, на людей, на их историю. Многие события и свершения видятся уже как бы в ином свете. Ведь как обычно происходит: тот, кто может, увы, не делает, а тот, кто не может, к превеликому сожалению изо всех сил демонстрирует, как именно он не может. И тем не менее жизнь продолжается, история движется, свершения свершаются. Почему? Теперь ты понимаешь, поскольку можешь разглядеть, так сказать, недостающую массу, неучтённую тёмную энергию с отрицательным давлением, которая в действительности – энергия светлая, и давление её – положительное.

– Зачёт! – Я беззвучно хлопал в ладоши.

Емеля продолжал. И вот ты перебираешь имена: Ломоносов, Воронихин, Достоевский, Саврасов, Куинджи, Фет… Да мало ли их! Перебираешь – и тихо так сам себе улыбаешься. Потому что понимаешь, что не с тебя всё это началось, что дела твоего тайного ордена тянутся в седую даль столетий! Что всё это время, состоя из людей, возможно, совершенно не сведущих друг о друге, он, этот орден, незримо трудился! Где ещё, скажи на милость, найдёшь ты пример столь яркого проявления свободы воли человека? Столь очевидного её подтверждения? Ведь никто не отдаст тебе поручение и не взыщет за провал дела. Более того – никто не похвалит и не отметит проявленного тобой усердия. Ни личной благодарностью, ни пометкой в исторических хрониках. Воистину горизонт твоей свободы простирается в запредельную даль! Разве не так? Тайное благодеяние – незримый и неслышимый мотор нашего мира, мощная подземная река, питающая колодцы в человеческой пустыне!

– Замысел размашистый, – оценивал я речь Красоткина. – Он требует от исполнителей беззастенчивой уверенности в своей моральной и интеллектуальной мощи. А также в силе прочих добродетелей. В глубине их бездны.

В ответ Емеля засвистел как птичка. Мелодию я не узнал, но она была счастливая.

Мы стояли под аркой галереи Кваренги на свежем ветру позднего октября, летевшем с Невы и подхватывавшем невесомые брызги трусящей с неба мороси; истёк очередной учебный день.

– А что с Катей? – спросил я. – Может быть, хватит дурить ей голову?

Со времени новоселья, закончившегося нашим с пузыриком поцелуем, уже прошло дней десять. За это время мы виделись с ней только дважды мельком на улице (снова организованная случайность) – она была с подружками, а я – одинок, приветлив, но холоден. Так было нами с Красоткиным задумано.

– Согласен, – Емельян кивнул. – Миссия закончена. Теперь всё зависит от неё.

После чего достал из кармана куртки и протянул мне конверт.

Это сейчас бумажное письмо отсылает нас к ветхозаветным временам и пушкинской Татьяне. А между тем в ту пору, о которой речь, на просторах русской равнины с её неброской красотой только-только стали расцветать бледными цветами экраны компьютеров, да и те ещё без электронной почты (когда появится, её назовут емелей), так что конверт с письмом тогда совсем не выглядел дремучей дикостью. Про мессенджеры нечего и говорить – они в те времена вообще проходили по ведомству фантастики.

Итак, конверт. А в нём письмо. Оно было адресовано не мне – ему. Но подразумевалось, что этим жестом – дал конверт – Емеля позволяет мне его прочесть.

– Вот, – сказал Красоткин, – сегодня утром соседка нашла в почтовом ящике.

На конверте не было ни марки, ни штемпеля, ни адреса – только печатными буквами от руки написано: ЕМЕЛЬЯНУ КРАСОТКИНУ. Значит, доставил не почтальон.

Я вынул из конверта сложенный лист. Развернул.

Емеля!

Пишу, потому что при встрече не смогу сказать – в прах разревусь, всю жилетку тебе промочу. Но и в себе держать нет сил. Такая вот петрушка… В общем, спасибо тебе. Спасибо преогромное! Ты познакомил меня с Сашей – и, как перчатку, снял с моей жизни кожу. Месяц назад я и представить не могла, что дни мои обратятся вот в это – в такое счастье, в такое пекло, в сладкий ад.

Я не шучу – я в самом деле тебе безумно благодарна! Теперь я каждый день живу и умираю – такого вала чувств я раньше не знала, даже не представляла, что такое может быть. Все прежние влюблённости – смех, балаган, потеха. А тут… Только увижу его – сердце стучит с перебоем и душа впадает в птичий трепет. Только подумаю о нём – и солнце становится ближе, как будто опаляет. Ничего с собой поделать не могу – ликую щенячьим ликованием, и хочется делиться радостью, делать другим приятное. Подарить кому-нибудь что-нибудь. Неразлучникам насыпать лишних зёрнышек. Бородатую агаму угостить тараканом… Вот такая у меня любовь. Хочется совершать поступки – добрые, хорошие поступки. Чтобы всем было радостно. И самой радоваться, что это я, фея Катя, подарила им эту радость… Если, конечно, бывают в сказках феи-пончики. А я теперь как в сказке… Только, подозреваю, в грустной. Но всё равно при том – волшебной, пронзённой чудесным сиянием.

Ты умный, книжки мудрёные читаешь – скажи на милость, разве это плохо? Разве не для этого даётся нам любовь? А мне говорят: он тебе не пара. Как же так? Мне такое говорят, а я жить без него не могу… Так не должно быть. Сил нет, как люблю. Люблю – и стану ему парой! В лепёшку расшибусь, а стану!

Прости меня, голова идёт кругом. Не надо было, наверное, тебе писать. Но только внутри не удержать. Как горлом кровь, хлещет из меня моя любовь. Не буду больше. Пожелай Саше счастливых дней. Ещё раз извини за этот плач – сейчас слёзы сильнее меня. Но ничего, силёнки соберу и одолею… Про смерть мы уже всё поняли – Спаситель объяснил, Ему спасибо, – но что, скажи, нам делать с разлукой? Вот бы нам с тобой глазами поменяться, чтобы я могла на Сашу смотреть, как ты – хоть каждый день.

Невезучая-везучая толстушка с задней парты Катя.

Такой вот номер. Слов не было. Вернее, были, но не те – какие-то нечестные, пустые.

Письмо у меня Красоткин забирать не стал, сказал – мол, ясно же, кому оно на самом деле адресовано. Не знаю… Возможно, кто-то осудил бы его поступок (дал прочесть письмо), но лично я подспудно чувствовал его правоту: не он настоящий адресат. Словом, письмо Емеля забирать не стал, просто поднял воротник куртки, развернулся и пошёл прочь – счастливый, как мотивчик, который он насвистывал.

Он пошёл, а я остался под аркой, потому что не мог осознать нахлынувшие чувства.

Гудел ветер над Менделеевской линией, небо обложили низкие, глухие, беспробудные облака, пахло сырым палым листом, клёны, дубы и вязы за оградой здания Двенадцати коллегий, наряженные в багрянец и охру, нехотя кланялись осени. Пейзаж под стать той музыке, что звучала у меня внутри – и на Емелину трель ничуть не походила.

Будь под рукой бутылка вина, я бы поцеловал её в открытый рот.

5. Стрекозиный художник

С тех пор я много лет ничего не знал о Катиной судьбе. Емельян же, думаю (без всяких, впрочем, оснований), связь с ней на первых порах не обрывал, однако меня держал в неведении.

На следующий год мы с Красоткиным благополучно завершили курс обучения в университете. Дальше – открытый космос нового большого мира, холод невостребованности, жизнь без гарантий и ясных перспектив.

Ещё через пару лет развелись родители, но на обстоятельствах моей жизни заметным образом это не сказалось: отец просто ушёл от одной женщины к другой, не создавая для меня, как сына, проблемы выбора и не претендуя ни на понимание, ни на квадратные метры. Иное дело, что та женщина, от которой он ушёл, была моя мать, – и поначалу она плакала, стоя у окна, на стекле которого образовалось жировое пятнышко от её лба. А слёзы матери простить нельзя, как оскорбление чести. Впрочем, её жизнь и чувства мало-помалу вновь вошли в берега, и она заново обрела страсть деятельности, непоседливость и любопытство к окружающему миру. (Когда она вышла на пенсию, в нашем доме исчезла пыль – от безделья мать убирала квартиру три раза в неделю. Потом в ней окрепла тяга к путешествиям – к середине нулевых страна и граждане больших городов стали обрастать жирком благополучия. К тому же бабушка-покойница оставила ей квартиру на Васильевском, которую мать сдавала, – отличная прибавка к скромной пенсии. Так что при первой возможности мать собирала свой зелёный чемодан на колёсиках и по горящему туру (не шиковала, искала подешевле) отправлялась к чёрту на кулички – в Камбоджу, Эмираты, Турцию, Бразилию, Египет, или на Готланд, Гоа, Кубу, Бали… Весь холодильник облепили пёстрые магнитики, точно короста.) К тому же, всё пухлее становилась тетрадь, куда она записывала комплименты…

Что до меня, то я пробовал найти призвание то на одном шестке, то на другом, не слишком ясно представляя вышний о себе расчёт (для чего задуман и какими путями предстоит брести?), да и был ли он – этот умысел обо мне? Сначала полгода преподавал в школе; быстро понял – не моё. Одна пчёлка на цветке мила – в мохнатой шубке, забавно деловита, но подними крышку улья и загляни – тут страх божий, скорей бежать, пока не изъязвили. Если, конечно, ты не пасечник, не пчелиный бог. Это о школе. Я бежал. Потом работал подмастерьем при менеджере по продажам мыла – не увлекло. Затем попал в команду кандидата в градоначальники – сочинял листовки для почтовых ящиков, изобретал вопросы от избирателей для рекламных сюжетов, типа: как хвост прищемите коррупции и чиновничьему самоуправству? В итоге избрали не того. Да никакого того среди соискателей мандата, собственно, и не было. Потом устроился в контору, штампующую путеводители по всевозможным странам и городам, – отвечал там первое время за достоверность исторических сведений, а после самому доверили состряпать гид по Мальте. В конторе этой, как оказалось, чтобы написать путеводитель, совсем не обязательно было лично исколесить страну по всем углам – достаточно прогулок по справочникам, интернету и расспросов лягушек-путешественниц (в моём случае такой лягушкой стала мать – ей выпал однажды и горящий тур на Мальту). Ну, я и расписал красоты архипелага, где не найти булыжника, который не был бы отмечен историей и овеян ветрами сменявших здесь друг друга в чехарде разнообразных цивилизаций и культур. Всё расписал: от мегалитов и грота на Гозо, служившего пристанищем скитальцу Одиссею, до гостиничного сервиса, среднего чека в ресторане и расписания авиарейсов. Разумеется, отдал должное осаде Мальты Сулейманом Великолепным – вот уж была битва, каких немного припомнит мир! Вот где госпитальеры явили доблесть подлинного рыцарства!..

А параллельно рутине будней – жизнь в красках, замысловатый и вдохновенный труд тайного благодеяния. Правда, по большей части мы в ту пору дарили это самое благодеяние, так сказать, порционно, довольствуясь не трудоёмкой расчисткой порожистого русла судьбы избранника, а только разовой поддержкой, способствуя нуждающимся в помощи по случаю и в мелочах. Впрочем, как утверждал один литературный персонаж, держа попеременно в руках смычок и лупу: нет в жизни ничего важнее мелочей.

Словом, трудились на ниве незримых добрых дел, как тимуровцы из советского детства: Емеля старушкам-соседкам украдкой подсыпал в сусеки крупу, муку и сахар (менялись съёмные коммуналки, но в соседях неизменно оказывались старушки – так уж везло), я, в свою очередь, то втихаря приплачивал таджику-дворнику, чтобы он зимой разгребал сугробы вокруг машины ветерана-афганца, жившего со мной в одном дворе и ходившего на протезе, то, подобно сердобольным пенсионеркам, подкармливающим дворовых кошек, одаривал бомжей, гнездившихся в подвале соседнего дома, время от времени тишком оставляя пакет с хлебом и недорогой колбасой в приямке с лазом в их подполье. Конечно, в сравнении с девяностыми этих обездоленных существ в городе заметно поубавилось, однако, если знать места…

Случилась, правда, за эти годы и пара развёрнутых во времени проектов, где потребовалась именно что расчистка порожистого русла судьбы, но подробно рассказывать о них не буду. Ныне многим хорошо известен композитор Б*** – не тот, у которого сюита «Конёк-Горбунок», а тот, у которого балет «Эдем» и опера «Армада». А также фокусник-харизмат Н*** – микромаг и мастер ментальных диковин: ясновидение, гипноз, внушение, телекинез, пирокинез… Так вот, в том, что они сегодня известны, немалая наша с Красоткиным заслуга. Но об этом, разумеется, никто ни сном ни духом.

Однако по большей части творимое нами благо не имело точного адреса и отправлялось в мир, так сказать, до востребования, или, вернее, до обнаружения. Я имею в виду потушенный в зародыше пожар ссоры, приветливую улыбку, благодарность на ровном месте, искры хорошего настроения, рассыпаемые там, куда не дотянуться никак иначе. Зачастую мы с нашими анонимными трудами выполняли функцию освежителя атмосферы в местах случайных человеческих пересечений: в очередях, на вокзалах, в конторах, в переполненном общественном транспорте – там, где за счёт избытка раздражения обычно сгущаются скверные энергии и многократно возрастает возможность всяких неприятностей. Именно там в изобилии зреют и разбрасывают семена разнопёрые гадости и непотребства, творящиеся просто так, за здорово живёшь, из любви к процессу, – их прополкой мы и занимались, практикуя стратегию незримого милосердия.

А был ещё такой курьёз. Красоткин работал в издательстве; тогда как раз много сочиняли про конец света и перелицованную шиворот-навыворот историю – время располагало к патологическим фантазиям, антиутопиям и вариациям на тему Армагеддона. Так вот, однажды он мне показал письмо от автора – тоже своего рода привет из прошлого, рык из пещеры: написано от руки, неровным почерком, на страницах, вырванных из ученической тетради. Дословно я, разумеется, его не помню, но суть следующая.

Сельский житель Чувашской республики (так автор отрекомендовал себя) обращался в издательство за советом, дескать, как ему быть. Он написал фантастическую повесть в двух томах про пять тысяч космолётов, которые отправились к Венере, чтобы доставить её на земную орбиту и поместить напротив Земли. Командор, возглавивший эскадру, доставил Венеру и полетел на Юпитер, чтобы привезти оттуда на Венеру льды – для создания атмосферы и условий для разведения жизни. На Юпитере члены эскадры встретились с местными жителями, имевшими оригинальные обычаи, и другими неожиданностями – так, из муравьёв там вырастали кабанчики, а один земной космонавт, случайно угодив в болото, вышел оттуда великаном.

Дальше – в том же духе: по какой-то фантастической нужде, вроде роковой нехватки жизненного пространства, на орбиту Земли вслед за Венерой перетащили Марс, Плутон и планету Саруй из зазеркальной галактики, а мчавшийся с недобрыми намерениями в сторону Земли астероид усмирили и повесили вторым спутником, наподобие Луны, так что ночами он приветливо сверкал в небесах (автор перечисляет) бриллиантами, золотом, хрусталём и другими драгоценными минералами.

Отправитель интересовался, готово ли издательство напечатать его произведение, и если да, то как это делается и за чей счёт. На всякий случай житель Чувашской республики сообщал, что он инвалид и денег у него нет.

– Что это? – я пробежал письмо глазами.

– Издержки всеобщей грамотности, – пояснил Емеля. – Обычно прогрессисты в своих грандиозных планах такие последствия не учитывают, а зря.

Помню, мы сидели в арт-кафе «Академия» – очередном детище Овсянкина. Он хотел расширяться, благо позволяли обстоятельства спокойных и относительно тучных лет, однако положение «Блиндажа» на василеостровских задворках его уже не устраивало. Новое его заведение располагалось на улице Белинского, между цирком и лекторием общества «Знание» – в то время петербургская культура, ещё не стряхнувшая с век морок постмодерна, как раз и пребывала где-то в этом промежутке. Зал заполнял жёлтый свет, тёплый как мёд, а из кухни вкусно пахло палёной уткой. Коковка, запас которой Овсянкин держал для своих, по-прежнему была хороша.

– Должно быть, занимательная повесть, – предположил я в весёлом недоумении. – Жаль, коротка – только в двух томах. Что вы там издаёте, если такие дарования летят к вам, как порхунки на свет?

– Не смешно, – Красоткин был серьёзен. – Сам видишь, тут особый случай.

– Да, – я согласился. – И довольно тяжёлый. Ясно без консилиума.

– Вот! – Указующий перст Емели взвился вверх. – Скажи на милость, как бы ты поступил в подобных обстоятельствах?

Я честно признался, что на месте Красоткина просто бы смолчал, как будто и не получал это заманчивое предложение. Или сослался бы на переполненный издательский портфель. С умалишёнными вступать в объяснения – себе дороже. Судьба такие прихоти не одобряет.

– Нет, – уточнил Красоткин, – как бы ты поступил, желая бедному автору помочь, стремясь совершить тайное благо?

– Так я и говорю! Или, считаешь, это не благо?

– Ты просто предлагаешь избавиться от него, как от бессмысленного бремени.

– Емеля, родной, но ведь он это самое и есть – бессмысленное обременение, крадущее твоё время. Скажешь, не так? А между тем его, твоего времени, с каждым часом всё меньше. Самым роковым образом. Это же беда, ужас невообразимый: каждое полуграмотное «я» тоже претендует на бессмертие, успех и славу! Да что претендует – жадно об этом мечтает!

– Но ведь он не виноват, что его научили читать и писать. В каком-то смысле он – жертва. Да-да, – всё сильнее воодушевлялся Красоткин, – жертва бессердечного эксперимента! Жертва культуры! И достоин сострадания. Даже мыши и собаки, на которых наука ставила свои опыты, теперь под опекой общественных защитников… этих… не знаю, как называются. Ведь как-то же они называются? Зелёные? – Емельяна охватило какое-то балетное настроение – казалось, он едва сдерживается, чтобы не вскочить из-за стола, не воспарить и не щёлкнуть нога об ногу в воздушном антраша. – Лабораторные мыши, хомячки, собаки – теперь и думать не смей, чтобы использовать их в научных целях. На очереди дрозофилы… И всякий учёный-экспериментатор в глазах этих общественников – доктор Менгеле, чистое гестапо. А тут всё-таки человек…

– Ты ещё попроси эту собаку Павлова рукопись тебе прислать для ознакомления, – ядовито посоветовал я. – Попутным космолётом.

– Нет, – Красоткин характерным жестом почесал переносицу. – Я поступил иначе.

Некоторое время он молчал, постукивая согнутым пальцем по столу и выдерживая интригующую паузу, потом продолжил:

– Я взял чистый бланк издательства – и от имени главного редактора написал автору ответ. – Снова пауза. – Я написал ему восторженный ответ. Так, мол, и так, к нашему огромному сожалению, серьёзность замысла и эпический масштаб вашей космической симфонии превосходят те обывательские требования, которые издательство вынужденно предъявляет сегодня к публикуемой литературе. Увы, книжный рынок диктует нам свои условия – следуя им, приходится жертвовать рукописями, которые, подобно вашей повести, содержат и глубину авторской идеи, и величие художественного порыва. И это касается не только нашего издательства – сегодня серьёзный автор не может рассчитывать на публикацию своей работы где бы то ни было, поскольку жестокая конъюнктура спроса властвует повсюду… И дальше в том же духе. – Емеля посмотрел на меня торжественно. – А под конец – карамелька: будем надеяться, что рано или поздно читатель вновь обретёт вкус к высокому, потянется к большой литературе, – и вот тогда… Словом, ты понял. Исполинам пера, тем, кто вопреки мольбам и угрозам близких не ушёл из профессии и сохранил верность идеалам искусства, остаётся лишь ждать и не терять надежду.

Разумеется, я понял. Чемпионский ход.

* * *

Итак, прошли годы, о которых по большому счёту не осталось памяти. Что было в эти времена? Немного. Кое-что. Пара утешительных побед (композитор и фокусник), а так – рутина, мелочь, пустота. И вдруг завертелось…

В ту пору мир, убаюканный мнимым благоденствием, погряз в офисной тщете и глянцевом гламуре. Студенты грезили не о науке, а о правоведении и бухгалтерии. Более основательные искали успех на ступенях чиновничьей карьеры, в рядах дорожной полиции или в штате таможенной службы. Криминал сливался с предпринимательством, объединённый с ним одним стремлением: братву манила добыча, дельцов – нажива. Лентяи, как во все времена, закисали в объятиях бесчувственной дрёмы. Мы же с Емелей, расправив крылья, свободные от земной тяжести, дарили сокрытое от посторонних глаз милосердие, как уже было сказано, порционно и по случаю (признаться честно, обещанной сверхчувственности я пока в себе не находил, но уже ощущал, что практика совиной тропы мало-помалу выдавливает из меня колобка), пока Красоткин не нашёл очередную фигуру, достойную более ответственного приложения усилий.

Василёк, которого я видел у Емельяна в гостях, был для Красоткина проводником по миру художественной петербургской жизни; именно он нас с Огарковым и свёл. Выполняя роль разгонного блока, мы взялись подбросить его на орбиту, – а заодно и сами в этих трудах поднялись на иную высоту.

Серафим Огарков был примечательной фигурой: строен, худощав, кудряв, большеок – словом, красив той строгой красотой, которой, наверно, могли бы похвастать ангелы какой-нибудь особой бойцовской породы. В этом смысле имя Серафим, можно сказать, было ему к лицу. Речь не о брутальности черт – а, скорее, об их благородстве, об отсутствии в них всякого намёка на кукольную смазливость; вороные волосы, спадающие локонами, лучистый взгляд, разом добродушно-проницательный и потусторонний, располагающая улыбка на чётко очерченных губах. Ко всему он был сдержан, остроумен, хорошо владел собой, что свидетельствовало о силе характера, обаятелен в манере держаться (приветливо и вместе с тем немного отстранённо) и изыскан в нарядах, выделяясь в любой компании не стремлением соответствовать последнему писку, что было ему не то что бы не свойственно – категорически чуждо, а бросавшейся в глаза неординарностью. В какие бы ризы ему ни взбрело в голову облачиться – свитер, плащ-макинтош, джинсы, матросский бушлат, кожаный жилет, галифе, солдатская шинель, рубашка-апаш, – всякий раз создавалось впечатление, что над его нарядом поработал хороший модельер. И эффект этот возникал не потому, что Огарков сознательно изобретал какие-то экзотические сочетания, – а потому, что любая одежда на нём неизменно обретала изящество и оригинальность, органически присущие ему самому.

Всё это, разумеется, я разглядел со временем, узнав Огаркова поближе.

Он пробовал себя в различных областях – был известен (в узких, конечно, кругах) одновременно и как художник, и как график, и как фотограф, причём всюду считался самобытным новатором. Тем не менее, хотя искусство и клоунада в ту пору зачастую подменяли друг друга, составляя один синонимический ряд, ему не сопутствовала шумная слава, и он не был избалован вниманием ни галеристов, ни коллекционеров. Талантам обычно сподручнее пробиваться стайками, объединяясь в художественные товарищества и группы; Огарков же всегда оставался сам по себе, не вступал ни в какие объединения и не принимал участия в коллективных затеях. Навязывать свои художественные опыты первому встречному было не в его правилах – он умел держаться с достоинством, но повышенное внимание к своей персоне, кажется, тяготило его.

Однажды Василёк позвал нас с Емельяном на выставку Огаркова, открывавшуюся в одной из небольших галерей на Пушкинской, 10. О работах он тзывался скупо, но уважительно, а доброе слово от собрата по ремеслу дорогого стоит. Впрочем, кажется, они с Серафимом дружили, хотя последний и был старше лет на пять. Но это не важно – после тридцати опережение в развитии, прежде обусловленное возрастом, перестаёт играть в отношениях между людьми существенную роль. А мы как раз не так давно перешагнули этот порог.

* * *

Серафим выставлял работы, исполненные в необычной технике, – на листах загрунтованного оргалита были изображены пейзажи: луг, река с берегами, заросшими лозой, стога в поле, пруд с кувшинками, лесная опушка… Тона в основном неяркие, палитра – скупая, много сепии, местами посверкивает серебро… Издали кажется – написано крупными мазками, и только подойдя ближе, видишь, что это не краски, а стрекозиные крылья. Огарков выклеивал картины из стрекозиных крыльев – их, этих сетчатых слюдяных чешуек, было бессчётное множество. Разумеется, первый вопрос из рядов собравшейся публики: где он добыл столько редкого художественного материала? Некоторые формулировали жёстче: восполним ли урон, нанесённый матери нашей – природе?

Нет, он не обрывал крылья небесным чудесницам: он собирал их, как собирают земные дары – землянику в лесу или янтарь на прусском взморье. Песчаные отмели реки, на берегах которой он гостил у приятеля прошлым летом, были усыпаны стрекозиными крыльями – объедками со стола каких-то юрких пичуг. Разноцветных лепестков было столько, что за пару недель он набрал их несметное количество.

Свидетельствую: тут были тёмно-синие, зелёные и дымчатые крылья красоток, серебристые, желтоватые и бледно-терракотовые – люток и стрелок, светло-бурые – стрекоз-коромысел, прозрачные, в густой сетке чёрных прожилок крылья «пиратов» и великое множество других. Откуда мне известны тонкости? Летнее детство я провёл в деревне (родители под Лугой снимали дачу), так что всех этих порхающих и нервно зависающих в пустоте попрыгуний я знал по именам и… если можно так выразиться, в глазастое лицо.

Емеля изучал развешенные по стенам работы с живым интересом. Что говорить, я не великий знаток визуальных искусств, но и мне картины понравились – оригинально, изысканно, воздушно…

После короткой речи длинноносого куратора (проект-манифестация, ля-ля-ля, мозаичная расколеровка, ля-ля-ля, первозданная искренность, хранящая трепет бытия, ля-ля-ля) и ещё более короткой речи автора (если уместен разговор о бионике, то и разговор о био-арте уместен тоже), в зал выкатили сервировочный столик с сухим вином, крекерами и пластиковыми стаканчиками. По совету Василька, знакомого с традиционной скупостью здешних фуршетов, мы захватили с собой бутылку водки. Василёк предупредил, что автор не чурается весёлой рюмочки – нет-нет, теперь уже без зловещих излишеств, хотя был период невоздержанности, обусловленный серьёзными причинами: в своё время (так случилось) Серафим подсел на героин, но нашёл силы самостоятельно, без посторонней помощи соскочить с иглы, что мало кому удаётся. Сработал инстинкт самосохранения: срок жизни героинового наркомана в среднем – семь лет. Огарков жизнь любил. Избавлялся от зависимости – через «синьку», которая выступала в роли заместителя; тут уж ничего не попишешь – клин клином. В те времена, когда соскакивал и его ломало, берегов не видел – нырял в стакан с головой; но теперь всё в границах меры.

Огарков, держа в руке банку пива, ходил по залу в кожаных, советских времён, офицерских сапогах и стёганом узбекском халате без подпояски; гости чокались с его жестянкой пластиковыми стаканчиками, поздравляли. Василёк подвёл нас к Серафиму и представил. Я достал из рюкзака бутылку хлебной, Красоткин – походные стальные стопки в замшевом чехле. Огарков одобрил:

– Пиво без водки – что паспорт без фотки.

Я наполнил расставленные на подоконнике стопки.

– Ну, чтоб пусто было тем, кто называет кислое сладким и выдаёт хлябь за твердь, – философически провозгласил Василёк.

Выпили. Красоткин принёс горсть крекеров и высыпал на подоконник – какая ни есть, а закуска.

– Хромовые… – Василёк со знанием дела (как правило, художники хорошо разбираются в материале) кивнул на сапоги Серафима. – Вещь!

– Да, – согласился Огарков. – По ноге садятся – и как влитые делаются. Только стягивать – морока. И Бога, и чёрта помянешь.

– Уходящая натура, – вздохнул Василёк.

– Зато благодаря сапогам мы, наконец, понимаем, зачем нужны женщины, – неожиданно признался Огарков.

– Серьёзно? – я не удержался.

– Они – лучшие помощницы в этом деле. – Пояснение было излишним, но, видимо, Серафима сбила с толку моя торопливая ирония. – Самое интересное – они не обижаются. Им нравится. Когда женщина снимает с мужчины сапоги, она понимает, что тот уже никуда не уйдёт, – и успокаивается. А когда женщина спокойна – спокоен и мужчина. А когда спокоен мужчина – спокоен мир.

– Похоже на тост, – заметил Красоткин и жестом предложил мне вновь исполнить роль виночерпия.

Я исполнил.

– Про первозданную искренность больно заковыристо завёрнуто, – припомнил Василёк речь куратора.

Лично меня в кураторе больше всего поразил его нос. Про такой говорят: этот нос на семерых рос, а одному достался.

– Да, – согласился стрекозиный художник. – Про искренность вообще не стоило.

– А что с ней не так? – Емеля с любопытством рассматривал героя дня.

– Когда искусству ставят в заслугу искренность, – Серафим вернул на подоконник стопку, – это походит на отпущение грехов.

– Каких грехов? – спросил я.

– Да хотя бы серятины, – охотно пояснил Огарков. – Ведь откровенность – не самоценна. Откровенной может быть глупость, корысть и даже зло. Разве искренность оправдывает их?

– Как это верно! – подхватил Емеля. – И зло – тоже! Зло тоже бывает откровенным. Если только это не тайное зло.

Я понял: так мне Красоткин послал привет-напоминание о нашей миссии.

– Кажется, у Малевича что-то такое было… – Василёк наморщил лоб. – В манифесте супрематизма. Мол, только тупые и бессильные художники прикрывают своё искусство искренностью. Мол, в искусстве нужна истина, а не искренность.

– Точно, – подтвердил Огарков.

– А что такое истина? – опять не удержался я.

– Истина, – изрёк Емеля и подмигнул мне, – это результат вместе с процессом его достижения. Спасибо Гегелю – объяснил.

– Истина в том, что ум человеческий – ненадёжен. – Огарков поприветствовал жестом проходящую мимо девицу, изучающую нашу компанию порочным взглядом. – Он туго считает наперёд и редко может угадать что-то путное про грядущий день. Кто не видел… ну, скажем, чахлый куст, насмерть прибитый морозом? Но пришла весна, пригрело солнышко, – и куст этот покрывается цветами, в которых жужжат пчёлы. Казалось бы, раз так – не греши всеведением, не суди поспешно. Ведь то, что в твоих глазах вознесено, завтра может – бумс! – и пасть, а то, что лежит в пыли, завтра – вжик! – и возвысилось. Но эта наука всегда уму не впрок.

– Ничего не попишешь, – Красоткин пожал плечами, – так человек устроен, что не может быть счастлив знанием.

– Но хочет знать! – потряс указательным пальцем Василёк. – Хочет! И лезет в тайны мира носом!

– Речь не об учёности. – Серафим хрустнул крекером. – Даже так: речь не о ложной учёности. Та заставляет седых профессоров считать удары сердца колибри и сверять их с колебаниями вселенских струн. Речь о подлинной мудрости, к которой только и стоит стремиться. Потому что всё остальное – прах и пепел. Сними со слов этих… которые со струнами и с колибри, покровы умствования – и что увидишь? Кукушонка в гнезде. Всех растолкает, рот разинув… Люди верят в полезность их упражнений только потому, что сами ослабли разумом.

– Так в чём же подлинная мудрость? – Я ждал, что вопрос этот задаст Красоткин, но не дождался – и сам спросил.

– В том, чтобы находить блаженство в своём неведении. – Взгляд Огаркова сделался далёк. – В том, чтобы стремиться к истине, не зная её пределов, и наслаждаться тем, чего хочет Бог.

Тут рядом с нами, затянутый не по сезону в скандинавскую шерсть с оленями, возник бородатый человек с диктофоном в руке. Он представился журналистом, пишущим для издания «Город», и попросил у Серафима деловой тет-а-тет для интервью.

Всегда что-то такое выходит: с сапог начнём – литургией окончим.

* * *

И мне, и Емельяну Огарков понравился. В последующие дни мы предприняли усилия, чтобы узнать о нём побольше. Вот результаты наших изысканий.

Его отец – московский драматург из контркультурного подполья (ничего не слышал о таком – и, будь я циник, предположил бы, что это эвфемизм давшего дёру папаши, вроде лётчика-испытателя или полярника). Мать – ленинградский учитель словесности, сына воспитывала одна; союз с подпольщиком не задался.

Со школьных лет Серафим писал маслом. Однажды, увидев снимок работы Энди Уорхола, на котором посреди пустой белой комнаты стоит прозрачная ванна с погружённой в неё голой негритянкой, заболел фотографией. Раз и навсегда. С той поры Огарков уже не расставался с фотокамерой, снимая всё подряд: дома, локомотивы, идиллические пейзажи, рок-концерты и, разумеется, людей, которые были под рукой. А под рукой у него, как и у Уорхола, была цыганщина – художники, музыканты, поэты, чудики, нарики…

Рано женился, но жена скоро оставила его, неудовлетворённая бесконечной творческой неустроенностью.

Чтобы набраться опыта и хорошо освоить матчасть, пошёл в подмастерья к одному почтенному светописцу, в мастерской которого два года изучал секреты технической стороны дела, тонкости рецептуры и старинные способы фотопечати. Отсюда его увлечение техникой фототипии. Тогда же начал работать с широкоформатным аппаратом, снимая натюрморты тринадцать на восемнадцать, изобретательно построенные на классической светотени с игрой бликов. Экспериментировал с инфракрасной плёнкой. Некоторое время в качестве фоторепортёра подвизался в издательстве «Комета» и жил в Москве.

Тогда он как раз слезал с иглы: знойными летними вечерами пил водку и шёл гулять по первопрестольной. Добавлял со случайными знакомыми – сутенёрами, уголовниками, проститутками – и засыпал где-нибудь на Волхонке под кустом в обнимку с камерой за шестьсот долларов. Удивительное дело – никто ни разу не позарился. Хранитель витал рядом. И не просто витал – принимал деятельное участие, берёг для будущих свершений.

В ту пору в московских галереях у него купили несколько картин и фототипий – фотоизображений, сделанных в два или три цвета при помощи офортного станка на обыкновенной бумаге и дораскрашенных вручную. Так у него и продолжалось по сей день – работы продавались от случая к случаю, иногда густо, едва не серией, иногда покупателей не было месяцами. Несколько раз он вывешивался в Манеже на ежегодном рождественском показе «Весь Петербург», но до вот этого стрекозиного цикла – ни одной персональной выставки.

Определённо, Огарков заслуживал большего. Он был бесспорно талантлив, обаятелен, лёгок в общении, неглуп, весьма скромен (не в пример художественной братии, которая способна говорить о своей скромности часами), незлобив, образцово свободен от сребролюбия и саморекламы. К тому же, подобно светящимся существам из тёплых морей, излучал творческий потенциал и отличался завидным трудолюбием – много красил, работал в графике, снимал иной раз по три плёнки в день, без устали проявлял и печатал…

Часть сведений поступила от Василька, кое-что добавили нежданно обнаружившиеся общие знакомые (так, например, случайно выяснилось, что моя давняя подружка Жанна, что метила в режиссёры, но доросла лишь до кастинг-директора, в своё время имела с Огарковым бурный роман, расстроившийся из-за наркотиков – он чертовски много работал, иной раз не спал сутками, поэтому прибегал к стимуляторам – на тот момент это был кукнар).

После некоторых размышлений мы с Красоткиным дружно решили, что Огаркова следует взять под долгосрочную незримую опеку. Небесный хранитель – это хорошо, но и земные доброхоты, скрытые в тени, такому дарованию, которое не спешит в азарте к славе, но её по всем статьям достойно, вовсе не помешают.

– С чего начнём? – спросил я, потирая в нетерпении руки.

– Если хотим работать вдолгую, – сказал Емеля, – то в первую очередь надо позаботиться о том, чтобы он и помыслить не мог о каких-то благодеяниях с нашей стороны.

Приподняв брови, я изобразил готовность услышать пояснения.

– У вайнахов есть сказание, – зашёл издалека Красоткин, – о двух друзьях, живших в соседних селениях…

И он поведал такую историю. Жили-были два друга: один – нохчо, другой – галгаец. Или наоборот. Вернувшись из дальних странствий, где они стали побратимами, поочерёдно спасая друг друга от неминуемой гибели, друзья зажили в ладу и согласии, – однако на беду оба полюбили одну девушку. Тот, что нохчо, хоть и был влюблён, но ничего не сказал галгайцу, напротив – всё делал, чтобы побратим сыграл свадьбу. А между тем дела у нохчо шли скверно – родители умерли, хозяйство расстроилось, в родовой башне поселилась благородная бедность… И вот приходит нохчо в день свадьбы к дому друга-галгайца, а ему от ворот поворот – даже на порог не пустили. Хуже того, вышли люди и прогнали взашей. Пошёл нохчо домой в печали, досадуя не на то, что не погулял на свадьбе, а на то, что лишился побратима. Тут по пути повстречались ему два всадника, у каждого по перемётной суме с золотом. Остановились путники, поприветствовали друг друга как полагается, поговорили. И сказали всадники нохчо, что, мол, есть у них рисковые дела за Тереком – пока они дела решают, не посторожит ли он их золото. Пусть ждёт, дескать, до завтрашнего утра, а если они не явятся на рассвете, то может взять сумы себе – золото его. Нохчо согласился. Сидит, сторожит. Пришло утро – нет всадников. Ещё два дня ждал – не дождался. Тогда, как и условились, забрал золото и отправился домой. А тут снова навстречу путник – старик в рванине. Поприветствовал его нохчо, поговорил по душам, отсыпал старику золота и рассказал, как получил его. «Возьми меня себе в названые отцы, – говорит старик. – Помогу тебе содержать дом в порядке». Взял его нохчо с собой – и не прогадал: старик знал толк в хозяйстве, и скоро дела нохчо пошли в гору, в доме его день ото дня один прибыток. Настало время – и старик решил, что пора уже нохчо жениться. Сказано – сделано: сосватал подходящую красавицу. И надо же такому случиться – в день свадьбы в дом нохчо пришёл бывший побратим. Вскипела у жениха кровь от ярости – и рассказал он гостям, как обошёлся с ним галгаец, как не пустил на порог и выгнал в толчки. «Поди прочь! – сказал он галгайцу. – Нет тебе места на моей свадьбе!» А галгаец в ответ: разрешите, люди добрые, слово молвить. После чего говорит: «Правду сказал мой побратим. Когда пришёл он ко мне на свадьбу обездоленный, в тяжкой нужде, я знал, что не возьмёт он у меня и медной монеты. Потому велел я двум своим людям встретить его на дороге и оставить ему сумы с золотом. Но поскольку не всякий умеет как следует распорядиться богатством, я сделал так, что мой отец стал ему названым отцом, наладил его хозяйство и вернул достаток в дом. А девушка-красавица, которую он берёт сегодня в жёны, – моя сестра. Так могу я стать гостем на свадьбе?» Дальше понятно: конец ссоре, дружеские объятья, всеобщее ликование – вот, мол, какие побратимы водились на свете в стародавние времена.

– Интересная история… – В голове моей ворочалась какая-то неоформленная мысль. – Готовое практическое руководство для рыцарей тайного милосердия. Если бы галгаец не проболтался, сошло бы за эталон… – И тут я сообразил: – Выходит, идея шире христианского устава?

– Разумеется. И это нормально. Я знал таких людей, которые… Вот он атеист, а святой человек!

– Действительно, бывает. Так с чего начнём? – напомнил я Красоткину вопрос, который задал до истории о побратимах.

Емеля моргнул.

– Так, – сказал он, – понятно. Садись, Парис, – двойка. Объясняю снова: с этого и начнём – взашей со свадьбы.

– Я что-то не соображу… – не сообразил я.

– Фигурально. В переносном, конечно, смысле. Надо, дорогой ты мой, нанести Огаркову нежданную обиду, чтобы он даже и в фантазиях отсюда – с этой вот стороны, со стороны обидчика, – добра не ждал.

– За что, Емелюшка, родной? Так просто, за здорово живёшь – обидеть? На ровном месте?

– Вот именно, обидеть без вины. Оскорбление должно быть незаслуженным. – Для убедительности Емельян добавил: – Совиная тропа предполагает и такие узелки.

Мы прогуливались по Садовой – возле канала Грибоедова, в том месте, что зовётся «У семи мостов». Неподалёку, на Лермонтовском, располагалось издательство, где служил Красоткин, и я его в конце трудового дня навестил.

Середина мая – лучшая в Петербурге пора: кругом яркая глянцевая зелень, по газонам разбросаны брызги одуванчиков, под набережной вздыхает тихая вода, в кронах лип щебечут ангелы, пламенным шпицем сияет свеча колокольни Никольского собора… Сирень ещё не расцвела, но город уже полон красавиц и надежд на благодатное лето, словно предвкушает блаженство, как выпивоха перед застольем – тот всякий раз счастлив авансом, хотя опыт прошлого безнадёжен и говорит, что блаженство будет мимолётным. Словом, весна и небо перекрасит, и сердце подсластит. Мы с Красоткиным пришли сюда, на канал, проводить солнце – пора белых ночей близилась, но ещё не наступила.

– Пойду завтра на выставку – и всё улажу, – сказал Емеля, щурясь на небо.

– И я с тобой. – Мне было интересно, что же он задумал.

– Не стоит. Пусть тараканом, вредным существом в его глазах останусь только я. Мне это не важно, а ты… А ты пока от того, что станет говорить княгиня Марья Алексеевна, не вполне свободен.

Он был прав: я ещё не достиг совершенства. Мне требовалось всё время в ком-то отражаться, вынужденное одиночество тяготило меня, я чувствовал, что вяну в уединении, – рядом мне необходим был человек-зеркало, в глазах которого можно запечатлеть себя таким, каков я есть, или даже слегка покрасоваться. Да, Емеля был прав. Но – видит бог – я старался, я стремился к совершенству.

Купол над городом был недвижим – облака застыли на месте, будто налетели на небесную мель. На западе они темнели, сгущались в тучи, и из этих комковатых туч сквозь пробелы падали косые столбы света, словно Создатель ощупывал землю золотыми пальцами.

* * *

Через два дня мы встретились с Красоткиным в «Академии» у Овсянкина. Когда я подходил к заведению, с неба обрушился такой ливень, что первой каплей промочил меня до нитки, а во второй я едва не захлебнулся. Зашёл в кафе мокрый, как цуцик. Емеля уже был на месте – сидел за столиком со стаканом чая, в котором плавал круглый срез лимона. Только подсел к нему, как за окном полыхнула молния, и тут же с треском грянул гром.

– Ничего, ничего, – утешил он. – Какой Бог промочит, такой и высушит.

– Чистая преисподняя.

Я пожал Красоткину руку и, жестом поприветствовав Овсянкина за стойкой, тоже попросил себе чай с лимоном.

– Ты что же, видал её? – Емеля просиял своей располагающей улыбкой. – Уже дышало на тебя дыханьем льда потустороннее?

– А как же! Дышало, и не раз.

– Ну-ка, выкладывай…

Брата по ордену я томить не стал:

– Помнишь, учился с нами в университете Дронов?

Он помнил. Дронова все тогда звали Астрономом, потому что дома у него на полке стоял старый медный кипрегель.

– Так вот, – продолжил я, – не могу сказать, что мы дружили, но одно время вместе бражничали. Однажды встретил его в компании с каким-то приятелем, они как раз шли к Астроному на пестринку – родители Дронова, геологи (их кипрегель на полке и стоял), как раз в поле отправились. Астроном и меня к себе позвал. А жил он, как сейчас помню, на Лесном. Прежде я у него не был, но запомнил крепко. Доехали до Финбана, прошлись пешочком. Квартира большая, дом добротный, довоенный. Сели, выпиваем. Хорошо выпиваем. Потом приятель Астронома куда-то исчез, а мы с хозяином остались. Он мне говорит: «Если ты тоже надумал исчезнуть, то зря. Выпивка ещё есть». – «Нет, – говорю, – никуда мне не надо». Продолжаем. А на улице уже темно – ночь. «Я, – говорю, – уже на транспорт не успею. Трамвай не ходит, метро закрыто». – «А что, – спрашивает он, – думаешь, у меня для тебя койки не найдётся?» – «Койка – это хорошо, – отвечаю. – Тогда я никуда не пойду». Дальше сидим. А как допили всё, он у стола на диванчик рухнул. Но перед тем рукой махнул – по коридору меня в соседнюю комнату отправил. Пошёл я туда спать, а там девочка такая – примерно старшего школьного возраста, лет шестнадцать-семнадцать на вид. «А, – говорит, – здравствуй. Сейчас я тебе постелю». И застилает мне кровать – простынка, одеяло, подушка… Помогает раздеться, всё так чинно. Я ложусь себе спокойно, лежу, в окно смотрю, где полная луна в серебряном ореоле. А через некоторое время ко мне под одеяло залезает эта девочка. «Я, – говорит, – сестра его – Алёна». Дронова, то есть, она сестра. И так нежно рукой меня обнимает и голову на плечо кладёт.

– Кто про что, а лысый про расчёску! – расхохотался Емельян.

– Ты дальше слушай. Голову, значит, на плечо кладёт – и рукой холодной живот мой гладит… «Сейчас, – говорю ей, – до греха дойдёт. Ещё немного, и не смогу сдержаться». – «А я уже не могу, – отвечает. – Я всё мечтаю, чтобы влюбился в меня кто-нибудь. Например, ты. А то в меня никто никогда не влюблялся». Ну и, понятно, не сдержались. Всё у нас, значит, получается, но я при этом страшно озадачен: школьница-то она школьница, а… Я хоть и выпил, но теряюсь. Девочке, вроде, ничего, нравится, а я в недоумении: сама молоденькая, а туфелька вон какая разношенная… В общем, умаялся, а толку нет. «Ничего, – говорит, – продолжим утром». И я благополучно засыпаю.

– И всё, что ли?

Овсянкин принёс стакан чая и поинтересовался: что-нибудь ещё? Огласил меню, где среди прочих блюд была даже дичь, – в друзьях у него, кажется, водились охотники, так что морозилка «Академии» после закрытия весенней охоты была забита утками и вальдшнепами. Мокрый и оттого озябший, я не вполне ещё осознавал свои желания, поэтому с заказом решил повременить – попросил только стопку коковки.

– Нет, родной, не всё, – был мой ответ Емеле. – Утром, в сумерках ещё, просыпаюсь – через Алёну спящую перевалился, как Суворов через Альпы, поднялся, в уборную прошёл. Оправился, умылся… Возвращаюсь в свою опочивальню – а её уж нет, Алёны этой. А когда проснулся – была. Точно была. Чу, на кухне кто-то посудой гремит. Прошёл на кухню – а там Астроном, брат её, чайник ставит.

– Врёшь ты всё! – махнул рукой Красоткин. – Нет у Дронова никакой сестры.

– А я про что! «Где, – говорю, – Астроном, сестра твоя?» А он: «Какая сестра? Нет у меня сестры». Ни брата, говорит, ни сестры – один я у родителей, мол. Что со мной тут сделалось…

– Что?

– Нет у меня такой чёрной краски, чтобы это описать. Понял? – Обжигаясь, я отпил из стакана глоток чая. – Суккуб. Это ко мне суккуб под одеяло приходил. Или ведьма – из тех, что ночами летают на свиньях над Полтавой.

Красоткин, похоже, озадачился.

Помолчали. Мокрая футболка липла к телу. Подумал, не поделиться ли с Емелей ещё каким-нибудь душераздирающим примером встречи с потусторонним, но решил – достаточно.

– А ты? – спросил я Красоткина. – Ты Огаркова видел?

– Видел.

– И что?

– Пришёл на Пушкинскую, ещё раз посмотрел выставку, внимательно так посмотрел, с выразительной мимикой… Высказываю всем видом молчаливое недовольство. Потом подошёл к Серафиму – и говорю: «У вас лицо неталантливого человека».

– Надо же! – Я невольно шлёпнул ладонью по столу. – А он?

– Он, понятно, опешил. А потом нашёлся и говорит: «Вы можете по лицу судить о дарованиях?». А я ему: мол, нет, по лицу я могу судить только об их отсутствии.

– Жестоко! – Ещё один шлепок по столу.

– Конечно, такое слышать всякому обидно, а уж художнику и подавно. Ты знаешь, мне показалось, он вот-вот меня ударит. – Красоткин почесал переносицу так, будто поправлял незримые очки. – Говорят, хороший нос кулак за неделю чует… Но – не ударил, сдержал себя. Сдержал себя – и говорит: «Какой вы некультурный. Вы москвич?».

Я рассмеялся:

– Хорошо ответил!

– Мне тоже понравилось, – признал Емельян. – Но дело сделано.

Он опять замолчал. Видимо, сомневался в моей сообразительности – и раздумывал, стоит ли пояснять истинный смысл события.

– Знаешь, – наконец сказал Красоткин, – бывают люди, которые по себе оставляют такую память, будто испустили зловоние, – самих уж нет, а смрадный дух остался.

– Известно, – согласился я, – бывают.

– Вот и я у Серафима в памяти оставил такой след. Так что можно смело браться за дело: под подозрение, будто бы мы причастны к каким-то вдохновляющим событиям, теперь – убей бог – не попадём.

Излишне было повторять и растолковывать, но, вероятно, сомнения в моей смышлёности в Красоткине возобладали. Я махом осушил поданную Овсянкиным стопку.

– И вообще, Парис, – продолжил Емельян, – мне думается, что, по большому счёту, путь тайного благодеяния – единственный путь помощи, который не ввергает человека в невольный грех.

– Кого именно? Того, кто помогает, или того, кому?

– Обоих. Первого уберегает от самолюбования, самодовольства и кичливости, а второго… – Красоткин некоторое время собирался с мыслями. – Знаешь, нередко так случается, что люди презирают своих благодетелей. И даже больше – ненавидят. Причин тому немало. Главная состоит в том, что, получив помощь и приняв заботу однажды, человек невольно рассчитывает при новой нужде получить их снова. И если окажется, что помощь не пришла, или пришла не так, не в той мере или не в том виде, как ожидалось, – низкие чувства начинают злым червём кусать и грызть человеку сердце. И тут уж так заведено, что… – Он развёл руки, как бы удостоверяя неизбежное. – Словом, мы начинаем ненавидеть того, кто стал причиной наших низких чувств.

– В то время как истинная причина этих низких чувств – в нас самих, – глубокомысленно заметил я.

– Да, это так. Но что нам поделать со своей природой, когда она себя… нас, то есть, обеляет, а в бедах всякий раз винит другого? Вина всё время сходит с нас, как с решета вода… – Емеля, не вынимая ложечки из стакана, сделал глоток чая. – А если человек гордец, тут дело вовсе дрянь. Он оскорблён в душе – он получил помощь от того, кого, как личность, ставил ниже, считал прозаичнее и недостойнее себя: не так умён, не так возвышен, грубее чувствует и… чёрт знает каких только в нём изъянов нет. И вот теперь приходится терпеть милость от того, кто во всём тебе уступает, кроме как в одном – он способен оказать тебе унизительную помощь. Приходится терпеть, потому что – а куда деваться? – нужда. – Красоткин снова развёл руки. – И тут уже недалеко до мысли, что этот недостойный, но крепко на ногах стоящий прыщ тебя, такого изысканного, одарённого, но оказавшегося придавленным тяжким земным бременем, просто обязан благодеяниями осыпать. Обязан тебе всё своё посильное и непосильное участие отдать. Обязан, и всё. Человек – известная шельма. Помнишь Алёшу, мрачного поэта?

Как тут забудешь. Я помнил.

– Так вот, – Красоткин откинулся на спинку стула, – однажды он в порыве задушевной откровенности… Хотя какая, к чёрту, может с ним быть задушевность? Словом, однажды он признался мне, что не может – ну вот не может, хоть убей! – считать хорошим человеком того, кому не нравятся его стихи. Представляешь? Понимает, что форменная ерунда, – но ничего не в состоянии с собой поделать! – Емеля, не выпуская стакан, описал им в пространстве дугу. – Так скажи, Парис, разве хотим мы добрыми делами вызвать в ком-то презрение и ненависть?

– Ещё чего…

– Вот то-то и оно.

Что тут сказать? Мой брат по ордену глубоко копнул – на целый штык лопаты. Кажется, наш разговор услышали и в высях – словно по заказу, за окном снова полыхнуло и раздался очередной оглушительный треск, так что припаркованные на улице машины запричитали на разные голоса разбуженной сигнализацией.

6. Ползи, улитка

Нынешние обстоятельства жизни Огаркова были таковы. Мать его умерла пару лет назад. Их небольшую квартиру в Столярном переулке Серафим теперь сдавал, а на вырученные деньги снимал старый деревянный дом в Тарховке, где оборудовал художественную мастерскую, служившую ему разом и фотолабораторией.

Свободных денег оставалось кот наплакал, так что спутницей его дней была скудость, постоянная нехватка. Потому, должно быть, Огарков наловчился делать всяческие заготовки: мариновал бутоны одуванчиков, получая в результате что-то вроде каперсов, срезал молодые, закрученные галактикой побеги орляка, которые частью жарил свежими, а частью отправлял в засол, летом и осенью собирал в лесу грибы, высушивая губчатые и соля пластинчатые, а кроме того, разводил виноградных улиток – художник в жизни, он выдавал нужду за гастрономические изыски.

Серафим был трудолюбив в том деле, к которому лежало сердце, но обратить своё трудолюбие в достойный заработок у него не получалось. Не знаю, почему, – возможно, работа, в которую он добровольно и добросовестно впрягался, виделась ему не как источник средств к существованию, а как своеобразная страховка, условие экзистенциальной безопасности – вероятно, он был из тех людей, которые всерьёз считают, что небеса гарантированно берегут их от крупных бед, пока они не закончат то или иное начатое дело, угодное вселенскому созвучию и ладу. Другими делами Серафим не занимался.

Отношения с женщинами у него в последнее время складывались кратковременные, а ему в доме определённо нужна была хозяйка – о быт подчас может разбиться и любовная лодка, что уж говорить о «Летучем голландце» творческой мечты. Заботы по дому на себя должна брать женщина – брать и избавлять своего ясноглазого от роя вредных мыслей о тряпке, венике, кастрюле и плите. А без того, в заботах этих, и самый безупречный предсказатель погоды непременно опоздает на утренний эфир из-за нежданного снегопада.

Что касается меня, то я на тот момент уже обитал в бабушкиной квартире на углу 7-й линии и Академического переулка, где до поры препоручил заботу о жилище одной околонаучной подружке (работала лаборанткой на кафедре зоологии беспозвоночных Герценовского университета) – Гитане, получившей такое прозвище (несмотря на голубые глаза) за вороные (краска) волосы, грациозную гибкость и лёгкую смуглоту кожи, гладкой и нежной до восторга. Впрочем, возможно, виной тому и простое созвучие – звали смуглянку Таня. В бесконечной борьбе за молодость и красоту (хотя она безо всякой борьбы была молода и красива) против времени, огорчений и стрессов сердце её покрылось колючей кожурой – дикобраз в иголках. Я искололся о них, пытаясь достучаться. Но скоро всё понял – и оставил её колючее сердце в покое, больше туда не лез. Исключительно под юбку.

Красоткин же соблюдал одиночество. То есть у него случались, конечно, интрижки – без них куда? – но всё как-то не крепко, мимолётно. Думаю, он опасался, что невольно перенаправит на свою избранницу все заботы тайного милосердия, и тогда сил его уже не хватит на других. А если посвятить её в сёстры по вере в благодать незримой заботы, чтобы вместе шагать по совиной тропе, то непременно вскоре даст знать о себе червяк непроизвольной ревности – ведь ей тогда придётся кому-то, кроме него, дарить своё внимание. Словом, куда ни кинь… А в остальном, по большей части удовлетворённый одиночеством, он, полагаю, думал, что в состоянии покоя (домашнего, который ни с кем не разделён) человек вполне может чувствовать себя счастливым. Так, вероятно, полагают миллионы людей, в то время как другие миллионы ищут счастья в противоположном. Как это совместить, чтобы хватило счастья всем? Мой разум недостаточно силён, ему не по зубам эта задача.

Источником сведений о Серафиме вновь послужил длинноволосый Василёк, пришедший в гости к Емельяну со своей пучеглазой подружкой Миленой. Причём всё выложил сам, без расспросов, – вот, мол, какого замечательного и редкого по душевным свойствам человека ты не разглядел, Емеля. Не разглядел – и огорчил. Я тоже по случаю оказался в тот день у Красоткина, где варил на коммунальной кухне глинтвейн, благо очередные старушки-соседки сидели по своим кельям.

– На чём же вы с Огарковым схлестнулись? – спросил Василёк Емельяна, когда я занёс в комнату пускающую ароматные пары кастрюлю. – Серафим с людьми попусту не лается, а тебя сразу – чик! – и в мелкие рогатые скоты определил. Ты, говорит мне, что за козла на выставку привёл?

Емеля, не восприняв обиду (хотя кому такие слова по душе, даже если сам на них и нарывался), беззаботно улыбнулся.

– Не сошлись во взглядах на крылатую живопись. – Он махнул рукой: – И в мысли не бери. Бывает, люди из-за сущей ерунды на дух друг друга не выносят. Перхоть, скажем, на плечах, или в ухе волос… А так – полнейшие миляги. Видно, и у нас с Огарковым что-то по этой части… душевное несозвучие.

– Может быть, окно закроем? – решительным тоном предложила Милена, прижав ладонь к желёзкам на ранимом горле. – Кажется, сквозит.

Красоткин прикрыл створку окна, хотя на улице был сущий рай – вопреки примете, истошно цветущая в небольшом дворике черёмуха не накликала холодов.

– Какое чудо! Что за город! – негромко, но с чувством сказал Емельян, глядя со своего последнего пятого этажа на замыкающую двор жестяную крышу, где на расстеленных покрывалах загорали топлес две бледнокожие девицы. Над крышей, на фоне раскалённой синевы неба, сверкала слепящим золотом увенчанная корабликом игла Адмиралтейства (в этот раз Красоткин снимал комнату на Гороховой). – Вы, местные, не понимаете его.

– И как же его надо понимать? – поинтересовался Василёк.

– Да так и надо – как дивный иллюзион, как щедрый жест, как воплощённую мечту.

Красоткин вернулся к столу, где я половником разливал по гранёным стаканам глинтвейн – бокалов в его наёмном доме не водилось.

– И что же нам тут крутят? – Василёк откинул спадающую на глаза чёлку. – Коль скоро мы в иллюзионе.

– Нам без конца крутят насморк, простуду, воспаление щитовидки и хронический тонзиллит. – Милена, склонившись над рубиновым стаканом, вдохнула терпкий аромат. – А нынче, говорят, в парках ещё и нашествие клещей.

Емеля добродушно усмехнулся.

– Да нет. Тут крутят особое кино… – Он ненадолго впал в задумчивость. – Слишком велико отечество, слишком широко, слишком его много – нет в его просторах границ и отсечек. – Красоткин пригубил глинтвейн, который, как мне показалось, вполне удался. – А хочется. Без границ, без межей, – как привести в порядок землю и обустроить в ней уют? Не скажете? То-то и оно. Петербург – форма тоски по меже, по стройному чертежу, по крашеному забору с палисадником, одним словом – тоски по карманной Европе.

– А Пётр знал? – воткнул я словечко.

– Знал, – заверил Емельян. – Потому и строил. Проще говоря, Петербург – результат сверхмерного величия России, давления её огромности, всей её земляной мощи. Ву компроне?

– Чего ж тут непонятного… – Василёк, будто вспомнив о чём-то, принялся рыться в своей наплечной сумке. – Словно медаль чеканят под прессом.

Красоткин продолжил:

– Да, город этот – результат давления всего, что есть у нас безмерного, а у нас – куда ни глянь – тут всё безмерное… Давления на душу каждого, слишком слабосильную для такого груза. Петербург – протест России против собственной распластанности и рыхлости, протест, в котором она хочет сосредоточиться, чтобы найти свой чёткий образ. Если угодно, именно медальный. Да – медальный образ. Вот какое тут кино.

– Постой, – меня озадачило противоречие его суждений. – Вот ты сейчас о понимании, о знании… А сам недавно говорил, мол, человек – такая бестия, что не может быть счастлив знанием. Ведь говорил?

– Да, – подтвердил с готовностью Емеля, – говорил. Не может. Не может быть счастлив имеющимся знанием. Поэтому всё время гонится за новым.

Василёк наконец извлёк из сумки небольшой пакет с кружочками сушёных яблок, как выяснилось – подарок Серафима, зримый образец его вынужденной хозяйственности. Под глинтвейн сушёные яблоки пошли на ура.

– И какой нам прок от этого знания – что от старого, что от нового? – не унимался я. – Мы ведь живём предметностью и чувством, а не своими знаниями о них. Взять хоть стакан… – Я взял стакан. – Познай ты его вплоть до последнего атома – ты всё равно не нальёшь в это своё знание глинтвейн. И точно так же ты не насладишься знанием о глинтвейне – вместо самого глинтвейна. И слышишь ты меня ухом, а не картинкой из анатомического атласа, наглядно объясняющей его, уха этого, устройство. А стало быть, как пьют из стакана, а не из знания о нём, так чувствуют чувствами, а не представлениями физиологической или психологической науки. И дальше по цепочке: любят – любовью, а жизнью – живут.

– Обывательские разговорчики. – Бледная Милена раскраснелась от горячего вина, но тени вокруг глаз никуда не делись. – Болезнями мы болеем, но излечиваемся – благодаря знаниям о них.

Я принял вызов:

– Милена, дорогая, да ты не знаешь, что такое обыватель! Я расскажу тебе. Допустим, так: уложив детей спать, обыватель сидит на кухне с женой, допивает чай, смотрит на голубом экране новости – и вдруг: трам-тарарам, Люся, ты послушай, что тут говорят! По пятницам нельзя влезать на ба… прошу прощения, на женщину. А?! Указ и подпись – президент. Ну, или, допустим – король, император, канцлер… Да пошёл он куда подальше! Да в гробу я его видал! Я свободный человек – и буду делать так, как пожелаю! А Люся говорит: тихо, милый, тихо, не кипятись… А он бранится, поносит полицейское государство, вороватую власть, кровавый режим – что там ещё? Наконец, угомонившись, ложится в кровать, жена под одеялом игриво поглаживает ему грудь, водит пальчиком вокруг соска… А он говорит: нет, Люся, сегодня – нельзя! Вот что такое обыватель.

Дружный мужской смех был мне наградой.

– Да-а-а, скверен человек… – Василёк подставил свой стакан под половник.

– Так уж и скверен? – не поверил Красоткин.

– Именно, – кивнул Василёк. – Однажды посмотришь пристально вокруг, с холодным, так сказать, вниманием, – и понимаешь, что в повседневной жизни человек брехлив, блудлив, падок на выгоду и, в конце концов, просто низок. Думаете, не стоит обобщать? – Василёк окинул компанию взглядом. – А вот и стоит. Ведь каждый, даже благороднейший из благородных, хоть раз в жизни да подличал или кривил душой. Больше того: чтобы проникнуться самим понятием о благородстве – совершить гнусность, пожалуй, даже необходимо. Именно низкий поступок обращает натуру в булат, даёт ей силы быть стойкой: раз соскользнувший в подлость осознаёт цену подлости – и прозревает: второй раз не вынести, стыд насмерть заест.

– Что-то душно стало, – обмахиваясь ладошкой, пожаловалась Милена. – Надо бы окно открыть, проветрить.

Василёк, не отвлекаясь, продолжал:

– Всякого в повседневной жизни в первую очередь волнуют личный интерес и внутренний покой, которые, увы, добываются отнюдь не справедливостью и правдой. Да-да, и внутренний покой тоже, – опережая возражения, заверил он. – Стремясь к ним, то есть к личной выгоде и покою, человек юлит, лжёт, льстит, в лучшем случае своим молчанием потакает лжи. Ну, тому, что ли, далёкому от идеала положению вещей, которое, будь оно увидено в кино или считано со страниц романа, возмутило и разгневало бы его сердце. Почему так?

– Пожалуй, объясни, – сказал Емеля. – Это интересно – про рассогласование искусства с жизнью. Ты же художник – тебе и карты в руки.

Видя мучения разгорячившейся Милены, на вид действительно болезненные – обмахивалась ладонью, вращала очами, ниточкой поджимала губы, – я встал и открыл окно. Девицы на крыше, лёжа на животе, болтали согнутыми в коленях ногами.

– Объясняю. – Василёк снова откинул упавшую на глаза чёлку. – Так происходит потому, что, оставшись один на один с воображённой или приукрашенной действительностью, где у зрителя или читателя нет и быть не может личного расчёта… Оставшись один на один с тем, что называется искусством, человек перестаёт оглушать свои чувства корыстью, стряхивает, как снег с рукава, морок мирского успеха, отчего душа его проясняется и становится ранимой и отзывчивой. Такой же ранимой, как воображение вот этой барышни.

– К чему ты это? – Милена наморщила носик.

– К тому, заморыш ненаглядный, – обратился к спутнице Василёк, – что люди не восстают против скверного устройства повседневности, не берутся за топоры, не пускают друг другу кровушку по случаю переустройства жизни подлой в жизнь сказочную – единственно от того, что сами корыстны, лицемерны, подлы. – На деле Василёк определённо обращал свой страстный монолог не столько к подружке, сколько к нам с Емелей. – А если бы всякий час в быту, будто наедине с приличной книгой, люди имели в основе своих устремлений прояснённые чувства, если бы в жизни люди сделались лучше, возвышеннее, – то, распалённые жаждой справедливости, ослеплённые светом сострадания к униженным, бросились бы карать, душить и резать на ремни обидчиков. И истинных, и мнимых. Словом, натворили бы таких чёрных дел, каких не смог бы себе вообразить и самый отпетый душегуб, толкаемый на злодеяние корыстью.

– Да ты, родной, отпетый мизантроп, – заметил я.

Василёк обречённо вздохнул:

– Это да. И вот как я бы эту проповедь закончил, – в характерном ораторском жесте он протянул над столом руку: – Вожди и пастыри народов! Не будите человека своим звенящим глаголом, не возносите его, не старайтесь его улучшить, чтобы невзначай не натворить зла много большего, чем то, что мы уже имеем. Знайте: пока человек низок, лжив, распутен, – его хватает только на паскудство, но стоит ему возвыситься, стереть с чувств пелену личной выгоды, – и он возьмётся за дубину.

– Что-то в этом есть, – задумчиво рассудил Красоткин. – Какая-то тёмная правда. Хотя, как мне кажется, незнание пороков куда полезнее для человека, чем знание добродетелей.

– Заявляю, как художник. – Василёк сделал добрый глоток, после чего извлёк двумя пальцами изо рта гвоздик гвоздики. – Недаром жизнестроительные планы вождей народов, их представления о «небе на земле» так напоминают эстетизм в искусстве. В том самом искусстве, которое, как я уже сказал, имеет дело с нагими чувствами. Не замечали? Художник-перфекционист в силу своего дарования стремится к совершенству, к прозрачной чистоте воплощения замысла. Так же и вождь, озарённый идеей, – голосом Василёк выделил последнее слово, – стремится к удалению того тумана, который застит вид на замысел его идеального общежития. Ведь в прекрасном завтра нет места мутному планктону жизни – бездельнику, считающему ворон, небритому старику на костылях, хмельному дворнику, кукишу в кармане и многому другому, подхрамывающему, невнятному и просто некрасивому, – Василёк снова поднял над столом руку и качнул ею из стороны в сторону: – Это маятник. Понимаете? Это такие качели. Отведи их в сторону идеальной благодати – и следом они отлетят к бессердечию, нетерпимости, изуверству. Всё это нам не раз явлено. Всё чётко отслежено в летописях человечества. Те времена, что дали миру произведения, удивительные по красоте и силе духа, запомнились потомкам не только стремлением к прекрасному и справедливому. Те времена всегда оставляют в памяти сопутствующий след – кровавую борозду жутких преступлений и скотского вандализма.

– Это точно, – подтвердил Емеля. – У толпы от объятий до распятий – полшага. Как верно ты это изобразил, как живописно…

– Для художника ты слишком красноречив. – Я вновь разлил по стаканам глинтвейн, любуясь его жарким рубиновым цветом. – Вероятно, ты художник-оборотень.

– Всю неделю – мазилка, – Василёк взял ломтик сушёного яблока, – а по субботам – курский соловей.

Я не сказал: мы собрались у Емельяна в субботу.

Как бы то ни было, по итогу застольного разговора в повышенном интересе к фигуре Огаркова ни Василёк, ни его подружка нас с Красоткиным заподозрить не имели повода. А между тем, за живой беседой мы просидели у Емели до вечера, благо кастрюля была пятилитровой, и многое узнали о Серафиме из естественного тока их речей.

– Знаешь, – сообщила пучеглазая Милена, когда я прощался с ней и её художником-оборотнем на Гороховой (мне надо было в сторону Адмиралтейства, на Дворцовый мост, а им – на Загородный и Звенигородскую, к метро), – недавно я Катю встретила на улице… Ну, ту, с которой ты был на новоселье у Емели. Её теперь и не узнать, такая стала… Да я и не узнала – она сама окликнула.

Не понимаю, что на меня нашло: сдержавшись, я не уточнил, какая Катя стала, а сделал зачем-то значительное, как бы осведомлённое о всём на свете лицо – хорошая разметка на плохой дороге, – и мы расстались.

* * *

Прежде я упоминал о Жанне, которой не хватало в жизни торжественности – ковров, скрипичной музыки, оперных арий и невольников с опахалами. Мечтая о режиссуре и стремясь столкнуться с фильмопроизводством вживую, она закончила институт кино и телевидения и теперь работала на «Ленфильме» кем-то вроде кастинг-директора.

Мы расстались друзьями – какие бы соображения ни приводились на этот счёт, такое фантастическое обстоятельство вполне возможно. Наше взаимное любопытство не переросло ни в испепеляющее чувство, ни в мрачную зависимость, ни в совестливую привязанность (вроде затёртого «ты в ответе за тех, кого приручил»), и мы, распознав первые признаки пресыщения, понемногу, без ревности и обид, отдалились, вернувшись каждый на свою орбиту. Однако не потеряли друг друга из виду – иногда болтали по телефону, делясь новостями, искренне радовались нечаянным пересечениям, готовы были протянуть руку помощи, если это было по силам, и регулярно, едва не по-родственному, обменивались поздравлениями с Новым годом, Рождеством, Пасхой, 9 Мая и днём рождения.

Как друзья, иной раз мы даже поверяли друг другу сердечные секреты и делились планами на будущее. Так я узнал о её романе с Огарковым, случившемся ещё до нашей с Жанной встречи в «Fish Fabrique» на концерте «Колибри». Кто бы мог подумать, что всё это однажды окажется кстати?

30 мая – день поминовения Орлеанской девы. Чем не повод? 30 мая я Жанне позвонил. Она, как оказалось, недавно вернулась из двухнедельной поездки по Вьетнаму и, понятно, была полна тропических впечатлений, которые сочились из неё, как сок из сливы, лопнувшей на ветке от избытка спелости.

– …Французы их научили печь отличные багеты, – щебетала она. – Румяные. Хрустят – симфония! А фрукты? Ананас на рынке пахнет за версту, так что идёшь на запах, как змея, – облизываясь… Всё пёстрое, всё брызжет красками, цветёт… И темнеет не как у нас, а сразу – бац, и всё погасло. Если без фонарей – словно в пещере оказалась. Но фонари горят. И вокруг них ночные бабочки летают… большие, со снегиря размером. Вьетнамки ходят в шляпах… знаешь, такие круглые, на конус, как плетёный зонт… называются на их манер «нон ла». Плюс маски медицинские. Хотя там карантина нет. Маски не от микробов и другой заразы – от солнца. У них такой девичий шик – чтобы кожа была как нет светлее. Нам бы наоборот – побольше солнышка схватить, а эти от него, как от беды – под шляпу и под маску… Дома вдоль улиц – все сплюснутые, с узкими фасадами: идёшь как мимо книжной полки, где всё поставлено не по формату… А на плакатах тут и там – товарищ Хо Ши Мин. И море… три с лишним тыщи километров моря: едешь вдоль берега – и всё бирюза, и на бирюзе этой – круглые такие рыбацкие лодочки-тазы… Из свежего улова тут же тебе в прибрежной кафешке креветок приготовят, суп из медузы, рыбу или кальмара с осьминогом… А по пляжу белые крабы семенят. Спугнёшь, и побежали – вжик-вжик – как черти шустрые, как на пружинке… Жаль только, порядки у вьетнамцев мусорные: обочины дорог – всё сплошь помойки.

И так далее, пусть вразнобой, зато по всем статьям подробно.

Словом, столько узнал, что хоть сейчас садись за стол и мастери путеводитель. Однако я по той поре с путеводителями распрощался и подружился с велосипедами. Есть такая лавочка на Короленко, известная среди любителей, «Обоз»: продажа и ремонт, запчасти, велоаксессуары и всё, что этой вертлявой механике сопутствует. Вот там и подвизался – по части продажи и лёгкого ремонта. Ну и, конечно, сам оседлал коня педального: летал по городу на двух колёсах, сверкая спицами.

Подивившись заморским странствиям Жанны (без навязчивого любопытства, деликатно обойдя вопросы, с кем и каким ветром) и словно бы в продолжение фруктовой темы, я рассказал ей, что у нас тут, конечно, ананасы не сидят на грядках, но заготовка одуванчиков, сморчков и орляка идёт по плану. И про Огаркова для наглядности ввернул – вот, мол, что о нём люди говорят, какой он домовитый молодец. А как иначе? Раз встал на эту сторону, раз сделал выбор между корыстью и нестяжанием (допустим, этот выбор был), поневоле возьмёшься за хозяйство и начнёшь закатывать и квасить.

– Капусту квасить, – пояснил, чтобы исключить паразитарный смысл. – Жаль, – вздохнул я в трубку. – Парень одарённый, с искрой и не лентяй, вот только ни заработать, ни к месту пристроиться не умеет. И ведь без глупостей теперь – давно со всеми веществами завязал. Вчистую.

– Правда, что ли? – после паузы спросила Жанна, и в голосе её знойный восторг сменился тёплой озабоченностью. – Пустые щи с крапивой варит и маринует одуванчики?

Известно, сердце женское не камень – какие бы злые обиды в нём ни копились, как бы много и больно оно ни страдало, а всё же нет-нет – и оттает. К тому же Огарков вовсе не подлец какой, не проходимец, не пустяк, не вздор… На это у меня и был расчёт.

– Маринует! – заверил я Жанну. – А куда деваться? Талант талантом, но фотографии и картины – это ж не заработок, а так – полёт души, услада сердца. Что-то, конечно, иной раз приобретут по случаю, но постоянства тут не жди. Я, собственно, о Серафиме – к слову: мол, и у нас земля родит… Мы с ним и не знакомы толком. Скажи-ка лучше: правду говорят, что по Вьетнаму до сих пор разгуливают пионеры в красных галстуках?

– Нет, погоди, – она меня остановила. – Крапива, сныть, орляк… Какой-то ужас! Мрак дремучий! Дикость! Помочь ведь надо… – Потом задумалась. – Только он гордый. Решит ещё – от жалости, и не примет помощь.

Помня о том, что действовать надо исподволь, я, как бы уходя от темы, спросил с ленцой:

– А ты при кино по-прежнему? В актёрском, кажется, отделе?

– Какое там… – Мыслью она ещё плутала в зарослях сныти и крапивы. – Фантом уже, а не отдел. Всё оцифровано и висит на сайте – и фотографии, и контакты, и списки послужные. А сейчас и в соцсетях групп кастинга – с три короба… Открыл ноут – и выбирай того, кто приглянулся, как мебель в каталоге. Теперь я тем, кто на «Ленфильме» запускается, с массовкой помогаю. Режиссёрам и помрежам это не по чину. Ну, или, скажем, подыскать типаж на эпизод…

– И много таких? Желающих… э-э-э… подсняться? – Я вежливо поддерживал беседу. – Там ведь, поди, фактурные нужны. Чтоб нос – так нос, чтоб лоб – так глыба.

– Всякие носы нужны. И лбов желающих хватает. Хотя фактурным предпочтение, само собой. Что, хочешь попробовать себя в искусстве?

– Нет уж, уволь, родная, это не по мне! – я рассмеялся.

– Что так? Я бы тебя куда-нибудь определила. И в массовочку, и в эпизод. Ну как не порадеть родному человечку… Сейчас как раз наш гениальный снова тут снимает.

Жанна назвала имя знаменитого режиссёра – зубра из последних, ныне вымирающих, всамделишную мировую величину. Он уже несколько лет творил очередной шедевр то на натуре среди замков Чехии, то здесь, в павильонах «Ленфильма», внезапно откладывая работу на полгода и столь же внезапно вновь начиная съёмки с нервной энергией фанатика, ревнителя недостижимого совершенства, пока всё в очередной раз не завершалось шумом – скандалами с актёрами и смертельными обидами тех, кто попал ему под горячую руку. Жёлтая пресса с большой охотой извещала об этом публику, раздувая киношные капризы и дрязги до галактических размеров.

Я даже не стал притворяться, что интересуюсь.

– Спасибо. Но… нет – не по Сеньке шапка.

– А ты попробуй, – ухватилась Жанна за идею. – Может, войдёшь во вкус.

– Видал я этих ваших лицедеев, – снова вздохнул я в трубку. – Когда путеводителями занимался, пришлось иметь дело – кое-кому из любимцев публики предлагал поторговать лицом. Была такая мысль у руководства: путеводитель пишу я или какой-нибудь другой подёнщик – а на обложку ставим фотографию и имя, известные стране. Типа, авторский гид от звезды экрана. Актёру – разумный гонорар, а нам – увеличение продаж. – Я помолчал, припоминая эту авантюру. – Потёрся с ними, с лицедеями, и понял: не моё болото. Все миазмами сцены отравлены – завистники, соглашатели, лукавцы… Иные, что постарше, играют с перебором в цвет интеллигенции, а сами… – Я мысленно махнул рукой. – Может, не повезло, не те попались. Но всё как-то у них… Веселье их невесело – скучны и в трезвости, и в пьянстве. Улыбки поставлены, речи заготовлены, предупредительность притворна, напоказ. Словом, с ними – тоска. И зачастую какая-то дурацкая тоска. Вот, вот – пустая, бестолковая тоска.

– Тебе с ними что – детей крестить? Впрочем, как знаешь, – не стала упорствовать Жанна.

И тут я невзначай воткнул словцо:

– Ты лучше другому человечку порадей – Огаркову. А что? Он ого-го какой фактурный. Если не забыла… Глядишь, у него на этом деле и говядина в щах заведётся… Хоть раз в неделю. Сколько у вас там платят?

Орлеанская дева на миг онемела от простоты решения задачи. Кажется, эта очевидная мысль явилась для неё неожиданностью, и прелесть новизны на некоторое время вогнала её в ступор. Ну конечно – ведь озарение это самой ей в голову должно было прийти! Самой! А тут… А что не так? Самой и пришло – я ж только обронил словечко, подсказал…

Собственно, дело было сделано. Тему можно закрывать. То есть менять. И я сменил: спросил Жанну, не привезла ли она из дальних странствий опахало из страусовых перьев? Оказалось, не привезла. Нет в тех краях годных на опахала страусов. Зато привезла змею в бутылке. Зелье оттуда, сказали, можно пить. Но она не будет – ещё чего! Сохранит на память этот божий страх.

Вот так. И больше до конца разговора о Серафиме мы не вспоминали – я дискурс фильтровал.

* * *

После этого звонка, пожалуй, в первый раз почувствовал: победа! Над кем победа? Над чем, скорее. Над колобковостью своей. Это как в бане, где все дворяне… То есть – где все равны. Словом, в тот раз впервые осознал, что нет во мне желания похваляться перед собеседником, гоголем ступать. Наоборот, мне захотелось, чтобы за ней, за Жанной, осталось превосходство – главенство в плане поиска решений и идей. Ведь так ей будет хорошо. А сделать другому хорошо – что ж тут плохого? И это не назвать рассудочным манёвром, расчётливой манипуляцией или холодным безразличием. Это было… Если угодно – что-то сродни смирению. Да, смирение, другого слова не найти. То есть я менялся, перечеканивал монету, душа моя росла…

Мне тут же захотелось похвастать этим перед Емельяном. И я похвастал бы, но сообразил, что так я в колобковость возвращаюсь, что буду выглядеть как пустосвят, который заявляет, принимая от жертвователя приношение на храм: деньги – не главное, но я пересчитаю.

Однако к делу.

Красоткин тоже не дремал. Руководство издательства, где он в должности редактора надзирал за литературными фантазиями на тему очередного конца света, замыслило новую серию под скромным названием «Шедевры современной прозы». Заведомо подразумевалась проза наша, отечественная; решили даже не уточнять. Зачем? Не о рыцарской канцоне, фламенко или голубом сыре разговор. Хвала небесам, здешние литература, балет и борщ (если забыть вот это вот: «тяжка обуза северного сноба») и поныне не знают равных. При том, что у нас до сих пор засадный полк стоит в овраге и не пущен в дело, не вломился ещё, меча молнии, в теперешний культурный оборот. Имею в виду наших правых: двух Константинов – Леонтьева с Победоносцевым, двух Михаилов – Каткова с Меньшиковым, ну, и прочих пламенных реакционеров – от Аксаковых до Тихомирова. Несхожих и зачастую несогласных меж собой, однако отменных корифеев в своём консервативном деле. Как их сто с лишним лет назад задвинули социалисты-фурьеристы в шкаф дальнего хранения, так и стоят там, будто забытый караул. А между тем, каждый насущный день непременно должен быть наполнен дыханием прошлого; его, прошлое, ни в коем случае не стоит отсекать: оно – не сор истории, не вредный выброс заводской трубы. Оно несёт в себе огромную преобразующую силу – народы и страны живут как кораллы, прирастая предками и их деяниями. Прошлое любому пустяку придаёт значение и вес. Взять тех же коммунаров: решили строиться на пустыре – и что? Долго ли простояли их фаланстеры?

Стоп. Не туда свернул. Вернёмся к литературе, балету и борщу – к тому, где мы и где другие, вернёмся к неравности нас остальной вселенной… В России есть присловие: первый в мире – второй в Сибири. Скажете, заносчивость? И пусть. Отчаянное удальство, на мой салтык, всяко лучше, чем холуйство и низкопоклонство.

Так вот, в процессе разработки главным художником макета оформления обложки для новой книжной серии каким-то образом Емеле удалось его, художника, уверить в необходимости добавить на спинку переплёта изюминку – затейливую фотографию автора. Для чего следовало привлечь фотомастера, который будет специально под этот проект делать выразительные парсуны. В итоге этой нехитрой операции Серафим Огарков получил от издательства заказ на ряд портретов тех писателей, чьи творения уже утвердили для выпуска в первой очереди.

Отданных ему на забаву авторов Серафим на свой вкус (а он у него был) наряжал в причудливые головные уборы и столь же причудливые платочки-шарфики, устанавливал свет, запечатлевал натуру на чёрно-белую плёнку (он работал и с цифрой, но плёнку считал в данном случае более соответствующей замыслу), после чего ручной раскраской доводил отпечаток до художественной завершённости. Получалось здорово: с одной стороны, лицо оставалось узнаваемым, с другой – невольно требовало от зрительского глаза на нём, лице, задержаться, чтобы разглядеть подробности, наведённые тонкой цветной росписью. Все эти линии, точки, кудельки, струйки чрезвычайно оживляли изображение, придавая внешней статике снимка какое-то скрытое внутреннее движение, какую-то загадку, таинственный напор. Нельзя сказать, что модели Огаркова в жизни выглядели как на подбор красавцами, или фасады их отличались особым одухотворением, – нормальные, рядовые лица, – но теперь, после сеанса его чародейства, тут определённо было на что посмотреть. Холодная правильность черт одного вдруг обретала на портрете теплоту какого-то мягкого глубинного свечения, а тот, кто в жизни казался маленьким и тщедушным – не во что греху вцепиться и некуда вместиться добродетели, – теперь смотрел с обложки так, будто приходился роднёй василиску. Лица, как и книги, словно бы тоже рассказывали некую историю, – но эта история, увы, не поддавалась переводу с языка одного искусства на язык другого. Ведь невозможно танцем пересказать стихотворение или красками наиграть музыку – хотя бы уже по той причине, что одному надо внимать, а другое видеть.

* * *

И вот ещё что. Я уже упоминал Таню с колючим сердцем (по прозвищу Гитана), которая работала в Герценовском университете на кафедре зоологии беспозвоночных, – с ней мы по той поре амурничали. Там, в лаборатории при кафедре, для научных целей был заведён небольшой зоосад – тоже сплошь беспозвоночные. Я в этой лаборатории бывал, питомцев видел, – поэтому не удивительно, что в голову мне пришла шальная мысль.

Однажды мы с Васильком, желая проветриться и заодно распить где-нибудь в садике на воздухе бутылочку винца, договорились встретиться на Аничковом мосту, и я предложил ему заглянуть в Герцовник под тем предлогом, что там есть старинный тихий сад, где чирикает природа, и куда не суют нос блюстители порядка. А кроме того, сказал, что мне надо Гитане на кафедру занести угощение: мол, обещал – а то ей с её подружками, бедными крошками, учёными затворницами, не с чем гонять чаи.

По такому случаю я подменился в «Обозе» и отправился на встречу без велосипеда.

Май незаметно перешёл в белый июнь, тот самый, что в наших краях враг тьмы и гонитель ночи. Солнце, немилосердно каля асфальт и слепя прохожих, только перевалило зенит, времени впереди было навалом (считается, что это заблуждение молодости, осознающей себя как бесконечность времени, – не согласен: иной раз и впрямь не знаешь, куда его девать) и хотелось жить. В ближайшие часы – предпочтительно в тени.

Василёк уже был на месте, стоял на мосту, прислонясь спиной к ограде, и разглядывал проходящих мимо девиц.

– Люблю блондинок, – признался он, пожимая мне руку и провожая мечтательным взглядом ярко-рыжую красотку.

– Ничего не перепутал с мастью? – Я посмотрел вслед предмету его интереса.

– Мои чувства к блондинкам не зависят от цвета их волос, – пояснил Василёк.

Такой подход был мне понятен.

День и впрямь выдался чудесный: под бронзовыми скакунами зазывалы в мегафоны с охрипшими динамиками предлагали прохожим прогулки на катере по рекам и каналам; через Думскую улицу, качая взад-вперед, подобно живому метроному, сизой головой, топал по пешеходному переходу голубь; возле Казанского собора, в сквере, полуохваченном могучей колоннадой, над кустами шапкой взошла пена сирени, от аромата которой перехватывало дыхание; в недрах кустов, то вылетая, то вновь вонзаясь в цветущую чащу и пропадая там, громко ругались воробьи – брат на брата, кум против свата…

– Если убрать из мира ссоры, вспыхивающие из-за имущества и женщин, – заметил я, наблюдая за шумной птичьей баталией, – на земле воцарится мир и покой.

– Вечный покой, – уточнил Василёк и тряхнул шевелюрой. – Страсть обладания любимой дана нам впрок, в большом избытке, чтобы наверняка, с гарантией не угасла жизнь. Избыток этой страсти, случается, меняет направление и обращается на имущество и капитал… Как это по-русски? Точно – сублимация. Такой, что ли, вариант отливки кипящих чувств в приемлемую форму. Форму деятельности. Но корень – в них, в чертовках, кружащих наши головы…

– Либо в нас, чертяках.

– Это смотря с какого конца лучину жечь. Случается, что и девицы из-за нас воюют… – Василёк бросил на меня косой настороженный взгляд. – Или ты об этих… уранистах?

– Сказал, вроде, не о них. А теперь задумался.

– Короче, – завершил мысль Василёк, – изначально страсти даны нам для продолжения рода. Начнём их отмерять, урезать, нормировать – тут и вымрем.

– Так нам и надо.

– Почему?

– Есть мнение, – я посмотрел в голубое небо с редким пухом облаков, – что человек здесь, на Земле, – чужой. Что он сюда заброшен. Возможно, с нехорошей целью.

– С этим тебе к Красоткину, – Василёк усмехнулся. – Он, кажется, рулит в департаменте светопреставления…

– Понимаю твой скепсис. Однако лучшее доказательство того, что нас занесло сюда из неведомых миров, – перед глазами. – Я совершил в воздухе лёгкое вращение рукой. – Цивилизация, считающая себя самой передовой, самой зелёной и человечнейшей, производит продукты, совершенно чуждые земной природе.

– Что именно?

– Пластмассу, сладкую газировку и толерантность.

Мы прошли с Казанской улицы на территорию университета через пост охраны (я знал от Гитаны заветные слова – куда и зачем), неторопливо проследовали под величественными деревьями краем сада, миновали высокую гулкую арку и направились к 1-му корпусу.

– Про газировку не согласен, – с задержкой возразил Василёк. – Она – отрада детям. Зря газировку обидел. Лучше бы сказал не «газировка», а «демократия». Вот уж воистину фантомный продукт.

– Это стереотип – таким макаром рассуждать про газировку. Причём стереотип ошибочный. В этом вопросе вообще легко стать жертвой заблуждений. Вот, например… – Я задумался, подбирая подобающую иллюстрацию. – Например, принято считать, что девушки любят сладости – тортики, пирожные, шоколадки… А это не так. Совсем не так. Проверено не раз. В действительности они, как все нормальные люди, любят воблу и чипсы.

В знак согласия Василёк промолчал.

– Кстати, об обидах, – заметил я в развитие темы. – Об обидах… а заодно – о толерантности. Если раньше ты посылал кого-то в задницу, то посланный имел полное право расценить это как бесчестье – и оскорбиться. Теперь совсем не то. Теперь задница так обласкана европейской толерантностью, что перестала быть бранной, неприличной или хотя бы просто стыдной целью маршрута. Напротив, всё сделано для того, чтобы путь туда выглядел весёлым приключением. Обижаться на указанный адрес отныне просто неполиткорректно.

– А когда посылаешь на?.. – Василёк осёкся, видимо, уже сложив в уме два и два.

– То же самое. Только теперь, как ты верно выразился, с другого конца жжёшь лучину.

Прочие направления (куда обычно посылают) мы обсуждать не стали – во всём надо выдерживать меру. Особенно в шалостях. Зато путём сократического диалога выяснили, что, собственно, это за зверь такой – политкорректность. И с чем его едят. Итоговый вердикт предложил Василёк, благодаря Милене знакомый с формулировками медицинской литературы: «Политическая корректность – особый вид психического расстройства, характеризуемый двоедушием и обострённой самоцензурой, возведёнными в ранг нравственной догмы».

– Надо бы уточнить симптоматику, – предложил я. – В чём выражается?

Василёк тут же дополнил:

– Не обладая природным благонравием, больной испускает флюиды лицемерного уважения каждому встречному-поперечному. Лечение осложнено нежеланием пациента признавать себя нуждающимся во врачебной помощи.

* * *

Факультет биологии находился на четвёртом этаже, в поднебесье, а на самых небесах – лингафонный кабинет иняза. Здание 1-го корпуса, как и большинство остальных, было старинное, толстостенное, с широкими лестницами, прохладными коридорами, вместительными подоконниками и потолками аудиторий под пять метров, так что про поднебесье – это не ирония.

Постучав в дверь лаборантской, я заглянул внутрь, – и мы с Васильком очутились в цветнике. Как иносказательно, так и непосредственно. В лаборантской, помимо зелёных насаждений в горшках (гортензия, бильбергия, антуриум, вереск Каллуна, большая драцена с раздвоенным стволом… имена других комнатных культур мне были неизвестны), находились смуглянка Гитана и две миловидные барышни из СНО (студенческое научное общество). Особенно мила была сероглазая старшекурсница с прямым греческим носом, тонко очерченными губами и русыми волосами, остриженными под каре. Вторая, брюнетка, ей слегка уступала за счёт слишком близко посаженных густо-карих глаз – впрочем, тут дело вкуса.

– Привет. Принёс, как обещал, гостинцы, – я снял с плеч рюкзак. – Это вам к чаю, – на стол лёг вяленый лещ, – а это для питомцев в зверинце, – рядом с рыбиной разместился пучок листьев латука.

Гитана при виде леща захлопала в ладоши.

– Только чур сам чистишь! – так выглядело её «спасибо».

Что поделать, женщина, будь она и умнейшей в своём племени, всё время норовит проверить мужчину на прочность. Почувствует, что может опереться, – доверится. А не нащупает основания – не простит.

– Сначала давайте скотину покормим, – предложил я. – Обязанность доброго барина – чтобы у дворни был нос в табаке и скотный двор не в обиде. Согласны? В корыте должна быть хряпа, а в яслях – овёс. Заодно Васильку покажете ваш зоосад.

Все вместе, впятером, с пучком салатных листьев, как с букетом, мы проследовали по коридору в лабораторию – просторное помещение, разделённое на отсеки матовыми пластиковыми перегородками. В одном из них размещались шкафы для лабораторной посуды и холодильные камеры для препаратов. В другом – дерматиновая медицинская кушетка и несколько рабочих столов с обычными оптическими микроскопами и электронными разной модификации. В третьем – какие-то солидные приборы. («Это что?» – спросил Василёк, указав на первый встречный. «Цитометр. Для клеточного анализа», – скороговоркой пояснила Гитана. «А это?» – «Ультратом. Тонкие срезы тканей делать для электронной микроскопии».) Тут всё было чисто и сияло белизной – последствие недавнего ремонта.

Мы прошли в отсек, где были расставлены по столам полдюжины аквариумов под неоновыми лампами и пара больших пластиковых контейнеров с крышками. Особая тумба была выделена под крупный террариум. В воде зеленели водоросли, но рыбы не мелькали в её толще: это было не их царство – здесь бал правили моллюски. Десятки, если не сотни улиток разных размеров и видов (мне были знакомы лишь заурядные прудовики и катушки), оснащённые витыми конструкциями раковин, ползали по дну и боковым стёклам, то сокращая, то распластывая свою подошву, вытягивали увенчанные точками глаз рожки и поводили ими, изучая пространство. Некоторые выбирались по стеклянной стенке из воды на воздух и как ни в чём не бывало продолжали неспешный путь, так что мне, профану в биологии, оставалось только гадать, какая среда им роднее.

Моллюски были отловлены и доставлены из разных мест – одни из ближнего пригорода, другие с Брянщины, третьи с Кавказа, четвёртые из астраханских плавней, пятые с Алтая et cetera, – и представляли собой отнюдь не забаву юных натуралистов, а полноценный научный материал. Заведующий кафедрой, видный паразитолог, авторитет и светило, занимался исследованием трематод и прочей дряни (Гитана, сыпля латынью, говорила, какой именно, но я, конечно, не запомнил), которой эти моллюски были заражены, исполняя роль промежуточных хозяев. Словом, аквариумные улитки проходили по ведомству науки, а вот обитатели террариума и контейнеров… Это уже, как говорится, факультатив – питомцы для души. В террариуме и в контейнерах жили могучие ахатины («Lissachatina fulica», – представила их гостям одна из студенток) – улитки с раковиной размером с добрый кулак и ногой-подошвой, которая вряд ли бы уместилась в туфельке Золушки. Разумеется, речь о взрослом моллюске – малышу хватало места на пальце.

Салат предназначался ахатинам и был принят с неторопливой благодарностью. Листья латука, призывно рассыпанные, шевелились и вздрагивали от прикосновения улиток, тела которых то растягивались в жирный мазок, то сокращались в тугую ступню с высоким подъёмом. Василёк рассматривал желтовато-бурые витые раковины и растекающийся под ними сгусток мышц с детским интересом, забыв об упавшей на глаза чёлке. Однако никакой мыслительной работы его ясный взгляд не выражал – только восторг открытия. Пришлось прийти на помощь.

– А что, – спросил я, обращаясь к Гитане, хотя ответ был мне известен, – небось, французы этих крепышей уже распробовали и пустили в дело? Тут же готовый эскалоп!

– А как же! – опередила Гитану студентка с греческим носом. – У них там целые фермы, где ахатиночек разводят. Вроде устричных, только на суше. Дело налажено, а всё равно не хватает. Французы каждый год в Африке фулиций на два миллиона евро закупают. А ещё моллюски кожу омолаживают – посадишь на себя, они и полируют…

Должно быть, прелестная сероглазка и была застрельщицей факультативного зверинца. Для наглядности она взяла из контейнера одну ахатину – оттуда взять было удобнее, чем из террариума, – посадила себе на голое предплечье, и та облапила её руку своей податливой влажной ногой. «Уж не улиток ли заслуга в том, что у Гитаны такая лощёная кожа?» – мелькнула в моей голове ужасная догадка.

– Можно и на лицо, – сказала сероглазка, но демонстрировать не стала.

– Вот бы Огаркову парочку таких, – наконец созрел Василёк. – На развод.

– У него приятель, – пояснил я девицам, – виноградных улиток в гастрономических целях выращивает. Импортозамещение. Пришла пора перенимать галльский опыт. Танюша, ничего, если Василёк к тебе со своим слизневодом зайдёт – на ваш племенной скот посмотреть?

– Улитки и слизни – не одно и то же, – педантично заметила студентка-брюнетка. – Хотя и родня.

– Прошу простить мою неосведомлённость. – Я послал брюнетке в меру ироничную улыбку и снова обратился к Гитане, как старшей в этом научном цветнике: – Так что, поделитесь добром?

– Да сколько угодно, – махнула та смуглой ладонью. – Они же здесь плодятся как… – Гитана не нашла, чему бы уподобить. – А Вера расскажет, как их содержать.

Это про сероглазку – её Верой звали.

Ну вот, порядок. Теперь Огаркову ещё хозяйку в дом – тогда и вовсе жизнь наладится.

…После, в лаборантской, я кропотливо разделал девицам леща. Пока был увлечён процессом обвалки рыбины, Василёк твёрдой рукой набросал на подвернувшемся листе бумаги карандашный портрет Гитаны, хоть и отчасти шаржевый, но довольно недурной, и вручил его приятно смутившейся модели. Вслед за тем мы откланялись.

Уже сидя на скамье в тенистом саду, под столетними клёнами и липами, скрывавшими в кронах вороньи гнёзда, и разливая по пластиковым, чуждым живой природе стаканчикам вино, я, словно бы ничего определённого в виду не имея, спросил Василька:

– Ну как?

Сделав весомый глоток, он задумался.

– Отличные улитки, – сказал. – Только… что-то у них там, в лаборатории, всё слишком чисто, стерильно… Словно в больнице. Так и тянуло белый халат накинуть.

– Вот и хорошо, что чисто. В конце концов, лаборатория, а не свинарник.

– Ну да, – нехотя согласился Василёк. – Но всё-таки… Этот вот больничный дух…

– Ты что-то имеешь против медицины?

Он имел. Осушив до конца стаканчик, Василёк высказался в том смысле, что, по его мнению, мировые войны и революции всех мастей своим масштабом и навязчивой пропиской в человеческой истории обязаны успехам медицины.

– Как это? – не понял я.

– А так.

Следуя его рассуждениям, выходило, что мировые войны и революции пришли на смену чуме и прочим массовым заморам, в прошлые века естественным путём опустошавшим царства, города и веси. Так было, пока медицина не окоротила моровые хвори и на смертельную бациллу не накинула узду. Казалось бы, хвала Асклепию и слава Авиценне… Но дело в том, что, видимо, по самой своей природе человечеству необходимо обновление, и тут не важно, что станет причиной мрачной жатвы – эпидемия, мировая бойня или революционный бунт.

Что здесь сказать? Дело серьёзное. Вот поведёшься с каким-нибудь «заморышем ненаглядным», намагниченным на заразу, с какой-нибудь ипохондрией, обсыпанной диагнозами, будто бублик маком, – тут и возненавидишь медицину, как чёрт животворящую молитву.

* * *

Спустя недели полторы я подкатил на велосипеде к «Академии» – перекусить после рабочего дня, наполненного спицами, тормозными тросами, ступичными подшипниками и остро пахнущими резиной камерами.

Пристегнув коня противоугонным замком к водосточной трубе, зашёл в кафе – и тут же наткнулся на Огаркова. Он сидел за столиком возле окна, хорошо освещённый незакатным светом июньских небес, однако признал я его не сразу. Дело в том, что левую сторону его лица от лба до подбородка рассекал безобразный шрам – рубец от недавно затянувшейся раны, до неузнаваемости искажавший привычный облик. Нам неловко смотреть на чужое уродство, поэтому я быстро отвёл взгляд, – и только минуту спустя сообразил: да это же Серафим!

– Что случилось? – подойдя к стойке, шёпотом спросил я Овсянкина и кивнул на столик у окна.

Овсянкин, глаза которого и без того смотрели в разные стороны, криво усмехнулся.

– Пришёл со съёмок. Играют гиблое Средневековье… Прикинь, переодеться переоделся, а грим не снял. Так и ходит касабланкой, людей пугает.

Точно. Режиссёр – зубр из последних, которого упоминала Жанна, – снимал что-то фантастическое про далёкий мир, застрявший в эпохе кинжалов милосердия, испанских сапог, отчаянной нетолерантности и грубых развлечений. Калечить реальность было в духе зубра – его привлекала в жизни не красота, а роковое несовершенство, он любил мир, как своё рыхлое, больное тело, богатое туком, жёлчью и червоточинами, – отсюда неприятие и даже нетерпимость ко всякой живописности в искусстве, ко всякому природному великолепию и пригожеству. Фильмы, где он препарировал ту или иную нервно пульсирующую в его разуме тему, сочились сумеречными туманами, дышали испарениями беды и тревоги, хлюпали раскисшей грязью, распахивались чревами бараков, щетинились костяками развалин, бряцали бесконечными сумбурными шумами, словно истекали какими-то физиологическими жидкостями… Довольно неприятное зрелище, но завораживающее любовно выпестованной, доведённой до изыска безыскусностью. Очарование прозекторской – иначе и не скажешь. Ведь процедура поиска сокрытой правды по существу – путь обретения желаемого через отрицание данного. Найдёшь ли, обретёшь – неизвестно, но всё вокруг в поисках распотрошишь – определённо. Как мог он, зубр, допустить Огаркова под объектив камеры – в неизуродованном виде, исполненного очей и строгой красоты? Никак не мог.

Но дело, собственно, не в этом. Дело в том, что тут, в «Академии», у барной стойки я понял наконец, что имел в виду Емеля, говоря о счастье тайного, доброго и справедливого властелина. О том особого рода чувстве, описать которое, ввиду его чрезвычайной редкости, вряд ли возможно. Здесь чувство это внезапно меня коснулось – и я, тихо ликуя, ощутил, как кто-то мягкой пушинкой провёл по моему сердцу.

7. Тетрадь для комплиментов

Встречаются доверчивые люди, которые за чистую монету принимают все слова, какая бы нелепица за ними ни стояла. Виной тому их, этих людей, особое устройство: они наделены способностью к чрезмерному смущению – болезненной невозможностью обидеть другого. Кажется, усомнись они только в правдивости чужих слов – как тут же сами сгорят от стыда. Даже если между ними и говорящим нет обратной связи, и слова эти – чьи-то предвыборные обещания или чепуха беззастенчивой рекламы. Да и к самим себе у них строгий счёт, без снисхождения. Попадётся такому прохожий на улице, какой-нибудь гость нашего города, и спросит: «Далеко ли до Кирочной?», и тот, едва выйдя из задумчивости, оглянется кругом и второпях ответит: «Два квартала». А после, разойдясь уже с незнакомцем, сообразит, что не два, а все четыре, и мучается, и краснеет, и жмурится со сраму, что обманул, невольно втёр очки кому-то, кого никогда больше во всю жизнь не встретит. Такие доверчивые и совестливые люди легко поддаются очарованию. Для них последняя прочитанная книга всякий раз становится чем-то вроде Священного Писания – они цитируют её, заключённые в ней идеи и мысли становятся их идеями и мыслями, а приводимые факты и цифры принимаются на веру, поскольку – ну с какой стати автору врать? И так до тех пор, пока не увлекутся следующим сочинением.

Такова была моя мать. Со времени, как мы стали жить раздельно (уже отгудел у соседей оранжевый шум, Мишико съел свой галстук, у нас самих недавно только отгуляли новые трихины – белые ленточки), я регулярно навещал её – обычно в выходные или по праздничным дням. Эти встречи назывались «семейным обедом». Да, собственно, им по сути и являлись.

Путешествия уже не увлекали её с прежней силой: всем рано или поздно можно пресытиться – и вечным летом, и северным сиянием, и сицилийскими десертами, и бразильским карнавалом. Говорят, иные старцы в свои мафусаиловы годы пресыщаются самой жизнью, как перловой кашей. Не знаю… Бог весть, что в действительности снизило градус её былой охоты к перемене мест – теперь она не странствовала дальше Толмачёво или Лемболово, где были дачи её подруг ещё по кулинарному училищу, – возраст ли, пробудивший в суставах артроз, моё ли переселение в квартиру покойницы-бабушки, прежде сдававшуюся внаём и доставлявшую средства на дальние поездки, или что-то третье. Пожалуй, это уже неважно: насмотреться на мир она успела вдоволь, а был ли от того прок – вопрос, на который нет ответа. Полагаю, не только у меня.

Стоял ясный воскресный день, когда я отправился на очередной семейный обед в дом своего детства на Жуковского. Лето, июль, летящие облака, сирень в скверах уже давно осыпалась поржавевшими звёздочками, но в целом Петербург сохранял завидное постоянство – в каком виде ты его оставлял, в таком примерно впоследствии и находил. Это к тому, что ничего на моей родной улице по существу не изменилось: здания, асфальт, припаркованные машины, витрины магазинов, рекламные вывески – всё, казалось, было тем же и не вызывало обновления чувств.

Мать встретила в коридоре с кухонным полотенцем в руках.

– Ну, здравствуй, Сашенька. – Она подставила для поцелуя щёку. – Давно не виделись.

Навет: мы виделись на прошлой неделе в Петров день.

– Отчего же давно? – Я возразил. – Недавно. У меня ещё вкус твоего компота с губ не сошёл. Того, грушевого. Вот славный был компот!

Запах свежей выпечки обещал застолье с пирогом или чем-то в этом роде. Скинув кроссовки, я надел уже приготовленные для меня тапочки и, миновав коридор, отправился в ванную мыть руки, после чего проник в столовую, прибранную до такой неестественной чистоты, что Васильку бы не понравилось. Подобная тщательность в уборке свойственна людям, не знающим азарта увлечения: досуг они посвящают не луковицам гладиолусов и не искусству исполнения йодля, а лакировке действительности – до глянца, чтобы ни пылинки, ни пятнышка.

Стол, сервированный на двоих, действительно украшал лежащий на блюде ещё не остывший пирог, пышущий искусительным ароматом. Рядом стояли салатник с винегретом, плошка с горчицей, корзинка ржаного хлеба и маслёнка со свежей плиткой сливочного масла.

Усадив меня за стол, мать отправилась на кухню и вскоре вернулась с эмалированной кастрюлей супа в руках. Прежде у нас была в заводе фарфоровая супница, но после ухода из семьи отца она оказалась сосланной без срока в буфет. Возможно, это был его подарок, преподнесённый по неведомому поводу ещё до моего рождения, и теперь, наказанная за чужие грехи, супница безвинно томилась в темнице. Всегда считал, что женщин нельзя допускать до суда – мало того, что у них своеобразные представления о справедливости, так вдобавок им свойственна ещё особая женская бесцеремонность, беззастенчивый цинизм, который позволяет с необычайной лёгкостью отрекаться от долга перед кем угодно – близкими, сослуживцами, роднёй – перед всяким, кто в этот миг не сладок сердцу, и хранить верность долгу только перед ним, но лишь до той поры, пока он сердцу сладок.

Водрузив кастрюлю на деревянную подставку, мать взялась за поварёшку.

– Что же ты, Сашенька, всё один да один, без девушки? – Вопрос этот носил обрядовый характер – матери было без малого шестьдесят, и она, пожалуй, не отказалась бы уже понянчить внуков, благо домашних животных, способных дать выход природному инстинкту заботы, она не держала. – Ведь есть же у тебя, наверно, девушка – вон ты какой… бравый. Привёл бы, познакомил.

– Какие девушки? – сказал я, как говорил уже не раз. – Так, баловство одно. К тебе только ту приведу, с которой… с которой решу – всё, до гроба, навсегда. А без того – только попусту на них пирог переводить. Одного компота знаешь сколько в них влезает? У-у-у, гибель!

Я подал матери свою суповую тарелку, которую она тут же наполнила, черпая поварёшкой со дна кастрюли, где погуще.

Надо сказать, мать хорошо готовила. И дело не в том, что она окончила кулинарный техникум и всю жизнь была связана с общественным питанием, – нет, это был талант. Тут как в музыке: если ты учился в музыкальной школе, это вовсе не значит, что ты композитор. На моей памяти семейные обеды можно было упрекнуть в чём угодно – в однообразии застольных тем, в навязчивом желании узнать, как идут мои дела (когда никаких толковых дел нет и в помине), в неловких попытках родителей (ещё при супнице) выйти на душевный разговор, – но только не в качестве подаваемых блюд. Нет, только не в этом.

– И когда же решишь наконец? Ну, что до гроба, навсегда?

– А куда спешить? – Так повелось у нас, что в подобном разговоре я её всякий раз полушутя дразнил. – Да и зачем спешить?

– Как же так, Сашенька? Что значит – «зачем»?

– Вот это да! – не сдержался я после первой ложки. – Какой рассольник знатный! Не суп – амброзия! Такое впечатление, что приготовлен… из сплошного удовольствия!

– Нравится? Бульон на говядине, а огурцы солёные на Мальцевском брала – Кузнечный теперь слишком дорог. Иные огурец-то на тёрке, а я не ленюсь, я ножиком на кубики…

– Сто лет такого не едал.

Рассольник и вправду удался, но мать с колеи так просто было не сбить.

– Ешь, Сашенька, ешь, но… будь добр, не увёртывайся. Зачем ты так шутишь? Шутят ведь, чтобы рассмешить. А ты же видишь, что я не смеюсь. – Она и впрямь сегодня скупилась на улыбку. – Так как же? Что такое это твоё «зачем»? Все рано или поздно женятся… Скажи ещё: а жить зачем?

– А ты как будто знаешь.

Мой грубоватый выпад её не смутил.

– Ты ведь специально так сказал, чтобы снова отъюлить. Да? Нехорошо. Над этим голову такие умники ломали – не нам чета. Послушай-ка, что я тебе скажу. Если никакой цели нет, так, пожалуй, и в самом деле жить незачем. Вон буддисты – насмотрелась я на них по Лаосам и Бирмам – таким манером весь век свой тянут: низачем, а только чтобы поближе быть к покою, и там, в покое этом, раствориться, как сахар в чае. Так у них заведено. А по-другому… Ну вот, допустим, если есть цель, то и тогда всё вроде как не слава богу… Ведь если есть цель жизни, и она будет достигнута, – тогда по здравом размышлении выходит, что жизни сразу и конец. Разве не так, Сашенька?

Я был не готов всерьёз говорить на такие темы, а шутить мать не велела. Поэтому промолчал.

– Вот как оно получается… А что же ты без хлеба? Суп без хлеба не едят.

– Для пирога храню местечко.

– Да как же без хлеба-то…

– Ничего, мама, – успокоил я её. – Всё в порядке.

– Ну, как знаешь… Так вот, послушай, – продолжила мать развивать тему смысла жизни. – По-нашему, по-христиански, цель у нас такая: благо, любовь, добро. Верно? Чтобы все люди соединились во взаимной любви. Не той, от которой дети родятся, это страсть, горячка чистая, а любви ангельской, духовной – чтобы в ней они сошлись и пушки на колокола переплавили…

– Палач и жертва обнялись, над ними молнии взвились, – не удержался я.

– Правильно, не выходит пока соединиться. Я не слепая – вижу. Потому что жар натуры людям мешает. Страсти человеческие мешают, жгут как горчичник. А если будут побеждены страсти, тогда и свершится всё, что напророчено: люди забудут, кто из них лиса, а кто цыплёнок, кто волк, а кто агнец, обнимутся в любви, и тогда только на вершине своей общей судьбы окажутся.

– И тут – помирай, человечество, потому что незачем жить дальше. – Меня не отпускало чувство, что похожие речи я уже слышал, только не мог вспомнить, когда и от кого. – Невелик выбор: без цели жить незачем, но и с целью живёшь лишь до поры – пока не достигнешь.

– Ну да. И покуда цель далека, покуда мы живём, тянем лямку, перед нами стоит идеал – куда надо эту баржу тащить. Идеал добра и чистоты. Не достигли мы его теперь, в своём поколении, так народилось новое – может, оно достигнет. И так век за веком, пока не добредём до цели. Потому что путь к ангельской любви долог и труден. Понимаешь, Сашенька? Вот ведь в чём дело: благодаря страстям цель не достигнута, но благодаря им же… вернее, одной из них, народились новые люди, и есть надежда, что они достигнут идеала и соединятся воедино. А ты говоришь – «зачем». За этим вот – чтобы твои детки потопали своими ножками к идеалу, до которого мы не дошли.

– Надежда, прямо скажем, невелика, что кто-то когда-то до цели этой доберётся. – Я отодвинул пустую тарелку. – И это успокаивает. Можно сказать, даже радует – есть, стало быть, у человечества большая перспектива.

– Доберёмся, Сашенька. Когда-нибудь – обязательно доберёмся.

Мать, догоняя меня, подчистила свою тарелку и отправилась на кухню за вторым.

Ещё тогда, когда она ходила за рассольником, я приметил на подоконнике в столовой ту самую тетрадь, которая уже попадалась мне на глаза прежде, когда я жил здесь, – но место ей тогда было не на виду, а на туалетном столике в спальне матери (что не помешало мне с ней, с тетрадью этой, познакомиться – любопытство порой сильнее хороших манер). Видимо, теперь, оставшись в одиночестве, мать преступила былые правила и, доверяя пустому жилищу, оставляла тетрадь там, где случилось.

Пока на кухне гремела посуда, я подошёл к окну, открыл тетрадь и пролистал случайные страницы.

«Ангелок, а в глазах чертенята, – прочитал вначале, и далее в скобках: – (Мне 8 лет; сказал дядя Коля, пришедший в гости к родителям на Новый год.)»

Страницы выпадали непроизвольно, и взгляд выхватывал записи наугад.

«Какая у вашей Анечки осанка. Любо-дорого смотреть. А то ведь без осанки и конь – корова. (Мне 11 лет; сказала тётя Вера маме на бальных танцах.)»

«Ты умеешь жадно мечтать. (Мне 17 лет; сказал Венчиков, преподаватель по физиологии питания.)»

«Тебя надо любить, не включая воображение, иначе ужас. Если в трёх словах: ты – таблетка от покоя. (Мне 19 лет; сказал Виталик с выпускного курса.)»

«Ты вся сделана из зефира и взбитых сливок. (Мне 22 года; сказал кондитер Сергей на дне рождения у Вики.)»

«Выходи за меня, и я велю зеркалам в своём доме отражать тебя такой, какой ты себе нравишься. (Мне 23 года; сказал толстый Женя на концерте Пугачёвой.)»

«Вы, Анна Константиновна, объясняете так терпеливо и доброжелательно, что мы невольно чувствуем себя неполноценными. (Мне 37 лет; сказал Иван Фёдорович на родительском собрании.)»

«Ты точно прекрасный дракон, который ищет царство, достойное того, чтобы его разрушить. (Мне 42 года; сказал прилипчивый Аркадий с прядью волос на лысине.)»

«Смотрю, ты хлопотунья. Вся в заботах, вся в делах… Так, глядишь, тебе и помереть будет некогда. (Мне 55 лет; сказал грубый сосед – автобусная экскурсия по Флоренции.)»

Последняя запись выглядела следующим образом:

«Вы похожи на женщину, которая много страдала, но много и наслаждалась. Такие женщины, выходя из храма, оставляют свою свечу горящей. (Мне 58 лет; сказал незнакомый мужчина у гардеробной стойки в Мариинке, подавая мне пальто.)»

Какая насыщенная чувствами жизнь!.. И вместе с тем страницы холодили подспудной горечью – никакой, даже самый захудалый комплимент от моего отца на глаза не попался. Их здесь просто не было – в своё время я изучал записи подробнее и знал об этом, – а ведь он определённо говорил любезности и пел хвалы. Да-да, галантерейничал и славил. Все так поступают, пока не обживутся бок о бок до привычки. Выходит, всё здесь записанное – потаённый укор: другие замечают, ценят, чтут, а ты… Укор, выраженный в попытке вычитания его из собственной жизни. На беду ли, к счастью ли, – вычитания совершенно невозможного. Всегда остаётся след: к примеру, вот этот холод на страницах. Они, мои родители, теперь словно бы пребывали в абсолютной недосягаемости друг для друга: одна жила в апреле, другой – в четверге, и между ними горой лежала большая, студенистая, уже остывшая обида, которую невозможно одолеть. Да никто, похоже, и не пытался. Но сделать бывшее не-бывшим, как полагали схоласты, не может даже Всемогущий.

Помимо главной героини, все упомянутые здесь персонажи представлялись существами фантомными, сотканными из чистого эфира (метафора вполне могла сойти за комплимент и оказаться тут, в тетради, услышь её мать за спиной и прими на свой счёт), – ни один из них не был мне известен, кроме мелькнувшей бабушки, квартиру которой я унаследовал, но у меня не хватало фантазии вообразить её, бабушку, молодой.

В дверях столовой с блюдом в руках – говяжьи отбивные, окружённые цветной капустой, обжаренной в панировке до румяной корочки, – возникла мать.

– Вот ты сказал, Сашенька, что надежда невелика. Что вряд ли люди когда-нибудь достигнут цели всеобщего соединения в любви. – Оказывается, разговор о внуках был не закончен. – Не согласна. Ведь по другому-то никак. Бог – не Тимошка, видит немножко…

Она расположила блюдо на столе и жестом предложила мне угощаться.

– Представь только, что Создатель для достижения этой вот цели единения сотворил бы людей иными. Допустим, тоже смертными, но без страстей. То есть без одной – той, от которой родятся дети. Или же сотворил бы их вечными. Что тогда?

– Что? – Попробуй-ка представь такое; не легче, чем вообразить бабушку молодой.

– А то, что в первом случае люди прожили бы жизнь и, не достигнув цели, все бы умерли. И Богу пришлось бы сотворять новых людей, а потом ещё и ещё, покуда хватит глины. Ну а будь они вечными, тогда, быть может, – хоть это и очень сложно: преображаться не в череде поколений, а самому в себе, – через многие века или даже тысячелетия они, совершая и исправляя ошибки, пришли бы к идеалу. Но тогда зачем они дальше? Такие вечные… Как с ними быть? Вот и выходит, что так, как есть, всего и лучше.

Ага… Вот оно что! Я понял, наконец, откуда торчат уши.

– А ты хоть помнишь, чем там дело кончилось? – спросил я напрямую.

– Где, Сашенька?

– Да у Толстого, в «Крейцеровой сонате».

Мать смутилась, как смущаются подверженные лёгкому слабоумию говоруны, когда им замечаешь, что историю, ими рассказываемую, ты уже не единожды от них слышал. (Именно как, поскольку напрямую к матери этот диагноз не имеет отношения – в памяти, как и в излишней доверчивости, ей было не отказать.)

– Конечно, помню.

– Так что ж ты – хочешь, чтобы я второпях с кем-то жизнь в один узелок связал? А потом кинжалом? Кинжалом сквозь корсет?

Мать выдержала тяжёлую паузу.

– Ты что же, Сашенька, считаешь – я с твоим отцом второпях? Так думаешь, да? Ты это нехорошо… неправильно решил. Нет, не я, это он поспешил – больно наскоро собрался. Бес ему в ребро ударил, он нас оставил, жизнь с молоденькой связал. А она-то, молодая, возьми его потом и брось. Той же монетой с ним, какой он с нами… Такая карусель. Вот он и остался на бобах – один-одинёшенек. И умрёт, видать, прости господи, иссохнув от жажды, потому что никто не подаст воды…

Она быстро перекрестилась, а мне невольно подумалось: «Если я тебе внуков наделаю, ты что, захлебнёшься?». Благо, не сказал – дурно подумалось, не надо так про мать. Даже шутя. Хлеб-соль ешь, а правду режь, – правило, на мой взгляд, довольно иезуитское. Однако же, признаться, не представлял, что она следит за судьбой моего отца. Сам я все эти годы оставался в неведении относительно его жизни без нас – и никогда не видел ту, ради которой он ушёл из семьи.

– Ничего подобного, – сказал я, подцепив вилкой отбивную на блюде и перенеся её в свою тарелку, – я так не считаю. И в мыслях не было. Какой я вам судья? Это же прогнить насквозь надо, до самой селезёнки, чтобы отца и мать хулить… Что я – Украина, или Эстония какая?

– Она же ему в дочери годилась. Зачем он ей такой? – Мать подвинула ко мне горчицу. – Ясно же, что не всерьёз всё, по минутной прихоти, в горячке… Вот, посмотри, – она нацепила на нос очки и с видом наконец-то созревшей решимости достала смартфон. – Мне фотографию жена Лёши, брата твоего отца, прислала. Давно ещё, как только ты мне этот чудо-телефон наладил.

Я помнил его всегда – с тех пор, как человек начинает помнить. Дядя Лёша был отставным военным топографом и к своим пенсионным сорока пяти, хоть и намотался по стране от Карелии до Камчатки, казалось, не растратил ни капли витальных сил. Он неизменно был полон созидательной энергии, неукротимой и разнонаправленной: сочинял стихотворения и поэмы, монтировал картины в технике инкрустации по дереву, написал том исторических исследований о Галиче-Мерьском и миграциях тамошних народов в первобытные времена, вступив по этому поводу в полемику с Академией наук, изобрёл бетономешалку собственной конструкции и построил два дачных дома, самостоятельно отливая пенобетонные блоки… Он был живой генератор, он искрил, от него можно было подзаряжать севшие аккумуляторы. Совсем не то его жена – тётя Зина. Она была степенна и немногословна, но при этом остра на язык в своих коротких колючих репликах, благодаря чему образ её для стороннего человека выглядел нестабильным, мигающим, как картинка в неисправном телевизоре, – эти степенность и язвительность не слишком сочетались между собой, а обе вместе совершенно не вязались с обсыпавшими её лицо легкомысленными веснушками.

После трёхминутных поисков, позволивших мне спокойно заняться отбивной, мать наконец обнаружила в смартфоне то, что искала. А обнаружив, быстрым движением явила мне под нос, – и я едва не поперхнулся.

В голове моей что-то щёлкнуло, треснуло, сверкнуло, и я на мгновение ослеп от судорожной вспышки узнавания. Внутренний жар ударил в глаза.

…Это была Катя-пузырик. Она – и вместе с тем совсем другая… Стоя рядом с отцом в каком-то сквере на фоне зелёных деревьев, она красиво улыбалась, и взгляд её был полон того же влажного огня, какой я увидел в гулкой парадной сталинки после нашего с ней горячего поцелуя. Только теперь язык не поворачивался назвать её «пузыриком». Катя преобразилась: тогда, когда мы виделись… в те времена (сколько лет прошло, так сразу и не счесть) она была другой. Она как будто томилась в темнице, в застенках чужого тела, и выходило, что, глядя на неё, я видел не подлинную Катю, а что-то иное – её узилище, её обременённую жиром оболочку, в которую она была заключена по чьему-то злому приговору. Я видел в лучшем случае милую толстушку, способную стать приятелем, товарищем, – но никак не чарующую диву. То есть совсем не видел женщину. Возможно, это предрассудок – в кривом глазу всё криво, – но ничего поделать я с собой не мог. Другое дело этот снимок – тут всё было иначе: теперь она освободилась, обрела себя. Она, как в сказке, словно перекинулась и обернулась красой-девицей, которая сидела прежде в лягушачьей… нет, не в лягушачьей шкурке, а внутри какой-то нелепой, хоть и милой, мягкой игрушки, вроде слонёнка или бегемотика. Теперь с фотографии на меня смотрела Елена, спартанская царица. Или какая-нибудь наяда пополам с нереидой.

Мне сразу стало не до отбивной и уж тем более не до пирога. С трудом сдержав волнение, я ровным голосом изрёк:

– Отец здесь какой-то невесёлый, – и добавил веско: – Налей-ка, мама, рюмку – сухая ложка рот дерёт.

Что услышал в ответ, не помню.

* * *

Прежде так и не нашёл случая сказать несколько слов об отце, а ведь ему я не меньше, чем матери, обязан событием своего появления на свет. Дальше тянуть некуда.

Во-первых, его звали Виктор. Сорок седьмого года рождения, он был дитя Победы. Демобилизовавшись, мой дед Олег вернулся домой в сорок шестом (лейтенант, полковая разведка, четыре ранения, грудь в орденах… нет, без подробностей – это моё и со мной, не напоказ, пусть так и будет), и сразу за дело: увёл у какого-то студента лучшую на свете девушку, женился на ней, народил детей. Отец – первенец, потому и Победитель, следом – неуёмный дядя Лёша.

Во-вторых… Жизнь, на вид даже вполне благополучная (да у кого ж она гладка?), порой похожа на тяжёлый и мучительный недуг. Не каждый способен вынести его без обезболивающего. Кто-то находит анестезию в вине, кто-то – в искусстве, а есть особо одарённые – те умудряются и там, и там. Мой отец забывался сначала в поездках в горы (в детстве два раза брал меня с собой на Алтай, где мы ползали с ним по Белухе и поднимались к Северо-Чуйским снежникам), а потом – в азарте собирательства: он коллекционировал птичьи яйца. Собрание его хранилось в специальных застеклённых коробках, поделённых на ячейки: каждому яйцу – своё убежище, выстеленное и обложенное по краям где мхом, где сухой травой, где ягелем, где пухом – вроде гнезда. По собственноручно нарисованному отцом эскизу мебельщики изготовили специальный шкаф (массив дуба – только скупердяй и посредственность экономят на деле любви), где эти коробки были установлены в два вертикальных ряда на деревянные направляющие и извлекались, как выдвижные ящики в комоде. Время от времени отец доставал коробки из шкафа одну за другой и любовался сокровищем. Здесь были голубые в табачных пестринах яйца дроздов; белые с бурым крапом сорочьи; небесно-лазурные серой цапли и крафтовые в буро-зеленоватых мазках и пятнышках, будто старый глобус с островками и архипелагами, цапли белой; были бледно-голубые яйца болотной камышовки; бумажно-белые вяхиря; красные, как пасхальная крашенка, малой кукушки; розоватые в чёрно-бурых кляксах глухаря; светло-терракотовые с густым коричневатым пятнением тетеревиные; розовые в серых брызгах пеночки; кремово-белые с голубоватыми прожилками, словно вены или водяные знаки, большого крохаля, и много чьи ещё – всех не упомнишь, их были сотни. Уже забыл, что он считал звездой своей коллекции – зелёное, едва помещающееся на ладони яйцо новогвинейского казуара, добытое неведомым путём, или бирюзовую горошину, снесённую каким-то (отец точно знал, каким) колибри, доставленную ему в подарок приятелем, ещё в советские времена строившим в Бразилии ГЭС на Паране… В подобном деле важен не размер, но редкость – в ней, в редкости, достоинство. А что касается размера… в отдельной жестяной банке из-под форсманского чая отец хранил костяное, с рельефной, точно апельсиновая кожура, скорлупой яйцо африканского страуса, поскольку в застеклённую коробку оно, как медведь в теремок, не вмещалось.

Думаю, при всей своей строгости он был неплохим человеком, и желал мне добра, но в вопросах воспитания разбирался не очень; вступая со мной, ершистым подростком, в спор, он не стремился вникнуть в доводы оппонента (допускаю, дурацкие и незрелые), не искал всестороннего охвата в постижении обсуждаемого предмета, но, напротив, – стремился к полному торжеству над собеседником, желая не то что переубедить, а подчистую перевербовать упрямца. Он всякий раз хотел во что бы то ни стало склонить меня к своему взгляду как единственно верному; не просто обратить в свою веру, а добиться того, чтобы я искренне полюбил его версию истины и был ему благодарен за то, что он столь щедро ею поделился. А если этого не случалось (как правило, не случалось), то сам преступный факт наличия у меня собственного мнения вменялся мне в вину. Результат подобных воспитательных бесед был предсказуем (в психологии на этот случай есть специальный термин – «антисценарий»): когда отец одобрял действия власти, я готов был записаться в бунтари, когда он брался толковать веру и защищать Церковь, у меня начинался атеистический припадок, когда он рассуждал об архитектуре или живописи, во мне просыпался вандал.

Вероятно, я не лучший на свете сын (да что там, точно не лучший), но свою вину ни на кого не перекладываю, потому что это гадость – перекладывать вину. Всё, что во мне есть и что со мной было, – всё это на моей совести, и мне с этим жить.

Так что же произошло с отцом? Почему ушёл из дома? Заела рутина будней? Разлюбил? (На этот счёт имею мнение: любовь не просто так проходит – любовь любовью губится…) В своё время я думал над этим – и для себя решил, что дело вот в чём. У мужчин случается такой период в жизни, когда гора скопившихся проблем набирает критический вес, переходит в новое качество и начинает скверно сказываться на самоощущении. Теперь это называют кризисом среднего возраста, а в прошлые времена недуг был безымянным. Отец, пусть и запоздало (в его случае это был кризис не среднего, а зрелого возраста), столкнулся именно с этим: сумма огорчений незаметно приобрела свойство роковой неразрешимости – его словно могильной плитой придавило, и он лежал под ней, при этом чувствуя себя вполне живым – пусть не во цвете лет (пятьдесят), но всё ещё с трепетом желаний в густеющей крови. В конце концов, бывает же и позднее цветение: взять астры – те горят до самых холодов, до заморозков…

О каких огорчениях речь? Да хоть об этих:

• что-то скрипит и щёлкает в коленях, отчего теперь приходится ступать на уличный поребрик, а не вскакивать, как прежде;

• ясно обозначился предел дерзаний по службе и в жизни;

• временами чувствуешь зависимость от тех, кому раньше ты был глава и опора;

• куда-то подевалась молодость – разом и тихо, не простившись;

• подумать только, сколько возможностей упущено – сколько и, чёрт подери, каких;

• теперь планы строишь так, как велит заветное правило петербуржца: один день – одно дело;

• на бока наплывает жирок, опадают мышцы;

• былая отвага просится в отпуск;

• во дворе бесконечная неразбериха с парковкой;

• пора наконец заняться зубами;

• и – ты никогда уже не станешь желанным принцем для юной нимфы из соседнего подъезда, которая выводит по утрам на прогулку спаниеля… то есть – по-честному не станешь, по зову её сердца…

Но главное: выдохлось чувство чудесной полноты жизни, волнующее ожидание любви, оставило ощущение, что у тебя всё ещё будет, всё ещё впереди, пропала летучая лёгкость души и беспричинная радость встречи нового дня, которая волной накатывала раньше, когда открывал по утрам глаза.

И тогда он взбунтовался. Он попытался вновь ухватить Бога за бороду. И сделал это решительно.

Так приблизительно я думал об отце, пытаясь понять причину его радикального жеста. И мне, признаться, нравилось так думать – про решительный шаг, про готовность к бунту… Почему? А вот почему: имея перед собой такой пример, невольно начинаешь смотреть в будущее с оптимизмом. Даже слёзы матери уходят на второй план.

…Однажды, ещё в ранние студенческие годы, Красоткин позвал меня на поэтический вечер – то ли слэм (впрочем, слова этого в ту пору ещё не было в словаре), то ли турнир, то ли просто чтение в очередь, – где один из участников, худощавый спокойный парень с внимательными глазами, прочёл следующее:

Мой дядя всю жизнь торговал колбасой

И в этом весьма преуспел.

Но как-то под вечер, без шапки, босой,

Он вышел во двор и запел.

Промчались года, совершались дела,

Горохом засеяли двор,

Сквозь крышу давно конопля проросла,

А дядя поёт до сих пор.

Там было что-то ещё, тема дяди имела развитие, но со слуха запомнил только это. Когда я думал об отце, эти строки (уж не знаю, почему) неизменно приходили мне на память. Должны были бы приходить, когда думал о дяде Лёше с его поэмами и бетономешалкой, – но нет, история колбасника звучала в голове при мыслях об отце. И так навязчиво звучала, словно… словно голодный кот ходил кругами и заглядывал в глаза.

Впрочем, к делу это напрямую не относится – так, причуды памяти; одно выхваченное звено, как намагниченное, стремится к прочному соединению с другим, находящимся с ним в таинственном родстве, потому что, как ни крути, смысл существования каждого отдельного звена – цепь. Потянешь за одно кольцо – и тут же брякнет и отзовётся вся цепочка, включится разом, как радуга семью цветами. С кем не бывало: вдохнёшь тот запах – и тут же вспомнится былое, казалось бы, запаху этому совсем не в рифму, но… Или услышишь ту музыку – и сразу… Понятно, да? Хотел бы сказать короче, да нет коротких слов.

Отец был не то что бы богат, состоятелен, нет – о состоянии речь не шла, но по принятым меркам считался человеком обеспеченным: пережив унизительную бедность девяностых, в нулевые он как недурно зарекомендовавший себя специалист получил хорошую должность при хорошей зарплате. Какую именно должность, не вникал – дети эгоистичны и на диво пошлы в уверенности, что всё важное происходит только с ними. Благодаря дельным навыкам (спасибо советскому образованию и производственному опыту) он мог рассчитывать на карьерный рост, и вскоре, действительно, уже заведовал отделом в крупной строительной компании, реклама которой одно время мелькала в телевизоре и на расставленных по городу щитах.

После того, как он ушёл (с собой взял только чемодан, уложив туда невеликий гардероб; и, разумеется, вывез шкаф с яйцами), и я увидел, как мать тихо плачет у окна, мне приснился сон: при ясном небе вдруг поднялся жуткий ветер и дул, дул, дул – дул без конца и без начала, так, словно хотел исправить всё, что натворили за долгую вечность прочие стихии: с корнем выдрать леса, выровнять горы, расплескать озёра и моря, ворвавшись в трубы, задуть все очаги… Ветер сбивал с ног; стоя к нему лицом, невозможно было дышать – свирепый вихрь рвал лёгкие.

Это видение повторялось ночами и долго не давало мне покоя. Но время шло, накрывая прошлое врачующим забвением, и незаметно сон наладился. Простил ли я отца? Даже не знаю. Ведь я не держал на него личной обиды, а если и винил, то, как сказал уже, только за слёзы матери (и не встречался с ним лишь потому, что дал ей слово). К тому же временами отец оказывал мне денежную помощь, причём без канители, по первой просьбе (я писал ему в мессенджере), хотя сказать, что я злоупотреблял его гипотетическим чувством вины, будет несправедливо – запрашиваемые суммы, тут же падавшие мне на карту, всегда были скромны и насущно необходимы. Случалось, иной раз – на день рождения или к Новому году – он проявлял заботу, и звонкий «дзыньк» извещения в телефоне свидетельствовал о праздничном переводе, который я, что тут скрывать, принимал не без внутреннего удовлетворения и тёплой признательности.

…Так было. Но теперь всё сделалось не так. Теперь, увидев в смартфоне матери фотографию, где отец стоял на фоне зелёных деревьев с Катей, я почувствовал себя нехорошо, так почувствовал, будто получил удар в спину. Нет, не предательский и вероломный тычок ножом под лопатку. Удар в спину… ниже пояса.

Разумеется, не от Победителя.

8. Ещё раз о красоте

Летние вечера в петербургских садах липки и душисты, как разноцветные леденцы в жестянке. Особенно после дождя (дожди здесь не назовёшь редкими), особенно под лучами выглянувшего из-за отбежавшей тучи солнца (а это не часто – тучи на небесах тут лежат по-хозяйски, лениво развалясь, никуда не спеша). Сегодня случилось именно так: прошёл короткий хлёсткий дождь, выжатая туча отлетела – и с небес сверкнуло жаркое солнце.

Мы встретились с Красоткиным в Шереметевском саду Фонтанного дома, чтобы в тени могучих крон снять пробу с бутылочки фанагорийского красностопа. А потом посидеть за дружеским разговором в «Академии» – с коковкой и подобающей закуской. У меня были к Емеле вопросы – довольно беспокойные вопросы, – которые мне требовалось ему задать. Настолько беспокойные, что от полученных ответов зависела, быть может, сама возможность между нами того, что принято называть «дружеским разговором». Не больше и не меньше. То есть понятно: настрой у меня был самый решительный.

Я оставил своего двухколёсного друга в «Обозе» – в намеченном предприятии он стал бы обузой (контурная рифма выскочила невольно, но раз случилось, пусть торчит рожном в назидание выскочкам) – и неспешным шагом добрался по парящему под лучами вечернего светила асфальту с улицы Короленко до места встречи буквально за несколько минут.

Емеля сидел на уже просохшей скамейке в том углу сада, который в этот час опекало солнце, и надкушенным пирожком с мясом кормил с руки осу. Сирень и чубушник уже отцвели, только на шиповнике ещё, торжественно благоухая, сияли белоснежные венчики. Помимо шиповника, пахло свежескошенной травой (службы городского хозяйства взялись за газоны); листья клёнов рассеивали и дробили свет, бросая на землю рваную трепещущую тень; кусок пирожка лежал на ладони Красоткина, и маленькое полосатое существо с образцовой талией, сложив крылья, бесстрашно выгрызало из теста начинку, перебирая лапками и быстро орудуя челюстями-секаторами.

– Богатой духовной жизнью живёшь, – приветствовал я вскинутой ладонью брата по вере в тайное благо, – хроники светопреставлений, ручные осы, совиная тропа… Может, притормозить?

– Хроники конца света притормозил бы с большой охотой, – признался Емельян. – Но куда там… Всё пишут и пишут, как заведённые. Точно заговор плетут против любви и радости, точно спешат осквернить творение… А за что же его, такое чудесное, осквернять? – Он ласково посмотрел на осу. – И есть ведь такие, что не упускают случая предъявить мимоходом свой культурный багаж. Если герой у них берёт собаку в собачьем питомнике, то питомник называется «Антисфен», если заводит машину на автомойку, то автомойка – «Катарсис», а если подстригается, то непременно в парикмахерской «Далила». Чтобы им, бестиям, холера в гланды, чтобы… – Красоткин изысканно выругался; видно, на работе у него сегодня выдался нелёгкий день.

Оса, возможно, испугавшись, что мы взаправду вот-вот накличем начало тьмы и мир жадно поглотит бездна, умчалась прочь с лакомого пирожка, остатки которого Емеля отправил в стоявшую рядом со скамьёй урну.

– Или вот, смотри, – продолжил он. – Женский автор прислал по электронке синопсис своего сочинения. – Красоткин достал из наплечной сумки лист распечатки и прочитал: – «Здравствуйте, уважаемые издатели! Рассмотрите, пожалуйста, мою книгу – она необычная, замечательная и очень интересная. В ней я пишу, что я – Природа, Чудо, Вечность, Явление, Музыка, Мироздание, Предвидение, Жизнь, Свобода и Вселенская Сила». Всё перечисленное – с прописной буквы, как имена собственные, – пояснил Емельян и вновь направил взгляд в бумагу. – «Что только ни происходит в мире, всё это делаю я, потому что мне всё доступно и я всё могу. Ещё я написала в книге, что у меня есть муж. Мы созданы друг для друга: он – для меня, а я – для него. Мой муж – Дуглас Бут. Вы представляете, какой будет ажиотаж, когда люди прочтут, что голливудская звезда создана для меня, а я для него? Невероятный ажиотаж. Книга сразу станет знаменитой, и её можно будет сделать дороже на пятьсот рублей. Конечно, придётся и Дугласу Буту заплатить какой-нибудь гонорар, раз здесь привлечено его имя. Вам решать. В книге идёт рассказ о загадке бытия, я раскрываю в ней тайну электричества и объясняю пророчества Нострадамуса. Она будет со смайликами – это моё изобретение. Там будет много-много смайликов, хотя из-за них файл становится тяжёлым и плохо грузится в компьютере. А заканчивается книга так: я говорю, что она, моя книга – чудо. Как и я сама. Вы же понимаете, что книга эта не может быть другой, она может быть только такой, потому что Дуглас Бут не знает о том, что мы созданы друг для друга, а мне нужно замуж». Ну и так далее – начинай сначала, где голова торчала.

– Стыдно признавать свою серость, – в подтверждение сказанных слов я стыдливо потупился, – но кто такой Дуглас Бут?

– Актёр. Ромео в кино сыграл.

– Так и подумал. – Сняв с плеч рюкзак, я бросил его на скамейку. – Что в голове у твоего женского автора? Ей ты, наверное, тоже написал, что её сочинение превосходит художественные требования, которые ставит перед авторами ваше издательство? Угадал? И вообще, как она к тебе попала? Ты же по ведомству конца времён.

– Это и есть конец времён. В отдельно взятом сознании. А что касается ответа… Нет, Парис, ей я отвечать не буду. Она – неспасаема. Здесь как в анекдоте: семь выстрелов в голову, но мозг не задет.

Мимо по гравийной дорожке прошла стайка подростков, громко чирикающих на своём несусветном языке, в котором осмысленных слов было меньше, чем бессмысленной брани.

– Я понимаю, работа в издательстве – это мрачная страница твоей биографии. Грубые страсти, гнетущие разочарования, тяготы ежедневных испытаний… – Я присел рядом с Красоткиным. – Но, Емеля, родной, надо работать над собой. А если так глубоко увяз – тащить себя из трясины за волосы и подниматься над обстоятельствами.

– Давай, учи учёного…

Ритуал встречи был соблюдён. Теперь ничто не мешало перейти к делу.

– Скажи как на духу, – я посмотрел Красоткину в глаза, – ты знал, что твоя одноклассница увела из моей семьи отца?

– Какая одноклассница?

– Катя Кузовкова с задней парты, – напомнил я. – В школьном хоре пела. Имела склонность к диабету.

– Да ты что! – неподдельно изумился Емельян. – Катя? Не может быть!

– Может. Очень даже может. Стало быть, не знал.

– Вот тебе крест… – Красоткин осенил себя размашистым крестом. – Я Катю с тех самых пор не видел, как мы… Как ты её в себя влюбил. Месяца полтора держал палец на пульсе – звонил, встречался, следил за динамикой процесса. Динамика была хорошая, таяла на глазах. А потом она пропала. Симку поменяла, из магазина уволилась. Искал через одноклассников – впустую. Никто не знает, где она и что с ней. Короче… – Емеля замолчал на полуслове и посмотрел на меня с подозрением. – А ты, Парис, не шутишь часом?

– А что, тебе смешно?

– Действительно, – согласился Красоткин, – не смешно. Наоборот, какое-то коварство несусветное… Даже вообразить невозможно.

И он рассказал, как на той самой встрече одноклассников, после которой Емеле пришла в голову роковая идея помочь Кате в борьбе с диабетом, он споткнулся на лестнице в кафе, упал и немного разбил лицо. И тут Катя со всей решимостью пришла ему на помощь – с боем раздобыла в заведении лёд и охладила его раны. Ангел, сущий ангел! Красоткин рассказывал, а я слушал и – странное дело – испытывал тихую радость, как будто хвалят очень дорогое мне существо – моего ребёнка, которого у меня нет.

– Значит, про Катю и отца не знал, вероломных планов не строил, в интриге не участвовал?

– Парис, да ты здоров ли? С чего ты это взял?

– Это всё, что ты скажешь?

Красоткин рассеянно смотрел на расстёгнутые пуговицы моей рубашки.

– Скажу, что жизнь посрамила нашу самонадеянность.

И голос, и глаза у Емели были такие, что не оставалось ни малейшего сомнения: своими подозрениями я его обидел. Причём обидел зло, несправедливо.

– Мне надо бы её найти, – сказал я примирительно. – Слышишь? Емеля, мне очень надо её найти.

Красоткин озадаченно вертел в руках злополучную распечатку.

– Где ж я тебе её возьму? Говорю же – давно потерял её из вида. С тех пор столько лет прошло… Попробую, конечно, ещё раз дёрнуть одноклассников…

– Попробуй, дорогой, попробуй. – Я извлёк из рюкзака бутылку вина и два одноразовых стаканчика. – Бесследно материя не исчезает. Закон Ломоносова-Лавуазье – в одном месте пропала, в другом объявилась.

Красностоп оказался среднего качества. Тем не менее, он вернул нас в прежнее дружество, и больше о Кате мы в тот день не говорили. Не говорили, но мыслей моих она не покидала – приходится признать: теперь она пребывала там постоянно. Как Дуглас Бут в голове несчастного женского автора.

Между тем, вечер только начинался.

* * *

Перебравшись в «Академию», приступили к ужину с коковкой.

Помнится, когда мы впервые сошлись с Красоткиным накоротке, а это случилось в студенческие годы в «Блиндаже», предыдущей инкарнации «Академии», он говорил о красоте. Возможно, заведения Овсянкина имели какой-то общий дух, а может, секрет в травяном вкусе коковки, – но в этот раз Емеля снова завёл речь о ней, о красоте. То есть, казалось бы, о прошлом, о погибшем прошлом, но…

– Советская империя в своём позднем изводе не имела стиля, – сказал он, ковыряя вилкой салат из печёных овощей. – И в этом причина её бесславной гибели. Жизнь без стиля, без изыска, пусть даже незатейливого, – удручающее зрелище. Она не очаровывает. Такую жизнь – не жалко. Поэтому её и предали. И политики, и – прости господи – народ.

Что Красоткин понимал под стилем, отсутствие которого способно погубить империю? Ту самую империю, на которую половина мира смотрела с восхищением, а другая половина – с ненавистью? Я спросил его, и он ответил:

– Стиль – это в определённом смысле роскошь, то, что мы имеем сверх необходимого. Если смотреть на вещи в этом ключе, искусство – тоже роскошь. И красота – она сплошное расточительство. Греция оставила в память о себе пластическую скульптуру, волшебные сказки о героях и богах, воздушные, подвешенные на колоннах храмы и дерзкую красоту мысли. – Красоткин поочерёдно загнул на руке четыре пальца. – Рим дал культ стойкости и воинской отваги, гранёные законы, циркульную арку, купольный свод и собственно роскошь во всех её обличиях. – Отложив вилку, он загнул пять пальцев на другой руке. – Советская же Атлантида в последние десятилетия, увы, была безыскусной. И потому – некрасивой. Излишества она не поощряла. После сталинского ампира городская застройка не имела уже даже претензии на архитектуру. Ни малейшей претензии… Ограниченные материализмом советские бонзы увязли в экономических отношениях и верности текущей повестке. Они в упор не видели мира тонких чувств. Какая ещё, чёрт возьми, эстетика! Нам бы страну накормить… В память о себе Союз оставил невоплощённую, добровольно отметённую мечту, сказку, которую сам же сделал страшной. Путеводные огни этой сказки, прежде призывно сиявшие, теперь мерцают зловещими сполохами. И наши забугорные друзья, которые из века в век желают причинять нам только бесконечное добро, усердно раздувают эти сполохи, не давая им погаснуть.

Словом, это было некрасиво. А Красоткин не мог жить без красоты. Даже бесплатная медицина, бесплатное образование, бесплатное жильё, гарантия работы и прочие грехи социализма не спасали дело. Да, да, тоска по красоте, и даже проще – тоска по красивым вещам погубила Советскую страну, как бы пошло это ни звучало. Вот так видел Емеля печальный итог Красного проекта.

Мы осушили стопки.

– Ведь красота всегда волновала и манила человека. – Определённо эта тема не давала ему покоя – шаг за шагом Емеля двигал её вперёд. – Волновала и манила, несмотря на то что она, как часто кажется, лишена практического смысла. Если, конечно, она, красота, не включена в состав потребительской стоимости товара. Но это особый случай. Посмотри на павлиний хвост. Разве он способствует процветанию вида? Разве воробьи и вороны с их скромным нарядом не более успешны в борьбе за место под солнцем, чем райские птицы?

– Будь добр, не томи, поведай, в чём состоит неочевидный смысл красоты? – Признаться, я был голоден, и судьба заказанной щучьей котлеты волновала меня сейчас больше причудливых суждений Емельяна.

Он поведал. Итак, не стоит забывать: понятие «красота» – сугубо человеческое измышление. Её, красоты, не существует вне человека как зрителя, слушателя, ценителя… Не существует, и всё. Природе неизвестно это свойство предметов, пейзажей, звуков и существ, она оперирует понятием «совершенство». Тут вилка Емели на миг неподвижно зависла над салатом, после чего он внёс поправку: если, конечно, допустить, что природа способна оперировать понятиями. Ну вот, например… Редкий человек, не кривя душой, назовёт паука красивым; в то время как с точки зрения природы, он – безупречная в своём совершенстве выдумка. То же и сколопендра, нетопырь, слизень. Они совершенны – но красивы ли они?

– Они отвратительны, – согласился я. – Но есть любители…

– А человеку зачем-то нужна красота, – перебил Емельян. – Он жаждет её. Он жить без неё не может. И не хочет. Следуя этой необходимости, человек ищет красоту во всём и везде. В оправдание своих пороков он способен сочинить что-нибудь вроде эстетики безобразного, обаяния зла, – Красоткин сделал голосом необходимые выделения, – и даже, чёрт возьми, почище… Если выпадают на нашу долю страдания и беды, то и они должны быть необыкновенные. Рядовые невзгоды нам не нужны, а вот великие испытания, непоправимые утраты и небесные кары мы готовы принять. Мелкие неурядицы нас унижают – они неприятны и оскорбительны. Другое дело – непомерное горе… Тут есть размах, торжественность и своё достоинство. Мы как будто чувствуем, что наличие красоты в предмете, поступке или явлении уже само по себе способно возвышать и оправдывать. И пользуемся этой уловкой. Похоже, пользуемся не мы одни. Увидев роскошные перья, пава, которая во имя сохранения потомства должна была бы выбрать самый куцый хвост, восклицает: боже мой, если, несмотря на все опасности и невзгоды жизни, этот павлин сумел сохранить своё прекрасное убранство – это воистину великий павлин!

– То есть природа, как и человек, тоже способна пленяться красотой? – попробовал я поймать Емелю на противоречии.

– Природа – творец, а пава – творение. – Красоткин сначала выставил указательный палец вверх, а потом направил его вниз. – Там, где мы видим красоту, природа видит что-то другое.

Тут наконец Овсянкин принёс мне долгожданную щучью котлету, а Емеле – котлету де-воляй на косточке. Загадочно кося глазами в разные стороны, хозяин заведения пожелал нам приятного аппетита, однако не стоило и предполагать, что соблазнительной де-воляйкой Емелю возможно было сбить с мысли.

– Красота, – продолжил он, – то качество, которое человек способен выделить в природных объектах и произведённых им самим вещах, но при этом он сам же в эти объекты и предметы данное качество закладывает. Парадокс. Что ему с того? Зачем? – спросил Емеля сам себя и сам себе ответил: – Хороший вопрос. Ведь красота, кроме того, что доставляет нам радость, возвышает и оправдывает, ещё и порождает множество проблем. Например: что происходит с вещами, когда они выходят из моды? Красота покидает их? Или вот ещё: все влюбляются в красивых, а что делать с некрасивыми? В последнем случае наш вёрткий ум находит в неказистом теле внутреннюю красоту.

Мы выпили под горячее и принялись за еду. Я с детства был избалован хорошей кухней, но и про здешнюю ничего плохого сказать не могу: в фарш к нежным щучьим котлетам тут добавляли смалец с зеленью, а из де-воляйки при надрезе брызгало растопленное масло, так что посетителю, отвыкшему от правильной рецептуры, следовало быть бдительным.

– Большой ценитель и певец красоты Константин Леонтьев считал, – Емеля промокнул салфеткой масляные губы, – что эстетика важней всего, что есть в нашей жизни. Важнее этики, важнее барыша, важнее власти. Он полагал, что некрасивую вещь невозможно назвать хорошей. Более того – он считал, что и некрасивый человек в принципе не может быть хорош. Да, да, вот так! – Взгляд Красоткина горел. – Не скажу, что подписываюсь под этими словами, – но на чувственном уровне я Константина Николаевича понимаю.

– Трудно не понять. – Я вспомнил, как недавно встретил здесь, в «Академии», Огаркова с безобразным шрамом через пол-лица. – Поди-ка заподозри тяжеловеса Валуева в добром нраве, если повстречаешь его в тёмном переулке…

– Одним словом, – подытожил речь Емеля, – красота нам желанна.

И далее пояснил, в чём, собственно, тут дело. А дело в том, что красота примиряет нас с действительностью. И именно таким образом она спасает мир. Ибо, примирившись с действительностью, нам уже не так отчаянно хочется порвать её в клочки.

– Согласись, Парис, – Емеля прожевал кусочек панированного куриного филе, – ради лакомой коммерческой застройки снести ансамбль Дворцовой набережной довольно проблематично. А вот район промзоны – запросто. Так что если хочешь, чтобы твоя работа претендовала на вечность, – сделай её как минимум красивой. Пусть даже бессмысленно красивой. Так ты её спасёшь. И через неё – спасёшься сам. Речь о спасении от забвения… от забвения твоего неповторимого присутствия в мире. – Красоткин приподнял стопку. – Вот и выходит, что умение понимать, ценить и производить красоту – самая главная наука. Потому что это – наука спасения. Но об этом советская номенклатура думать не хотела. Отмахивалась. Не брала в расчёт, что каждый человек желает, чтобы его отчизна была сильной, справедливой и красивой. С такой отчизной каждый с гордостью себя отождествит. Сила и справедливость были учтены, а дальше… Вот в чём трагедия Советской Атлантиды – спасти её могла лишь красота, а красоту посчитали излишней.

У меня был вопрос к Емеле: а что, царскую Россию тоже погубил дефицит красоты? Но я его не задал. Не задал, так как мне показалось, что он хочет сказать что-то сверх уже произнесённого, но почему-то сдерживает себя. Показалось ещё там, в Шереметевском саду, за красностопом… Что-то проскальзывало в его мимике и взгляде такое, что выдавало недоговорённость. Емеля словно бы хотел чем-то поделиться, но не решался, откладывал, тянул. Это могло быть всё что угодно – и я ляпнул наугад:

– Ну ладно, что мнёшься? Рассказывай. Влюбился, что ли?

Красоткин замер, и на лице его заиграла кроткая обезоруживающая улыбка.

– Какой ты проницательный, – похвалил он. – Смотришь на поросёнка – и видишь шкварки…

– Так что случилось?

– Тут такое дело… – Емельян коротко подумал и нехотя признался: – Иной раз у меня что-то в шее щёлкает и голова кружится. Решил, наконец, показаться врачу-мануалу. Записался на приём и вот, вчера отправился… Захожу в кабинет. А врач молодая, лет двадцать пять, вся в белом… – Красоткин устремил мечтательный взгляд в потолок. – Нежная, как весенний пролесок. Она мне руки на шею положила, чтобы позвонок пощупать, – меня как разрядом прошибло. Это не руки врача! Понимаешь? Хорошо, что у меня тестостерона не столько, сколько у тебя, иначе бы брюки порвались. А они денег стоят. И это она так меня – пациента, случайного, можно сказать, человека… А как она того, кто ей мил, трогает? Представить страшно. Вот так: пощупала мне шею, голову руками обхватила, повернула, что-то там хрустнуло – и всё, я пропал.

Если Емеля рассчитывал на понимание, то он его во мне нашёл. Что тут такого? Я мог увидеть чувственность в пылком закате и в шевелении кустов, во вздыбленном двумя кочанами облаке и в покатых обводах вазы, а тут – женские руки на твоей шее. Ничего удивительного – рядовой случай. Совершенно рядовой.

Тем более я сам, увидев ту фотографию… что-то почувствовал. Что-то пугающее и манящее. Что-то такое… Одним словом, в этом чувстве следовало разобраться.

* * *

Когда я добрался наконец к себе на 7-ю линию – часы показывали без четверти двенадцать, – мне неожиданно было предъявлено ещё одно откровение о красоте.

Смуглянка Таня-Гитана уже спала – несмотря на соблазны юности, она соблюдала заведённый распорядок и вела здоровый образ жизни. На столе в гостиной, которую она использовала как рабочее пространство, стоял её открытый ноут. Он тоже «спал», но стоило мне тронуть «мышку»…

Пожалуй, тут надо немного рассказать о Тане, иначе её образ останется холодным и неподвижным, как восковой портрет. А между тем она была совсем не воск… в смысле покладистости материала. Скорее, податливая, но возвращающая форму гуттаперча. Во имя справедливости не помешает сюда добавить красок тепла и жизни. Хотя про тепло, наверное, тут говорить не вполне уместно. И вот почему. Гитана любила вяленую рыбу (в меру, чтобы соль не губила свежесть организма), знала слова «инвазия» и «инклюзия», всю мою ванную уставила баночками с природными косметическими средствами и, проходя по улице мимо витрины, всякий раз непременно смотрела на своё отражение в стёклах и зеркалах. Помимо борьбы за молодость и красоту, её, казалось, ничто в мире не интересовало. Фитнес, солярий, криотерапия, укрепляющие шампуни… Что там ещё? Всё остальное ей просто не было нужно – и в силу этого либо игнорировалось, либо застревало в фильтрах её сознания, либо подвергалось неумолимому академическому скепсису. Она как будто наперёд знала: всё, что бы ей ни говорили окружающие, – это или никчёмные пустяки, или ложь, или сведения, нуждающиеся в серьёзной научной проверке. Поэтому речи из внешнего мира проницали/огибали её без следа, как недоступный слуху ультразвук или магнитные волны. Думаю, с такими данными она стала бы предметом отчаяния даже для самого выдающегося проповедника.

Что же нас связывало? Увы, чистая физиология. Как поборнику науки, ей это было куда понятнее и ближе, чем рулады о тонких чувствах и сердечной неге (хотя правды ради следует признать – порой она позволяла себе кошачьи нежности). К тому же, вероятно, в её представлении связующие нас отношения каким-то образом способствовали красоте и молодости – что-то вроде своевременной гигиенической процедуры, правильно подобранного комплекса витаминов или качественного увлажняющего крема.

Её отменный экстерьер и внутренняя самодостаточность на данный момент вполне меня устраивали – то, что сложилось между нами, было своего рода эгоистическим союзом, заключённым без слов и прочих договорённостей между двумя деталями механического агрегата, довольно хорошо подогнанными друг к другу, – зубчатые колёсики безукоризненно вращались, и каждый шип точно попадал в положенный паз. Ну и, разумеется, при её самодостаточности никакие тайные благодеяния с моей стороны не имели ровным счётом никакого смысла. Услуги, которые я мог ей оказать, возможно было оказать лишь явно.

Итак, открытый ноутбук «спал», но стоило мне тронуть «мышку»… И какой только чёрт дёрнул? Никогда прежде не интересовался, что у неё там, в компе, – так нет же, заело хмельное любопытство, взыграл таившийся внутри вуайерист, полез… Короче, сдвинул «мышку», экран расцвёл, и я оказался в социальной сети, в какой-то девичьей группе, объединённой интересом к тайнам красоты и молодости, куда Гитана недавно выложила ролик. Я, не сдержавшись, посмотрел его.

Ох, что это был за ролик! Такая жуть, что глаз не оторвать! И я ведь словно чувствовал!.. Больше того, догадка об этой… несусветице однажды меня уже пронзала судорожной дрожью.

В кадре была Гитана – она лежала голой (из одежды – только стринги) на дерматиновой кушетке, которую я уже видел в Герценовском университете в лаборатории при кафедре беспозвоночных, и её свежее подтянутое тело липкими языками-подошвами обхаживали ахатины. Голос за кадром комментировал происходящее. Это была косметическая процедура – смуглянка Гитана лощила кожу. Лощила повсеместно – от лодыжек до лба. Какое-то время ахатины, шевеля любопытными рожками, неторопливо ползали по стройным ногам, животу, шее, оголённой груди, потом чьи-то руки (должно быть, какой-нибудь девицы из СНО – она же и комментатор) снимали улиток, Гитана переворачивалась на живот, и те же руки расставляли ахатин, как медицинские банки, на её спине, бедрах и тугих ягодицах.

Нет-нет – никаких эротических фантасмагорий! При виде этой картины меня, как Льва Толстого, настиг какой-то «арзамасский ужас» – поглотил пульсирующий туман, навалилась холодная тяжесть, прошибла нервная болезненная дрожь… И всё это одновременно, разом. Власть надо мной захватил рептильный безмозглый мозг, который жив в нас, как жив и рыбий, – наука учит, что эволюция не отменяет их, а лишь наслаивает друг на друга, оставляя нам возможность при нужде воспользоваться тем сознанием, какое окажется всего уместней к случаю. Неудивительно, что в людях просыпается то павиан, то удав, то дурно пахнущий стервятник. Тупо, безмысленно смотря в экран, я не мог отвести зачарованного взгляда. Сработали зеркальные нейроны – я словно бы ощущал на себе холодные касания склизкой бесформенной стопы…

Не знаю, есть ли у них в косметическом зверинце душ, но влажные гигиенические салфетки в кадр попали.

Что сказать? Я не страдаю избытком брезгливости, и тот пирожок, недоеденный осой, который Красоткин отправил в урну, бестрепетно бы слопал, – но целовать грудь или живот, которые прежде облизал сопливый слизень… нет, увольте. Этого не могу. Тут пробуждаются такие чувства, которые меня сильнее; их не одолеть. Казалось бы, сущая ерунда – что, собственно, такого? Какая только дрянь иной раз нас не коснётся… Но нет. Нет. И снова нет. Слышал, есть в Африке художники, творящие свои шедевры из слоновьего навоза. Целое экологическое направление. Не знаю… Для меня Артемида, слепленная из дерьма, – уже никакая не Артемида. То есть Артемида, но дерьмовая. Советую искусствоведам расширить арсенал и, помимо хрестоматийных содержания и формы, брать непременно в расчёт и материал.

Короче говоря, в тот миг судьба моих дальнейших отношений с Гитаной со всей определённостью решилась.

9. «Аллея героев»

Когда я говорил, что нам с Красоткиным предстояло в качестве разгонного блока поднять Огаркова на орбиту (по выражению Емели, «совершить подскок»), вот что имел в виду. В области искусства, как выяснилось из опыта общения с разнообразными его представителями, существует неотменяемый принцип – художник всегда стремится обрести признание современников. Если оно отсутствует, его терзает жажда – не та, что вызывает сухость во рту, другая, хотя подчас и она способна причинять вполне ощутимые страдания, – жажда фимиама, жажда дымов жертвенников. Если долго не утолять её, художник испытывает нечто вроде обезвоживания – душа его увядает, и сам он чахнет. В этом случае необходима срочная инъекция. Спасёт даже скромная похвала, сказанное мимоходом доброе слово – оно не даст ему вконец засохнуть.

Разумеется, этот принцип – стремление художника к признанию – далеко не всегда провозглашается во всеуслышание. Но как бы то ни было, путь художника начинается именно здесь, с попытки вырваться из безвестности: именно жажда признания становится топливом двигателя подскока, позволяющего ракете духа, устремлённого ввысь, преодолеть земное притяжение. (Как правило, ради этого, ради привлечения внимания публики, художнику приходится прикладывать дополнительные усилия, подчас не имеющие к творчеству прямого отношения.) Увы, талант сам по себе не может этого обеспечить, он лишь оправдывает пребывание автора и его произведения на орбите, не позволяя им вновь рухнуть в пыль забвения. Но и одного подскока к заоблачным далям, не подкреплённого очевидным дарованием, недостаточно для того, чтобы удержаться в высях, – здесь в полной мере должны раскрыться чуткие антенны таланта, настроенные на волну вселенской гармонии, потому что здесь на художника смотрят уже другими глазами и внимают ему иным вниманием.

Кажется, слышу ропот. Какое ещё топливо? Что за двигатель? Какой – трам-тарарам – подскок? Отвечу. Ничего нового, века идут, а инструменты всё одни и те же: эпатаж, скандал, дебош, самореклама, участие в шумных, сверкающих и громыхающих затеях. Все прочие варианты – из области счастливого случая. Разумеется, мы понимаем, что имеется в виду – «счастливый случай» тут не более чем эвфемизм, единственный улавливаемый след, реликтовое излучение (если вновь обратиться к арсеналу астрофизики), оставляемое братством тайного милосердия.

Ну а если ты добился известности, и тебе больше не приходится жить в изматывающем ожидании восхищения, – то можно уже не распылять силы, не суетиться, ибо больше некому угождать. Так устроено искусство – на орбитальных высотах двигатель подскока отбрасывается (по желанию), ибо теперь ты наконец-то получил признание. Там из дерзкой твари ты становишься творцом – и тебе уже ничто не мешает всего себя отдавать творчеству, поскольку в соперниках остались лишь равные, витающие на своих орбитах по соседству. Ты можешь даже рассчитывать на разговор с истинным Творцом, так как и сам теперь отчасти признан демиургом. То есть Творец – допустим такое – может тебя встретить там, но Сам своею дланью Он нипочём не перенесёт тебя на эту высоту. Возможно, его ангелы доставили бы тебя туда посмертно, но для прижизненного вознесения необходим тот самый двигатель подскока, и он, увы, незаменим. Этот закон непригляден, но и непреложен, поскольку он не из числа тех, какие сочиняют избранники народа в Думе, – такие законы открывают и зашифровывают в своих замысловатых формулах математики и геометры. И эти формулы кажутся им красивыми.

…Однако Серафим Огарков не считал формулу обретения известности красивой и осознанно пренебрегал зашифрованным в ней законом, потому что тот был ему не по душе, как детям не по душе рыбий жир, хотя он и помогает при рахите. То есть топлива для собственного двигателя, развивающего первую космическую, у него попросту не было (манера одеваться и шутки с гримом – не в счёт). Требовался внешний носитель – тот самый пресловутый разгонный блок. Таким, как он, без помощи счастливого случая подняться на орбиту признанности нелегко. Чертовски нелегко. И тут из кустов, в гуще которых вьётся совиная тропа, появляемся мы, рыцари тайного милосердия…

Подкидную доску Серафиму организовал Красоткин. Дело было так.

В августе издательству «Пифос», где в тяжёлых условиях ежедневного светопреставления трудился Емельян, исполнялось двадцать лет. Отметить дату дирекция решила в «Эрарте» – музее современного искусства, что на Васильевском близ Гавани. Каким-то образом Красоткину удалось внедрить в сознание дирекции мысль, что, дескать, очень креативно было бы соединить торжество с выставкой фоторабот Огаркова, где в частности будет представлена галерея писательских портретов, отснятая им для книжной серии «Шедевры современной прозы». Зерно упало на добрую почву – директорат идею поддержал.

* * *

Кроме сотрудников «Пифоса», на празднество позвали авторов, чьим сочинениям сопутствовали хорошие продажи, нескольких журналистов, два новостных телеканала и смежников – руководство типографии, оптовиков, директора «Дома книги» и владельца крупной сети книжных магазинов. В двух залах по стенам в выверенном порядке (хорошая развеска) красовались фотоработы Огаркова – здесь были классические натюрморты, снятые широкоформатной камерой, выразительная подборка железнодорожных локомотивов, словно бы искусственно состаренные, испещрённые крупным зерном изображения которых Серафим исполнил в технике фототипии с ручной раскраской, но особый интерес публики вызвала внушительная череда портретов, гордо наречённая Огарковым «Аллея героев». Теперь в этой «аллее» можно было обнаружить не только авторов серии «Шедевры современной прозы», но и музыкантов, художников, каких-то фантомных деятелей и даже актёров (привет от «Ленфильма»), тоже изысканно наряженных и доведённых на фотобумаге до необходимой выразительности при помощи всё той же ручной раскраски.

Хотя официально выставка открывалась только завтра – сегодня залы были отданы под издательскую пестринку, – присутствовал здесь и сам Огарков, и ряд приглашённых им гостей. Я узнал сероглазую Веру – симпатичную барышню из СНО, ту самую, с прямым греческим носом, – Василька, Милену и актёра из популярного фантастического сериала про честных оперов, чей портрет (актёр был изображён с широкой портосовской перевязью через плечо, узорчатой повязкой на голове и с трубкой в зубах) тоже нашёл своё место в «Аллее героев». Остальные лица ни о чём мне не говорили – кто из их обладателей был сотрудником издательства, а кто гостем, оставалось лишь гадать (если бы только такая забава пришла мне на ум). Но я не гадал – занимало меня другое. Глядя на то, как воркуют друг с другом Серафим и Вера, я понял, что, пока мы с Красоткиным думали, как бы решить вопрос о спутнице жизни для Огаркова, чтобы усилия его по большей части были направлены на творчество, а не на заботы о пропитании и хозяйстве, судьба уже распорядилась и сама уладила дело. Ну вот и хорошо, одной заботой меньше. Впору подумать о себе – после разрыва с Гитаной я до сих пор был одинок. Ко всему, изображение Кати в телефоне матери словно напустило на меня липучие чары… Да и вообще вся эта, выражаясь деликатно, щекотливая ситуация с Катей и отцом никак не шла у меня из головы.

Вечеринка складывалась довольно непринуждённой: после коротких речей – помпезной, с цифрами, директора и лёгкой, полной озорного оптимизма, главреда – микрофон захватили смежники и принялись по очереди славить «Пифос», петь ему хвалу и поздравлять с завидным долголетием. Один из оптовиков даже зачитал скверно зарифмованное приветствие собственного сочинения, как все доморощенные стихотворные приветствия неуклюжее в обречённой потуге на остроумие. Но это ничего: безвкусица простительна – преступна злонамеренность. После официальной части публику пригласили в соседний зал, где посередине был накрыт длинный фуршетный стол, уставленный закусками, а в углу нанятый бармен разливал по стаканам, бокалам и рюмкам напитки. В покинутом же зале разместились музыканты с ударными, гитарой, саксофоном, контрабасом и хриплым вокалом. Кажется, коллектив назывался «Billy's Band», если ничего не путаю, или что-то в этом роде.

Довольно быстро, как обычно в подобных случаях и происходит, приглашённые разбились на группы, которые сосредоточились с добытыми закусками и напитками вокруг высоких круглых столиков (расположить на таком женщину, невольно отметил я, было бы проблематично, – а вы как считаете, Антон Павлович?), свободно, без тесноты расставленных в обоих залах, и лишь некоторые любопытные в одиночку и парами перемещались с бокалами вдоль стен, неторопливо изучая вывешенные работы. Позиции у столиков время от времени менялись – кто-то подходил и вливался в компанию, кто-то, напротив, мигрировал к соседям. В кругу издательской братии, где мне был знаком лишь Красоткин, я чувствовал себя стеснённо, поэтому, оставив Емельяна с коллегами, присоединился к Васильку с Миленой, которые сбились в отдельную кучку вместе с Серафимом, Верой и одним из тех писателей, чьи портреты легли в основу «Аллеи героев» (рядом как раз висело его художественное изображение).

Огарков был в артистическом наряде – малиновые брюки без стрелок, шёлковая рубашка цвета серого металла и чёрный, расшитый серебряными «огурцами» викторианский жилет, хорошо подчёркивавший его стройную фигуру, в которой диетолог непременно обнаружил бы болезненную худобу. Вещи были винтажные (не пострадала ли часом костюмерная «Ленфильма?), про такие говорят: из дедушкиного сундука.

Писатель (под его фотографией виднелась этикетка – Гай Разломов; вероятно, творческий псевдоним) был уже в летах, испускал запах сладкого арабского парфюма и обликом в точности подпадал под описание Ивана Никифоровича из миргородской повести Гоголя: тело Разломова при небольшом росте распространялось в толщину, а голова была похожа на редьку хвостом вверх. Однако глаз Огаркова увидел в нём нечто иное: на погрудном портрете голова Гая была повязана не то банданой, не то пёстрым пиратским платком с узлом на боку, а взгляд наполовину скрывал настороженный прищур, отчего создавалось впечатление завораживающей опасности, какую испытываешь, оказавшись рядом с покладистым на вид, но в действительности диким и опасным зверем.

Что касается остальных, то добавить к прежде сказанному мне нечего: Василёк по-прежнему носил длинную гриву, а Вера хранила верность античному эталону. Разве что Милена удивила своим зелёным облегающим платьем в пол, в котором она походила на какое-то наглядное пособие – увеличенную до размера человека кишечную палочку.

– Я вовсе не пессимист, – держа двумя пальцами креветку на шпажке, сообщил Разломов в продолжение начатого разговора. – Просто в жизни, друзья, только так и бывает – человек живёт то восторгом, то унынием. Такие весёлые качели. И вот в какой-то очередной провал уныния – сейчас уже не скажу, что послужило его причиной, – меня увлекла проблема самоубийства. Представляете, как глубока была яма…

– Толстой в «Исповеди» пишет, что прятал от себя шнурок, чтобы не повеситься. – Василёк надкусил тарталетку с рыбным салатом. – Там, кажется, тоже что-то было связано с унынием.

– Меланхолия, – Милена с подозрением разглядывала наполовину опустошённый бокал с белым вином, – депрессивный эпизод тяжёлой степени. Есть такой диагноз.

– Не-е-ет, – добродушно улыбнулся Разломов, – самоубийство мне не по таланту. Но я позволил себе задуматься на эту тему, как задумывался вполне себе благополучный Левин в «Анне Карениной». Но с противоположного, так сказать, конца: меня не столько занимал вопрос, почему люди решают покончить с собой, сколько – почему они этого не делают. То есть: почему люди себя не убивают.

Свободной рукой Разломов приподнял рюмку и опрокинул в недра своего плотного организма её содержимое, после чего удовлетворённо отправил вослед креветку. Мокрые его губы, не издавая ни звука, ритмично зашевелились – челюсти страстно пережёвывали морского гада. Серафим молчал, внимательно глядя на писателя. В ожидании развития темы молчали и остальные.

– Я исследовал проблему: проштудировал специальную литературу, имел беседы с психиатрами… – Разломов сощурился – точно такой опасный прищур поймал Огарков своей камерой. – Вероятно, вы слышали, что в наиболее преуспевающих с точки зрения материального благополучия и социального обеспечения странах, будь то Норвегия или Швеция, люди чаще всего убивают себя. Не говорю уже о потреблении антидепрессантов. – Он кивнул Милене. – Они там, в вольготных царствах-государствах, глотают их горстями. В чём дело? Ведь мы привыкли думать, что люди накладывают на себя руки тогда, когда их настигает рок античной трагедии или какой-нибудь другой немыслимый кошмар. А что в действительности? Оказывается, в подавляющем большинстве случаев с самоубийцами ничего ужасного не происходит. Ничего такого, что не испытывал бы каждый из нас: несчастная любовь, неурядицы на службе, обида, неудача, потеря близких, предательство… Друзья, но это же будни, это хлеб испытаний, который мы все преломляем и которого никому не избежать. Без огорчений прожить жизнь никак нельзя – пыхти, старайся, она всё равно тебе наложит в шапку. – Взгляд писателя с сожалением упал на пустую рюмку. – Всякое случается: мы страдаем, тоскуем, льём слёзы, впадаем в отчаяние, стыдимся, и тем не менее… Мы по-прежнему влачим ставшее сегодня по той или иной причине постылым существование, – а они, преющие в своём привольном мире, р-раз и в петлю. Почему?

– Потому что мы толстокожие? – предположила Милена. – А они – как птичье молоко?

– Нет, не поэтому. – Разломов покрутил рюмку за ножку. – Просто нашу волю к жизни… человеческую волю к жизни подрывают не обиды, горести и неудачи, а совсем другие вещи.

– Какие же? – я поймал взгляд Разломова.

– Сомнения, – последовал ответ. – Сомнения в правильности, справедливости и блеске собственной жизни. Тот, кто уверен, что за ним правда, не станет убивать себя. Скорее, он готов убить других – тех, кто идёт поперёк его правды. Но если ты сеешь в мир сомнения… Пиши пропало! Во все времена люди без жалости расправлялись с теми, кто приносил с собой заразу сомнения и неопределённости. Потому что это опасно. Смертельно опасно. Сомнение – это бацилла, вирус. Что гибельнее для общества – сумасшедший с бритвою в руке или забежавшая чумная крыса?

– Мы сейчас ещё вина и водки принесём, а то как-то всухомятку получается… – сказал Василёк, увлекая Милену к импровизированной барной стойке.

– А как же Кириллов? – Огарков благословил взглядом затею Василька. – Тот, один из «бесов» Фёдора Михайловича? Он ведь целую теорию самоубийства вывел. Для него убить себя значило не покончить с унынием, а стать богом.

– Именно! – обрадовался Разломов. – Так и есть. Свободен – значит, всё могу! А свобода для них, для «бесов», что такое? Право на собственное мнение. Не тихое право, а громыхающее – чтобы во всю глотку. Типа: истина, конечно, едина, но у меня на этот счёт есть своё суждение… И в результате – нет больше истины, она в труху изгрызена мышами. Фёдор Михайлович над этим голову ломал – и к чему пришёл?

– Интересно. – Я расчистил край стола, подготовив место для бокалов и рюмок, за которыми отправилась сладкая парочка. – К чему же?

– К Великому инквизитору, – мягко, но значительно напомнил Разломов. – К тому, что настоящая наша беда – в вольнодумстве, в свободе мысли. Люди остаются сильными и цельными лишь в том случае, если они послушные дроны, управляемые умелым оператором. Но стоит только допустить два взгляда на один предмет, два мнения по одному вопросу, – то оглянуться не успеешь, а их уже четыре, восемь, тридцать два… Они начинают стихийно делиться, как злокачественные клетки смертоносной опухоли. Да, да, друзья, свобода – это рак. Так что во имя счастья человечества необходимо уничтожить всякое свободомыслие. Вот такая получается легенда о Великом инквизиторе – на рациональном основании.

Вернулись Василёк с Миленой, принеся с собой столько выпивки, сколько хватило рук.

– То есть поветрие самоубийств в благополучных странах – результат свободомыслия? – уточнила Вера.

– Совершенно верно. Таков итог завоеваний демократии. – Наклоном головы Разломов поблагодарил Василька за предложенную рюмку. – Вот только можно ли тогда называть эти страны благополучными? Допущенные в обществе сомнения не позволяют людям видеть свою жизнь кристально цельной, осмысленной и гармоничной. Сытая, мирная, социально защищённая – да. И то с оговорками. Но есть ли в ней, такой сытой и мирной, достоинство? Есть ли ей, твоей жизни, за эти сытость и покой – оправдание? Вопрос.

Я пожалел, что в нашей компании не оказалось Емельяна – он бы наверняка вступил в беседу с этим занятным толстячком. Но где Огарков, там Красоткину не быть – Емеля сам придумал эту мнимую несовместимость.

– У меня есть друг, – я принял от Василька рюмку, – который утверждает, что Советский Союз погиб от дефицита красоты. То есть, вот именно так, а не по какой-либо иной причине. Красота исчезла, люди перестали восхищаться миром, в котором жили, страна впала в уныние – и удавилась.

– Эстетический авитаминоз, – поставила диагноз Милена. – С суицидальными последствиями.

– Это моя мысль! – встрепенулся Разломов. – Два года назад у меня вышел роман «Слепящая бездна» – там я писал ровно об этом. На сто семьдесят четвёртой странице. И ещё о том, что буржуазная Европа тоже давно лишилась красоты, отчего уныние стало теперь основной тональностью её существования. Я говорю не о красоте формы, а о красоте как спасительной силе, дающей человеку терпение жить и тянуть свою лямку дальше. Без этой силы человека настигает упадок духа, который не победить ничем – ни сытостью, ни обеспеченной старостью, ни антидепрессантами.

– Что, это никак не лечится? Совсем? – Голос Милены окрасился траурными нотами.

– Рак свободомыслия, друзья, может излечить только прививка какой-нибудь блистательной идеи, наполненной силой красоты. Такой, как христианство. Или – версия для материалистов – такой, как общее дело Николая Фёдорова. Потому что истинная красота, будь то красота духа или социальной теории, не допускает иного мнения о себе. Попробуй назови горячее холодным или горькое сладким – тут же будешь уличён во лжи. Да ещё и наваляют.

При всём уважении к Гаю Разломову, чьё славное имя и впрямь было мне смутно знакомо (нет, не читал, но, верно, от кого-то слышал, или попался на глаза корешок на чьей-то книжной полке), вряд ли Емеля свою тоску по красоте подцепил в его произведениях. Тем более что этот автор проходил по ведомству «шедевров современной прозы», а не апокалипсиса.

Огарков, видимо, тоже почувствовал в речи собеседника избыток самольстивого очарования.

– А Константина Леонтьева не вы случайно вдохновили? – Чётко очерченные губы Серафима улыбались, глаза сияли. – В «Письмах о восточных делах» он обвинял Европу в предательстве красоты. Мол, ужасно обидно думать, что Моисей поднимался на Синай, эллины возводили чудесные базилики, Александр в пернатом шлеме бился под Гавгамелами, римляне соперничали с Карфагеном, апостолы проповедовали, мученики страдали, трубадуры пели, а рыцари блистали на турнирах, – только ради того, чтобы европейские буржуа сыто блаженствовали на развалинах этого былого величия. Чтобы восторжествовал подлый идеал всеобщей пользы и мелочного труда, а христианский мир из страны святых чудес превратился в евросодом… – Огарков отправил в рот виноградину. – Извините, не помню номер страницы, где это у Леонтьева написано.

– Сдаюсь! – засмеялся Разломов искусственным смехом. – Действительно, в этом деле я не пионер.

– Муррр, – удовлетворённо промурчал Серафим и подвёл итог: – Красота – это одно из имён Божьих, как истина и благо. Это дар миру. Но мир, чтобы обрести этот дар, должен быть его достоин. И, разумеется, уметь его хранить.

Надо же! Да Серафим с Емелей – близнецы, Леонтьева наперегонки цитируют…

Впрочем, итог оказался промежуточным.

– Рыночная демократия на это не способна – она не будет хранить то, что бесполезно для злобы дня. Дар этот – не про неё. – Разломов взял с тарелки последнюю креветку. – Она, эта рыночная демократия, ведёт к диктатуре посредственности – серости, лишённой эстетического чувства. В стране, где чиновники перестают служить делу и начинают служить воле народа, воле общества, куда-то исчезают совесть и стыд, и довольно скоро все поголовно делаются мерзавцами. Чтобы гармонизировать жизнь, посредственности должна противостоять аристократия. С упором именно на кратию. То есть властвующая благородность. Нужен своего рода мандаринат – образованные чиновники-аристократы, сдающие экзамены на должность. В том числе творческий экзамен по искусству и литературе. Как это делают сюцаи, благородные мужи, выпестованные Конфуцием. Ещё великолепный Сперанский в своё время выпустил указ «Об экзаменах на чин», предполагая вводить на определённые чины Табели о рангах ценз не столько образовательный, сколько умственный. Жаль, что нововведение так и не заработало. Задача русского мандарината, помимо соблюдения законов, развития хозяйства и охраны рубежей, – блюсти и приумножать красоту государства. И смотреть на сегодняшний день – глазами вечности: неважно, кого волнует тот или иной вопрос сейчас, важно, кого он будет волновать через сто лет.

Не знаю, как насчёт ума, но задор фантазии у Разломова определённо был. Уже неплохо; какой прок от писателя, который говорит правду, рассказывая читателю, как всё происходило на самом деле, исключительно от недостатка воображения?

– Нам нужна ответственная, аристократическая, национально ориентированная элита, – продолжал предаваться мечтам противник свободомыслия. – На земле всё само разовьётся и найдёт свои пути. Главное – не мешать. Но наверху… Там оставлять дело на произвол судьбы никак нельзя.

– Где же взять её, элиту эту? – поинтересовался Василёк.

У Разломова был ответ.

– А вот где: надо у нынешней, беспутной, детей из семейного парника забрать, и всех поголовно определить в казённые учреждения – лицеи и кадетские корпуса, – чтобы там всерьёз заняться их муштрой. Хорошенько заняться, как в зверинце у Дурова: тумаком и лаской. И там, в лицеях и корпусах, втолковывать, вколачивать, вбивать в их пустые головы, как надо Родину любить… Тогда, глядишь, через два-три поколения у них в спинном мозгу что-то и отложится. Вот так, друзья, и никак иначе.

– Оригинальная утопия. – Я оглядел пустые тарелки из-под закусок. – Следующая ваша книга, полагаю, будет называться «Любовь к трём мандаринам». – Не дожидаясь ответа, я повернулся к Васильку. – Давай ты – к бару, а я – за фуражом.

– Погодите, – остановил нас Огарков. – Я тут принёс на пробу… То, что на донышке осталось, можно этим закусить.

Он извлёк из висевшей на плече сумки небольшой пластиковый контейнер, поставил на стол и снял крышку. Ёмкость была наполовину заполнена какими-то обжаренными до пшеничной корочки ломтиками.

– А это что? – живо заинтересовался певец казарменной аристократии.

– Улитки. – Серафим, показывая пример, взял ломтик и отправил в рот. – Попробуйте.

Василёк, Милена и Разломов попробовали. Судя по размеру, это были уже не виноградные улитки, а гиганты-ахатины. Возможно, одна из них немногим более месяца назад обхаживала Гитану – лощила своим липким языком её бедро до матового глянца. Странно, отвращения я не испытывал, а вот любопытство… Опустошив рюмку, я взял из контейнера лоскуток и надкусил. Что сказать? Вполне съедобно. На вкус – что-то вроде крымского рапана.

* * *

Когда мы с Васильком – он с выпивкой, а я с двумя тарелками разнообразной снеди – вернулись к столику, конфигурация за ним особенно не изменилась. Милена, быстро кроша слова, рассказывала Вере о своих мнимых и действительных болячках, а мужчины, как заведённые, говорили о вечных вопросах, будто в «Эрарте» и поговорить больше не о чем. В конце концов, это даже неприлично – в узком кругу месить вот это всё: искусство, смысл, смерть, экзистенциальный ужас… Разломов, видимо, считал иначе: заварил кашу, не жалей масла, – поскольку мы вновь застигли его за поучением:

– …так не бывает, чтобы в твои паруса всё время дул попутный ветер. Об этом сказано уже в древнейшем глиняном литературном памятнике – истории о Гильгамеше. – Речь его струилась, была одновременно проникновенной и упругой – так могли бы говорить менторы, поучающие пустоголовых недорослей в инкубаторах по производству национально ориентированной элиты. – Там весь финал – именно о страхе смерти. Это он погнал героя на край земли, за цветком вечной жизни, когда тот увидел, что его друг Энкиду умер и уже превращается в падаль, потому что в ноздрях его шевелятся черви. Гильгамеш понял: то же будет и с ним. Он испугался смерти – и для него не стало жизни…

Между тем жестикуляция Разломова сделалась резче, а взгляд стал игрив – похоже, хмель брал своё. В соседнем зале бубнил контрабас, звенели медные тарелки и по очереди заходились в припадке импровизации гитара с саксофоном.

– А не восславить ли нам, друзья, искусство фотографии? – воодушевился при виде вновь торжествующего изобилия Разломов.

Дамы взяли бокалы, мужчины – рюмки.

– Я знал покойного Смелова. – Изобретатель аристократической утопии принял строгий вид. – Борис был бог в своём искусстве. Ваши натюрморты, Серафим, напоминают его работы, хотя вы и привнесли свою опознаваемую ноту – назовём это: лёгкий сельский колорит.

Огарков, как уже было сказано, жил за городом – снимал дом в Тарховке. Там же оборудовал и мастерскую. Немудрено, что в постановке натюрмортов он использовал попавшиеся под руку предметы деревенского быта – старый угольный утюг, серп, полено, полевые цветы, топор, вяленую рыбу, – а кроме того, основанием для композиции в некоторых случаях служил грубо сколоченный деревянный стол, над которым склонялась то ветка цветущей спиреи, то сухой тростник с узорной паутиной.

– И жаль, что на этой выставке мы не видим вашу серию «Город». Помните, когда вы делали мой портрет, то принесли с собой кое-какие пробники? По-моему, там были очень неплохие снимки, – продолжил кадить фимиам Разломов. – Давайте же выпьем за вас, за ваш талант, за вашу славную будущность! Вы на верном пути, Серафим. Если Борис Смелов был в фотографии бог, то вы – определённо ангел!

Сиропу в речь толстяк налил многовато, но никто не возражал – чокнулись с полным удовлетворением.

– У меня краснеют уши, – признался Огарков.

– А что такое особенное знают ангелы, что их во всяком деле можно опознать? – спросил я тостующего; спросил просто так, не задираясь, без задней мысли.

– Ну, скажем… – задумался на миг Разломов. – Они знают, что облака бывают красивы не только снизу, но и сверху.

Хорошо сказал, я оценил.

– Их проще опознать по тому, чего они не знают, – предположил Василёк.

– И чего они не знают? – прильнула к его плечу зелёная Милена.

– Они не знают, как делать деньги, – отбросил со лба чёлку Василёк. – И они наверняка не знают, как выигрывать выборы.

– О-о-о! – сложил кольцом мокрые губы Гай Разломов. – Тогда их воистину несметное воинство!

Я подумал: а ведь Василёк, между прочим, тоже художник, и тоже жаждет фимиама, и его авторское я озабочено яркостью собственного отпечатка в глине вечности…

– Скоро у него выставка – приходите, – указывая на Василька, обратился я к Разломову. – Не пожалеете. Пир красок, полнота чувств, искренность… – Василёк расправил плечи, а я вспомнил разговор на стрекозином вернисаже Огаркова. – Ладно, про искренность промолчим. Словом, такие краски, что если на музыку положить, песня будет. Открытие в сентябре…

Договорить (где и какого числа открывается выставка) я не успел – к нашему столику подошли директор и главред «Пифоса», по правилам учтивости совершавшие обход гостей. После нескольких вежливых фраз, дескать, безмерно рады, дорогие гости, что нашли время и почтили присутствием наш скромный праздник, хозяева пестринки отправились к очередному столику, и расточающий в адрес издательства хмельные восторги Разломов отправился вместе с ними. Вослед ему стелился лёгкий шлейф приторного парфюма.

* * *

Без видимой причины взгрустнув, я тоже оставил компанию – и с рюмкой в руке отправился на поиски Красоткина. Признаться, я был уже навеселе, и, убеждая себя, что ищу Емелю, в действительности не прочь был бы найти какое-то лирическое приключение, благо на вечеринке мне то и дело попадались на глаза симпатичные девицы. (Эти чертовки встречаются мне повсюду.) Однако гостьи по большей части были с кавалерами, так что выбор оказался невелик.

Двум подружкам, разглядывавшим у фуршетного стола зелёные перцы на блюде с солениями, я сказал:

– Девочки, это есть не надо – остро. Языки порежете, петь не сможете.

Они тут же громко рассмеялись, как подростки, которые хотят обратить на себя внимание. Меня это расстроило.

Была ещё забавная красотка, внимательно изучавшая висевший на стене локомотив, – ей я сообщил, что у меня большое горячее сердце, примерно как у этой махины, только созданное для восторга и любви, но без машиниста оно одиноко, что, конечно, никуда не годится.

– Зачем мне это знать? – спросила она голосом женщины, ждавшей другого.

– Всё зависит от вашей испорченности, – ответил я откровенностью на прямоту.

– Считаете себя непромокаемым?

В руке она держала стакан с прозрачной жидкостью; по всей видимости, это была вода. Настаивать я не стал: ну что же – нет так нет, – и пошёл дальше, чувствуя гнетущую неловкость в теле, которую испытывают люди, знающие, что им смотрят вслед.

Красоткина я обнаружил в зале с музыкой. Кое-кто там уже танцевал – две подтянутые дамы средних лет демонстрировали грацию, приобретённую на курсах бальных танцев, а их отважные партнёры тщетно пытались им соответствовать. Емеля в этой хабанере не участвовал. Он стоял с бокалом вина недалеко от музыкантов, смотрел на их слаженную шумную работу и вид имел довольно загадочный.

– Ну как ты, родной? – прервал я его задумчивость. – Не скучаешь?

– Вот мне пришла какая мысль, – поделился Емельян соображением. – Эти ещё ничего… – Он указал подбородком в сторону музыкантов. – А если взять фри-джаз, атоналку, дребезжащую эстраду, ну и вообще весь этот сумбур вместо музыки… Может быть, это вовсе не то, что мы о нём думаем? Не пошлость, не пустые понты, не эпатаж и не весёлая разводка снобов… Возможно, наоборот, это последнее спасение. Как ультразвуковая пищалка, отгоняющая паразитов. Ты понял, да? Я про весь этот несусветный грохочущий балаган, сопровождающий сегодня повсеместно нашу жизнь. Нам неприятно, но… Возможно, он залог счастливого избавления – шумовая защита, отпугивающая голодных духов, прущих к нам из внешней тьмы.

Что на это ответить, я не знал.

Емеля ещё минуту витал в своих фантазиях – и вдруг внезапно оживился:

– Да! Я же Катю видел.

– Какую Катю?.. – начал я, но тут меня как будто окатили из ведра – какой уж там стакан! – Где? – Пары Вакха мигом развеяло ворвавшимся в мою голову вихрем. – Когда?

– Да только что – десять минут тому… Она работает в конторе по устройству праздников и всяких суарэ. Поболтали о том о сём. А когда сказал, что и ты здесь, – её как сдуло.

Лицо моё горело. Не говоря ни слова, будто стыдясь открывшейся внезапно слабости (пожалуй, действительно стыдясь), я оставил Красоткина с его мыслями о возможной пользе бесполезного шума и поспешил, оглядываясь по сторонам, на поиски – быть может, Катя была ещё где-то здесь, поблизости, быть может, её не сдуло далеко…

Как и следовало ожидать, поиски успеха не имели. Увы, её не было ни в одном зале, ни в другом, ни во всех прочих, не было ни на лестницах, ни в коридорах, – нигде. Я поэтажно осмотрел все закоулки «Эрарты», куда только мне удалось проникнуть, даже выскочил на улицу, – напрасно… Солнце уже закатилось, но ещё подсвечивало из балтийских глубин бока облаков прощальным розовым светом. На линиях и на парковке было пусто, ни души.

Разгорячённый пробежками по лестницам, я взял у бармена две рюмки водки и вернулся к столу, за которым оставил Василька с Огарковым и их спутниц. Милена с Верой (вино окончательно сделало из них болтушек) насвистывали друг другу свои девичьи песни (кажется, речь шла про улиток и кошек), а Огарков, уперев локти в стол, что-то негромко и ровно вещал отяжелевшему Васильку. Непорядок – все пьяные, один я в пиджаке. Я опрокинул рюмку и прислушался.

– …пыль событий, вихри новостей – настоящее застит нам очи, не позволяя отделить пустяки от зёрен. Словно мы бежим по лабиринту – поворот налево, поворот направо… Что тут? Выход? Тупик?.. – Серафим смотрел остановившимся взглядом в невидимую точку. – Нет, лучше так: жизнь сама, как лента транспортёра, бежит нам навстречу, вываливая под ноги наше будущее. Оно возможно? Оно уже наступило? Мы в силах что-то изменить? Ведь нам порой так хочется перемонтировать вот этот эпизод, переозвучить тот давний разговор… Помнишь Гонтарева? Поэта с кулаками. Он всё пытался эпатировать меня… и всех вокруг своей брутальной бесцеремонностью. Я бы списал это на затянувшееся взросление, да вот незадача… Однажды в нашей беседе всплыла история: когда-то где-то кто-то забыл упомянуть его авторство, что он расценил как непростительное оскорбление. История мелкая, произошло это явно без злого умысла – какое-то недоразумение, случившееся к тому же несколько лет назад. Получается, всё это время талантливый и не глупый в общем человек крутил в себе вот эту злобную мантру, принося жертву демонам зависти и гнева… И упакована претензия при этом – в рассуждения о справедливости и авторском праве. А что на деле? А на деле слова эти – «справедливость», «правда», «закон» – ничего для него не значат, они только прикрывают пустоту, которую выгрызли в человеке эти самые бесы. Велик пень, да дупляст… – Огарков словно бы вошёл в транс – произнося свой монолог, он ничуть не заботился о слушателях: понимают ли, о чём он говорит, да и вообще – внимают ли ему. – Другое дело – щедрость сердца. Ты же волшебник – так превращай своё время во что-то доблестное, подобающее, и великодушно раздавай, не печалясь, беззаботно, ведь ты это можешь. Кому известны сроки? Путешествие к ночному магазину за сигаретами может оказаться твоей последней великой дорогой. А что, нормально. Великое всегда является в стоптанных ботинках. Вот Боря Смелов… Говорили о нём. Он это понимал. Бывало, напьётся до зелена, притихнет… потом вскочит и кричит страшно: «Стоять, любоваться!..» Меня, несмышлёныша, это пугало. Даже – стыдно признаться – раздражало; переносил досаду на личность. А он… Он мог сказать колкость в чей-то адрес, но это всякий раз было, скорее, дружеское предупреждение – вроде совета не садиться на свежевыкрашенную скамейку. Я могу представить его завтракающим объедками в «Гастрите» на Невском, но рыскающим сутягой, как Гонтарев, – никогда. – Огарков похлопал себя по груди, словно нащупывал под рубашкой и викторианским жилетом нательный крест. – Чему у Бориса можно было научиться? Хитростям ремесла? Какое там… Для этого есть справочники, где всё доходчиво изложено. Все, кто его знал, видели: за треснувшими стёклами смеловских очков сияли великодушие и решимость. А стремления срубить деньжат и стяжать пустой популярности там отродясь не водилось. Поэтому-то исполненные им листы так совершенны. Это же ясно… Бессмыслица пустой жизни держится вовсе не на гениальности лукавого замысла, а по инерции – благодаря напряжению связей между людьми, соглашательству, основанному на мнимой необходимости, ну и в силу других мелких душевных движений. Не принимай в этом участия – и химера рассыплется на пиксели сама собой. – Серафим по-прежнему смотрел в невидимую точку и говорил только с ней; возможно, она подавала ему в ответ какие-то знаки, или даже отчетливо для него, но не слышно для окружающих, отвечала. – Я часто вспоминаю детство. И вот почему: я не помню ни единого слова из тех, что были мной произнесены или услышаны, – но образы людей стоят в памяти как живые. И мне совершенно ясны их, этих людей, ключевые свойства – отвага или трусость, щедрость или жадность. Думаю, такая особенность присуща не только моей памяти, но человеческой памяти вообще. Именно эти душевные движения в итоге и оказываются единственным достоверным представительством личности. Поэтому… не будем участвовать в безумии мира и танцевать его танцы. Рай от этого на землю не спустится, но и мы не уроним своего достоинства. Пускай оно не даёт нам никаких прав, зато как сладки обязанности… Просто помни о них – и никогда не совершишь подлости. Для этого у нас есть всё – благородная кровь и слово отцов, назвавших головы чудовищ: гордость, сребролюбие, гнев, чревоугодие, любострастие, зависть, уныние…

– Воистину, – осовело клюнув носом, засвидетельствовал Василёк. – Ты, Серафимка, настоящий…

Пора было завершать праздник.

Тут бы самое время вывести какое-нибудь заключение, что-то вроде: хорошо взлетаем, резко – ещё немного, и Огарков наберёт первую космическую. Но я не выводил. Не потому, что не имел на этот счёт соображений и душевных сил в них разобраться, а… Да, в тот момент и вправду – не имел. Так что пускай заключением озаботится Красоткин. Мне же было не до этого – происходящее вокруг отошло на второй план, в область неважного. Хмель в голове густел, и я, ощущая в висках толчки горячей крови, сосредотачивался на другом. «Теперь я тебя найду, – думал я. – Никуда тебе не деться. Емеля узнает, кто занимался устройством вечеринки, – и я тебя найду…»

А вслух сказал, предупреждая любые возможные подозрения в моей причастности к его успеху:

– Серафим, думай о людях – снимай порно.

10. Чистая страница

Катя не просто работала в конторе по устройству праздников – она была её владельцем и директором. С тех пор как мы с Красоткиным жестоким (да что там – просто свинским) образом спасли её от угрозы диабета, она (каким бы горьким ни было лекарство – всё-таки спасённая) успела дважды выйти замуж. Первый раз – за моего отца (это жгло мне разум, и я не знал средства, чтобы его успокоить), а второй – за воротилу Гладышева, который был не то шахтовладельцем, не то фабрикантом, не то лесоторговцем, а может быть, и тем, и тем, и этим сразу.

Гладышев купил и подарил Кате, не желавшей сидеть райской птицей в золотой клетке, фирму «Фиеста» – и теперь она сама зарабатывала себе на булавки организацией свадеб, корпоративов, юбилеев и прочих сатурналий и панафиней. Сначала муж по своим связям втайне подгонял ей жирную клиентуру, а когда дело твёрдо встало на ноги и «Фиеста» заслужила репутацию надёжной и способной практически на невозможное фирмы, нужда в такого рода покровительстве отпала: пошла слава, пошёл и клиент, так что заказов хватало уже без посторонней поддержки. Конечно, от покровительства отказываться было необязательно – жирный заказчик не бывает лишним, – но Катя тяготилась помощью мужа, желая в своём промысле рассчитывать лишь на себя. В конце концов, эта затея была не блажью богатой бездельницы – Катя закончила Институт культуры по специальности «Театрализованные представления и праздники», то есть она занималась делом, которое сама для себя выбрала и которому училась.

Всё это мне поведал Емеля. Получив от секретаря «Пифоса» телефон фирмы, организовавшей вечеринку по случаю издательского двадцатилетия, Красоткин позвонил в «Фиесту», его соединили с Екатериной Георгиевной (теперь она была не Кузовкова, а по второму мужу – Гладышева), и договорился с ней о встрече. Емеля заверял, что это далось ему нелегко: Катя сдержанно уклонялась, колебалась, ссылалась на занятость, так что в конце концов Красоткину пришлось пустить в дело ностальгические воспоминания о школьных шалостях и воззвать к чувству лицейского братства:

Куда бы нас ни бросила судьбина,

И счастие куда б ни повело,

Всё те же мы: нам целый мир чужбина;

Отечество нам Царское Село.

Словом, их встреча состоялась. Не так, как он предполагал, – ничего похожего на то непринуждённое общение, какое было между ними прежде. Катя изменилась не только внешне: у неё как будто вынули из груди её чуткое отзывчивое сердце и вставили какой-то механизм на пружинке – тикающий, размеренный, бесстрастный. Куда делись её открытость, простодушие, способность удивляться пустякам? Словно она убила в себе какое-то внутреннее существо, глубинную Катю – милую и доверчивую.

– Пойми меня правильно, – Красоткин болтал ложечкой лимон в стакане с чаем, – я не спросил её о твоём отце. Ведь я до недавнего времени об этом – ни сном ни духом. Да ты, собственно, и сам узнал почти случайно. А вот о Гладышеве… О нём она заговорила первой. Ни одного кривого слова – всё взвешенно, разумно, с чувством такта. Но в целом картина ясная, поэтому обрисую просто, без дипломатии и политеса.

Со слов Красоткина, фигура Гладышева выглядела так. Несмотря на умение делать деньги (или благодаря ему – вопрос пока недостаточно изучен), он был бесхитростно тщеславен и глуп – не в житейском, а в высоком метафизическом смысле, где эти свойства, вероятно, называются совсем иначе, поскольку речь не о недостатке ума, а о его определённом качестве. Скажем, на выставке живописи (Емеля не стал далеко ходить за примером) он смотрел на картину художника – и понимал, что может купить его вдохновение; точно так же, задумав загородный дом, он мог купить фантазию архитектора, и тут ничто его не ограничивало, помимо собственного желания; это порождало иллюзию господства не только над людьми с их талантами и умениями, но уже над мирозданием и самим временем. Неудивительно, если он полагал, что и Катю получил – не как чудный дар, а по праву хозяина жизни.

– Он так считает?

– Не знаю, – пожал плечами Емельян. – Я так, к слову… В том смысле, что он из царства капитала – он его вассал. Божествами там служат прибыль, выгода и корысть – такая неказистая троица. Отличаются они друг от друга только мощностью внутреннего заряда, а по сути это всё синонимы алчности. Просто порой она откровенна, а порой натягивает маску экономической пользы, производственной необходимости или какого-нибудь справедливого эквивалента. При том что универсальный эквивалент здесь, как ты понимаешь, – деньги. Они ведь могут превращаться практически во всё – в вещи, еду, власть, удовольствия… Так что в целом они, деньги, составляют уже не только предметную, но и духовную основу того обжитого пространства, куда мы с тобой ввергнуты за грехи наши. – Красоткин почесал переносицу. – А если конкретно о Гладышеве… Ему пятьдесят семь. Но выглядит хорошо – спортивный, холёный. Катя показывала в айфоне фотографии с Цейлона – они туда летали в марте. Всё как полагается: вот они на берегу океана, вот на Львиной скале, вот у золотого Будды в пещерах Дамбуллы, вот в бунгало с бассейном, а вот верхом на слоне…

О чём говорил Емеля, я толком не знал – писать путеводитель по Шри-Ланке мне не довелось.

– Что-то у неё не так с семейно-эротическими фантазиями – всё время к антиквариату тянет, – резко заметил я, почему-то задетый всей этой историей.

В ответ мне достался сочувственный взгляд.

– Короче, вот её рабочий телефон. – Красоткин протянул листок. – Дальше, Парис, давай сам. О тебе она не спрашивала, но видно было, что держит в голове – уж больно старательно обходила любую близкую тему, чтобы не дай бог не задеть. А то чёрт знает что соскочит с языка… Понимаешь, да? Отсюда и рассказ о фирме, и фотографии в айфоне, и турусы о муже. То есть умолчание достаточно красноречиво, и дурачок смекнул бы. А сам я, первым, разговор про тебя не заводил, ты уж не обессудь.

Мы сидели у меня дома на 7-й линии, что называется, «всухую» – ни вина, ни какого-то другого веселящего напитка, помимо чая, – поскольку Емеля собирался вслед за тем идти на встречу с врачом-мануалом. На этот раз встреча была без медицинских предписаний – решившись на знакомство, Красоткин подкараулил целителя у кабинета и, пустив в дело свою пленительную улыбку, добился согласия на рандеву. Сегодня в его планах были романтические посиделки в грузинском ресторанчике.

Кажется, мы оба, не сговариваясь, входили в какую-то новую для нас эпоху. Пользуясь метафорой Огаркова, скажу так: жизнь, как лента транспортёра, бежала нам навстречу, и – нате вам – вывалила под ноги вот такое будущее.

* * *

Кстати, об Огаркове. В новостные сюжеты, посвящённые двадцатилетию издательства, попали и работы Серафима, развешенные в залах (телевизионщики даже подсняли некоторых известных широкому читателю авторов, присутствовавших в «Эрарте», рядом с их расписными портретами; из них я узнал только Гая Разломова, и то лишь благодаря состоявшемуся на вечеринке знакомству, да простится мне моя серость), так что открывавшаяся на следующий день выставка получила нечаянную информационную поддержку – и жаждущая искусства публика потянулась в Гавань. Имя Огаркова на некоторое время оказалось на слуху – и это не прошло мимо держащих чуткий нос по ветру кураторов. Музей истории фотографии на улице Профессора Попова выразил готовность предоставить Серафиму свои залы для следующей персональной экспозиции – на этот раз для фотосерий «Город» и «Сельская жизнь». Росфото, расположенное на Большой Морской, в свою очередь предложило Огаркову в пользование оборудованную студию-мастерскую (драпировки, какой-то реквизит, всё для постановки света и печати) в своём здании с условием, что права на отснятые там фотографии после его смерти перейдут этому самому Росфото (так сказал Василёк; возможно, в шутку). Ну и, наконец, какой-то перспективный режиссёр с «Ленфильма» пригласил Серафима на свою новую картину в качестве фотографа – есть такая должность в штате съёмочной группы.

В свете перечисленного я испытывал душевный подъём от осознания, не побоюсь этого слова, могущества сил скрытого добра (не этим ли чувством живо сердце ангела?), к которым мы с Емелей, оставаясь для мира невидимыми в этом качестве, принадлежали, – и мог смело заявить, что нашу миссию следовало считать завершённой: Огарков получил всепетербургскую известность, признание галерейщиков и работу, дающую необходимые средства к существованию (про домашнюю ферму ахатин и приложенную к ней Веру из студенческого научного общества уже не говорю). Дальше всё зависело от масштаба и энергии его таланта. Конечно, при случае мы бы непременно снова скрытым образом пришли ему на помощь, но главное – было сделано. Речь о том самом подскоке – Серафим очутился на орбите и, как выразился Емельян, «твёрдым шагом вошёл в искусствоведческий оборот». Теперь ему, так и не заметившему паутину незримых причин, уверенному, что в основе свалившейся на него удачи лежит благоприятное стечение обстоятельств или даже замысел Того, чьи пути неисповедимы, но уж точно не мы с Красоткиным, всего-то и оставалось, что рукой мастера чеканить шедевры.

* * *

Не буду говорить, ценой каких терзаний далось мне это решение – позвонить Кате. Здесь целый букет несочетаемых, казалось бы, переживаний: и (незаконный) ревнивый гнев, и чувство давней вины, и какая-то животная магнетическая тяга, и подозрение в коварном вероломстве, требующем воздаяния, и что-то нежное и всепрощающее, и… бог знает что ещё. И всё – вразброд, и всё это клокочет, не позволяя сосредоточиться и взвешенно определиться. Так могло продолжаться сколько угодно, до самого морковкина заговенья. Надо было решаться. Решаться – и дальше действовать по обстоятельствам. Требовалось волевое усилие для первого шага. Я искал его, оно бежало прочь, где-то таилось, забивалось в щель, но в конце концов нашлось. Я позвонил.

Не знаю, так ли обстояло дело в действительности, но мне показалось, что Катя ждала этого звонка – голос её был спокоен, а речь отчётлива и пряма. То ли Емеля неправильно истолковал при разговоре с ней какие-то полутона и выдал желаемое (мною желаемое) за подлинное, то ли сама Катя, поняв, что встречи со мной теперь ей так и так не избежать, что если не сегодня, то завтра она всё равно состоится, решила не ломать комедию, а сразу внести ясность во все плохо освещённые места того лабиринта, куда мы с ней, по моему представлению, угодили.

Договорились встретиться у памятника Петру – того, что на Кленовой аллее, с лапидарным: «Прадеду – правнук». Выбор места я оставил за ней, и надо признать, Катя поступила деликатно – полагаю, большинство заведений, где она привыкла проводить деловые и дружеские встречи, оказались бы мне попросту не по карману. Торговля велосипедами, запчастями и аксессуарами к ним, плюс мелкий ремонт железных механизмов в оборудованной под мастерскую подсобке магазина, – вот и все статьи моего дохода. На жизнь хватало, но без роскошеств; да, собственно, я к ним и не стремился. Впрочем, причина выбора места, возможно, объяснялась иначе: уличный разговор гораздо проще прервать, не дожидаясь гарсона со счётом.

Название аллеи лишь вносило путаницу в умы – клён повстречался мне только один, да и тот не исторический, а весьма юный. Основу старых насаждений составляли липы и каштаны. Не знаю, чего больше, – решил было выяснить, но закончить дознание не успел: увидел Катю. Она не опоздала – три минуты не в счёт, – и, положа руку на сердце, скажу: если бы я не был извещён о случившейся с ней метаморфозе, то с первого предъявления, мучимый сомнениями относительно смутно знакомых черт – где я встречал этот взгляд, полный влажного огня? – возможно, её бы не узнал. То есть нет, узнал бы, разумеется, но не вмиг – с заминкой. (Впрочем, на фотографии в телефоне я узнал её сразу – и моргнуть не успел.)

Она была одета просто – джинсы, замшевые мокасины, футболка с принтом пёстрой ящерицы. Я видел фотографию – и считал, что готов к встрече, однако реальность превзошла своё отображение – так огненный шар встающего над горизонтом солнца превосходит и самые красочные репродукции рассвета, и его словесные описания, как бы ни были они цветисты.

– Привет, – спокойно и без улыбки сказала Катя.

Она рассматривала меня подробно, но взгляд был не бесцеремонный, не насмешливый и не вызывающий, а такой… словно бы отстранённый – исследовательский. Так натуралист смотрит на препарированного угря, изучая устройство его пищеварительного тракта.

– Привет, – ответил я. – Ты вон теперь какая…

– Похожа на цветочек аленький?

Я старался выглядеть бесстрастным, но от «цветочка аленького» меня окатил внутренний жар – да такой, что я оцепенел. И куда только подевались все мои самонадеянные теории и практические навыки доморощенного соблазнителя… Теперь дело обстояло так: не я владел ситуацией – госпожой положения была она.

Что в её внешности осталось неизменным и даже обострилось, так это сочетание разреза глаз, очертаний губ и изгиба бровей, придающее её лицу выражение какой-то доверчивой незащищённости, обмануть и надругаться над которой – последнее на свете святотатство. (Но шея… Боже мой, какая у неё теперь была шея!) Конечно, что касается доверчивой незащищённости, – то это мнимость, пусть и действует неотразимо. Так я говорил себе. И так, вероятно, в действительности обстояло дело – почему нет? Она была обворожительно красива, а всё остальное, что мной невольно её внешности приписывалось – все эти трогательные отпечатки внутреннего мира на фасаде, – существовало лишь в моих глазах.

– Ну что, поговорим? – по-прежнему без улыбки предложила Катя.

– Поговорим. – С меня наконец спало оцепенение.

Мы не спеша прошли в Инженерный сквер, где отыскали пустую скамью, скрытую в нише живой стены из тёмно-зелёных, аккуратно подстриженных кустов кизильника. Катя села, достала из сумочки пачку тонких сигарет, маленькую серебряную пепельницу с откидной крышкой, как у жилетных часов, и закурила. В те давние года, когда она была ещё пузыриком, я не видел её курящей.

– Скажи, ведь это было не случайно? – Я присел рядом с ней, но на некотором расстоянии, оставляя неприкосновенным её личное пространство. Так же, как и своё собственное. – Я про отца. Ведь ты с моим отцом…

Она не дала мне закончить:

– Это была не я. Не та, которую ты знал. Ту дуру глупую, ту прежнюю толстушку-Катю – ты погубил. Тебе известно такое слово – «погубить»? – Склонив голову набок, Катя смотрела в сторону. – Впрочем, это звучит высокопарно – событие того не стоит. Мало ли случалось на твоём пути… – Она не договорила. – Но так понятней и короче. Та, прежняя Катя сгорела вместе со своими малахольными мечтами. Сгорела, а потом воскресла заново. Но совсем иной, как видишь, слепленной из другого теста – уже без изюма и дрожжей. – Она посмотрела мне в глаза. – Просто так бывает – приходит пора что-то почувствовать по-настоящему. Например, любовь. Или ненависть. Они же ведь в родстве. Почувствовать – и пережить невероятное…

День только склонялся к вечеру. Западный ветерок, подувший после обеда и нагнавший облака, теперь стих. Деревья вокруг стояли без движения. Я стойко держал её взгляд, словно мы играли в детские гляделки, и думал: это же какой силы должно быть чувство, чтобы так изменить человека. И снаружи, и, как она утверждает, изнутри. Нам почему-то кажется, что мы, окрылённые любовью, летим среди небесного сияния и звездопада, как в счастливом сне, – а мы на самом деле в давильне, и нас плющит так, что брызжут кишки.

– Но между нами ничего не было. – По существу, мне действительно не за что было оправдываться, однако ситуация непонятным образом требовала моих оправданий. – Ничего – ни клятв, ни обещаний, ни измен…

По Катиным губам скользнула горькая улыбка. Она стряхнула пепел с сигареты, держа её между большим и средним пальцами и постукивая сверху указательным. Руки у неё были ухоженные, ногти покрывал светлый перламутровый лак.

– Ошибаешься, Парис. – Меня давно никто не называл так, кроме Емельяна, и я почувствовал, как от этого имени нехорошо: точно из открытого люка канализации повеяло прошлым. – Между нами были мои мечты. Самые яркие, самые сладкие, самые незабываемые из всех, какие я знала. А ты пренебрёг ими. Ты оскорбил их невниманием – прошёл мимо и не заметил лучшее, что у меня было.

– Это наказуемо?

Мы больше не играли в гляделки – я даже не сообразил, кто первый отвёл взгляд. Наверное, я – ведь я заметил её ухоженные руки.

– Да, наказуемо. Это страшное преступление – обидеть женщину. Не утешить, не принять участия… Оставить без внимания пожар её чувств. Ведь женщина только этим и живёт – чувствами. Случись такое сейчас, я бы посадила тебя на кол. – Решительный тон не оставлял сомнений в серьёзности её вердикта. – Но те мечты остались в прошлом. Теперь они – зола. А прежде, до того… – Катя затянулась и выпустила в недвижимый эфир белёсое облачко. – Вначале я ждала, что ты появишься – зайдёшь в звериный магазин на Декабристов или как-то дашь о себе знать через Емелю. Готовилась, старалась соответствовать, вытапливала из своей тушки лишнее – сохла, как гусь в духовке… Ты мне мерещился повсюду: среди прохожих на улице, в какой-нибудь толпе, в метро… такой был неотвязный морок. Потом сама искала с тобой встречи, но слишком робко… Размазня – в последний миг всё время пасовала. Не хватало решимости. Боялась оказаться у разбитого корыта. Дура, как будто было у меня что-то, кроме корыта этого… Думала: вдруг прогонишь, пошлёшь, велишь отлипнуть – и отнимешь надежду на то, во что и сама умом не верила. Говорят, влюблённые становятся чертовски изобретательны. Но у меня и тут не получалось – ничего путного не приходило в голову, а если приходило, реальность не слушалась и гробила все планы… Что оставалось делать? Молиться и мечтать. И я, представь себе, молилась. А как мечтала… Как помешанная, до исступления, – путала сон с явью. – Слова Кати были горячи, но тон – спокоен и даже холоден; я ощущал это сочетание как контрастный душ. – Но тебя всё не было – ни самого, ни в виде весточки или привета. И я сломалась – что-то треснуло во мне. Наверное, хребет надежды. Травилась какими-то дерьмовыми таблетками. Настолько дерьмовыми, что выжила, хотя выживать – не собиралась. Лежала в больнице… Сначала в Боткинской, потом на Пряжке – одна, всеми оставленная, потому что видеть никого не хотела, не любленная, никому не нужная… И там – на краю, на самой кромке тьмы, – тебя возненавидела. Как сильно – не передать. А возненавидев, почувствовала, что снова согласна жить… Так, кажется, в романах пишут.

Всего один поцелуй! Всего один поцелуй в сумеречной парадной – и вот, пожалуйста, шекспировские страсти. Какая возбудимость – динамит! Какая необузданная впечатлительность… А ведь она, помнится, рассказывала, что прежде с ней уже случалось что-то в этом роде. В школе, в шестом, что ли, классе… Только с обратным результатом: несчастье детской любви превратило её в хавронью, а несчастье со мной, взращённое в мечтательной душе из ничего, из пустоты, – в жар-птицу. Воистину чудесен мир. И полон слёз и смеха.

Понимая всю вздорность претензии, я тем не менее чувствовал жалость и нежность к сидящей рядом мстительнице, у которой на лице, как предупреждающий знак, было прописано первейшее свойство её сердца – трогательная беззащитность. В своё время я знак этот пропустил. И… да, я, чёрт возьми, чувствовал вину.

– Вот эта дремучая жажда расплаты – тысячелетнего настоя, жгучая, – она, как живая вода, воскресила меня. Око за око – вот это… Подумала: в шахматах побеждает не тот, кто делает первый ход, – а тот, кто делает последний. Теперь я мечтала о воздаянии, о справедливой каре. – Катя снова посмотрела мне в глаза. – Мечтала в клочки порвать твою жизнь, как ты порвал мою. Но ты ведь такой неуязвимый – у тебя ничего нет, с чем тебе было бы смертельно жаль расстаться, что бы ты до смерти любил. Хорошо устроился – не подковырнёшь. Что остаётся? Только родительский кров, только семья… Мне сладко было представлять, как я врываюсь в твоё тихое убежище – и всё переворачиваю там вверх дном, как приношу вражду и разрушаю дом, который ты – дитя безоблачного детства – всегда считал вместилищем покоя. Той норой, где можно отлежаться, если невзначай побила палкой судьба. И знаешь, что я тебе скажу? Ненавидящие люди тоже зверски изобретательны – не меньше, чем влюблённые. А может быть, и больше.

Итак, ею овладело наваждение – и её омрачённый разум горел желанием надругаться над мирным очагом: она решила разбить мою семью, как если бы это была моя любимая детская чашка с олимпийским мишкой на боку, чтобы и следа не осталось от безмятежной гавани с мамиными котлетами, чтобы на этом месте – только гарь и пепелище. И чтобы я знал, по чьей это произошло вине, и знал – за что.

Услышишь такое со стороны – подумаешь: какая-то мыльная оперетта. Но то – со стороны. А я находился внутри – и там, внутри этой невероятной сцены, не было никакой фальши.

Катя закурила очередную сигарету.

– Поверь, соблазнить Виктора Олеговича ничего не стоило – раз чихнуть. Мужчины в пятьдесят такие существа… Критические. Мало кто из них захочет упустить последнее приключение в своей жизни – молодое тело действует на таких точно наркотик. Главное, не затягивать, ковать железо, пока кипит. Пришлось вплотную изучить вопрос и кое в чём попрактиковаться. Да, вот такая я гадюка!

– Что ты такое говоришь? – Её слова зло жалили меня. – Откуда это всё? Не верю…

– Ты хотел знать правду? Да? Мы встретились – для этого? Так вот тебе – греби её лопатой. Что, не заходит? Встала поперёк горла?

Катя по-прежнему не повышала тона, и, возможно, от этого я неожиданно почувствовал острую жалость к отцу – в какие сети угодил!..

Она будто уловила мою мысль.

– Твой отец в приступах нежности называл меня «моя последняя весна». Какая-то дурная мелодрама. Что на это ответить: ты – моя первая осень? – Катя холодно усмехнулась. – Но и тут всё пошло не так… Я ждала, когда же ты появишься, когда придёшь навестить родителя. Долго ждала. А тебя всё нет и нет… Сначала Виктор обустроил гнёздышко в съёмной двушке у Подьяческого моста, потом взял кредит и купил нам квартиру на Петроградской, куда перевёз свой шкаф с яйцами… Но сын, оказывается, не хотел знаться с отцом – как благородно, как похвально, какая солидарность с чувствами оскорблённой матери! Обидеть дурочку из переулочка – пустяк. Но обида матери – это, конечно, верх кощунства. Такое злодеяние прощению не подлежит.

Мне не понравилась её ирония, но… Есть люди, которые, уловив в чужой речи одну неверную ноту, ни о чём другом уже думать не могут, и пропускают мимо ушей большую правоту остального – правоту целого. Я не повёлся.

Катя продолжала:

– А когда я поняла, что встречи не будет, и ты не увидишь, что твоей жизнью теперь играют так же, как ты когда-то поиграл моей, – я этот никудышный балаган прикрыла. Все эти обеды на скатерти, благонравные тисканья не чаще двух раз в неделю – уж извини за подробности – и разговоры после любви: о дороговизне и о том, что надо быть осмотрительнее в расходах. Я бросила к чертям собачьим твоего отца с его яичными скорлупками, оставив и ему, и твоей матери руины. Тебя, впрочем, эта драма, кажется, не очень глубоко царапнула. – Катя держала спину прямо – балетная осанка – и была не то что бы напряжена, но… чувствовалась в ней какая-то птичья настороженность. – А потом – поверишь ли? – отпустило. Отпустило разом – точно села батарейка. Жить захотелось не ради призрачного воздаяния и сладкой мести, а для себя. И жить хорошо, на полную калитку, ни в чём себе не отказывая. С какой стати брать на себя работу Сил и Престолов? Или кто там на небесах по части справедливости…

Катя закинула голову назад, демонстрируя чудо-шею, и тряхнула душистыми волосами (я почувствовал свежий, но незнакомый – не то цветочный, не то фруктовый – запах).

– Есть ещё вопросы?

Что сказать? Не знаю.

Катя хотела сделать мне больно – и сделала больно; но вместе с тем произошло и что-то совсем обратное. Её дерзость, бесцеремонность и грубоватый, хотя и не лишённый романтического флёра цинизм – околдовывали, влекли. Она заворожила меня отчаянной прямотой.

Наверное, она права: просто однажды наступает час, когда тебе позволено наконец что-то почувствовать по-настоящему. Например, любовь. То чувство, которое ещё недавно я принимал за злость, за праведный гнев, как выяснилось, имело совсем другую природу, а гнев и прочее – только протуберанцы на поверхности этого другого, огромного, глухо ворочающегося во тьме на дне души. Эта встреча разбудила дремлющего исполина – он поднялся из глубин и занял моё тело, едва натянув его на себя, как маломерный скафандр.

Да, я был зол – она нанесла незаживающую рану родным мне людям. Но почему она сделала это? Потому что её ранил я. Катя-пузырик была чиста, как свежий снег, и просвечивала на всю глубину взгляда, как Байкал. Теперь – не то. Нынешняя Катя не грешила простотой и, отбросив стыд и щепетильность, по умыслу дарила себя многим – моему отцу, Гладышеву, бог знает кому ещё, – разве это чистота? Думал ли я об этом? Думал. А сам я – чист? Об этом я думал тоже. Да как же так – неужто мы любим только выхолощенную, лишённую падений и набитых шишек заоблачную беспорочность, а не то земное, что выпало нам судьбой мучительно любить?

Катя с хрустом загасила в серебряной пепельнице сигарету, как будто рассеянно, с детской жестокостью раздавила осу.

И тут на меня нашло.

– Моя жизнь, Катя, была нечиста. Погоня за призрачным наслаждением опустошила меня. К себе прежнему и той жизни, которую я вёл, теперь я испытываю отвращение. А как очиститься – не знаю. – Мне вспомнилась Гитана, облепленная ахатинами, и меня действительно прошила брезгливая дрожь. – Какое облегчение, что я могу тебе сейчас сказать всё это. Пусть – поздно, пусть… Так ведь иначе не бывает – сначала… вот это всё, а потом – маета, пытка раскаяния. Один мой знакомый фотограф говорит, что ему в его жизни, будь она кино, многое хотелось бы перемонтировать. Сейчас я его очень понимаю. Если бы только возможно было… если бы чудо случилось, я многое бы в своей жизни перемонтировал. И наше с тобой кино – в первую очередь. Но это невозможно…

Во взгляде Кати неуловимо что-то поменялось.

– Наше время прошло. Оставим эти разговоры – ни мне, ни тебе они не впрок. Думаю, мы объяснились. Довольно. И больше нам встречаться ни к чему.

– Куда оно прошло? – То жаркое и огромное, что заполнило меня, было в отчаянии – оно не хотело расставаться с Катей, оно требовало удержать её во что бы то ни стало. – Это время – здесь, со мной. – Я приложил ладонь к груди. – Время бежит, время настало, время истекло – что за вздор? Нет у нас для этого мерила. Что длиннее – ночь или дерево? Что мы вообще знаем о времени?

– У тебя есть на этот счёт какие-то соображения? – Катя смотрела на меня с требовательным ожиданием, словно нашла на дороге купюру и теперь изучала её на подлинность.

– Есть. – Я перевёл дыхание и повторил: – Есть. Вот что я знаю о времени: оно бывает прошедшее, настоящее – и то, которое я был и буду с тобой. – Мне показалось, взгляд и выражение лица Кати потеплели. – Однажды Красоткин, объевшись в своём издательстве очередным армагеддоном, спросил меня: какой бы я выбрал конец света, если бы пришлось выбирать? Тогда я отмахнулся – не нашёл, что сказать. Зато сейчас я знаю ответ: мне подойдёт любое светопреставление, если я буду – рядом с тобой. Меня не тревожит смерть ни в одном виде, если в тот миг, когда она придёт, мы будем вместе и своим поцелуем примем друг у друга наш последний вздох.

Я бесконечно верил собственным словам. Катя дважды моргнула.

Занавес.

* * *

Нет, с занавесом я поторопился.

Потом было чудо бурного примирения, какой-то счастливый захлёбывающийся лепет: нарушив границы личного пространства, Катя отпускала мне мои грехи, я ей – её. Конечно же, не обошлось без слёз.

Так продолжалось долго, минут десять. По небу ползла невесть откуда взявшаяся, наполненная воркующим громом кудлатая туча, старинные деревья – все эти липы и каштаны, роняющие на землю свои ёжики, – шелестели листьями ей в ответ.

Потом мы пошли к Катиной машине, припаркованной на чёрной брусчатке у рва Михайловского замка с его мутно-зелёной водой, и поехали ко мне на Васильевский. По пути у уличного продавца-кавказца купили арбуз, а рядом в магазине – бутылку красного сухого, хотя, кажется, мы и без того были будто пьяные. Машину Катя водила уверенно; автомобильчик у неё был юркий, с кожаным салоном песочного цвета, дорогими породами дерева в отделке и механической коробкой под стать спортивному нраву этого метеора; Катя ловко, без видимых усилий двигала рычаг передач, будто переставляла фигуру коня на шахматной доске.

В дороге, хвала ангелам, нам нигде не повстречалась непроходимая пробка, и через четверть часа мы уже были на месте. Поднялись в квартиру. На кухне вокруг лампы грозным спутником вращалась оса. Откуда взялась? На окнах – москитные сетки.

Я звонко разрезал арбуз, а Катя достала из сумочки телефон, выключила его и сказала:

– У нас два часа.

И вот тут действительно – занавес. Здесь я умолкаю, и никому не доставлю удовольствия рассказом, что было дальше. Пусть эта страница для всех, как и для меня, останется самой чистой.

11. Секреты, ведьмы, эволюция

Так получилось, что с годами Василёк (Василий Восковаров) стал мне таким же добрым товарищем, как и Красоткину, который некогда меня с ним свёл. Он был мне симпатичен, больше того, душевно созвучен – я его по-дружески любил. Почему же он не попал под нашу тайную опеку, как попал Огарков? Расскажу.

Василёк безусловно был художник – он много работал, его мастерская (у него была небольшая мастерская на Бармалеева, полученная при первых губернаторах, которые ещё верили, что их судьбу решают выборы, а не только благословение Кремля, и потому заигрывали с разнообразными городскими сообществами, среди которых художественный пролетариат слыл не из последних и по значению стоял рядом с персоналом детских дошкольных учреждений) была не только завешана, но и заставлена картинами, для чего вдоль одной из четырёх стен Василёк соорудил специальный стеллаж от пола до потолка (три метра сорок сантиметров), куда холсты на подрамниках ставились в ряд, как книги, и свободного места там оставалось уже не много.

Однако здесь необходимо пояснение: Василёк, будучи по зову сердца живописцем, при этом был, так сказать, художник-графоман (хотя, конечно, тут требуется другое слово, которого либо нет, либо оно мне не известно). Ведь для того, чтобы стать художником, одного зова сердца мало – надобен ещё небесный мандат в виде таланта, одних способностей будет, пожалуй, недостаточно. А тут, к несчастью, такое дело: способности определённо были, но с причудой. Имел место своего рода крен. Не то что бы явный, бьющий в глаз, но для сведущих людей – несомненный. У него был талант – шаржиста, но Василёк не хотел удовлетвориться этим: он писал полотна – а шарж сидел в его живописи, как в тюрьме.

По технике исполнения работы Василька относились к ведомству наивного искусства – до жгучести яркие, тревожно повествовательные («Девочка и борщевик», «Сел на ежа», «Рождение Кощея» и т. п.), они напоминали сны, какие иной раз доводится увидеть, если на ночь наесться чесноку. Целый стеллаж таких снов – во всю стену, в три яруса. Говорю это при всём моём к нему, Васильку, расположении.

Почему я сказал «художник-графоман»? Потому что у Василька, увы, были налицо два главных симптома этого недуга: 1) неадекватная реакция на критику, как и на прохладный внешний отзыв вообще, 2) отсутствие счастливой способности к повторному взгляду. Истый художник, когда в нём улеглась творческая горячка и разум его остыл, способен посмотреть на свою работу как бы со стороны – и увидеть в ней огрехи. Увидеть – и исправить. Иное дело Василёк – когда бы он ни взглянул на свои картины, они всегда казались ему блистательными.

В отличие от Огаркова, у Василька вполне хватало топлива для двигателя подскока; он был не прочь для привлечения внимания и пошуметь, и почудить… Но, как уже говорилось: взлететь – одно, а удержаться на орбите – коленкор иной. В этом случае брать человека под незримую опеку – только потворствовать его самообману. Кому это надо? Ему и самому от нечаянной удачи на поприще искусства не будет пользы, поскольку в финале ждёт только отложенное разочарование. Здесь довольно простой дружеской поддержки, тёплого участия и заинтересованности в человеке. Либо – перевести стрелку. Но на какие пути? Ни я, ни Красоткин в ту пору не знали ответа.

Похожая история сложилась и с угрюмым поэтом Алёшей. Алексей Гонтарев – так было отпечатано на обложках четырёх его поэтических книжек по сто экземпляров каждая.

Версификация давалась ему легко, он мог запросто вписаться в любой ритм и метр. Дар стилизации – пожалуй, так можно квалифицировать его природную отметину. Он был хорошим имитатором: мог на одной странице выглядеть насмешливым и гротесковым, как Заболоцкий, на другой выдавать архаичные, уморительно высокопарные эклоги, как граф Хвостов, а на третьей пуститься вприсядку, в ломаном танце выбрасывая попеременно коленки, как Маяковский. Когда умер его домашний питомец бенгальской породы, с которым, как и со всеми окружающими, он был на «вы», Гонтарев почтил его память стихотворением, начинавшимся так:

Весёлый, как юла, холодный, словно цинк —

Учитель мой невольный быть собой!

Теперь ты в тех садах, за огненной рекой,

Где с роем пчёл мохнатых Метерлинк.

За ним числилась небольшая армия поклонников – в количестве примерно трети или четверти от обычного тиража его книжек. На поэтических выступлениях эти верные почитатели дружно оказывали ему из зала поддержку в виде аплодисментов, бодрящих выкриков и других знаков признательности. Но имитатор, даже если его принимают всерьёз, – это всегда второй. А в искусстве дороги только первые. Если ты легко меняешь манеру, если можешь писать как кто угодно – это забавно, но где же то, что присуще лишь тебе? Где исключительно твоё? Ведь по-настоящему дорого – только это. Поэт Гонтарев не мог смириться с тем, что он не первый. Отсюда, вероятно, и озадачивающая мрачность характера.

Нельзя сказать, что он не пробовал искать свой голос. Очень даже пробовал. Но всякий раз выходило, что он опять говорит чужим: из-за ограды строк каждого его творения неизменно выглядывал чей-то поэтический лик – то Гумилёва, то Олейникова, то Бродского (как без него). В процессе сочинения Алёша словно бы не замечал этого – но, как только отливка остывала, всё становилось очевидно. Таков был неизменный результат каждой его попытки найти себя – как певчая птичка, не имеющая собственной песни, он имитировал все когда-либо слышанные им звуки, от журчания ручья до рёва бензопилы, и это было всё, чем он мог поразить воображение желанной самочки. Тут чувствовалась поступь рока, дыхание неизбежности: от них не оторваться, и не пытайся, – рок цепляется крепко, как рак, и прилипает намертво, точно родимое пятно.

Как и в случае с Васильком, реальную помощь здесь мог оказать разве что всемогущий стрелочник, – но где та ветка, на которой птичий дар Гонтарева мог бы воплотиться наилучшим образом? В конце концов, поэты-пародисты нынче не в чести; да и сам он совершенно не желал себе подобной доли.

Не знаешь, как помочь, – лучше не берись, иначе напортачишь. Такое мы с Красоткиным установили себе правило.

* * *

Стояли последние дни лета. Облака – белые пенные хлопья – скользили по голубой глади неба. Ветер тихо шумел в кронах и от скуки шевелил на земле преждевременно упавшие листья. Мы сидели с Емелей на скамейке в садике возле ТЮЗа и говорили о наших общих знакомых. Мой велосипед стоял рядом, за спинкой скамьи. Не то что бы мы полоскали знакомым косточки – нет, просто рассуждали о том о сём и, в частности, куда и как будем двигаться дальше. После Огаркова наша незримая опека вполне могла бы сослужить добрую службу кому-то ещё. Но в ближнем круге претендентов мы не обнаружили.

Сизари на гравийной дорожке энергично интересовались чипсами, оброненными гимназистами, догуливающими самые сладкие, как предутренний сон, часы каникул. Откупорив вторую бутылку донского «Голубка», мы незаметно перешли на лирику и принялись делиться секретами. Красоткин рассказал о романтических посиделках в грузинском ресторанчике с мануальным терапевтом.

– Кажется, она ко мне немного равнодушна. – Емеля наполнил наши стаканы – противник вещей-эфемеров, он захватил с собой две настоящие гранёные стекляшки. – Когда она проводит кончиками пальцев по моей руке или сжимает мою ладонь… Это непередаваемо. Это великая сила! И вместе с тем я чувствую, что это, пожалуй, самое малое из того, на что она способна. Её зовут Марина. – Он мечтательно вознёс взор к небесам. – Марина – морская… Она родом из Феодосии. Какие чудесные места – Феодосия, Судак, Коктебель, Новый Свет… Какой там Кипр – здесь, именно здесь истинная колыбель Афродиты! Бывал в тех краях и хочу ещё. Там и должна производить природа такие необыкновенные создания. Я распускал перед ней хвост, как последний павлин, рассыпал искры слов, хотел выглядеть интересным… Хотел взволновать её невозмутимую душу. Представляешь, до чего дошло?

Я улыбнулся: мне ли, большую часть своей недолгой жизни прожившему колобком с девизом «Казаться, а не быть», не представлять.

– Так хотелось увидеть интерес в её глазах. Хотелось посмотреть, как в них зажигается свет. Есть в голове у человека такая лампочка… – Красоткин пригубил вино и зажмурился, словно на обороте его век была отпечатана картинка того, о чём он говорил, и он сверял точность изложения. – Подумать только: я рассказывал ей про петербургский текст русской литературы.

– Про что? Прошу простить мою неразвитость: дворовое детство – футбол, казаки-разбойники, в кустах с девчонками бутылочку крутили… Штаны рвал на заборах, а не протирал в библиотеках.

(На всякий случай уточню: я книги в детстве, разумеется, читал, но что касается вот этой темы – тут пробел.)

– Объясняю, – снизошёл Емельян. – Есть такой термин – «петербургский текст русской литературы». В середине XX века его ввёл в оборот академик Владимир Топоров. Под этим самым петербургским текстом он имел в виду особое мифопоэтическое пространство, которое привязано к ландшафту, к топографии реального Петербурга, и выстроено созвездием блестящих сочинителей – Пушкин, Гоголь, Достоевский, Блок, Белый… – Емеля поскрёб переносицу в раздумье: продолжать ряд имён или достаточно? Решил – достаточно. – Они отражали в своих трудах, как в череде зеркал, этот ландшафт, эту топографию – с учётом, так сказать, отражения предыдущего. Так возник Петербург как особый художественный текст, включающий и сам объект, и его отблеск в творчестве титанов: Достоевский отражал Петербург с учётом действовавших там персонажей Пушкина и Гоголя, Белый – с учётом героев Достоевского и тех, кого тот уже учёл, и так вплоть до наших дней. Своего рода зеркальный коридор. В результате возник особый феномен культуры внутри тела большой русской литературы – тот самый петербургский текст. – Докладчик перевёл дыхание. – Само собой, это довольно вульгарное изложение идеи Топорова.

– Емелюшка, родной, ты всё это рассказывал мануальному терапевту за столом с кавказскими яствами?

– Представь себе, рассказывал! – Красоткин округлил глаза. – Ведь тут есть тайная интрига.

– Выкладывай.

– Когда явление получило должную оценку и законный научный статус, ревнивая Москва тут же принялась искать свой, «московский» текст. – Емеля вновь поправил на переносице незримые очки. – Все основания вроде бы налицо: тут тебе и Островский, и Гиляровский… Были проведены глубокие изыскания, но «московский текст русской литературы» научного признания так и не обрёл. Вероятно, дело в том, что москвичи не очень любят свой город, и легко меняют его историческую подлинность – соответствие первоначальному виду – на комфорт. Оттого то и дело перекраивают и перестраивают белокаменную. Собственно, сама перифраза «белокаменная» давно уже не имеет к Москве никакого отношения. Понимаешь? Сам московский топос – не сохранил лицо. То есть его отражение в литературе, накладываясь на реальное пространство города, не даёт ожидаемого совпадения. Проецируя Москву Островского на современный город, мы не находим Москве Островского там места. А Петербург сохранил основу своего градостроительного замысла, сберёг своё лицо, и потому маршрут метаний сходящего с ума Евгения, спасающегося от копыт коня Медного всадника, до сих пор легко здесь проследить.

Помнится, я тогда подумал: Емеля – не коренной, отсюда и эта экзальтированная преданность невским берегам. Что человек, в этих местах исконный, принимает как должное, то прибылому кружит голову.

Мы выпили. Красоткин снова наполнил наши стаканы, после чего продолжил:

– Местным жителям прекрасно известны здешние адреса литературных персонажей – они знают, где чахла над златом старуха-процентщица, покажут гостю парадную Родиона Романовича в Столярном переулке… Сейчас, конечно, ворота петербургских дворов закрыты на замки, но в девяностые лестничная клетка дома, куда Достоевский поселил Раскольникова, была вся расписана отзывами благодарных читателей: «Родя, мы с тобой!», «Топором по ростовщичеству!», «Друзья, старушек хватит на всех»… – Емельян проводил долгим взглядом проходящую мимо пенсионерку с жирным котом на поводке. Судя по робкому виду, кот испытывал проблему с половым самоотождествлением, вызванную хирургическим вмешательством. – Кроме того, у нас есть памятник Носу майора Ковалёва – памятная доска с изображением упомянутого Носа. Согласись, немного найдётся в мире мест, где люди могут прийти к жилищу литературного героя, в котором тот никогда в реальности не жил, поскольку вообще не жил в реальности, и отдать ему дань уважения или презрения. А вот в Петербурге такое – возможно. И всё благодаря странностям его мифопоэтического пространства.

– А как же булгаковская «нехорошая квартира»? – поинтересовался я.

– Снесут, – твёрдо заверил Красоткин. – Дай срок, всё снесут, и Садовое кольцо сплошь застроят небоскрёбами.

– Какая-то интрига… не очень. Больно хилая: таинственности – ноль.

– К интриге я ещё не приступал. – Емеля подмигнул мне. – Слушай дальше. Ну ладно, выяснили – есть такой культурный феномен «петербургский текст русской литературы». И что? Тут следует задуматься: а как, собственно, сказывается этот феномен на самом субстрате? Наличие петербургского текста как-то выделяет град Петров в его статусе имперской столицы из череды других подобных мест, собственного текста не имеющих? По крайней мере, не имеющих его столь очевидно. Понимаешь меня? Возьмём Европу. – Емельян очертил стаканом в воздухе фигуру, условно Европу обозначающую. – Хотя бы в том историческом промежутке, в котором существует «город над вольной Невой». То есть возьмём Европу в её последние триста лет. Первое, что приходит в голову: никогда – ты слышишь? – ни разу за эти триста лет нога супостата не ступала на набережные и площади Петербурга. А между тем, все европейские столицы (за исключением, пожалуй, Лондона, с ним особый случай – отгородился знатным рвом) так или иначе были осквернены – сапоги чужеземных солдат топтали брусчатку их улиц. А Петербург этой судьбы избег. Почему? – Красоткин посмотрел на меня словно бы в ожидании чего-то; я не понял – чего. – Ты прав, Марина слушала рассеянно, больше интересуясь рулетиком из баклажана и бастурмой, но здесь в её глазах пробудился свет. «Почему?» – спросила она. А я сказал: «Только имперский романтик знает ответ».

И далее Красоткин ход мысли имперского романтика предъявил: дело в том, что золотые перья России своим вещим словом, своими безупречно свитыми строчками настолько прочно пришили Петербург к нашему сознанию, к нашему общему культурному пространству, определённому русским языком, к самому понятию «наше», что сделали его – неотчуждаемым. Неотчуждаемым ни при каких обстоятельствах. Отделение Петербурга от общего тела страны – немыслимо, как отделение головы или сердца. Это невозможно, потому что чревато смертью всего остального. Такова сила золотых строк, начертавших карту русского мира в нашем сознании. (И она, эта карта, зачастую не совпадает с реальностью политических границ.)

– Ты обратил внимание, как при развале Союза легко отошла Прибалтика или Средняя Азия? А почему?

Была у Емели такая манера – разбрасываться вопросами, на которые он не ждал ответа. Впрочем, я к этому давно привык.

– Да потому что русские писатели отчего-то не спешили отправлять туда своих героев, не хотели одаривать их в тех краях любовью и судьбой. Что в Золотой век, что в Серебряный, что… в чугунные года. Не хотели, хоть ты тресни! А надо было бы… Глядишь, тогда и порты на Балтике, и Семиречье, и Памир, и Ферганская долина остались бы за нами. Но не нашлось вещего огня… Зато как накрепко пришиты золотыми строчками Урал, Сибирь и Северный Кавказ. Как ни пыхти, а никуда им не деться – не оторвать! Та же история – с Одессой, с Крымом… Там, в Крыму, не только Пушкин и Толстой, там тот же Серебряный век ох как жирно отметился! И вот увидишь – будет Таврида наша. Посмотри на карту в своей голове, на ту карту, что вычертили Волошин, Грин, Сергеев-Ценский в нашем пространстве символического… Прислушайся к шевелению чувств! …В этом месте моего рассказа Марина отложила вилку с насаженной на неё долмой… Отложила, коснулась кончиками пальцев моей руки (так, что в груди у меня замерло дыхание) и сказала: «А ты прикольный». Ёк-макарёк – бедное моё сердце! А после легонько сжала мою ладонь…

(Тогда лишь недавно закончились нулевые, и та поворотная весна, когда вернётся Крым и восстанет Новороссия, наступит лишь через полгода. Воистину Емеля прозревал грядущее. А когда оно явилось… Невероятно, словно бы застучал давно и навсегда заглохший двигатель – несмотря на мрачные прогнозы пессимистов, страна, как бочка с молодым вином, наполнилась бодрящим духом брожения и волнующими ожиданиями. Тогда история вновь вздохнула – а ведь её уже снесли в покойницкую. Снесли, и служители этой покойницкой с устало-ироничным видом знатоков последней правды уверяли, что если она, мёртвая история, двинется, то они тронутся. Что ж, они действительно тронулись – визг поднялся такой, будто мышь забежала в женскую баню. Но история – ожила, и её движение уже никто не мог остановить.)

– Работа в издательстве, – заметил я, – добавила в твои куртуазные манеры изрядную филологическую нотку.

– Не в этом дело. Суть в том, что энергетический заряд империи, пока он не выгорел вконец, проявляется не только в деяниях великих полководцев и государственных мужей. Здесь даже последний сочинитель или стихоплёт, не говоря уже о первых, может, не сходя с места, стать имперским солдатом, который в ответе за нерушимость границ созидаемого общими силами мира. Точно так же это касается и сапожника, и дворника, и почтальона…

– А мануального терапевта?

Разлив остатки вина по стаканам, Емеля поставил точку:

– Кажется, я влюбился.

Законный вывод; чего-то похожего в финале следовало ожидать.

– Боже мой, ведь у неё была какая-то жизнь до меня… До меня и без меня. Когда я думаю об этом, моё сердце рвётся на кусочки…

– Выброси из головы. – Я понимал, о чём говорил. – Лучше не знать, что у них было до нас.

* * *

Пришёл мой черёд делиться секретами. Я вкратце рассказал Красоткину о нашей с Катей встрече (оставив, как и обещал, последнюю страницу чистой).

– Не ожидал. Никак не ожидал, – признался Емельян. – То есть ты всё простил ей? Вот эту вот свинью, как ты любишь выражаться…

С чего он взял? Какая свинья? Впрочем… Он был прав. Зло нельзя оставлять без ответа – в конце концов, это просто нелюбезно. Таково было моё правило. А я – оставил. Я повёл себя так, как будто ничего и не было. Но это самоослепление – ведь было же. Как я дошёл до этого?

– Точнее, целый свинский выводок, – продолжил он, – обман отца, развал семьи, мучения матери…

– Да, я был зол. Не скрою – очень зол. Но, знаешь, вместе с тем я чувствовал вину. Нам с тобой думалось, что игра на чувствах – чепуха, пустяк, а ведь есть люди… такие… хрупкие. Как хрусталь. Их ронять нельзя. Иначе… Был человек – и вдребезги. Потом уже не склеишь – только в переплавку. И вообще… Катя всё объяснила. С её стороны это был всплеск отчаяния. – Я понимал, что не стоит рассказывать Емеле всё до конца, однако мне нестерпимо хотелось говорить и говорить о Кате; возможно, я хотел растолковать что-то о ней самому себе. – Да, я её простил. И она, чтобы ты знал, меня простила тоже. Думаю, нам с тобой есть за что повиниться перед ней.

Красоткин задумался. Внутри него бурлил водоворот собственных переживаний, и мне казалось – он вряд ли готов сейчас к строгому суждению и серьёзным умственным усилиям. Но нет. Емеля, как пытливый пионер, всегда был готов и к умственным усилиям, и к тому, чтобы перевести старушку через улицу.

– Быть может, ты и прав. Хотя, конечно… очень необычный всплеск отчаяния. И потом, Парис, тебе не кажется, что её отчаяние – слишком холодного и расчётливого свойства? Неужто это мы? Неужто мы сами выпестовали этот холод и расчёт? – Он сделал такое движение, будто стряхивал муравьёв с руки. – И что теперь? У вас роман?

– Я с ней был счастлив. Емеля, не поверишь – я счастлив был как никогда. Всё прочее, что до этого случалось, – просто страстишки, похоть, наваждение… – Слова сами выскакивали из меня, не спрашивая разрешения. – Сколько есть на свете певчих птиц и скрипок – все щебетали и пиликали во мне на разные лады. И такой радостный кавардак из мыслей в голове… как фейерверк под небом ночи. Ни разу прежде такого не было. Ну а теперь… Теперь не знаю, что и думать. Сегодня она позвонила и сказала…

Слова-выскочки закончились; я замолчал.

– Да говори уже, – поторопил Емеля.

– Она сказала, что мне не надо было приглашать её к себе домой. «Мой муж, – сказала, – очень разозлится, когда узнает, что я была наедине с мужчиной в его квартире». Само собой, я удивился: что за притча? «Но он ведь может не узнать об этом». А она: «Нет-нет, он обязательно узнает – я ведь такая болтушка!» И отключилась. Я пробовал перезвонить, но мне ответили, что в «Фиесте» её нет… Мы так договорились, что я звоню ей только на рабочий коммутатор. А на мобильный не звоню. «Не надо было приглашать… Муж разозлится…» Как это понимать? Что это было?

На лице Красоткина застыла странная полуулыбка – безжизненная и даже немного пугающая. Поразмыслив, он сделал вывод:

– Тут два варианта. Первый: она хочет бросить своего капиталиста Гладышева. Второй: она хочет, чтобы он тебя убил.

– Убил?

– Не знаю, как там сейчас принято… Возможно, тебя только покалечат.

– Умеешь успокоить, – поблагодарил я Красоткина за чуткость.

Он задумчиво откликнулся:

– Послушаешь тебя – и поневоле вспомнишь святую инквизицию, костры и ведьм с их пакостной натурой. Представь только, что при такой вот мстительной расчётливости у них ещё в запасе и сговор с дьяволом, и зелья всякие, и чары колдовства… Что бы такая ведьма могла с тобою сотворить? Подумать страшно.

– При чём тут Катя?

– Лучше бы ты всё-таки штаны в библиотеке протирал, а не бутылочку крутил в кустах. – Емеля выдержал значительную паузу. – «Молот ведьм», небось, не проштудировал, а туда же – в селадоны… А в «Молоте» чёрным по белому написано: падшие девицы, брошенные любовниками, которым они отдавались после обещания жениться, – вот кто, потеряв надежду и не в силах вынести позора, обращается к помощи дьявола, чтобы из мести околдовать изменщика, а заодно и ту, с которой он сошёлся. А поскольку подобным девицам нет числа, то нет числа и вышедшим из них бесовкам. – Внезапно Красоткин подался всем телом ко мне. – Сознайся – обещал жениться, если Катя честь свою тебе отдаст?

Я невольно отпрянул.

– Дурак ты, Емеля… – Кровь прихлынула к моему лицу. Разумеется, в своё время я читал «Молот ведьм» – как без того? – вот только мало что уже оттуда помнил. – Ничего у нас тогда не было. Ничего. Один мираж, фантазия. А если ты такой… доминиканским «Молотом» подкованный, то зачем, целитель хренов, Кате несчастную влюблённость прописал? Забыл, что ли? Твоя была идея! Зачем? Ты в ведьмы обратить её хотел? – Секунду я ждал – ответа не было. – Спасибо тебе, родной…

– За что?

– За удовольствие прозрения. За то, что глаза открыл. Знаю теперь, что во всех моих житейских бедах, рухнувших планах и прочих простудах и подгоревших яичницах виноваты мои прежние… ведьмы.

– Ладно, – улыбнулся примирительно Красоткин, – остынь. Но согласись: что есть, то есть: с ними, с девицами, возможны удивительные превращения. Просто сказочные. Тут, правда, мнения расходятся: многие свидетельствуют, что ведьмами они становятся как раз таки после свадьбы. – Емеля взял со скамейки стаканы, выплеснул оставшиеся капли вина на землю и убрал посуду в сумку. – А что до Кати, то так преобразиться, как она… Тут, что ни говори, а без участия нечистой силы – ни в какую.

Разумеется, я не согласился:

– Ты лучше нечистую силу не трогай. Меня суккубы соблазняли – есть с чем сравнить. Ни скрипок там, ни соловьёв, ни фейерверка. Один неутолимый блуд. Катя – совсем другое. А что преобразилась… Почему нет? Человек не стоит на месте, развивается… И это, знаешь ли, нормально. Мы сами теперь не совсем уже те, что были вчера. Марина тебя, такого прикольного, кончиком пальца коснулась – и расцвела бесплодная смоковница.

– Верно, и в ней есть что-то ведьмовское, – просиял Емельян. – А что касается того, что не стоим, дескать, на месте… Не стану утверждать, будто с годами у каждого растёт душа и крепнет ум, – нет, это не так. Но если всё же человек меняется, то обычно имеется в виду, что он меняется внутри. Если, конечно, не слишком увлечётся культуризмом или пивом. Мы просто дрейфуем от одного образа мыслей к другому, обновляясь, – скорее, там, чем здесь. – Красоткин сначала хлопнул себя по лбу, а потом произвёл ладонью пассы возле лица и футболки. – И зачастую не скажешь, что мы идём вперёд, напротив – мы засыхаем, сознание наше коснеет, теряет остроту и чуткость. А Катя… Тут всё как раз не так, тут – тотальное перерождение. Такое, что и с изнанки, и снаружи. Ты верно выразился – переплавка. А то – «развитие, не стоим на месте»… Это плохие вести не стоят на месте. – Красоткин ухмыльнулся. – Когда говорят о развитии, почему-то обычно прибегают к образу пути. Человек, мол, получает что-то нужное и ценное – опыт, мудрость, волшебные дары – посредством перемещения в пространстве. Обретает искомое в дороге. Такая метафора. Чушь. Путь и движение сами по себе не представляют ценность. И многообразие мира ничего не даст тебе, кроме возможности собезьянничать, примерить на себя чужое или попросту его присвоить. Но это будет всё равно заёмное, не своё, потому что шито – не на тебя. Представь лакея в барском гардеробе…

Пожалуй, так. Я на примере матери могу сказать, что путешествия не обязательно меняют человека. Полученные впечатления – это просто картинки, которые на диво быстро выцветают. Впрочем, образ пути не стоит понимать буквально…

– Мне ближе растительные аналогии, – закинул ногу на ногу Емеля. – Дуб, липа, ёлка… словом, дерево. Вот оно стоит в своём родном лесу – и, не сходя с места, преображается. Растёт, тянется к свету, крепчает… А не странствует по миру, щёлкая на смартфон увиденное, чтобы потом со сдержанной бравадой выложить в соцсеть на обозрение. И пусть вокруг давно знакомая картина, пусть сок в древесных тканях гудит из года в год один и тот же… Пусть. Ведь сок этот от корней – он твой и для тебя: он живит, он пробуждает, вселяет бодрость в ствол, ветви, листья… И те растут – и вширь, и ввысь – своим природным ходом, без заёма, повинуясь лишь закону необходимости и… избытку сил прекрасного, которых, если приглядеться, кругом полно – сама земля напоила ими корни. И так же, не сходя с места, дерево знает, когда ему цвести, а когда плодоносить. И всем от него в округе – только радость: белка запасает жёлуди, в липовом цвету гудит пчела, лущит шишку клёст… А что за прок от гонимого ветром перекати-поля?

Торжественная речь Красоткина меня запутала. Мы вроде бы о Кате говорили. По крайней мере, мне хотелось говорить – о ней. А он о чём? А он о чём угодно.

– Знаешь что, – сказал я, сам того не ожидая, – в жизни всегда есть место буфету. Давай – в «Академию» наперегонки.

* * *

До Загородного мы с Емелей шли бок о бок, я вёл своего двухколёсного друга в поводу, а дальше… Само собой, на велосипеде я добрался до улицы Белинского быстрее, чем он на рогатом троллейбусе.

Пока крутил педали, думал о странных Катиных словах. Не понимал, зачем они были сказаны, – такая шутка? или намеренное испытание в надёжности? или хочет начать новую жизнь, построенную не на лжи, что часто чревато неприятностями? – и от этого непонимания мне делалось тревожно. Я прислушивался к себе, к тёмному шуму тревоги в душе. Ощущение было такое, будто мне уже вынесли приговор, но пока откладывают исполнение. Чувство не из уютных.

Ну что же, я был готов… Я был готов ради неё нарваться и на неприятности. В запале невесть откуда взявшейся мальчишеской отваги мне представлялось, что правильнее будет без колебаний нарваться на неприятности, нежели таиться и выжидать. Затаившийся хуже, ниже того, кто отчаянно пошёл на риск и не убоялся. Малодушие – позор, безрассудство – всего лишь ребячество. Ведь будь у тебя могучие замыслы, но при этом слабая душа – твоим замыслам не суждено сбыться. А если у тебя нет собственных великих замыслов, но есть великая душа, – ты всё равно станешь надеждой и опорой многих. «Я крепкий, хоть и противоречивый, – убеждал я себя. – Я цельный в своей непоследовательности. Мой ум понимает опасность, но он не парализован страхом – если вопрос стоит или/или, я могу пойти и умереть. Умереть достойно – это правильный выбор».

Что говорить про тайное милосердие! О нём я, кажется, напрочь позабыл. Неудивительно: теперь я любил, а значит – появился смысл, и была цель в жизни. Какую опасность понимал мой ум? Куда мне следовало идти, чтобы достойно умереть?.. Чудное всё-таки вино этот донской «Голубок».

На город ложились сумерки, подслеповатые, как давняя память. В «Академии», залитой тёплым янтарным светом, я застал Василька с Разломовым. Место тут было не громкое, но в определённой среде известное – встретить здесь можно было людей как ожидаемых, так и негаданных. За столиком в углу сидели ещё две дамы лет тридцати-тридцати пяти, одетые пестро, по-молодёжному; одна из них, с вьющимися растительными татуировками на голых руках, демонстрировала другой что-то на экране своего планшета. Больше в зале никого не было – только Овсянкин за стойкой.

Разломов с Васильком, словно только меня и ждали, исторгли в мою сторону фонтан возбуждённого дружелюбия и пригласили присоединиться к их компании. Стоявший между ними графин был уже наполовину пуст.

– Как дела? – Мой вопрос был продиктован рамками приличия.

– Как у арбуза, – прищурившись, сообщил Разломов, – пузо пухнет, кончик сохнет.

– Сочувствую. Сейчас ещё Красоткин подойдёт, – предупредил я.

– Прекрасное известие! – обрадовался Василёк.

– А кто это – Красоткин? – с лёгкой развязностью поинтересовался Гай Разломов.

– Умница и славный собеседник, – заочно отрекомендовал Емелю Василёк. – Работает в «Пифосе». Редакция всяческих небылиц… Возможно, вы с ним встречались.

– Возможно, – с трудом допустил такой факт автор «шедевров современной прозы».

Я подошёл к Овсянкину.

– Давно закусывают?

– Да нет, – откликнулся тот, – первый графин.

Поразмыслив, я заказал два салата из печёных овощей, тарелку солений и графин коковки – планы Емели на горячее мне были неизвестны.

– Вот тех девиц, – Овсянкин кивнул на столик в углу, – зовут Снежана и Ангелина. Скажи, Сашок, ты мог бы жениться на девушке с подобным именем?

Мне не нравилось, когда Овсянкин называл меня «Сашок» – так больше никто меня не называл, – но он делал это естественно, со свойской простотой, поэтому я терпел.

– Спроси у Василька, – был мой ответ. – Его избранницу зовут Милена.

– Потому и не спрашиваю, – вздохнул Овсянкин.

За угловым столиком шаркали по кафелю стулья – в попытке обрести позицию, при которой экран планшета будет хорошо виден сразу обеим дамам.

– Это твоя родня на выданье?

– Да нет, просто… Случайных посетителей тут мало, а остальных невольно знаешь по именам.

Решив воспользоваться осведомлённостью Овсянкина, я поинтересовался: Гай Разломов – это псевдоним? Оказалось, что нет. Двойника гоголевского Ивана Никифоровича так именно – Разломов Гай – и звали.

Когда присел за столик к увлечённым живой беседой товарищам, Василёк попросил меня рассудить возникший спор: он утверждал, что бессознательные страхи – это врождённая память предков, имеющая генетическую природу, Разломов же считал, что всё не так очевидно, ибо эволюция полна неожиданностей. Я согласился выслушать обе стороны. Тут как раз подоспел Красоткин – и судейскую мантию мы решили поделить на двоих.

Василёк на примере арахнофобии, распространённой даже в тех местах, где ядовитых пауков никто в глаза не видел, предположил, что этот родовой кошмар достался нам не то что от дремучих пращуров, а чуть ли не от первых земноводных, для которых морские скорпионы – хищные владыки девонского прибрежья – миллионы лет были главным роковым ужасом. (Иногда широта интересов моих любознательных приятелей просто поражала.)

Разломов нарисовал в ответ такую картину. Представьте себе, что стая наших диких предков, лишённых ещё культуры передачи знаний и умений от поколения к поколению, поселилась рядом с ущельем, в котором живёт таинственное чудовище или целый их выводок. Тот, кто заходит во владения зверя, становится его добычей. В силу различия характеров, одни представители стаи окажутся более склонными посещать опасное ущелье, а другие – менее. Первых будут пожирать чаще, чем вторых. Со временем под давлением механизма естественного отбора может развиться врождённый страх перед этим гибельным местом. Сам вид ущелья, где водится загадочный хищник, будет наводить ужас и вызывать желание поскорее дать оттуда дёру. Именно это ошибочно называют «памятью предков». Но дело в том, что как раз предки тех, кто обрёл этот врождённый страх, во владения зверя никогда не вступали и никакого чудовища не видели. Потому что мёртвые не дают потомства. И тем не менее, даже если все чудовища в ущелье вымрут, у наших воображаемых предков сменится не одно поколение, прежде чем этот мистический ужас развеется. Многие наши страхи имеют похожее происхождение: мы боимся темноты, в которой наши предки не гибли, мы боимся высоты, откуда наши предки не срывались и не разбивались всмятку. Получается, в нас говорит не память предков, а память посторонних покойников.

Нам с Емелей ничего не оставалось, как признать правоту Разломова: и впрямь, эволюция пестрит причудами. Хотя и Василёк не был безоговорочно неправ: память – это не только личное, то, что стряслось с тобой, но и отпечаток судьбы другого.

– О-о-о! – вскинул лысую голову победитель спора. – Природа, друзья, удивительно хитра! Возьмём сферу интимного. Почему и женщине, и мужчине нравится заниматься… этим?

– Потому что тут нам обещано удовольствие, – широко улыбнулся Василёк. – И зачастую оно действительно нас настигает.

– Вот именно. – Разломов прищурился. – Удовольствие. Но эволюция имеет свою логику, и в рамках этой логики её цель – не наше удовольствие, а само мероприятие, ведущее, как предполагается, к деторождению. Получение удовольствия – в данном случае всего лишь затейливая адаптация нашей чувственности, возникшая некогда в эволюционном процессе. Это дополнительный стимул, подталкивающий нас к продолжению рода.

– Всё верно, – ткнул вилкой в салат Емельян. – Только теперь у человека получение такого сорта удовольствия в подавляющем большинстве случаев уже не связано с деторождением. На страже и обоюдная бдительность, и контрацептивы.

– О чём это говорит? – Разломов выжидающе приподнял бровь.

– О чём? – Василёк не знал; я, впрочем, тоже.

– О том, что антропогенез – не завершён. Он продолжается. Он прёт на всех парах. Да, в природе человек весьма успешен, но в своих повадках он не закоснел.

Внезапно Красоткин рассмеялся.

– Да, да! – Разломов принял его смех на свой счёт. – Нас, то есть людей как вид, как homo sapiens, ещё ждут неведомые трансформации.

– Вообразил, какие, – пояснил вспышку веселья Емельян, – потому и не сдержался. Если процесс… получения удовольствия и продолжение рода больше не связаны, то логика эволюции может преподнести забавные сюрпризы.

– Ну-ка, ну-ка, – навострил я уши.

– Допустим, так. – На лице Красоткина блуждала сдержанная улыбка. – Сегодня наибольшее число потомков, как известно, оставляют не те пострелы, что постоянно заняты альковными делами, не ингуши с чеченцами, а… доноры банков спермы. Помните историю с Бертольдом Вейснером? У них с женой была клиника по лечению бесплодия, где они практиковали искусственное оплодотворение. В результате Вейснер, используя… собственный материал, стал биологическим отцом порядка шестисот детей. Если эволюция не дремлет и успешное воспроизводство вида у неё по-прежнему в приоритете, то можно предположить, что под давлением железной пяты естественного отбора склонность сдавать сперму в будущих поколениях – чем чёрт не шутит – будет обусловлена генетически. И, разумеется, мужчина начнёт получать удовольствие от этой процедуры, какое получает сегодня от… того, от чего получает. А в женщинах возникнет страстное желание искусственного оплодотворения – ведь в этом случае их потомство будет наследовать гены благополучных в плане воспроизводства доноров с гарантированно высоким IQ, поскольку только такие и ходят в спермобанки. А если в устройстве этих банков с их семяприёмниками и оплодотворяющими пипетками предусмотреть какое-то чёткое дизайнерское решение, то через многие тысячелетия эти заведения вполне могут стать в сознании людей воплощением сексуальности. Так что в итоге женщины грядущего начнут испытывать влечение не к Аполлону Бельведерскому или какому-нибудь богатенькому буратине, вроде Гладышева, взбодрённого фитнесом и виагрой, а к вожделенному аппарату оплодотворения, не дающему осечек. – Емеля обратил взор на Разломова. – Вы такой антропогенез имеете в виду?

– Теперь вижу, – откликнулся глашатай грядущей трансформации людей, – вы и впрямь оттуда – из редакции небылиц. А к чему был помянут Гладышев? Это не тот, который… – Разломов в сочных красках описал, который именно.

Да, это оказался тот. Тот самый Гладышев. Выяснилось, что Разломов с ним знаком – учились на одном потоке в университете, факультет прикладной математики. Вместе мотались на электричке в Петергоф и обратно, перекидываясь по дороге в картишки. Только потом один пошёл в предприниматели, а другой в романисты. Каждый оказался на своём поприще успешным, поэтому причин обрывать связь не нашлось, – напротив, и тому и другому отчасти было лестно в своём кругу при случае блеснуть знакомством.

– Глупый хвастает нефтяной трубой, – пояснил Разломов, – умный – даровитыми друзьями.

Он даже несколько раз брал у Гладышева по-свойски – без процентов – в долг, когда затевал ремонт квартиры, менял машину и реконструировал дачу. Впрочем, для бывшего сокурсника, а ныне креза и воротилы, запрашиваемые суммы, вероятно, выглядели сущим пустяком.

– А молодой женой он не хвастает? – опрокинул я во вспыхнувшую утробу стопку.

– Простите? – подался плотным телом в мою сторону Разломов.

– Он шутит. – Емеля положил мне руку на плечо. – А что с первоначальным капиталом? Как Гладышев из прикладного математика едва не в плутократы вышел? Скелеты есть в шкафу?

– Откуда! Чист как яйцо. Ему дело на тарелочке досталось по наследству, в готовом виде – он без пятнышка. – Разломов провёл ладонью по блестящей лысине. – Отец его был директором советского консервного завода, в девяностые оседлал волну, приватизировал завод – и привлёк к делу сына. А у того – коммерческий талант. Отца уж нет, зато у Гладышева нынче целая консервная империя. Плюс разные факультативные активы – гостиницы, мебельное производство, магазины спортинвентаря… Всего я толком и не знаю. – Голова-редька повернулась в мою сторону. – Вот так. Всё вроде бы у человека в порядке, всё в цвет, – а жена, представьте, от него ушла. Едва ли не вчера. Вы как раз сказали… Выходит, хвастать-то и нечем. То есть он и прежде не хвастал – не дурак, – а теперь…

Новость лишила меня дара речи – вот это да! – я был готов расцеловать негаданного вестника, этого бодрого говорливого толстяка, – но вместе с тем меня, как паралич, разбила оторопь.

Разломов оглядел стол, проверяя, все ли стопки полны.

– Предлагаю, друзья, выпить за неопределённость.

Василёк не понял, за что ему следует пить, о чём и сообщил. Тостующий растолковал:

– Либералы пищат: определяйся! Патриоты басят: определяйся! Лесбиянки… Кстати, друзья, вы заметили, что нынешний либеральный протестантизм – это сплошь какая-то с трудом подавляемая истерика, всегда готовая выплеснуться из-под крышки? Как и в случае с ЛГБТ – тут тоже густо с истерикой и экзальтацией…

– А вы, стало быть, не определяетесь. – Емеля улыбался, краем глаза отмечая моё восторженное замешательство.

– Да, не определяюсь! – отчего-то возбудился Разломов. – О чём мы говорим? Есть приверженность убеждениям – и есть верность дружбы. И то, и другое считается добродетелью. Но когда дело принимает такой оборот, что кто-то из близкого круга перестаёт разделять царящие в этом кругу убеждения, или же ты не разделяешь взгляды старых товарищей на вставший вдруг ребром вопрос, – то от тебя требуют: давай, определяйся! И с верностью дружбе, и с верностью идее. Тебя заставляют делать этот горький выбор. Но кто и почему нас к этому принуждает? Да мы сами и принуждаем – некое общее мнение… Мы сами себя одомашниваем, как одомашнили свиней, гусей и гладиолусы – через искусственный отбор. Вот мы говорили об эволюции… Многие представляют её как нечто прогрессивное: выживают умные, сильные, быстрые и зоркие. Порой так и бывает, но это лишь частные случаи наиглавнейшего правила – выживают самые приспособленные. В нашем случае идёт отбор по принципу социальности – выживает наиболее приспособленный к жизни в обществе. С одной стороны, это благоприятствует развитию интеллекта, воображения, искусства и склонности к кооперации, а с другой – покорности, конформизму и услужливости…

– А при чём здесь искусство? – не понял Василёк.

– Искусство – маркер социальности. Для искусства нужны как минимум двое: автор и зритель, – с готовностью пояснил Разломов и вернулся к неопределённости: – Мы сами сажаем себя на этот вертел. Но я не хочу быть свиньёй. Я хочу быть – вепрем. Сегодня я думаю этак, а завтра… думаю ещё лучше, или вообще в другую сторону. Жизнь, извините, друзья, за трюизм, – живая. Сейчас она говорит: да будет так! – а день спустя бьётся в падучей: и слышать не хочу, идите к лешему! И печёнка наша вторит: к лешему! Но общее мнение… А как же верность убеждениям? Надобно определиться. И мы смиренно ставим шею под ярмо навязанного нам общим мнением выбора. А если я – не желаю? Я не желаю определяться! Не хочу и не буду – я не приемлю этот гипноз. – Голос у Разломова был негромкий, но внятный, взгляд – доброжелательный, с хитрецой; всё это весьма подходило его приземистой плотной фигуре. – У нас нет людей. Просто людей. Радостных людей. У нас не предусмотрен такой человек – со страстью, отвагой, дерзким смехом – просто живой, привлекательный человек. Кругом всё какие-то упаковки с надписями: либерал, патриот, марксист, уранист… А жизнь – это клубок противоречий. Тут всё переплетено, и всё не то, что есть на самом деле. Холстина нашей повседневности соткана из случайных слов, намёков, откровенного вранья, лукавых признаний – и торопливых выводов, сделанных на основании всего перечисленного. Как в кутерьме такой определиться? Какой тут выбор? – Он поднял стопку. – Если повезёт и доживём, то настоящий выбор нам будет предложен в тот момент, когда в нашу дверь постучит судьба – и вручит мобилизационное предписание. Вот это будет всерьёз и по-настоящему.

Кто бы мог тогда подумать, что нам – повезёт, и этот момент в самом деле настанет.

12. Чудеса начинаются здесь

Как завершился тот день, я категорически не помню. Чтобы вывести меня из столбняка, вызванного известием, полученным от Разломова, Красоткин заказал Овсянкину тот самый потрясающий коктейль, который в пору нашего студенчества мне так и не довелось попробовать. Напиток этот опалил мою голову вкрадчивым огнём и ласково лишил самоконтроля. Я ли размазывал реальность вокруг, сам ли был размазан? Свинья я был или вепрь? Мир ли, глядя на меня, испытывал испанский стыд, я ли, глядя на мир, видел французский срам? Нет ответа. Какое-то время мне казалось, что не осень с ветрами и дождями топчется на пороге, а настал юный май. В душе моей яблони мели цветочные метели: зелёная трава с желтками одуванчиков, тропинки, тихая вода в пруду – всё было запорошено белыми лепестками. Где я бродил, что делал, как уцелел?.. Наверное, меня могли убить какие-нибудь беспорядочные люди. Ведь порядочные в мирное время не убивают. Но обошлось. Припоминаю: мимо меня проходили деревья. Припоминаю чёрное небо, пустынные каменные улицы, монотонный плеск и тяжело ворочающуюся в канале воду. Припоминаю кадуцей – Гермесову палку – на шпице торгового дома Эсдерс и Схейфальс (недолго сломать язык) на перекрестье Мойки и Гороховой. Как туда занесло? Спасибо товарищам – велосипед мой сберегли в подсобке «Академии».

Но клочки воспоминаний и благодарность товарищам – это уже потом. А утром меня разбудила телефонная трель. Мой смятённый дух, помятый вчерашним днём, как лыжник снежной лавиной, из небытия вызывала Катя. Без предисловий она спросила:

– Зачем ты звонил мне на трубку? Мы же договорились – только через «Фиесту».

– Я?

– Ты.

– Звонил?

– Ты что, не помнишь?

– Кажется… Не помню.

– Ничего не помнишь? Совсем?

– Почему ничего… Помню, мимо меня шли деревья. Куда-то. И мне показалось… Мне голос был, что я теперь могу тебе звонить без конспирации. То есть, деревья тут, конечно, ни при чём…

– Ещё не можешь.

Пауза.

– Забавно. Он не помнит.

– А что такое, Катя?

– Ужасно. Ты не помнишь, что говорил.

– Ничего плохого я не мог тебе сказать. Язык отсох бы. А что я сказал?

– Одну важную вещь.

– Важную?

– Да. Ты сказал: после того, что между нами было, я, как порядочная девушка, обязана выйти за тебя замуж.

Внутри меня как будто хлопнула новогодняя хлопушка с разноцветными конфетти.

– Нам надо встретиться, – сказал я, – чтобы это обсудить.

Говорят, счастливые люди не нуждаются в вере. Говорят, Господа вспоминают в несчастье. Возможно. Но в тот раз я подумал: давно не был в храме – задолжал милосердному Богу.

* * *

В детстве отец возил меня на Алтай. Он считал, что если человек не видел горы, то некоторые вещи в жизни он никогда не сможет ни понять, ни почувствовать. Отец был прав; я благодарен ему за эти поездки.

Кто когда-нибудь любил и был в горах, тот знает: любовь – как перевал, который делит тебя на до и после, как горная седловина, – видишь то, что недоступно глазу на равнине, видишь дали, кристаллы воздуха, невероятный простор. Сотни километров простора. И ты полон этими далями, этим простором, этим небесным хрусталём, и смотришь на горные пики, до которых рукой подать, и черпаешь воду чистых холодных ручьёв, текущих из ледника, до которых не дошли другие. Ведь – не дошли, ведь это – только твоё, и так чувствовать, так любить не дано больше никому в мире… Язык силён, но человек слаб – он не может передать словами муку и радость любви, когда каждый день проходит в ожидании блаженства или бедствия, когда молишься на телефон в надежде услышать голос, когда воспалённое солнце пролетает над клонящимися к осени днями, когда на улице отводишь глаза, чтобы проходящие мимо женщины не подумали, что ты влюблён в них – в каждую по отдельности. Потому что это не так – в мире нет ни одной, равной ей. Ты сам не понимаешь, что с тобой происходит. И хотя жизнь звенит, как лёд в стакане, и глаза твои мерцают от едва сдерживаемого ликования, тебе отчего-то страшно.

В тот день Катя приехала ко мне с пакетом жёлтых слив. Мы ели сладкие сливы, она держала мою ладонь в своих руках и перебирала мои пальцы, а я смотрел на неё, как на драгоценность. Я был готов петь, скакать козлёнком, смеяться, я готов был сделать тысячу добрых дел для первых встречных, и всё – ради неё, ради этой чудесной, поверившей в меня женщины. Счастье было непереносимым.

Потом, истомлённые любовью, мы гуляли по набережной Лейтенанта Шмидта, вдоль небольших уютных домов, стоящих углом, как зубья пилы, к могучей и стремительной невской воде. Здесь можно было прожить жизнь, не выходя на улицу, – чудеса мира начинались прямо за окном. Густо пахло рекой. С Балтики дул ветер, небо становилось то пепельным, то белёсым, и рассеянный свет сочился из него, как сыворотка из откинутого на марлю творога. Над Невой, прошивая пустоту, с плачем кружили чайки.

На углу 18-й линии неопрятный, но интеллигентный ярыжка, скрывая под показной бесцеремонностью робость, обратился за посильной помощью, завершив просьбу словами: «Добро и зло возвращаются кратно». Борода у него была такая, что в ней мог застрять стакан. Нарушив завет о неведении левой руки, я дал ему пятьсот рублей – он не поверил глазам. Чудеса начинаются здесь.

– Почему ты сказала, что мне не надо было приглашать тебя? Что твой… узнает и разозлится? – Мы шли вдоль набережной, впереди у причала виднелась громада «Красина», стоящего на вечном приколе.

– Я нехорошая, – опустила взгляд Катя. – Я злая. Мне было интересно знать, как ты поведёшь себя.

– И что?

– Любопытство удовлетворено, – она положила голову на моё плечо.

В детали я вдаваться не хотел, всё это было уже позади, в прошлом; меня же интересовало будущее.

– За постройкой этого ледокола следил писатель Евгений Замятин, – указал я на «Красина». – Принимал роды, как акушер. Он окончил Политехнический и был хорошим корабелом. В 1916-м его откомандировали в Англию, где он – конструктор-проектировщик – наблюдал на судоверфях Глазго, Ньюкасла и Сандерленда за строительством российских ледоколов. В частности, за «Святым Александром Невским», который Советская Россия переименовала в «Ленина», и за вот этим «Святогором», ставшим впоследствии «Красиным».

– Замятин – это тот, который «Мы»?

– А ещё «Уездное», «Алатырь», «Островитяне»… – Больше из наследия Замятина я ничего не припомнил.

И я рассказал Кате, как он любил ледоколы. Любил за красоту и округлую женственность линий. Их, наравне с самоварами, он считал подлинным символом России. Так вышло, что конструктор и писатель сплелись в нём воедино – математика, умные числа, безупречная геометрия линий… Всё это стало частью его художественного мышления. Он конструировал свои тексты – чертил пейзажи и рассчитывал траектории движения персонажей по сюжету. Критики говорили, что его метод близок к кубизму в живописи – герои Замятина уподобляются геометрическим формам, которые тот им придаёт. (Вот пример того, что в юности я всё же кое-что читал, а не только крутил в кустах бутылочку.) Сам Замятин, вспоминая об этом времени – о своём британском сидении, – рассказывал, что зачастую, когда он возвращался вечером с верфей, его встречал ослепший город с погасшими огнями. Это означало, что где-то на подлёте немецкие цеппелины, и вот-вот с небес ухнут бомбы. Ночью в своей квартире, где от разрывов вздрагивали в окнах стёкла, он сверялся с чертежами ледоколов и писал роман об англичанах – «Островитяне». В ночной темноте, в круге света настольной лампы, под грохот бомбёжки у него всё хорошо получилось – и роман, и ледоколы.

– В Россию Замятин вернулся в 1918-м. А «Святогор»-«Красин» ещё несколько десятилетий был самым мощным ледоколом на планете. Это он спас экспедицию Умберто Нобиле. Наверное, ты слышала… – Я подождал, но ответа не последовало. – На обратном пути с Северного полюса дирижабль «Италия» потерпел крушение – те, кому удалось выжить, оказались в заснеженной пустоте без средств к спасению. Многие пытались прийти к ним на выручку – пробиться сквозь льды удалось только «Красину». Помнишь фильм «Красная палатка»?

– Кажется, что-то припоминаю.

– Там Джеймс Бонд играет Амундсена.

– Амундсен – это тот, который первый на Южном полюсе?..

Что творится! Красоткин рассказывает мануальному терапевту про петербургский текст русской литературы, вместо того чтобы развлечь каким-нибудь авантюрным сюжетом из истории человечества, где таких сюжетов – полна коробочка, а я пою Кате о ледоколе «Красин», вместо того чтобы потешить преданием о пражском крысарике. Чёрт знает что – любовь лишает человека разума… И это так чудесно.

Когда возвращались на 7-ю линию, Катя сказала:

– Жизнь сделалась пленительной. Каждый миг получил свой цвет, вкус и аромат, которых ещё недавно в них не было. Я стала ненасытна к жизни.

Она повернулась ко мне, подняла лицо – влажный огонь плясал в её глазах – и осторожно, в одно недолгое касание поцеловала меня в губы. Я хотел ощутить её дыхание, но оно никак не выдало себя, словно бы не имело свойств – на губах осталась только ягодная сладость её помады.

– Эта новая жажда немного пугает.

– Пугает? – переспросил я; по отношению к переменившейся в одночасье жизни я испытывал то же, что и она. – Чем?

– А вдруг объемся…

Её машина была припаркована возле аптеки Пеля. На прощание Катя прижалась ко мне; я чувствовал, как под лёгким хлопковым свитером вздрагивает её тело. В этот миг небеса открылись – и город озарился слепящим солнечным светом. Присочинённые неведомым вралём незримые грифоны Пеля смотрели на нас с небес.

– Какая я была дура со своей надуманной местью, – тихо сказала Катя. – Злость губит нас, как плесень губит хорошие вещи. Меня едва не погубила.

– А как же голубые сыры? – Я тронул волосы у её виска, на котором билась голубая жилка. – Вся суть их прелести, вся их цена – в плесени, в поразившей их грибнице.

– Надо же… – улыбнулась Катя. – Голубым сыром меня ещё не называли.

– Так что ты ответишь мне, как порядочная девушка?

– Как порядочная горгонзола, – поправила она и добавила: – Горгонзола с трюфелем. Это предложение руки и сердца?

Я торжественно кивнул.

– Надо подождать. Я в некотором роде ещё замужем.

Скрывшись в кожаной утробе своего ловкого автомобиля, она сорвалась в гул второго осеннего дня, в его дымы, повисшие в столбе солнечного света, в наполнявшие этот день стайки нарядных школьников с ранцами и школьниц с невинными глазами (1 сентября выпало на воскресенье), в разноцветный поток других машин, в бодрую радость речного ветра, имевшего теперь особый вкус и аромат, дышать которыми хотелось ненасытно.

* * *

На следующий день в одиннадцатом часу к велосипедному магазину «Обоз» подъехали две чёрные машины – парадный «майбах» и охрановозка «ниссан патрол». Я был в торговом зале, консультировал покупателя по части надёжности велошлемов «Оксфорд», и увидел вороную пару в окно.

Спустя несколько минут дверь, звякнув колокольчиком, отворилась, и в зал вошёл холёный господин в хорошо сшитом тёмно-синем костюме с уголком алого платка, огненным язычком рвущимся из нагрудного кармана; такой же алый галстук обхватывал ворот его белой рубашки. Я не большой знаток делового этикета, но в целом господин выглядел одновременно строго и щеголевато. В руке он держал чёрную плитку айфона, словно только что завершил разговор. Двое в сером, вошедшие вслед за ним, замерли возле дверей, сложив крепкие ладони перед ширинкой. Я тут же догадался, кто это, хотя никакого стяга с консервной банкой на гербе при гостях не было.

Тот, с алым галстуком, был примерно одного со мной роста, но старше на четверть века, шире и тяжелее килограммов на десять; он был гладко выбрит для моложавости, его лицо и шею покрывал ровный тропический загар, а волосы (благородная волчья масть – перец с солью) хранили свежие следы работы парикмахера и благоухали кёльнской водой. Будучи ровесником Разломова, он выглядел куда подтянутее и бодрее.

Покупатель, интересовавшийся велосипедными шлемами, мигом отступил на второй план. Замер у кассы и мой напарник по смене.

– Александр? – Гость посмотрел на бейджик, а потом мне в лицо, не то изучая его приятные черты, не то прикидывая, куда сподручней звездануть, чтобы – как следует, наверняка (пожалуй, возвожу напраслину – сам бы мараться он не стал, иначе зачем ему те двое в сером).

Рука моя всё ещё сжимала красный лаковый шлем, которым я, встречно со сдержанным интересом исследуя посетителя, размеренно постукивал по свободной ладони, словно бы медленно аплодируя, как делают это стражи порядка со своими резиновыми дубинками. Шлем вряд ли бы мне помог, случись мордобой, но он обозначил твёрдость моего духа.

– Слушаю вас. – Я был собран и вежлив.

– Велосипедами торгуешь… – Гость неторопливо огляделся. – Стало быть, и педали крутить умеешь.

– Хотите что-то приобрести?

– Хочу. – Он снова посмотрел на меня в упор долгим холодным взглядом – так смотрят удавы и урки, подавляя волю жертвы к сопротивлению, – после чего отрывисто добавил: – Хочу, Сашок, купить велосипед. Самый быстрый велосипед. Есть такой?

Он говорил негромко, но уверенно, с напором, как человек, привыкший, что его слушают внимательно и не перебивают. Да ещё этот надменный «Сашок»… Терпеть такой диминутив от беззатейливого Овсянкина – одно, но сейчас в обращении явственно слышалось «сынок», и это меня злило.

– Подберём. Где собираетесь кататься? – Я тоже говорил, не повышая голоса, так что навряд ли кто-то ещё в торговом зале мог слышать наш разговор.

– Это, Сашок, велосипед для тебя. Ты сядешь на него и будешь крутить педали, пока не пропадёшь за горизонтом. Понимаешь меня?

– Нет, – сказал я. – У меня уже есть велосипед. И он мне нравится.

– Прекрасно. Это упрощает дело. Значит, подбирать новый не будем. – Гладышев недолго помолчал, гипнотизируя меня взглядом хищника (я был собран, и глаз не отводил), потом продолжил: – Ты понял ведь, кто я? Да? Вижу – понял. Так вот, скрывать не буду – ты мне неприятен. Очень неприятен. Больше того – ты мне противен. Обмылок, хлюст. И этот разговор мне противен тоже. Надеюсь, он будет коротким и без продолжения.

– Зависит от вашего благоразумия. – Я дерзил – Гладышев дал мне понять это вспышкой в зрачках.

– Договоримся так, – веско сказал он. – Я заплачу тебе. Много заплачу. Столько, сколько ты не стоишь. Я куплю этот ваш «Обоз». – Он вложил в слово «обоз» столько презрения, сколько тому было не вывезти. – Куплю – и уволю тебя с «золотым парашютом». Таких денег ты никогда в жизни здесь не заработаешь.

– За что такая милость?

– Милость? Милуют оступившихся, но полезных. А с тебя пользы, как с мухи мёду. Это не милость – это условие контракта. Ты забудешь Катю, оставишь её в покое и сгинешь. Исчезнешь с глаз долой. Лучше – где-нибудь за краем глобуса. Денег тебе, Сашок, теперь хватит и на тёплое море, и на кампари в пляжной забегаловке.

– Как это по-купечески…

– Это по-деловому.

– А иначе?

– Иначе разговор продолжится. Но уже без моего участия. И без «золотого парашюта», разумеется. Скорее, наоборот – с камнем на шее. – Он тронул узел алого галстука. – Ты понял?

– Не бином Ньютона. Иначе не доживу до возраста, когда выходишь на улицу, а поздороваться не с кем – всех, кого знал, Господь уже прибрал.

На лице бывшего прикладного математика не дрогнул ни один мускул.

– Это верно – мёртвые не стареют. Ну, что решил?

– Добро и зло возвращаются кратно… – Вчерашний ярыжка встал у меня перед глазами – неужто так возвращаются мне мои пятьсот рублей?

– Что?

– Прощай, шутка, здравствуй, суровый мужской разговор. – Я невольно улыбнулся. – Вас не смущает различие наших статусов? Мне на вашу угрозу угрозой не ответить.

– Нет, не смущает.

– Разумно. Правильный выбор врага – залог победы.

– Я тебя не выбирал – ты, Сашок, сам выскочил, как чёрт из табакерки. И дуру не валяй. Мне разводить бодягу некогда. Условия я объявил. Считай, это сделка. Твоё слово. Что скажешь?

– Скажу… – Я бросил велосипедный шлем на стеклянный прилавок. – Засуньте ваш «золотой парашют» себе поглубже в задние ворота.

Под тропическим загаром Гладышева проступила петербургская бледность. Он вспомнил про айфон в руке, посмотрел на него, опустил в карман пиджака и слегка растерянно, вполне по-человечески усмехнулся.

– А ты, смотрю я, сложный. Сложнее, чем кажешься на первый взгляд. Но это ничего. Мы всякие орешки щёлкаем. Ты тот, кто хочет забрать у меня моё. А это неприемлемо.

– Думали, я шлюха лёгкого поведения? Пришли узнать цену? Её, – я выдержал паузу, чтобы он понял, кого именно, – вы тоже покупали?

– Не важно, что я думал. – Несмотря на внутреннюю ярость, Гладышев был зловеще спокоен. – А покупают, Сашок, тех, кто продаётся.

Он развернулся и тяжёлым шагом направился к выходу.

– Чтобы у вас бюджет всегда был с профицитом, – послал я ему вслед напутствие.

Он не ответил.

Когда гости покинули «Обоз», напарник у кассы поинтересовался:

– Кто это был? Неужто Гладышев?

– Ты его знаешь? – В крови моей было столько адреналина, что я даже толком не удивился такой осведомлённости.

– Это же хозяин «Олимпики».

Точно, Разломов что-то говорил про гостиницы, мебельное производство и магазины спортинвентаря… Так вот в чём дело: консервный магнат владеет «Олимпикой» – самой крупной сетью спортивных магазинов на Северо-Западе. Той самой, что вожделеет монополии и пожирает всех конкурентов на поляне…

– Чего хотел? – Напарника переполняло любопытство.

– Думает вложиться в «Обоз», но не решил пока – потянет ли наш уровень. – Я обернулся к покупателю, от разговора с которым меня отвлёк нежданный гость. – Так что со шлемом? Выбрали?

Надеюсь, снаружи я выглядел невозмутимым; по крайней мере, мне хотелось таким казаться. Однако тревожное чувство – чувство, что участь моя решена, что приговор уже вынесен, но исполнение его отложено на неопределённый срок, – по мере выгорания адреналина только крепло во мне. В душе словно бы прошёл разлом – одна её часть была исполнена яркого света, любви и ликования, а другую покрывал холодный мрак, в котором, сжимая мускулистые кольца, ворочались первобытные страхи, никак не поддающиеся обузданию. Да что там! Их невозможно было обуздать, их можно было только приглушить, чтобы не впасть в постыдное смятение и не позволить им вырваться наружу.

* * *

Визит консервного магната не шёл у меня из головы. Хотелось с кем-то поделиться переживаниями, распиравшими меня, как распирают патрон пороховые газы. Поделиться с тем, кто был в курсе моих замысловатых дел. А знал о них лишь один человек – Емеля. И он, как подобает чуткому товарищу, явился – сам, без зова: то ли услышан был мой немой, но страстный клич, то ли просто выпал случай и счастливо сошлись обстоятельства, но не прошло и пары часов, как мне позвонил Красоткин. Сообщив, что давно не был в парной, он предложил вечером посетить «Ямские бани». Я согласился. Емеля обещал заказать люкс и купить веники.

Вечером я шёл по Литейному. Мимо, рассекая воздух и шурша резиной, неслись машины. Провода над проспектом сплетались в паутину, такую же тревожную, как мои предчувствия. Пасмурное небо менялось: в облачном одеяле то проглядывали голубые пятна, то снова всё затягивала сизая пелена – небо словно моргало. За Невским вдруг порывисто подул ветер, как бывает перед ливнем, и душные выхлопные дымы прижало к земле. Однако, несмотря на знамения, асфальт так и остался сухим. Впрочем, небо ли хмурилось? Возможно, дело было во мне, в моей внутренней непогоде – на сердце ненастье, так и в вёдро дождь.

Достоевский на Владимирской площади одинаково печально смотрел и на торопливо снующих людей, и на тех, кто возле его постамента в вынужденном покое ждал кого-то, листая телефон, как журнал с картинками, – всё те же мысли клубились и те же пылкие и горькие истории складывались в его бронзовой голове.

Емеля ждал меня возле задумчивой глыбы памятника с пакетом в руке и двумя берёзовыми вениками подмышкой. До бани оставалось два шага – пройти по мимолётной Малой Московской, а там уже и Ямская, ныне носящая прославленное имя классика.

Вторник – не самый популярный банный день, так что народа в люксе было немного: помимо нас, ещё одна компания из четырёх сорокалетних, лоснящихся и красных голышей, которые, закончив обжигающие процедуры, вылезали из бассейна и, кажется, уже готовы были в своей кабинке-купе переходить к застолью.

Взяв в прокат простыни и пластиковые шлёпки, мы заняли свободную кабинку. Красоткин выставил на стол пакет клюквенного морса, бутыль воды, два верных гранёных стакана и пачку солёной соломки. Развесив в шкафчиках одежду, мы перед тем, как отправиться в парную, набрали в шайку воды и замочили веники.

Первый заход – разминочный, только прокалиться и выгнать пот. Я плеснул на зашипевшую змеиным шипом каменку ковш воды, потом, чуть выждав, ещё один – парная была вместительная, к ней надо было приноровиться, – каменка с напором выдохнула горячие клубы, и мы, точно несушки на насест, вскочили на верхний полок, бросив под зад простыни. Жар накатил, покусывая ноздри и пробирая до зубов, кожа тут же заблестела и сочно увлажнилась, словно весенняя берёза на зарубке.

Так уж заведено, что, раз доверившись товарищу в сердечном деле, потом вновь и вновь тянет вернуться к исповеди, чтобы договорить – освежить историю, дать ей развитие, добавить новый слой подробностей. Ты словно впадаешь в добровольную зависимость. Конечно, лучше вовсе не иметь в таких делах наперсника – не давать слабину и сдержаться от первых признаний. Хоть это и не просто (я не сдержался, и Емеля тоже). Ведь наши маленькие тайны устроены особым образом, как капсулы, в которых слишком велико их сокровенное давление, отчего в будничной атмосфере они дают утечку – оболочка вздувается, затычку выбивает и тайна из человека изливается наружу. Особенно если человек этот – колобок. Хоть действующий, хоть из бывших. Так случилось и теперь: внутри меня вновь уже посвистывала затычка – сдерживать нетерпение стоило труда.

Но первым к исповеди, как ни странно, приступил Емеля.

Оказалось, что у него с мануальным терапевтом дела зашли уже довольно далеко. Настолько, что Марина познакомила Красоткина с роднёй – младшей сестрой и матерью (отца в семье не было). Они жили втроём на улице Свеаборгской – мать во втором замужестве переехала из нежной Феодосии в хмурый Петербург. Хмурый, однако несравненный. Да и Свеаборгская, кстати, – совсем не дурное место. Не Мурино и не Кудрово. Рядом парк Победы – много зелени, в прудах плавают и попрошайничают утки, зимой можно кататься на лыжах, а летом тоскующие по дарам природы горожане собирают на газонах парка шампиньоны.

– Сестрёнка милая, – поделился впечатлением Красоткин. – В этом году закончила гимназию и поступила в медицинский. Идёт по Марининым стопам. Но с более, так сказать, глубоким погружением – будет учиться на хирурга.

– Знакомство с родственниками ко многому обязывает. – Проведя рукой по мокрой груди, объятой влажным жаром, я стряхнул с ладони пот. – Это вроде помолвки. Или смотрин. Я в этих обрядовых делах не очень… Теперь ты, Емеля, ей суженый-ряженый. И что же мать? Как приняла?

– Хорошо приняла. Весело. – Он стёр со лба катящиеся на глаза капли. – Она меня всё время с кем-то путала. То Алексеем называла, то Лёшечкой.

– Тугая на ухо?

– Нет. Просто память, как у барбуса – так, кажется, зовутся эти рыбки… «Как ты, – говорит, – Лёшечка, хорошо сохранился. А помнишь Новый Свет? Как с тропы Голицына в море сигали? Ты тогда загорелый был, а теперь что-то бледный».

– Склероз?

– Хуже – сенильная деменция. Причём она не так стара – всего слегка за пятьдесят. Бывает, видишь, и такое… И очень деятельная – вся в хлопотах, в делах, на месте не сидит. А деятельность при таком диагнозе чревата катастрофой. Так что не знаю, помолвка это, или Марине просто пора было сестру сменять, чтобы мать лишний раз не оставалась у плиты со спичками без присмотра.

– Печально.

– Не скажи… Характер, видно, по жизни у матери был лёгкий. Она и теперь легка – хохочет, точно девочка.

– Чему тут радоваться?

– Сам не знал, что так бывает. Не представлял, что есть у этой холеры и такая вариация – весёлая. Если бы не увидел, не поверил. – Емеля дышал осторожно и говорил прерывисто: парная хорошо держала жар – волосы всё ещё словно прихватывало огнём, а ноздри при вдохе будто жгли угли. – Ну да, у неё деменция, но деменция… оптимистическая, что ли. Странно звучит? Тут вот какое дело… она, конечно, всё на свете забывает, как при таком расстройстве головы и полагается. Но если что-то вспоминает – то лишь занятное. Мысли, случается, у неё завертятся – ну, будто бы в калейдоскопе или как шарик на рулетке, – и вдруг выпадет отчётливо из давних радостей какое-то потешное событие. А как выпадет – она давай смеяться. Хохочет – задор из неё так и брызжет… Сожжённые кастрюли и сковороды не в счёт.

– Так. Мне на первый раз достаточно. – Я соскочил с полка.

Красоткин спустился за мной следом.

Выйдя из парной, мы по очереди с уханьем окунулись в ледяную купель, сооружённую в виде огромной бочки (сверху и вправду плавал колотый лёд). После, дымясь, отправились в бассейн, и только потом, завернувшись в простыни, зашли в кабинку.

– Теперь твоя очередь показывать Марину родителям. – Налив на треть в стаканы морс, я разбавил его водой – уж больно был сладок.

– Успеется. – Емеля залпом осушил свой стакан. – Дойдёт до загса, вот уже тогда…

Откинувшись спиной на прохладную кафельную стену, я прислушался к своему телу. Ему было хорошо, все его поры дышали, мышцы приятно расслабились, лёгкие свободно и сильно гоняли воздух, сердце, слегка пульсируя в висках, работало ровно – настолько, что я его практически не чувствовал. Тело было здорово, благодарно мне за животворные испытания и готово к новым. Говорю «мне», потому что моё «я» – как ни крути, всё же больше голой физики. Ведь я – это ещё и мои мечты, и моё прошлое, и мои желания, как сбывающиеся, так и не очень, и непостижимая моя любовь, и… Ну, и мои чёрные тревоги – они тоже.

– Должно быть, я скоро перееду на Свеаборгскую, – сказал Красоткин. – Буду по выходным батон уткам крошить. Конечно, лучше бы Марина ко мне на съёмную… Но видишь, как у неё с матерью.

Я криво усмехнулся. Емельян заметил.

– Что?

– Марина вот устроила смотрины. – Я отпил из стакана разведённый морс. – Ты тоже повезёшь её к родне…

– Пора настанет, повезу. Нормально.

– Емелюшка, родной, нормально, да… А я? Как мне мою… суженую-ряженую представить? Понимаешь ты, окаянная душа? Как Катю показать отцу и матери? Ведь это невозможно. Совершенно невозможно.

Выражение лица Красоткина, на котором отразилась трудная умственная работа, не оставило сомнений – прежде это ему в голову не приходило. Да и с какой стати должно было прийти? Мы молча захрустели солёной соломкой.

– Вот ведь случай, – наконец согласился с тяжестью моего положения Емеля. – Не жук чихнул – целый геморрой.

– Это ещё не весь геморрой. – И я рассказал ему об утреннем визите Гладышева.

Красоткин слушал внимательно, но мой рассказ, похоже, не очень его взволновал. Признаться, видя это, я ощутил, как в груди шевельнулась небольшого размера обида.

– Нет, – сказал он, – не тот типаж. Гладышев – капиталист. Капиталист, а не душегуб. Делец, понимаешь? Не ухорез какой-нибудь. Причём такой делец, которому через трупы перешагивать и по головам ступать не приходилось. Бизнес, конечно, жестокая штука, но… в другом смысле. – Красоткин задумчиво отправил в рот соломку. – Явиться в магазин, публично угрожать… Нет, это балаган какой-то. Провались ты теперь на ровном месте в люк – он первым попадёт под подозрение. Купить – да. Закатать в асфальт – нет. Другой масштаб личности. Он расчётливый воротила. И, так сказать, просвещённый. Университет за спиной. Небось, Платона читал, Адама Смита, Гоббса… А поначалу, когда только в дело вступал, ему, наверно, ещё и романтика предпринимательства голову кружила. Рыцарь, трам-тарарам, наживы. Короче, уголовные риски в его жизненный расчёт никак не входят. Гладышев – это про деньги. Про деньги, а не про битой по темечку.

Обида обидой, но я нашёл в рассуждениях Емели определённый резон. Моя тревога немного сдулась и поблекла. Должно быть, потаённо я и сам хотел услышать что-то в этом роде. Ждал слов утешения – и, дождавшись, с готовностью их принял.

– По-твоему, он чересчур хорош для чёрных дел? По-твоему, его угрозы – блеф? – Отрадные выводы Красоткина нуждались в закреплении. – Скажи ещё, что эта расчётливая и просвещённая акула, когда в поддержку Катиного начинания рекомендовала «Фиесту» своим знакомым толстосумам, исповедовала заветы тайного благодеяния.

– Эк куда метнул… – усмехнулся Емельян. – Нет, не скажу. И знаешь, почему? Демоны конкурентной борьбы, нимфы денежных потоков, валькирии битв за рынки сбыта – вот великие духи мира капитала. Их он и исповедует. Им служит. И в этом служении он – по-своему трудяга. А все, кто не молится тельцу, кто не слышит музыку, которую вызванивает капель процентов, кто не поклоняется движухе капитала, – те для него просто губошлёпы, образец бездействия и лени. Так что если ты не долларовый миллионер, то ты для Гладышева именно такой – губошлёп, инертный лом. – Емеля почесал переносицу. – Ладно, не будем злоречивы – он ещё оценит тебя, если ты чиновник на хорошей должности, шахматный гроссмейстер или тиражный писатель Гай Разломов. То есть – человек успеха. Особенно если твой успех легко конвертировать в звонкую монету. В противном случае ты – сама лень. Ты лох. Так неужто тебя, вошь такую, ещё и на гребешок? Много чести. Лень и дрёма для движухи капитала, конечно, помеха, но помеха пустяковая – что-то вроде природного сопротивления материала.

– А движуха капитала – это что?

– Да всё то же… Денег много – мельницу строй, хлеба много – свиней заводи. – Красоткин пригладил мокрые волосы и поднялся со скамьи. – Ну что, хватит и нам лениться. Чур, первый на полок. А потом продолжим прямо с этого места. Запомни, где остановились.

Из купе-кабинки соседей – хоть мы соседствовали и не стена к стене – доносились сумбур голосов и раскаты хохота. По всему, там славили Вакха. Выудив из шайки веники, я пару раз встряхнул их, пустив веер брызг, как вышедшая из воды лохматая собака, и отправился в парную. Емеля уже постелил на полке простыню и, вытянув руки вдоль тела, лежал поверх неё на животе. Я поддал пару, прочувствовал тугую волну жара и, держа в руке по венику, принялся за дело.

* * *

Спустя минут пятнадцать мы – красные, отрадно изнемогшие, окунувшиеся в ледяную купель и слегка освежённые в бассейне, – вновь сидели в своей кабинке, прихлёбывая морс. Красоткин то и дело утирал простынёй распаренное лицо: я несколько раз метал ковши на каменку и крепко обработал Емелю со всех сторон – он только крякал. Орудуя вениками, и сам спустил семь потов.

– Так что там с давильней капитала и писком материала жизни? – напомнил я про отсроченный разговор.

– Ну да. – Емеля снова приложил влажную простыню к лицу. – Лень, праздность, апатия – всё это помеха для энергичных интересов капитала. Но помеха, так сказать, системная, а стало быть – преодолимая.

И он объяснил, что лень, например, можно расшевелить вливанием деньги или, если она упрётся, просто обогнуть каким-нибудь кривым манёвром. (Красоткин совершил рукой волнистое движение.) Совсем другое дело – те помехи, которые предугадать нельзя. Такие, как подвиги тайного благодеяния. Хотя со времён торжества капитала подобные вкрапления в лепёшке нашей жизни встречаются нечасто. Но они есть. И это уже помехи несистемные – они непредсказуемы, а побуждения их загадочны для разума, господствующего в царстве чистогана. Они отвлекают от жизни поисками её смысла. Поэтому они опасны. Вдруг это зерно нальётся силой и обернётся точкой разрыва для всей развёрнутой картины мира?

– Какой картины? – не понял я.

– Картины наших будней. Ведь, по большому счёту, человек в своём земном присутствии попадает в переплёт… – На пару секунд Красоткин задумался. – Как в осаждённой крепости.

И пояснил: мол, человек в повседневной жизни постоянно держит круговую оборону. От всех и вся. От начальника на службе, от гаишника на дороге, от слесаря из управляющей компании, от трамвайного хама, от телефонного мошенника, от первого встречного, наконец… Это чувство, что ты – в осаде, может быть обострённым или приглушённым. В последнем случае человек уже не так уверен, что все вокруг думают лишь о том, как бы ему напакостить. Он даже готов допустить, что до него никому нет дела. То есть он готов признать, что повсеместное злоумышление против него – как тайное, так и явное – изначально не предполагается, однако проявление враждебности со стороны встречного-поперечного при этом ничуть его не удивит. Тут всё в порядке. А вот заподозрить тайную предрасположенность к себе, ощутить её со всей определённостью… Это дело небывалое. Тут система трещит нехорошим треском.

– Мне кажется, Емеля, – умиротворённо возразил я, – картина, которую ты набросал… Карикатурная картина глухой осады, когда всем вокруг не терпится подложить тебе свинью и воспротивиться любому проявлению твоей удачи, осталась в прошлом. Мы с тобой застали краешек тех времён. Помнишь? Тех времён, где царил трамвайный хам, где тебя легко могла облаять продавщица в магазине, проводница в поезде или уборщица в столовой, а любой поход по кабинетам – от ЖЭКа до какого-нибудь министерства – был сопряжён с космическими унижениями. И делалось это безо всякой выгоды – задаром, от души.

Мне отчего-то в этот миг подумалось, что античные термы с их многомудрыми беседами у бассейна нашли в русской бане достойную преемницу.

– Именно так и обстояло дело, – продолжил я. – Таков опыт недавнего прошлого… Нет, там, конечно, много было всякого – и дурного, и хорошего. Я взвешивать сейчас не стану. Плоды эти ещё предстоит подбить и разобрать по косточкам. Работы здесь – на целую академию. Томами диссертаций можно будет выложить дорогу в грядущий рай. Сейчас я говорю лишь о том опыте, который показал, что на смену денежному интересу вовсе не обязательно сами собой придут моральная чистоплотность, искренняя забота о ближнем и чувство трудового братства. Наоборот, из-под гнёта мамоны освобождаются силы, не уступающие по мощи страстям корысти: неодолимое желание подставить ножку везунчику, насыпать соль на хвост весельчаку и вообще любым способом осложнить жизнь тому, кому по долгу службы ты вроде бы должен оказать содействие, – постояльцу, покупателю, просителю… Что это? Откуда? Тут не человек, тут уже камни вопиют. – Краем простыни я промокнул лицо. – А мир чистогана, пришедший на смену линии партии, справился с этим непотребством на раз-два.

– Да, – вздохнул Емельян, – это так. Общество потребления довольно быстро заменило былой хамоватый персонал на свой – вышколенный, угодливый, облизывающий каждого, в ком можно заподозрить священную корову – покупателя. Или шире – клиента. Но ведь понятно, что эта угодливость – не более чем молитва тельцу. Молитва на особом языке. И переводится она двумя словами: дай денег. И ещё раз: дай денег. Разве не так?

Я кивнул. Меня охватила приятная расслабленность – всё было хорошо: я любил Катю, Катя, кажется, любила меня, люкс оплачен на два часа, пар горяч, купель холодна, совиная тропа, благодаря отчасти и нашим скромным усилиям, не зарастает, и приветливые банные служители, обеспечившие меня простынёй и тапочками, ничуть не собираются от всей души осложнять мне жизнь. Я даже на время позабыл о Гладышеве.

– Ведь мы понимаем, – гнул дальше Красоткин, – что этот новый персонал, натасканный на обхождение, вновь охамеет, если вдруг законы мира чистогана окажутся отменены. Ведь в глубине души… Да что там в глубине! Сразу под лаком приветливости у каждого мелкого клерка, что здесь, у нас, что на Закате, проступает та самая ухмылочка: «Вот этой бы бумажкой, за которой ты ко мне пришёл, тебе бы по соплям!».

– Уж больно ты, Емеля, строг, – благодушно заметил я. – Не вижу ничего дурного в том, что кто-то накинет на хамёж намордник. Если это делает всевластие тельца – пусть так.

– А по мне, хрен редьки не слаще – что откровенный нахрап, что лицемерная учтивость… Если мир не способен на искреннее сочувствие ко мне, то покупать сочувствие за деньги я точно не стану.

Всё это, пояснил Емеля, – к вопросу о движухе капитала и сопротивлении материала жизни. Точнее, сопротивлении иных форм жизни – тех, что не из царства Гладышева. (Ну вот, Красоткин мне про Гладышева и напомнил.) Деньги, мол, стучатся во все ворота. Просачиваются – и безжалостно, как кислота, выжигают даже те области, доступ в которые им по каким-либо причинам затруднён, будь это общины альтруистов или священные рощи богов. Дух наживы отравляет воздух везде, где повеял, и всякий вдохнувший этот токсин тут же мертвеет ко всему, что не сулит прибыток – тут просто больше нечем дышать. Отравлен воздух семьи, деньги разъедают родственные узы, подкуплено искусство… А если обнаруживаются области, в которые духу наживы не просочиться, такие, скажем, как бункеры тайного милосердия, то он, дух наживы, чтобы не дай бог не появилась мысль о возможной ему альтернативе, их надёжно изолирует. Так, чтобы оттуда не вырвался ни единый писк и ни единый лучик. Он объявляет эти области несуществующими, отвергая саму возможность мотива, при котором что-то такое вообще можно было бы помыслить.

Мы помолчали, словно над могилой.

– Но ведь дело наше не безнадёжно. – Я вновь развёл в стаканах морс. – Напротив, оно увлекательно, азартно. Композитор Б***, фокусник-харизмат Н***, фотограф и художник Огарков… Их таланты теперь испытаны на зуб, признаны ценителями и желанны. А сколько маленьких, но своевременных радостей просыпали небеса нашими стараниями на других людей? – В голове моей пронёсся пёстрый вихрь воспоминаний. – И всё именно так, как ты говорил, – моё сердце ликовало, когда я понимал, что силы тайного милосердия действуют, и я имею к ним непосредственное отношение. Пусть и остаюсь за кулисами. А это неописуемое чувство, что там, за кулисами, я не один!.. То есть, что там не только мы с тобой…

Красоткин пригубил стакан и согласился, дескать, да, наше дело не безнадёжно: тайное милосердие всегда найдёт, где проложить свою тропу. А трудности… Так ведь никто не обещал, что будет просто. Тем интереснее задача. Больше того: если укрупнить масштаб, то сокрушить мир чистогана по силам, наверное, только тайному добру.

– Я сейчас не о труде и капитале, – упредил Емеля мои возражения. – Так что про Маркса не надо. Сам же сказал: он не справился даже с трамвайным хамом.

Говоря о противостоянии миру чистогана, Красоткин, оказывается, имел в виду пространство духа. Ведь сокрушить дух наживы своими проповедями не смог ни один наставник благочестия. В лучшем случае некоторым из них удавалось обустроить что-то вроде заповедника – ту самую священную рощу, которую обходит или вытравливает капитал. Но даже если он её не вытравил, то на праведное излучение, которое оттуда истекает, телец тут же накладывает копыто, обращая его в товар: символика, безделушки, маечки с принтом учителя, цитатники, руководства по просветлению…

– В итоге тебе предлагают за плату прослушать курс лекций по бескорыстию. – Емельян с печальным вздохом усмехнулся.

Мне между тем показалось, что тема торжества сил незримого добра над всевластием тельца раскрыта не вполне. О чём и сообщил. На это Красоткин ответил, что, мол, обычный порядок вещей таков: зло действует тайно, ибо за ним стоят чьи-то шкурные интересы, а добро действует явно, потому что скрывать ему нечего. Поэтому и саму справедливость мы понимаем, с одной стороны, как наказание за неприглядные деяния, а с другой – как награду, которая должна найти героя. То есть все причастные как к злому, так и к доброму делу должны быть названы и каждому следует получить своё. Есть, разумеется, и исключения. Скажем, существует явное зло. Оно имеет две личины. Первая – это зло, которое в сообществах с иначе организованной системой ценностей злом вовсе не считается и потому не видит необходимости таиться. Взять каннибалов тупинамба или хотя бы это: «Я освобождаю вас от химеры, называемой “совестью”…» Вторая – та самая нравственная нечистота, которая присуща нерадивому чиновнику и трамвайному хаму.

– Согласись, всё это присутствует в жизни и никого не удивляет.

Как тут не согласиться – я согласился.

– А вот тайное благо… – Красоткин в очередной раз приложился к морсу.

Вернув стакан на стол, он сказал, что добро, сторонящееся признания и не ищущее себе награды, вызывает замешательство и недоверие вплоть до отрицания, как мы помним, самой возможности его существования. Потому что это – чудо. Так что выбор совиной тропы – самый свободный выбор из всех возможных. Это выбор чуда. Ведь он никак не связан ни с нуждой, ни с повинностью. Совершая его, ты выбираешь сам себя. Тебе никто не укажет, кому ты должен оказывать бескорыстное содействие, – это решение всегда остаётся за тобой. Да и сама тропа не требует от тебя дурацких заявлений, вроде того, что ты за всё хорошее, потому что ты на стороне света. Ведь ясно же, что ты, хотя ты и в тени, на той стороне, где свет, раз отказался от всех наград и не намерен потворствовать ни окаянству, ни похабству. В остальном – вольному воля. Вот не оценённый по заслугам поэт, вот попавший в ловушку жизни одноклассник, вот уборщица, моющая с кроткой улыбкой пол… Выбирай. Может быть, объектом твоей заботы станет человек, который богат и влиятелен – не ровня тебе. Или такой идеал современника, на котором пробу ставить негде. Это всё равно – необходимая помощь отыщется и здесь. Возможно, это будет содействие трудностями, как помогают греховоднику. Содействие, ведущее к исправлению его кривой жизни. Ведь в этом случае рыцарь тайного милосердия за победу над противником признаёт лишь ту, которая наносит поражение не самому противнику, а тому основанию, которое делает его врагом. Это невозможно, если выходишь на рыцарский турнир открыто. И неважно, будет твоя поддержка единовременной или растянется на годы. Главное, она всегда сохраняется в тайне. А раз так, то путь твой воистину неисповедим – на таком пути капитал хрен расставит капканы. Ты наносишь урон противнику, исповедующему закон, который мог бы возобладать (этот закон и есть истинный враг), сам же при этом остаёшься незримым – ни для врага, ни для горемыки, которого взял под опеку, ведь последний всегда полагает, что источник его успеха – счастливый случай…

– То есть объектом нашей заботы может стать Гладышев? – Такое мне и в голову не приходило.

Красоткин побарабанил пальцами по столу – кажется, он уже тяготился бездельем, – встал со скамьи и сказал:

– Моя очередь махать веником. Ступай-ка на полок.

Соседи в своей кабинке нестройным хором пели «Ой, мороз, мороз…». Двое фальшивили (можно понять – где они и где мороз), но у других двоих голоса были сильные и чистые, будто и их омыла баня. В парной я постелил на полок простыню и улёгся на живот, положив под голову руки. Емеля плеснул на каменку три ковша, и та с шипением ответила волной такого жгучего пара, который только остроумный русский народ мог назвать лёгким.

13. Вечный двигатель

Пришла осень, набросала дождей. Ветер стал сырым и холодным. Небо по самые крыши залил петербургский студень. Жёлтые листья – ещё не ворохом, ещё поодиночке или мелкими стайками, – подхваченные сквозняками, дующими из прорубленного Петром окна, метались по городу, как беспокойные бабочки. В окрестных лесах, куда выбирались на выходные горожане, в предчувствии скорых заморозков отцветали грибы.

Катя с двумя дорожными чемоданами на колёсиках, где разместился необходимый ей на первое время гардероб, перебралась ко мне на 7-ю линию. Жизнь то ли притворялась, то ли и в самом деле смирила нрав, повернувшись мягким боком. От Кати я узнал, что Красоткин оказался прав – это был спектакль: Гладышев устроил в «Обозе» балаган. Перед тем, как зайти внутрь, он позвонил Кате и сказал, что сейчас она сама поймёт, с каким хлюстом связалась, пусть только не отключает трубку. Когда он с угрожающей свитой появился в «Обозе», в руке у него был телефон, поставленный на громкую связь. На том конце происходящему между нами разговору внимала Катя. Расчёт у Гладышева был прост и коварен: если бы я согласился принять «золотой парашют» – я никогда не получил бы уже ни её, ни денег. За что платить? Если Кате будут во всей красе предъявлены мои корыстолюбие и рептильность, она сама пошлёт меня в какие-нибудь задние ворота. Беспроигрышная комбинация. Ничего не скажешь – Гладышев имел не только коммерческую жилку, но был способен и на психологический расчёт. Возможно даже, эти вещи связаны. Однако всё пошло не по его плану…

Вопрос: как он нашёл меня? Катя подозревала, что после того, как она объявила мужу, что их история закончена и она уходит, Гладышев держал на контроле её мобильный телефон; поэтому она и просила связываться с ней через «Фиесту». А я после злополучного коктейля, который лишил меня разума быстрее, чем накатившая эрекция, нарушил уговор. Найти меня по номеру для его службы безопасности – плевка не стоило.

– Как только ты отправил его по адресу, – Катя не сдержала озорной смешок, – он сразу отключился. Понял, что сел в калошу… а назад уже не сдать.

– И что же – это всё? Он отпустил тебя?

– Да, будем разводиться. А ты ожидал Троянскую войну?

Звучит смешно, но, честно признаться, именно её я и ожидал.

– Нет, – Катя качнула головой из стороны в сторону, – за меня он не станет сражаться. Он, в сущности, неплохой муж, надёжный, но… Его кумир – деньги; вот за них он будет стоять насмерть. За них он умрёт, но не отдаст. Хотя при случае и на храм пожертвует, и в фонд какой-нибудь во славу детства и здоровья… И даже не обязательно под фанфары – может тихо, без помпы. Надо ведь и о спасении души подумать. На всякий случай – мало ли… А в остальном он такой же, как все, – человек. Всего лишь человек. Хвастун, кобель (несмотря на свои пятьдесят семь), плут и мещанин с претензией на благородство. Но – богатый плут. И очень богатый мещанин, который может позволить себе любые мещанские фантазии о благородстве. – Секунду Катя подумала. – Кроме дуэли, разумеется.

– А как у тебя с диабетом?

– Откуда знаешь?

– Слыхал когда-то от Емели.

– Заснул, должно быть, – предположила Катя. – Давно вестей не подаёт. Я уже почти забыла…

– Скажи, как называется то чувство, которое ты испытываешь к своему… ну, который всё вот это? Всего лишь человек и богатый плут. – Я не мог оторвать глаз от изгиба её шеи. – Всё-таки муж…

– Не знаю. Наверное, никак. Или что-то хладнокровное… Если бы я его любила, я бы ничего этого в нём не видела. Он был бы совершенством. Мужчиной без недостатков.

– Как я?

– Как ты. А я вижу: есть недостатки. Вижу ходы, которые оставил червь. И всё остальное к этому уже плюсуется. Вот скажи: у тебя есть триммер для носа и ушей?

Ничего подобного у меня не было – даже не слышал о таком.

– А у него – есть. Это такая насадка на бритву. Их три. Три насадки: одна, чтобы щёки и подбородок полировать, другая для подравнивания усиков, а есть ещё для ликвидации шерсти в ушах и в носу. Представляешь? В общем, – подвела итог Катя, – не стоит ждать от него невозможного. Как говорится, от лося – лосята, от свиньи – поросята. Без всякого предубеждения против последних.

– Жаль, – вздохнул я, держа в руках Катину ладонь и чувствуя её прохладу.

– Чего тебе жаль?

– Жаль, что не будет ни Троянской войны, ни дуэли. Ведь смерть – такое же чудо, как и жизнь. Даже если нам больно. – Её ладонь в моей руке дрогнула. – Другое дело, если ты жизнь свою не принимаешь как чудо, – тогда рассчитывать, что чудом станет смерть, конечно, не приходится.

– Эй-эй! – Катя прикоснулась пальцем к моим губам. – Нам жить ещё долго и счастливо. А если и умирать, то в один день – так, чтобы своим поцелуем принять друг у друга последний вздох. Сам же сказал.

Мы сидели на кухне с чашками утреннего кофе. За окном супилось небо; стёкла были испещрены мелкими каплями – безжизненными, такими, которые не наливаются и не струятся; деревья во дворе понуро теряли листья. Мир не спеша увядал, но я всё равно был счастлив. Был счастлив – и знал это. Знал, что такое райское чувство, наверное, я не испытаю уже никогда. Считается, что такова вершина мудрости: мол, всё проходит, мол, и это пройдёт. Если рассудить строго, то ничего хорошего в этом знании нет: как можно чувствовать себя счастливым, если понимаешь, что время, отпущенное тебе на блаженство, когда-нибудь закончится? И не просто когда-нибудь, а – скоро; у людей всё скоро. Год, три или даже десять – смешной срок. Моргнул, а тут и сказке конец, приплыли. Но всё равно я был счастлив.

Да, не сказал: Гладышева мы с Красоткиным в разработку, разумеется, не взяли. Что бы ни говорил Емеля, ясно же – не наш калибр.

И ещё. После разговора в «Ямских банях» меня не оставляла мысль, что с орденом тайного милосердия, в делах которого мы, казалось бы, выступаем как субъекты, всё может быть куда сложнее, чем представляется на первый взгляд. Нам видится, что мы, как секретные режиссёры чьей-то удачи, скрыты за кулисами, – а между тем мы точно так же сами можем стать предметом или всего лишь инструментом чьего-то незримого благодеяния. И те, кто в этом качестве используют нас, – господа совсем иных возможностей. Чтобы увидеть всё так, как оно (возможно) есть, надо всего лишь особым образом настроить оптику. Не скажу про Емелю с Мариной – осведомлён недостаточно, пусть сам Красоткин тут подкрутит фокус… Но если взять нас с Катей, то здесь невольно возникает подозрение: а что, если через меня и Катю кто-то из тех, кто на подобное способен, просто помогает Гладышеву трудностями? Исправляет его кривую жизнь? Что, если только для этого мы с ней и повстречались, а потом расстались, а потом вновь сошлись, чтобы больше уже не расставаться? Что, если некто поистине могущественный даёт нашей историей ему понять: пусть иной раз ему и удаётся пустить по миру конкурента, нагнуть поставщика или купить вдохновение архитектора, однако из этого вовсе не следует, что универсальный закон жизни именно таков, и теперь ему подвластно всё окрестное мироздание. Что, если только для этого мы с Катей и нужны на свете – не друг для друга, а чтобы вразумить кого-то третьего?

Ядовитые мысли. Я думал об этом – и понимал, что мне не хватает смирения, что в глубине сердца я не хочу, чтобы так было. Неужто это и есть Его тайные чудеса? Нет, так – не хочу. Жизнь каждого должна быть самоценной по замыслу и служебной лишь по случаю. Вот закон. Его приемлю. Если обобщить – ведь обобщения утешают, – то жизнь в своей основе пронизана не шкурным интересом, а совсем другими энергиями. Энергиями любви. И интуитивно мы эти волны постоянно ощущаем. Для этого нам даже нет надобности в словах.

Прежде из всех энергий любви я в первую очередь ловил волны эротизма. Ловил – и не отказывал себе в удовольствии стать их проводником, подзаряжался сам, после чего отправлял волну дальше. Но любовь больше, чем эротизм, – она огромна, она всегда и во всём. От телесного она восходит к душевному и умственному, а там и к ангельскому, ибо смысл её в том, чтобы силой своей преображать несовершенное в безупречное. Эти ступени любви и есть лестница в небо. И если я вдруг почувствовал разлитую вокруг силу преображения и во мне всеми огнями вспыхнула иллюминация души, то я сделался ближе к замыслу о себе самом, чем тот, кто энергиям любви предпочитает суррогат, в каком бы виде он ни был подан: выгода, власть или какая-нибудь общественная польза. Так почему же моя жизнь, со вспыхнувшим в ней светом, с наполняющими её чудесными событиями, должна иметь своей целью лишь исправление того, кто заплутал впотьмах?

Нет, не согласен. Так не хочу.

* * *

В двадцатых числах сентября в одной авторитетной галерее на Мойке – в той самой, где я когда-то подвизался ночным сторожем, – у Василька открывалась выставка. Извещавший об этом плакат возле входа лаконично гласил: «Василий Восковаров: человек и нечто. 24.09–04.10». Людей, привлечённых разбежавшимся по соцсетям известием, собралось на вернисаж немало: начало осени – варенья сварены, компоты закатаны, огурцы и грибы засолены – нет лучше времени для культурной минутки. Из знакомых пришли поэт Алёша Гонтарев, писатель Гай Разломов, фотограф Огарков с Верой (зверинец беспозвоночных), конечно же, Милена с болезненным лицом, а также Красоткин с Мариной. Явился даже загадочный Овсянкин – один глаз на нас, другой в Арзамас. Не то что бы они растворялись в толпе, но… да, в кочующих из зала в зал стайках взгляд выхватывал их не сразу. Были, разумеется, и мы с Катей.

Катя от своей «Фиесты» сделала Васильку подарок: в холле галереи, перед входом в анфиладу залов, рядом с витриной, где на продажу были выставлены небольшие картины и всевозможные художественные рукоделия, красовались два горниста, наряженные как пионеры (белые рубашки, чёрные брючки, кумачовые галстуки), но при этом обвешанные панковскими булавками и ощетинившиеся цветными ирокезами. С ними в одном строю стояли две пионерки-барабанщицы, одетые соответственно (с поправкой на юбки) и разрисованные готической косметикой (чёрные губы, густые тени). Ряженые производили не только визуальный эффект, но и изрядный грохот: горнисты громко трубили музыкальную тему летовской «Без меня», а барабанщицы рассыпали звонкую дробь. Выходило не безукоризненно, но задорно – профессионалы: в пионеров Катя нарядила студентов консерватории. Однако главный сюрприз заключался в сеансе микромагии от фокусника-харизмата Н***, чей выход был запланирован после приветственных речей, но до фуршета. И в самом деле – после фуршета далеко не всякая волшебная проделка покажется публике воистину волшебной.

Отойдя в сторону от шумных пионеров, фокусник-харизмат рассказывал Кате о недавних гастролях:

– На той неделе с оперными прилетел в Воронеж. Здесь, в Петербурге, уже свежо, мы – кто в плаще, кто в куртке. В аэропорту подходит к нам встречающий и говорит: «У нас жара – тридцать градусов. Лето вернулось». А меццо-сопрано – миленькая такая, озорная – ему в ответ: «Не надейтесь, в купальниках выступать не будем».

Фокусник по-детски, взахлёб рассмеялся. Когда-то нашими с Красоткиным незримыми стараниями он вышел из тени под софиты – и теперь уже был частым гостем не только на голубом экране и в концертных залах, но и на тучных корпоративах.

Оставляя Катю с харизматом, я высказал надежду, что он не будет злоупотреблять моим доверием и демонстрировать фокус с её исчезновением, как поступил один его коллега с заморской статуей Свободы. После чего отправился в залы, чтобы оценить развеску. Скомпонована выставка была хорошо, но в целом – та же история: яркие, сочные, несуразные сны – «Сожрала гадюка жабу», «Поменял ориентацию», «Вспомнила бабка первый поцелуй», «Мальчик рос, как бамбук»… Кое-что из выставленного я уже видел в мастерской Василька на Бармалеева.

Публика реагировала живо, с благосклонной улыбкой – никто не хотел выглядеть туполобым ортодоксом, не принимающим смелых и озорных веяний живого искусства. Сочувственно настроенные к художнику кураторы в таких случаях уклончиво говорят о «дерзком художественном эксперименте», то есть используют определение, деликатно маскирующее полный и безусловный провал. Но… Нет, нет, нет – провалом это не было. Ни в коем случае. Сорвавшееся с языка – неправда. Принято считать, что первая ложь рождается от нежелания обидеть другого. Эта ложь иного сорта – та, что для красного словца. Да, картины Василька не одаривали меня завораживающим сиянием, как работы Огаркова. Ну и что? Всё равно провалом это не было. Как не было и прорывом. А было чем? Вот этим самым: «человек и нечто». Встреча с тем, что не имеет имени и упирает вас носом в угол. Впрочем, это не судебный вердикт, а личное мнение – ведь известно: где суд, там и неправда.

Возможно, какое-то похожее соображение, но уже вслух и о стихах мрачного Алёши, высказал только что и Гай Разломов. Они – Гонтарев и Разломов – стояли у окна, и Алёша задиристо наскакивал на опрятного, приземистого, овеянного ароматом сладкого парфюма толстячка, как часто делают обиженные молодые люди (впрочем, что касается Гонтарева, то он мог сердиться и наскакивать безо всякого повода). Разломов был невозмутим, считая, видимо, себя надёжно защищённым бронёй седин – как бы ни дерзок был джигит, перед почтенным аксакалом закон гор велит ему смирять пыл. Разговор их шёл о новой книге писателя, которая, с огарковским портретом на спинке обложки, недавно появилась в продаже всё в той же серии «Шедевры современной прозы». Роман назывался «Скромный и жадный».

– О чём ваша книга? – с хмурой серьёзностью вопрошал Алёша.

– О том, – не сморгнув, отвечал Разломов, – что нельзя есть сладкое перед обедом, а в трамвае надо уступать место старшим. Это очень оригинальная и чрезвычайно полезная книга. Нет ничего интереснее талантливого описания жизни, которой кто-то живёт.

– Не болтайте глупостями. О чём ваш роман?

– Нелепый вопрос. Для этого я должен прочитать его вам целиком – так выйдет короче, потому что я долго вычёркивал из него всё лишнее.

– Тогда спрошу иначе, – упрямо петушился поэт, – зачем вы пишете? Вам что – кажется, будто ангелы берут под опеку каждое ваше нащёлканное на экране слово? И так – страницу за страницей, том за томом – сдают на хранение в архив вечности? Не надо… не надо обольщаться. Зайдите в какую-нибудь тихую библиотеку, там, в лучшем случае, на полях своей книги вы найдёте обидные пометки. Что-нибудь о самовлюблённости автора, пустоте его мыслей и убогости знаний.

– А в худшем? – Благородная сдержанность, почитавшаяся в Древнем Риме за добродетель, недурно сопрягалась с именем автора «Скромного и жадного». – Даже представить страшно.

– А в худшем – она окажется вовсе непрочитанной. Не говорю уже о том, что вы обнаружите в помоечном интернете… Но об этом вы, должно быть, и сами знаете.

– Вы правы. – Разломов был миролюбив и снисходителен. – Проблема современной литературы – не в писателе. Проблема в читателе. Умный, вдумчивый читатель всегда был где-то рядом, и мы к этому привыкли. И вдруг он пропал. Пропал в одночасье. А без читателя, знаете ли, нет литературы. Точно так же, как без зрителя нет живописи. Для искусства нужны как минимум двое – не устаю это повторять. Вообще, литература и живопись на удивление сродственны друг другу. Вы не находите? У них схожи и проблемы, и секреты мастерства. Если сравнивать литературу с живописью… Взять стиль. Ведь стиль – это не ужимки, мазок, метафора и другие фокусы, а способ мыслить. В нашем случае – художественно мыслить. Или возьмём проблему рассказчика. Тут тоже много общего – ведь повествующее лицо в литературе равносильно источнику света в картине. В буквальном смысле. Однако… – Разломов всем видом изобразил недоумение. – Однако при этом, несмотря на общее, что есть между этими искусствами, пишущий литературу художник или, наоборот, пишущий живопись литератор – печальная картина. И тот и другой напоминают фехтовальщика, который, вместо привычной правой, скверно фехтует левой. Видно, как он страдает, лишённый возможности пользоваться свойственным ему способом выражения – ясным и убедительным. Здесь победы не будет. Согласны?

– Надо обмозговать. – Кажется, Алёша понял, что Разломов ему не по зубам.

– Хотите быть критиком? Тогда вам следует усвоить, что критику надлежит быть остроумным – и хорошо понимать, где кончается область его компетенции. В противном случае он сам становится посмешищем.

Я мигрировал от спорщиков к другой компании – две парочки: Красоткин с Мариной и Василёк с Миленой. Кажется, Емеля рассказывал о новом провозвестнике конца времён, приславшем на суд издательства своё пророчество.

– Концепция автора чрезвычайно оригинальна. – На губах Красоткина играла лукавая улыбка. – Помимо добра, проистекающего от Бога, существует и зло, порождённое дьяволом. Мир был сотворён Богом как колыбель-вместилище, где в строгой очерёдности должно пройти развитие семи рас. Каждой в своём теле. Души первой расы, если я правильно понял, развивались в телах минералов. Души второй – в телах деревьев. Души третьей – в телах лемурийского человека-зверя. Души четвёртой – в телах атлантов. Души пятой, нашей, – в телах арийского человека. Сейчас мы приблизились к переходу арийской расы в шестую – геокосмическую. Далее последует седьмая – астральная.

Марина бесстрастно хлопала ресницами. Милена морщила чуть покрасневший (простуда?) носик. Василёк, то и дело смахивая с глаз чёлку, нарочито не смотрел по сторонам: а как же – ведь ему было категорически неважно, что можно прочесть на лицах посетителей.

– Переход из расы в расу, – продолжал Емельян, – всегда сопровождался гибелью её богомерзкой части и спасением горстки праведников. В нужный час с неба сыпались космические объекты, которые обеспечивали соответствующие грехам катаклизмы. Так было с атлантами, которые сколько-то тысяч лет назад достигли вершины нечестивости – и погибли по воле вышних сил, так должно случиться и с нами. Ведь мы, как вы наверно догадались, в свою очередь уже дошли по части растленности до ручки.

– Автора случайно не Блаватской зовут? – поинтересовалась Милена.

Красоткин был удовлетворён сообразительностью аудитории.

Тут стих далёкий гром барабанов и рёв горнов, и в наступившей тишине, шелестящей приглушёнными голосами, куратор выставки пригласил публику в центральный зал – настало время восхвалений Василька.

Гости набились плотно, как икра в банке.

– Дерзкий художественный эксперимент, который из раза в раз предъявляет нам Василий Восковаров… – начал свою речь куратор, тот самый, который ещё со времён стрекозиной выставки Огаркова запомнился мне выдающимся носом.

Словно заглянув в мои воспоминания, Катя шепнула: «Ох, хорошенький носок: восемь курочек уселись, а девятый – петушок…». Всё-таки за её плечами чувствовался багаж Института культуры. Дальнейшее я уже не слышал – в кармане забился и запел телефон. Посмотрел на экран: звонил отец. Впервые за долгий, очень долгий срок – как уже говорил, отношения наши в последние годы ограничивались перепиской в мессенджере и сводились к согласованию незначительной финансовой помощи и поздравлениям с соответствующими датами календаря. Протискиваясь между внимающими словам куратора зрителями, я выскользнул в соседний зал.

– Здравствуй, папа.

Странное дело: я волновался и чувствовал неловкость, как будто держал в себе какую-то невысказанную вину перед ним. Да так, наверное, и было. Ведь в том, что случилось между ним и матерью, весь этот ломающий строй привычной жизни разлад… во многом тут была именно моя вина. Теперь я знал об этом. То есть, в определённом смысле, рознь в наш дом пришла – через меня.

Оказывается, вскоре отцу предстояло лечь в больницу. Диагноз – нехорош; даст ли операция ожидаемый результат, врачи определённо сказать не могут. Он должен предупредить. Он предупреждает. В его квартире на подоконнике живёт сансевиерия, которая недавно зацвела душистым цветом. Отец одинок – кроме этого зелёного создания, у него никого нет. Ни одной живой души. Пока он в больнице, цветок кто-то должен поливать. Растение неприхотливое, особого ухода не требует.

– Хочу оставить тебе ключи от квартиры, – сказал отец. – Тем более… Чтобы ты знал: завещана она тебе. Квартира. И машина тоже. Ну, и цветок в прицепе. – Шутка получилась искусственной, мы оба это понимали. – Завещание – в письменном столе, в левом ящике. Приезжай завтра, всё покажу. – Отец назвал адрес.

– Приеду, папа.

Грудь мою сначала что-то сдавило, а потом охватило холодом. К горлу поднялся ком.

Но это было не всё. Отец хотел невозможного. Он хотел мира с матерью. Он хотел, чтобы я как-то помог ему одолеть гору ледяной обиды, воздвигнутую ею, помог наладить этот несбыточный мир. Он просил меня поговорить с ней, пока он будет в больнице. Может, если всё обойдётся, то после операции, когда его выпишут, они снова…

Он сказал, что одинок. Что я знал об одиночестве? Вокруг меня всегда были товарищи и нежные подруги. Каково это – быть одному? Предстоит ли мне узнать это? Перед глазами невольно возникла картина: мучимый бессонницей отец встаёт с постели, садится, не зажигая свет, у окна с сансевиерией на подоконнике и, подперев голову рукой, часами смотрит в подсвеченную ночными огнями тьму – так старый пёс, положив голову на лапы, печально смотрит вдаль, прозревая мир на глубину слезящихся глаз. Или другая картина: не в силах заснуть, отец поднимается с постели, идёт на кухню, зажигает свет, под струёй воды раздевает извлечённую из морозилки сосиску, бросает её в кастрюльку, садится на стул и с застывшим взглядом ожидает, когда в кастрюльке закипит вода, – по давнему предубеждению, причина которого потонула в пучине лет, отец никогда не варил сосиски в целлофане. Пожалуй, он ещё насвистывает. Ждёт с неподвижным взглядом, когда в кастрюльке закипит вода, и свистит, как птичка. Или… Достаточно.

* * *

Когда я вернулся в центральный зал, речи уже закончились.

На свободной от публики площадке, где прежде под перекрёстными взглядами переминались с ноги на ногу Василёк, куратор и Анна Аркадьевна – хозяйка галереи, теперь орудовал Н***. Иллюзион начался. Из реквизита у микромага были только павловопосадский платок и небольшой столик. Для формата рядового вернисажа зрелище было необычайное – гости затихли, предвкушая. И харизмат не подвёл. Были явлены чудеса ментальной магии (скептически настроенный куратор удалялся в соседний зал, записывал на бумаге цифры, складывал листок, а по его возвращении Н*** называл цифры в точном порядке – свидетели сверяли), телекинеза (рассыпанные на столике монеты сами собой собирались в столбик), левитации (вызвавшаяся из зала Вера, подружка Огаркова, взлетела под потолок, где некоторое время висела, боязливо защипывая пальцами на бёдрах юбку), а также пирокинеза (одна из выставленных в зале картин внезапно вспыхнула и, не успел побледневший Василёк ахнуть, через пару мгновений погасла, – при этом огонь пощадил творение, не оставив на нём никакого следа). В довершение кудесник достал из экрана поданного ему из зала планшета шесть яблок, потом в руках мануального терапевта Марины, накрытых на миг павловопосадским платком, невесть откуда появился белый кролик, а из пылающего шара, возникшего у ног иллюзиониста, вышел енот. Последовавший за этим финальный номер в прямом смысле зрителей ошеломил: из пола вдруг фонтаном вырвалась мощная струя воды, публика, опасаясь промокнуть, в естественном порыве отпрянула, – но струя, рассыпавшись под потолком на сверкающие брызги, упала вниз блёстками серебряной фольги. Невероятно – иллюзия водяного столба была полная! Ничего не скажешь, всё-таки большой талант у человека.

Никто не обратил внимания в воцарившейся кутерьме, что на низком подоконнике у окна, стекло которого было затянуто ватманом, прикорнул, откинувшись к откосу, человек. Это был Овсянкин. В соседний зал из закромов галереи выкатили два столика на колёсиках с напитками и лёгкими закусками, и центр события переместился к ним. Должно быть, именно поэтому лишь четверть часа спустя кто-то обнаружил, что человек на подоконнике – мёртв.

Фуршет был безнадёжно испорчен.

* * *

Есть чудеса животворные – и чудеса мертвящие. У них один источник. Воскресить разлагающегося Лазаря – несомненное чудо. А обратить упрямую бабу в соляной столп – не чудо разве? И всё равно смерть – это всегда рана. Особенно если так – по сути, на твоих глазах.

Происшествие это нас всех изрядно ошарашило. Может быть, не стоит говорить за других, – но меня смерть Овсянкина и в самом деле здорово встряхнула. Получалось, будто бы все тревоги, витавшие в воздухе последние недели, копились, вызревали, тяжелели – и, наконец, единым духом разрешились этой нелепой смертью. Ожидания не обманули: да, что-то такое непременно должно было произойти. Не могло не произойти. Иначе чего стоят наши предчувствия? Однако… почему Овсянкин? И почему так глупо? Жребий пал – случайно? Что знаю я о нём? У меня нет ответа. Отсылка к сорвавшемуся тромбу неубедительна. Как и к последствиям аритмии. Разве умирают так тихо от тромба? Кто-то намекал на криминальный порошок и перуанский след, но бездоказательно.

В день похорон Овсянкина в городе дали отопление – и соцсети тут же наполнились фотографиями котиков на батарее. Отпевали его в Спасо-Преображенском соборе, что за оградой из турецких пушек. Батюшка махал кадилом; свечи трепетали ленивыми языками огоньков; на скамейке спал жирный кот. Хозяин «Академии» лежал в гробу и улыбался. Над пожелтевшим лицом его – с закрытыми глазами оно выглядело даже симпатичным – кругами витала осенняя муха. А что не улыбаться? Впереди лучший мир, впереди Царствие Небесное – прощай, муха!

На поминках в осиротевшем заведении на Белинского Гай Разломов произнёс речь: «Там, где на русских небесах сияла его звезда, – теперь зияет дыра, из которой сквозит космический мороз». В тот день много ещё прозвучало проникновенных слов. Блины и кисель, подававшиеся на тризне, были очень хороши.

Да, смерть Овсянкина стала чем-то вроде итоговой черты. Она словно бы закрыла наше прежнее долгоденствие. Дала отсечку студенистой и неповоротливой эпохе – сонному, расслабленному времени, как будто бы окуклившемуся в скорлупе своей ороговевшей кожи, такому же нелепому, как смерть на фуршете. Хороня Овсянкина, мы словно хоронили это время – старое, вялое время, потому что в двери уже стучало новое. Это я сообразил позже – о том, что в жизнь нашу врывалась История. Та самая, с большой буквы, которую будущие студенты станут изучать в университетах. В частности тут, на Васильевском острове, в здании с аркадой Кваренги. Где она была всё это время – История? Где шуровала по своим таинственным делам добрых лет двадцать?

В декабре мы с Катей поженились. А вскоре и Красоткин с Мариной. Вчетвером полетели в Сербию – такое ритуальное путешествие. Белград, платаны, памятник Николаю II, собор святого Саввы, похожий на наш Морской Никольский в Кронштадте, только помассивнее. Славные люди, славная ракия. Сербские гуляки пахли фруктовым садом – сливой, грушей, абрикосом…

Тут бы и поставить точку. Но остались вопросы. Почему именно Емелю я объявил героем этого предания? Не Катю, не себя – его? А потому. Порой мне кажется, что Красоткин… что он, как и все остальные рыцари тайного милосердия, – это и есть тот двигатель, который запускает Историю. Вечный двигатель – никто не знает, как он работает, но остановить его невозможно.

А я? А я, наверное, оказался слаб, и не вынес испытания совиной тропы – колобок во мне возобладал. Я – человек. Как говорит Катя: всего лишь человек. И, как всякому человеку, дурные мысли приходят мне в голову чаще, чем хорошие, и скверные желания одолевают сильнее, чем примерные. Знаю за собой этот грех. Будь наоборот – орден тайного милосердия так бы и остался тайным. Но Катя этих изъянов во мне не видит, потому что…

Эпилог

Потом пришла весна, заблестело железо мокрых крыш, грязный снег поплыл по улицам. И выглянуло из-за тучи солнце, будто грозный русский Бог, оглядывающий возлюбленное творение.

Крым, Донецк, Луганск, Одесса, Мариуполь, Славянск…

Той весной я получил автомобильные права сразу в двух категориях. Асфальт на площадке в промзоне, где меня учили заезжать задним ходом в ворота, потрескался и покрылся выщербинами. По краям откалывались и отползали в сторону большие его куски, как злые республики некогда единого Союза.

Саур-Могила, Иловайск, Дебальцево, Донецкий аэропорт…

Потом был чемпионат мира по футболу 2018 года… Удивительное дело: после этого чемпионата в России пропали две тысячи иностранцев. Въехали по карте болельщика, а обратно не выехали. Растворились в просторах, как табачный дымок в эфире.

Потом – 24 февраля 2022-го.

Когда в городе на стенах домов и водосточных трубах появились листовки и трафаретные оттиски «Нет войне», Красоткин придумал грациозную ответку. Он решил перехватить партизанскую инициативу. Не знаю, как удалось ему навести Василька и Гонтарева на мысль о нелегальных «Окнах сатиры РОСТА», – должно быть, путём той же совиной тропы (незримый стрелочник, он перевёл стрелку), – но только это стало их самым громким художественным проектом и помогло наконец тому и другому найти достойное применение своим дарованиям. Василёк с Алёшей подготовили целую серию плакатов, распечатали их, как огромные стикеры, на самоклеящейся плёнке – и однажды ночью залепили ими рекламные щиты и витрины магазинов по всей улице Маяковского. «Хуже соски не было и нет – готов сосать до старых лет. Продаётся всем» – гласил один из плакатов, на котором в шаржевой манере был изображён отъехавший на Закат известный актёр с лицом, отмеченным печатями всех земных пороков. «Кончились западные гранты? Не парься! Иди на помойку в Тбилиси – с релокантами пошарься!» – источал ядовитый оптимизм второй плакат, в минималистской манере запечатлевший стайку опознаваемых бегунов, тоскливо взирающих на помойку с парой весёлых бомжиков у бачков. «Не те бляди, что хлеба ради спереди и сзади дают ети. Их прости! А те бляди – лгущие, Западу сосущие, укропам деньги дающие – вот бляди сущие! Метлой их мети!» – гласил третий плакат, изображавший могучего дворника, выметающего прочь метлой мелких человечков с ясными лицами. И так далее. Словом, презрев тост Разломова о неопределённости, ребята определились.

Резко, грубо, ниже пояса? Ну да. А чего вы хотите от уличного искусства? Лубок, шершавый язык плаката, иначе – никак. Маяковский понимал: здесь важно не изящество, здесь важна действенность. Прохожие останавливались, со смешанными чувствами щёлкали смартфонами и постили плакаты в блогосфере. Дальше – по экспоненте. В один миг Восковаров и Гонтарев стали знамениты. То есть – знамениты стали их творения, пусть пока и анонимно.

К тому времени я уже был на юге. Красоткин прислал мне фотографии этих плакатов – я лежал после первого ранения в ростовском госпитале, рассматривал их и хохотал, вспоминая всю нашу шальную компанию. Идущие на поправку обедали на открытой террасе. Синицы прыгали по столу, заставленному посудой, интересовались колбасными шкурками и разбрызгивали суп по клеёнке в зелёную клетку, когда пробовали усидеть на черенке столовой ложки, оставленной в полной тарелке. Самыми смелыми были, конечно, молодые синицы. Рыхлые, пушистые, они казались безглазыми из-за чёрной окраски головы и белой – щёк, они писком заставляли кормить себя из рук в то время, как юркие, гладкие, исхудавшие взрослые возмущённо звали их, сидя на безопасном заборе.

После улицы Маяковского, выставка на которой просуществовала один неполный день, партизаны спустя неделю обклеили плакатами (в соответствующем живописном и поэтическом исполнении) улицу Некрасова. Потом, через неделю, улицу Есенина. Потом – Блока. Видимо, просчитав алгоритм, полиции удалось в конце концов повязать их на Пушкинской улице с рулоном плакатов «Клеветникам России». Так, получив всего шесть суток административного ареста за мелкое хулиганство, они наконец обрели полноценную признанность – были открыты народу и прославлены их имена. Постаралась новостная бригада телеканала «78», редактор которой ходила на массаж к Марине, носящей теперь фамилию Красоткина.

…Емеля и по сей день там, на милом севере, где корюшка пахнет огурцом, а сиги – арбузом. Творит во весь опор незримое благо, имперский солдат на своём посту. Катя тоже там – вместе с нашим семилетним сыном и нашей пятилетней дочерью. И моя мать, так и не примирившаяся с моим отцом, – ведь он уже не вышел из больницы… Кстати, Катю она не опознала. Не опознала как ту самую. Фотография в телефоне всё же была не портретной, к тому же я стёр её ещё до нашей с Катей свадьбы, пока мать отправилась на кухню во время одного из очередных семейных обедов. Впрочем, что-то в её сознании, наверное, всё-таки забрезжило. «У вас с отцом похожие вкусы», – шепнула она мне однажды, когда мы с Катей привезли ей на выходные внука.

Итак, они все там, а я – я тут, в донецких степях. Как я попал сюда? Думаю, это энергии любви – всё дело в них. Ведь все самые главные решения в жизни приходят к нам путями этих токов, пусть они совсем не обещают покоя и комфорта. Потому что любовь – не покой и комфорт. Напротив, как раз адское пекло прославлено своим гостеприимством. Думаю, в моём случае донецкие степи – следующая ступень на лестнице в небо.

Я хотел, чтобы моя отчизна была сильной, справедливой, красивой и достойной моего уважения. А как иначе? Любить Родину всякую возможно лишь лицемерно или по принуждению. Если, конечно, любовь бывает вынужденной. Любить же безоговорочно я был готов только мечту – ту Россию, которой пока не было, которая лишь грезилась в будущем. Я поехал ковать это будущее. И я был здесь не один. Значит, с Родиной всё будет в порядке. Всё образуется, жизнь всё устроит – следует только самим учиться у жизни, а не учить её и навязывать ей свою волю. Поэтому я тут.

Здесь белые облака, яркие звёзды, огромные подсолнухи и отважные фазаны, перелетающие дорогу прямо перед моим БТРом.

Мне не нравится война. Чернозём в воронках пахнет червями. Поля рассекают ленты посадок — так называется здешний фантомный лес. В посадках – враг. Завтра мы штурмуем очередной чёртов укреп. Облака и посадки горят рукотворной непогодой – страсть и в вышине, и на земле великая. Но это ничего, мы пересилим. Непременно пересилим, как пересилил мой дед – лейтенант полковой разведки. Ведь перед нами то, чего хотели нас лишить, – перед нами лестница в небо.

Да, мне не нравится война, но всё, что мне надо сейчас знать, это:

1) я буду здесь до победы (если раньше не словлю пулю, или нашу победу не сольют),

и

2) приказ, отданный матом, следует исполнять в два раза быстрее.

Content

Павел Крусанов
Совиная тропа

1. Профессор прелестей

2. Пражский крысарик

3. Не Дюймовочка

4. Светлая энергия

5. Стрекозиный художник

6. Ползи, улитка

7. Тетрадь для комплиментов

8. Ещё раз о красоте

9. «Аллея героев»

10. Чистая страница

11. Секреты, ведьмы, эволюция

12. Чудеса начинаются здесь

13. Вечный двигатель

Эпилог