Алена Бражникова-Агаджикова

Странные, страшные, плохие, хорошие. Стихи

© А. Бражникова-Агаджикова, текст, иллюстрации, 2023

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

Предисловие от художника и писателя Павла Пепперштейна

Мы все живем в тайном ужасе (и этот ужас относится к тем разновидностям ужаса, которые навязывают нам особенную нервозность). И что это за ужас? Этот ужас связан с брызжущим представлением о том, что подлинной поэзии больше нет. Причем ее больше нет вовсе не потому, что ее больше некому порождать, а потому, что ее незачем порождать. Иначе говоря, иногда возникает ощущение, что немалое количество талантливых людей способны порождать великолепную поэзию, но… она больше не нужна. И все же среди этого множества великолепных и талантливых людей встречаются великолепнейшие, талантливейшие (и к их числу, безусловно, относится Алена Бражникова-Агаджикова!), которым удается пробить омертвевшую печаль наших не вполне веселых времен своим пылающим словом, своей пылающей болью. И после «западного» слова «боль» пусть прозвучит глубоко восточное слово «сострадание». Буддийское сострадание! На первый взгляд, великолепный поэт Алена Бражникова-Агаджикова кажется автором протестантским, но мое сердце шепчет мне: нет, это неправда! Она не протестантский автор, она автор буддийский. Она посвящает себя состраданию. Она действительно помогает страждущим и несчастным (помогает не только как деятельный организатор, но и как поэт, как словесник), а не просто теребит края ран, как любят делать протестантские авторы. Она – автор буддийский, потому что она не только лишь теребит раны, но исцеляет их… или хотя бы стремится к этому. Поэзия сострадательная есть то, что чаемо нами в самой глубине наших невысказанных стремлений. Сострадание гнездится в словах и между словами, оно дает знать о себе то нервной пульсацией, то загадочными летаргическими замираниями… с чем мне сравнить этот неожиданный ветерок подлинной поэзии, прилетающий из ниоткуда в тот миг, в тот период, когда этого ветерка уже и не ждешь? Сравнил бы я его с той детской травмой. Но здесь возражу компетентным психологам, которые полагают, что травма всегда зиждется на «серьезных» проблемах. Настоящая детская травма отнюдь не такова, она не знает различения на «серьезное» и «несерьезное». Взять хотя бы ту травму (и эту травму я возвел бы в исток несравненной поэзии Бражниковой-Агаджиковой), которая коренится в такой процедуре, как заправление одеяла в пододеяльник. Все мы испытали это! Или не все? Может быть, вовсе не все мы это испытали… но я точно испытал! Я помню (и никогда не забуду) то мучительнейшее состояние в спальной комнате летнего детского сада, когда каждому ребенку вменяют в обязанность (прежде чем прилечь ради дневного сна) собственноручно заправить одеяло в пододеяльник. И что, господа психологи, вы станете с пеной на губах утверждать, что нужна смерть родителей в автокатастрофе или их предельная холодность в отношении возрастающего чада, для того чтобы сформировалась, созрела, налилась животворящим и ядовитым соком многоцветная детская травма?

Брызните навзничь, детские психологи! Достаточно простого заправления одеяла в пододеяльник, для того чтобы сформировалась травма в тысячу раз более страшная, чем могут вообразить черные архангелы. Ведь одеяло не уминается в пододеяльник! Оно сопротивляется! Там требуется трясти за уголки. Там такие требуются изощрения, что ими на долгие годы становится беременно фарфоровое сознание не взрослого. Как хотелось бы вытрясти из памяти эти одеяла, эти пододеяльники, эти железные кровати, эти пружинные матрасы. Но не получится. Как называется эта невозможность вытрясти все вышеперечисленное? Это называется – подлинная поэзия. И именно эту поэзию (восхитительную, пьянящую, отвратительную, беспомощную, виртуозную) дарит нам Алена Бражникова-Агаджикова.

Предисловие от автора

Во мне всю жизнь соседствовали две вещи: обостренное чувство несправедливости и крайняя восприимчивость к метафизике. Днем я могла работать над материалами о людях, которые подвергаются насилию или сильно болеют и им нужна помощь, а ночью подолгу смотреть в потолок и ощущать распирающее солнечное сплетение чувство. Чувство, что все люди и события связаны даже не невидимой, а красной нитью; что тени от проезжающих машин на стене – это не просто тени, а портал в мир, который я не вижу, но чувствую. Это чувство началось с детства, и его изначальной формой была благодарность Богу за то, что он создал мир таким невероятным. Я могла сидеть на подоконнике, смотреть на вереницу огоньков фар машин и плакать от того, как все невыразимо и благодатно, как вкусно пахнет воздух весной и чистым бельем, которое сушат на балконе соседи.

С возрастом это чувство притупилось, вера в Бога сменилась на веру в то, чего мы еще не постигли, но что совершенно точно есть. А к тридцати годам неожиданно восприимчивость к метафизике снова возросла, как будто заработал уже покрытый пылью старый термометр.

Стихи в этом сборнике писались на протяжении шести лет. Картины писались специально для сборника. Я не знаю, откуда родились некоторые образы стихов – иногда я засыпала, и в голове начинало крутиться слово, одно и то же слово, я перебарывала сон, вставала и писала, рука вела сама. Или в голове вился образ, например, мигающая красная точка, с которой начался один из самых странных и важных для моего сердца стихов, стих про мусорный полигон. А сколько стихов я в итоге проспала… но не жалею, спать я очень люблю.

Большую благодарность я хочу обратить к ряду людей. Режиссерам кино, которые снова и снова дарят мне портал в другую реальность. В особенности Дэвиду Линчу: он познакомил меня с таким жанром, как магический реализм, вдохновил на автоматическое письмо и научил чуткому обращению со своими снами. Художникам, чьи работы остаются моими проводниками в мир цвета и чувств. Музыкантам, чья музыка всегда наполняет мой дом, в особенности Гейру Йенсенну. Моим друзьям и моей семье за базис всей моей жизни, тем, кто жив, и тем, кого уже нет в живых, но кто перебрался в иное пространство. А также всем, кто нашел время, чтобы познакомиться с моим наиболее честным и невыразимым способом осмыслять реальность – какой бы ирреальной она порой ни была, – с моими стихами.

Перейди по QR-коду и посмотри цветной вариант картины

1

мне снится, ты крестишься дважды

на водонапорную башню,

внизу семенят самолеты,

лежат в колыбелях пилоты

и пальцы большие сосут.

мне снится, ты стонешь во сне,

ногами сучишь, как котенок,

и нет под тобою пеленок

(но ты ведь уже не ребенок),

ты звездный пилот корабля.

мне снится, что в этой вселенной,

обтянутой кожей и тленной,

меня быть не может и нет.

тому, что есть я, светит свет

лучей колыбелей пилотов.

крест-накрест раскрою ладони,

пытаясь нащупать лицо.

ты стонешь и просишь проснуться,

ты видишь во сне мертвецов.

я очень стараюсь нагнуться,

рукой до тебя дотянуться,

а ты исчезаешь во мгле.

сосут свои соски пилоты.

нет в этом пространстве заботы,

заботиться не о ком больше.

мы, кажется, въехали в Польшу.

«открыть паспорта

на странице с визой»,

и я открываю глаза

2

– всем привет, я – взрослый ребенок

из дисфункциональной семьи. если можно,

я выскажусь. я много говорю об отце,

я превозносил своего отца. хотя так, как ко мне,

он не был жесток ни к кому. мы со спонсором

не можем решить, что выбрать мне высшей

силой: иногда приходим на мою могилу

и топчемся в нерешительности.

говорят, я воскрес. это правда.

воскрешение – больнее, чем смерть.

смерть – это быстро, а тут некуда деть лопатки,

всасывающие крылья обратно,

ни стоять, ни взлететь, ни сидеть.

метаморфоза длилась три дня.

отец меня отправил обратно.

я не был уверен, что хочу

видеть людей, меня убивших,

издевавшихся надо мной,

плюющих в меня.

другого мира я, впрочем, не знал.

отец прямо сказал —

надо.

молнии мечет, посохом бьет.

а я смотрю вниз, мне страшно,

и думаю —

сам-то он что не идет?

стало стыдно.

прости, я спускаюсь, папа.

падаю, делаю глубокий вдох,

кричу:

– поговорите с моим отцом!

он – это я, я – это он.

кричу:

– поговорите с моим отцом!

Толик, спонсор, приходит в ужас.

– ты ведь знаешь, что такое абьюз?

– я не знал, но теперь знаю.

осудить не могу – боюсь.

– в чем-то, знаешь, я сам виноват.

и теперь уж как вышло, так вышло.

у отца самого как таковой семьи не было, нам

трудно его понять. ну вот каково быть тем, кто

сам все создал? это, наверное, невыносимо

одиноко. я бы просто орал.

– разве на кресте ты не орал?

Толик раздражающе хороший спонсор. вечно

не в бровь, а в глаз.

– это было всего один раз и быстро закончилось

я знаю, что скажет Толик. его папа тоже

не сахар, алкоголик, плакал у семилетнего

Толика на коленках и просил называть маму

шлюхой. есть в нашей с ним истории коечто

общее. мой отец говорил, что люди

будут слушать меня, потому что я воскрес,

дескать, он сотворил мной чудо. люди

правда стали прислушиваться ко мне

и хотели быть ближе, но никто не хотел

слушать меня по-настоящему. я нес себя,

запертого во внутреннем саркофаге, где

продолжал гнить вместе со своими эмоциями

и желаниями. они разрастались вширь,

но саркофаг было не проткнуть, так что я ходил

и ходил по пустыне, волоча тяжелую ношу,

и рассказывал людям про крест. они падали

передо мной на колени, плакали, как толиков

папа, и рассказывали ужасные вещи.

– по крайней мере, – усмехнулся Толик, выдувая

дым, – у тебя были поклонники.

я посмотрел на его физиономию и впервые

в жизни засмеялся.

– никогда не думал об этом с такой стороны.

– а ты подумай. это друг тебе советует

3

я родился слепой невидимкой:

моя мама не познала мучений,

обрекающих на крик рожениц.

я легко выпорхнул из ее лона,

но, слепой, ударился о стекло роддома.

но, невидимый, я так долго летал,

прежде чем на груди примоститься

бесцветным калачиком,

и все же мне удалось. и даже Она

почувствовала мое присутствие.

ее тонкие теплые пальцы

проскальзывали сквозь то,

что могло бы быть теплым телом,

но я был – воздух,

бесплотный, колыхаемый ветром,

ветер также регулировал температуру моего

сердца.

ее живот был – как парус,

раздуваемый мной изнутри.

теперь он опал, но она не расстроилась,

куда бы она ни шла,

то придерживала калачик воздуха

на груди.

мне нравилось вздыматься

и опускаться.

вздыматься

и опускаться.

как нежно колыхалось то,

что могло быть моими кудрями,

от ее теплого дыхания.

когда она грустила, ее щеки холодели,

когда радовалась – ее грудь вздымалась

быстрее,

когда влюблялась – что-то в ее нутре

клокотало.

она всегда знала,

что я рядом.

до последнего вздоха

знала.

вместе с ним

я и был растворен

во времени,

в звездах,

в дожде,

в океане.

и снова —

во времени,

в звездах,

дожде,

океане.

и снова

4

поливай богульник,

он любит воду,

обновляй воду,

поливай богульник.

под новый год

какая-то умница

(или умник)

хорошо придумали,

а главное – вовремя.

хлопаю стоя,

стонем и хлопаем.

дела в приоритете:

не потерять себя,

не потерять себя,

себя не потерять.

но для начала

давай поедим

и починим кровать

5

я бы если могла

обняла тишину

а она бы меня

в ответ обняла

шепнула на ухо

без звуков слова

слова ни о чем

покоя слова

6

если вдруг ты умрешь,

я возьму острый нож

и отрежу себе

палец.

но дилемма получится сложной:

без тебя жить нельзя,

а без пальца,

выходит, что можно

7

на три этажа выше

панической атаки,

похмелья,

глаз, засыпанных песком,

надрывается ребенок.

пока не знает,

что ничейный.

узнает —

замолчит

8

налево – не Прага уже,

налево – неясное мне,

там светят огни на горе,

гора утыкается в месяц.

мы в доме живем деревянном

и с садом на заднем дворе,

сегодня послышалось мне,

что сверху игра на рояле.

но мне не послышалось,

вправду – играет владелица дома.

ты – голый напротив меня,

и все в тебе очень знакомо.

знакомые ребра и нос,

знакомый лобок и соски,

знакомые руки и брови,

а взгляд вот почти не знаком.

секс сексом, а это— серьезно.

серьезно и страшно смешно.

ты – голый, ногами схвативший,

звучит то рояль, то затишье,

и этот престранный момент

заказан для наших дыханий

под аккомпанемент.

– с ума б не сойти! —

хохочет в гробу

эрик сати.

старушка стучит по роялю.

надеюсь, что стоны твои

ей либо не очень слышны,

либо

хотя бы

радостны

9

мой личный кредит доверия —

мокрый серый снег, тающий,

как деревенское поверье

в двадцать первый век.

мои мысли бывают такими,

что их точно нельзя печатать,

а иначе должностные лица

посадят в клетку, как птицу.

мой внутренний стержень,

кажется,

размягчается от любви.

умри ты, ты умри, умри и ты,

а я превращу всех в кашицу.

моя усталость умножает силу.

проживу еще лет двадцать пять —

и замочу всех в сортире,

покажу всем кузькину мать.

моя боль – за себя и за бедных,

за слепоглухонемых детей,

мертвенно спящих птиц,

свисающих с труб медных.

мои стихи нескладные.

я будто ем слова головой,

а потом меня тошнит.

но когда протошнишься,

всегда становится легче,

это истина взрослых,

как одеяльник в пододеяло заправлять

10

сколько съесть мелатонина,

чтоб забыть про все тонины,

выпитые мной?

сколько безразличия

в рамочки приличия

нужно запихнуть?

снится сонный паралич:

на моей кровати

лошадь и Ильич.

ничего хорошего

не приходит с лошадью

в тусклом свете ночи.

я жую стекло, крича,

взорвалась, конечно,

лампа Ильича.

конь прозрачные осколки

пьет из черной лужи —

умирает тут же.

я осколки достаю,

пол заполнен кровью.

я – живу,

Ильич коня

искромсал любовью

11

ты-то, может, и извернешься,

погладишь санитарку по упругим косам,

примешь таблетки, закуришь в толчке,

но из себя изгнать дурку не так-то просто.

ну, представь. вот дома, в них огни,

где-то свет, где-то темень,

за спиною шаркает что-то

и дышит.

кажется – может, все же листья

провожают в последний путь?

но дыхание нарастает,

сила выдоха-вдоха крепнет,

шаги настигают осенние ботинки.

неоткуда, но хочется проснуться,

посмотреть, кто настойчиво намеревается

забрать у тебя что-то, хотя вроде пуст,

и ты решаешь обернуться.

зеленый куст с синим отливом

расшаркивается на ветру.

надоедают социальные игры,

я (ты/мы) бегу, отрываю ни в чем

не повинные веточки.

мой баллон наготове,

но из куста вылезает рука.

это моя рука.

вот родинка.

вот мама случайно ошпарила кипятком.

я сажусь напротив, я страшно напуган,

мне (который из кустов) нужна помощь.

и я опять его вытягиваю.

и я опять себя вытягиваю.

и я опять себя насилую.

и я опять себе доверяюсь.

и я опять предаю сам себя.

и я опять говорю, что диагноз – не я,

но по правде я в это не верю

/из цикла с Женей/

13

мне кажется я

того

мне кажется

я умираю

мне говорят

что за жуть

но ведь нет

никого

отвечаю

никого

никого

никого

кто бы знал

про тот свет

хоть чуть-чуть.

может съем я салат

и закрою глаза

навсегда.

есть могилы

кладбищенский мох

он молчит

а могилы подавно.

но мое ощущение

кричит

что все те, кто мертвы, —

мотыли.

что марина – мотыль

саша – тоже мотыль

паша – точно мотыль

мои бабушки, дедушки —

все мотыли.

крылья их так красивы

прозрачны

чисты

а тельца толстопузы.

если нет достоверного знания

что случается с теми кто умер

то мои представления

не без основания

могут быть

очень даже

верны

14

голуби жадно жрут

потому что холодно

другого голубя.

снег разлетается вбок

красиво.

зима в России

15

мой ум

всегда

стремится в дом

моя квартира

это он

моя любовь —

та тоже он

там чайных чашек

перезвон.

моя душа

которой нет

готовит на двоих обед

и все сердечные

сосуды —

посудомойка

для посуды.

все естество мое —

кровать.

ее не надо заправлять

у изголовья

ваза лилий.

и одеяло

в одеяльнике

само

так просто

без усилий.

я путешествовать могу

но быть кочевницей

мне чуждо.

в дороге

удивительного много

растут там камни на лугу.

сорву один-другой плитняк

расхорошившийся, как мак,

и потащу находки в дом

чтобы сказать тебе:

любовь!

смотри, что я нашла в дороге!

а ты

уставший ждать

скучавший

меня в охапку

на пороге —

и в кровать

16

у креста появился крест.

крест все тащит его вес,

закопать, да в густой лес.

хочет крест свой проклятый крест

распилить и тащить на развес.

чтоб торчал из земли этот крест,

чтоб уверен был тот, первый крест,

что подземный червяк его съест.

потому что один из крестов

был из камня,

второй – телесов.

потому что второй из крестов

был из мяса,

дождя и сверчков

17

я еду на аисте

и диазепаме

мокрые псинки

бегут под ногами

в одной руке руль

в другой булка хлеба

мой велик как небо

синюшный как небо

мне вновь десять лет

и нету расстройства

и нету расстройств

и нету расстройства

собачки мокрющие

цапают пятки

я их раскопала

на маминой грядке

мой аист велик

он многим важнее

чем все мои важные

супер-идеи

мой аист вперед

с собачками скачет

концепции злые

нам в спину судачат

мы всадники неба

мы пьем простоквашу

мы дети запыленных

малоэтажек

грибничьим дождем

нам все нипочем

не растем ни умрем

ни умрем не растем

18

похороните меня

под камнями,

трескучими ветками,

морскими солями.

мне-то без разницы

а природе – приятно

19

никакого фронта

никаких полей

в мое отсутствие

цветы полей

и кота покорми.

я не вернусь

потому что

нет никакого фронта

нет никаких полей.

и выстрелы невидимы

и солдаты не кричат

и на полях не рисуют

сердечки.

я не вернусь.

в моем сердце

ветряные мельницы

в твоем сердце

упал самолет

(Тимуру)

20

вознесенский переулок

мы идем в парк трогать уток

или звался он проспект

ты мой лучший человек

я твоя собачка герда

улыбаюсь я усердно

ты мой лучший человек

я одна а здесь ковчег

покормили гордых уток

целовались пол минутки

дома я сварила гречку

у тебя болела печень

перед сном тебя в обнимку

ты сопишь и я соплю

я не знала этой ночью

что я с трупом задремлю

ты проснулся утром рано

это было очень странно

встал качнулся и упал

тут и начался сериал

говорю а что случилось

ну-ка высуни язык

я звоню в ноль три ты понял

ляг лежи сдавила крик

подожди не надо скорой

говоришь слюну роняя

я тебе все расскажу

я не то чтоб обвиняю

но понятно и ежу

что я жить с тобой устал

и вообще устал я жить

я пытался все закончить

чтобы всех не изводить

перед сном я выпил пачку

дозу я не рассчитал

ты бы раз проснулась с трупом

согласись хорош финал

мне не то чтобы есть дело

до того как будешь жить

мое тело надоело

моим духом дорожить

слезы проступили на гердиных букашечьих

глазах. у некоторых собак бывают глаза, как

две маленьких черных пуговицы. у герды

были именно такие. что жеэто, получается —

я могла проснуться с холодным, может быть,

даже разбухшим и противно пахнущим

трупом? а что я ела бы? кого обнимала бы

перед сном? он об этом не подумал? почему

он об этом не подумал? почему не отполз, как

кошка, умирать в самый дальний угол? чтобы

я этого не видела? разве это любовь?

а что, осенило герду, если человек хотел

умереть именно рядом с ней. чтобы

последнее воспоминание было связано с ее

прерывистым храпом и теплом ее гладкой

шкурки. наверное, одному умирать тяжело.

герда заскулила и сиганула в окно. первый

этаж пятиэтажки. ей надо было подумать. под

раздачу попали маленькая птичка – герда

случайно придушила ее, играя – и соседский

кот, решивший посмеяться над гердиной

трагедией и оставшийся без кончика хвоста.

герде надо было подумать.

и она подумала.

жить без хозяина спокойнее, потому что

никто, кроме тебя самой, не норовит умереть.

герда сбежала.

хозяин прожил долгую, скучную жизнь,

рассказывая своим скучным друзьям

пронзительную историю о том, как его

любимая собака ни с того ни с сего

выпрыгнула из окна и оставила его одного.

в этой истории было много саможаления

и мало правды.

конец.

22

я ничто и никто

превращенная в склизкое тесто

я цепляюсь краями

помоги помоги

посиди посиди

вот же утро мы заспаны яндекс такси

я не чистила зубы невеста

ты лицо не умыл ты мой муж.

посиди посиди в склизком мире

из липкого теста

плохо с каждым людским существом

но с тобою не так омерзительно вместе

мне с тобой ничего.

расшибить об асфальт

кулаки и убогую рифму

чтобы каждое слово

подохло

чтобы в муках

сложилось в могилу.

я не стану ни ссать ни плевать

моя месть этим

бл..ским словам будет хуже

вместо теплой живительной лужи

на могиле словам

никогда

и никто

не проронит ни слова.

никому не скажу где покоится

сучья могила

и цветы приносить я не буду

просто сразу

слова схоронив

я участок

плиту

да и кладбище тоже

забуду

23

целостность – это

Ось Целая

по которой вращается

целая ось

зануда —

это нудистский

плоский

голый зад

страсти христовы —

это хризантемы

на страстном бульваре

в крови

ломовая лошадь —

это человек

которого оседлал

Ошо

прелюбодеяние —

это предлог

чтобы делать

любовь

сомнения —

это мнение сома

о собственном «я»

круговорот —

это ворота

в круглый рот

безумие —

это мумия

которая без ума

от своего наряда

очарование —

это

вор

роет ров

в тюрьме

24

десять тысяч счастливых дней

звучат угрожающе-подло.

обещания – атавизм,

его создателю перерезали горло,

по крайней мере,

очень на это надеюсь.

пушистый черный комок

подбежал ко мне доброутрить.

хозяйка – здесь!

хозяйка —

жива,

ура!

хозяйка – веди меня срочно есть!

однажды комок умрет,

протянув свои слабые лапки.

я пойду его хоронить в лес у дома,

там и найдут невидимку-закладку.

десять тысяч счастливых дней —

поганая мерзость,

десять тысяч счастливых дней

претендуют на некую редкость.

что ты помнишь, хозяйка, про счастье?

бутоньерку с лавандой? в обнимку слезы?

фату из фикспрайса? когда опровергли рак?

мое тотемное животное – собака,

которую избивали две тысячи девяносто

с копейками дней,

но она сохранила веру.

мне двадцать восемь.

стена из фанеры.

мне нужно следить за сном

25

любовь – это

схожесть культурного кода

любовь – это

вместе брызгаться ядом

любовь – это

когда в семье без урода

любовь – это

наблюдательные палаты рядом

любовь – это

такое замыленное слово

любовь – это

гораздо большее чем любовь

любовь – это

когда утро похмельное злое

потихонечку утихает

потихонечку утихает

и перетекает в сносный

дождливый день

26

секс-символ

паша пепперштейн

в дороге в телефоне

нашептывает текстом

мерзости

и пакости

о странном

нежном

Мире.

сверну и голову

и шею

забыв про

пашу пепперштейна

в попытках из окна

найти Любовь.

хотя бы вспомнить

что она

была

и есть

и будет

(может быть,

вообще-то)

ну вот – Звезда

колючкой в черной ткани.

чем не Любовь?

овечки в утреннем тумане.

чем не Любовь?

все это страшно

одиноко

и одиночество во мне

не одиноко по себе

само,

во мне все дело.

Спать

27

пес испугался

южной грозы.

теперь только

гладь

да гладь.

все по машинам!

водителю нужно

поспать.

водителю нужно

прийти в себя.

водителю дали

смачный кусок

заднего сиденья.

водитель не просит.

он везет и везет

сквозь громы и молнии,

жару и слепых богомолов,

притаившихся

на переднем стекле,

озлобленных

тем, что они богомолы.

если водитель видит

улитку на проезжей части,

он вздыхает —

куда же ты прешь, собака,

отлепляет ее

и влепляет

в бескрайнее поле.

там ромашки,

роса

и комбайна не видно.

если водитель видит собаку

на дороге,

он бросает ей кость

и вежливо объезжает.

у водителя много забот,

и они не ограничиваются тем,

как бы кого не сбить

и не переехать.

водитель ежеминутно

борется с соблазнами:

справа – яркие звезды,

слева – сливовый сад,

впереди – виноградные лозы,

сзади —

бесконечно

горит

закат.

но нужно смотреть на дорогу.

не переставай смотреть на дорогу.

дорога, дорога, дорога,

дорога должна быть дороже

родной отцовской рожи

и родных материнских плеч.

ты знаешь, когда залечь

на дно

и отдохнуть.

Бродячие псы лают на машину.

Двери заблокированы.

Стаи не страшны.

Все,

Кроме природы,

Спят

За заблокированной

Дверью

(Иону, 08/19)

28

все строчки глупые.

хотела я сказать,

что все мы вышли из воды,

но ты – особенно неловко,

стрекозка и тапир

в одном.

я замерла.

твоя со мною остановка

и голодесная улыбка

на замедуженной воде.

и твой уродливый бойфренд,

хотя— надеюсь все же – папа,

запомнятся надолго.

женись на мне и будь моей женой

(Той богине, 08/19)

29

красное платье,

белый воротник,

твой дом сгорел,

когда ты к нему

привык.

когда ты думал,

как красиво

его обустроишь.

новый построишь.

возможно, построишь.

тебе в этом деле

никто не поможет.

ни местный сторож

поселка городского типа

«Земля»,

ни я.

мой дом затопило.

и его останки

обвиты плющом

30

чтобы боль от потерь

шум дождя

подоконника пыльная гладь

голубые глаза

мамина зубная коронка

дедова похоронка

папина глаукома

допитая бутылка рома

банка из-под солений

комната без отопления

все подвинулись разом назад —

нужен дзен.

нужен дзен

чтобы боль от потерь

была тем же

что радость находок

вспоминаю без тени тоски

твой колючий

родной подбородок

твой неправильный прикус

и смех.

это дзен?

нет, не дзен

очень больно

я считаю букашек в лесу

отложила и вату и бритву

чтобы не прерывать тишину.

это дзен?

говорят, просветление

тотчас может любого застать

и тоска

и тоска

и тоска

будет тем же

что банка солений

и тем же

что твой подбородок

и папина глаукома

и мамина зубная коронка

и дедова похоронка

незапланированный аборт

самодельный невкусный торт

ходьба под моей дверью

преданное доверие

смех во время оргазма

отек квинке и астма

лазерный пистолет

сколько мне лет

где я

это дзен

все одно

31

не снаружи, а внутри,

не внутри – снаружи

с неба проливаются

слез соленых лужи.

я барахтаюсь в слезах,

как щенок в пруду,

на работу я сегодня

точно не пойду.

не пойдет и мой сосед,

чья работа рядышком,

в перерыве на обед

в лужу прыгнет камушком.

мы с соседом на спине

плаваем и плачем,

сделать море из москвы —

наша сверхзадача.

дождь идет,

плывут в тоске

дворник с депутатом,

в волейбол морской играют

две сестренки с братом.

все в слезах. и стар и млад

шевелят глазами,

две дороги – в рай и в ад

развезло слезами

32

кости смоет дождем,

и портвейн растворится в болоте.

испугалась соседка:

«в среду видела, вроде,

шла домой с пирогом

из Вкусвилла,

потрепала собаку,

предложила

анапский арбуз».

у ненужности —

плесневый вкус.

мама плачет,

а дождик идет.

пруд, раскинувший

склизкую тину,

замолчал по соседству

со мной.

этот стих не тебе, идиот.

папа плачет,

а время

идет

35

не только преступники

возвращаются на место преступления

но и свидетели

и невесомые

духи жертв.

в зеленом доме

похожем на хлев

дрожащем

напротив хосписа

мы были недолго счастливы.

и теперь моя душа

наворачивает вокруг круги.

не заходит внутрь:

никто не приглашает

36

сжег весь ладан

скурил бамбук

сковырнул бородавки рук

ушел на мусорный полигон.

сейчас будет махач

кулак на кулак

нож на нож

только пах не трожь.

горели твердые отходы

вокруг полей

без путей отхода

вокруг полей

подошел сзади

раскрыл рот

потянул за язык —

раздался визг

и треск

язык – в руке.

что ты за друг-то такой?

кто так поступает?

разве для того тебе бог дал речь

чтобы ты умышленно

забыл меня предостеречь,

что Они

идут за мной?

что ты за друг-то такой.

я проснулся в темноте

насыпал корм кошке

выпил стакан воды

за окном – фонарь

ни одна тварь

ни один ты

не сказал

что Они грядут.

я как е. ный лох

сраный додик

смотрел в экран смартфона

думал мне просто тревожно

ждал пока закипит молоко

гладил кошку.

если бы хотя бы намек

хотя бы зашифрованное письмо

о том что это последние минуты земной

красоты

терпкого воздуха

осязания

я бы потрогал каждый предмет

совершил сексуальный акт со столом,

люстрой, спичечным коробком, фонарем,

микроволновкой, зубной щеткой, перьевой

подушкой

я, конечно, знал: в отношении меня велась

прослушка

но больше ничего не знал.

я можно сказать к ней привык

говорил только то, что можно прочитать

в сети

посмотреть в интернете

ты решил, что я фанат французской новой

волны,

мы как дети спорили о Годаре

(тебе был ближе Шаброль)

диаметральной противоположности левого

и правого берегов

я обычно проигрывал интеллектуальные

игры

2:0,

потом ты шел спать

а я под видом медитации долго смотрел

на красную точку в углу.

Уууу.

Уууу.

Гул заполнил собой меня, когда Они невидимые,

не осязаемые, но ощущаемые всем остальным

естеством пришли.

Красная точка потухла.

Ей было незачем уже гореть, прослушка

в отношении меня больше не велась, данных

собирать было не о чем да и не за что. Я так

испугался, что чуть не потерял сознание, упал

на диван, на диване лежала кошка, я услышал

сдавленное мяуканье и треск тонких костей.

Кошка потеряла сознание от боли и не пришла

в себя. Из грудной клетки, минуя мышцы и хрящи,

пророс уродливый куст травы. Такую я покупал

кошке за 50 рублей в фикспрайсе, чтобы она

насыщалась витаминами. Я инвалид, 50 рублей

для меня это деньги, оставьте смех при себе или

повысьте мне пенсию.

Ну и я дернул за куст травы, что он лезет, тут же

взвыл от боли. Из проторины полилась жидкая

кровь. Я спрятал куст под пиджак и подумал, что

разберусь потом. Что потома никакого не было,

я еще не знал.

Они рассредоточились по моей зябкой комнате

и начали рыскать облизывать стены проветривать

шторы листать пенсионное удостоверение ничего

приятного в общем. Один из них влез мне в малое

ухо и начал производить Операции Я заплакал

не то от обиды нето от невероятной тоски

вспомнил что разжавил кошку ив этом объктном

мире мы больше никогда не встретимся однна

нелепая трава одна нелепая траяа зачем я им

был нужен Информация секретная я лпытался

добиться ответа на полигоне но друг трясся делал

вид тто испытывает нечеловеческие страдания

пока я стоял с его длинным языком помелом

в руке да и бесполезно это было, я просто

погорячился,? знал, что он ничег не скажет

потому что скорее всего ему стерли память.

В тот день, вернуашись с мусорного полигона;;;

я написал это письмо, выпил, стакан молока,

вынес, а дверь лоток и лег навсегда. красная

точка больше не мигала ее не было вообще,

а Они… вы и сами знаете.

Я больше никогда не встану

прошу никого не винить

Я выбираю кататонию не по своей волн но так

больше никто не пострадает

я любил

37

встал на воскресную службу.

на мое «люблю»

предложили дружбу.

пошел причащаться.

святые отцы,

я на ней

чуть не отдал концы,

пока она стонала

и думала про россию,

я был россией.

ну хорошо,

я пытался быть россией.

меня не просили,

но я старался быть

жестоким, но мудрым,

честным, но льстящим.

я не скрывал пустоту

за пиз. жом в телеящике.

она кончила.

спиной содрогнулось,

и все кончилось.

Россия – щедрая душа,

а моя – какая?

так и сказал:

я себя не знаю

и знать не хочу.

что, если запуганный

маленький мальчик,

орущий ее дыханию в такт,

вырвется наружу

и устроит

бесконечный

всемирный бардак?

две ореолы,

две башни-близнеца,

я присосался к ним,

чтоб ощутить вкус жизни

в ожидании смерти.

она так и сказала:

я на грани жизни и смерти,

и оптимизм мне жизненно

необходим.

соски пустые.

она никогда не хочет детей.

я – один

38

нечего тосковать

по пятилетке в клетке,

нечего оглядываться,

считать труды.

там ты да не ты.

построишь себя —

не за горами

11 сентября.

как не жалеть тело,

летящее с одной целью —

умереть и удариться оземь?

кто польет кактус,

уберет за котом?

кот умрет.

на его смену

с приходом весны

в подвале расцветет еще один кот.

такой же окраски,

но с другими повадками,

целями и вкусовыми предпочтениями.

я занимаюсь чтением.

у меня вибрируют вены.

11 сентября наступает,

проходясь мигалками по лицу,

воя сиренами.

кроме меня их никто не слышит.

сосед за стеной хрипло дышит:

его крушение подходит к концу.

мимо пролетел знакомый.

«Лавандовые сны» —

так называется мой крем.

от жары он становится кашей.

я не особенная в сентябрьском деле,

так что уже не страшно.

ладно, если честно, страшно.

Больно. Обидно. Пекло.

растираю крем так, чтобы не было видно,

как сползает кожевенный переплет.

окна бьются вдребезги.

почему не стеклопакет?

и тут оказывается,

что вы отражались во мне.

наши лица срослись в бестолковых осколках

и стали такими родными,

такими прекрасными,

что точно пора прощаться,

пока можно терпеть красоту.

мы были лучше всех.

вы, я и наши чувства друг к другу.

если сансара – это бег по кругу,

то я бы пробежала с вами еще с десяток

кружков

(Всем тем, кого я люблю)

39

если говорить в масштабах вселенной,

я – Гарольд Смит.

орхидея, видевшая одну теплицу,

крепко спит.

если говорить в масштабах города,

я – птичка, что видела стремный стафф.

в комнате клетка, за окном рука, в руке —

пистолет,

пиф-паф.

говоря о масштабах реальности,

я – затерявшийся в причинно-следственных

связях спецагент.

одно неверное решение – и мира нет.

что до любви,

я – водопад.

всюду трупы, кровища, слезы,

а вода продолжает течь,

ш-ш-ш, кап-кап.

каждый представляет собой промежуток

времени.

в мое время рождается больше всего детей

и умирает большинство взрослых.

старые люди называли это часом волка.

во время него к нам приходят самые страшные

кошмары.

а если мы бодрствуем,

мы пугаемся

40

традиционные частушки жителей, гостей

психоневрологических диспансеров

и интернатов, рассказывающие о хроническом

разнообразии странного, приятного

и страшного

* * *

этот ваш жан клод ван дамм

съел весь наш феназепам

и осталась от ван дамма

на душе одна лишь рана

* * *

три палаты семь сирот

все сидят открывши рот

а во рту шевелят руки

отвратительные звуки

* * *

дед Илай родился в мае

я родил его в сарае

«никакого нет Илая!» —

караван собаке лает

* * *

подари ботинки

чтоб я убежал

подари Маринке

маленький кинжал

нас здесь долго держут

мы хотим домой

дом Маринки сверху

мой там где с тобой

41

ты топтался в снегу

убаюкавшем наше болото

я услышала шорох

в дальнем черном углу

это звездное небо

закашлялась что-то

это ежик шипел

на дубовом полу

42

не хочу умирать.

сканирование осуществляется,

отпечатки пальцев покоятся в библиотеке.

за тюремным окном собаки гаркают, зеки

зевают, крысы лают.

на кирпичной стене внутреннего дворика —

неподвижная тень человека. над ней

вороны особо плотно сгущаются.

тень не думает, не болит,

ее цель – отбрасываться.

ее спутник сегодня

с умершим сыном прощается.

с умершим маленьким сыном прощается

43

эверест не был побежден,

и даже покорен он не был.

чтоб покорять кого-то, у него должно быть

сердце.

если ты покорил эверест —

ты не покорил, не покорила,

ты просто маленькая песчинка,

пытающаяся орать чуть тише

и что-то значить для мира

44

все, как и раньше,

постный обед.

солнце греет голову

тридцать лет.

дождь макает в лужи

тридцать лет.

я кому-то нужен:

тридцать лет,

мама жива

45

каждый год

в октябре

вся страна балдеет.

плачет,

стонет и синеет,

листья багровеют.

кто-то осень пережил,

кто-то перепил.

ну а кто-то белым зайцем

в небо перепрыгнул.

21:00

я не буду тебе звонить,

ох, не буду звонить.

ох, не буду звонить тебе,

ох, не буду звонить.

и приходить я не буду к тебе,

даже меня не проси.

только ко мне на могилку однажды

водочки ты принеси

46

как твои дела

ну так

а твои

ну так

ну так это же здорово!

почему

развиваемся в одной и той же динамике

47

одно слово,

чистое, как снег,

пролетело над городом.

белоснежные крылья-зигзаги

веяли холодом.

чистота, наподобие той,

что царит в процедурной утром,

уколола, не предупредив,

и горожане от шока

умерли

48

асфальт приютил разбитое яблоко

а я живу в гребаной панике

одна

49

непринадлежность никому,

таким, как я,

что в спину божий нож

50

медбрат качает ножкой

я опять забыла в столовой

мельхиоровую ложку

кто ей только уже не поел

51

ребенок грызет край стола

кутенок сосет мамин сосок

я в этом мире совсем одинок

посреди заснеженной пустоши

я подслушиваю и подслушиваю

о чем говорят ветра

они болтают о самом главном

52

это мир избегает меня

или я избегаю живых?

не попасть под анафему,

сохранив под дых.

снятся ведьмины сны.

я встаю.

продираю глаза и шатаюсь.

мир не знает меня целиком,

но и я его точно не знаю.

вьюга грубо хладит батарею.

чай вечерний, с мятой и тмином.

мои мысли полны одним,

мои мысли полны – одними.

эта жизнь протекает внутри.

в ней своя изиметрика грусти.

если страшно до ужаса, ври,

что тебя очень скоро отпустит.

никому не понравится жить

с тем, кто путает винные сорты.

я приехала в питер к друзьям:

на восстания местные в шортах,

на восстания хочется пить,

на восстания хочется выть.

ты уехал, приехал, не местный,

раздражающе вздул пуховик.

ты не нужен ни им, ни себе,

ты, наверное, нужен лишь маме.

обхитри ради светлой женщины

подступающую манию.

обхитри, застегнись и обратно,

убегая от пневмонии.

выйдет книжка стихов тиражом,

незаметным ни до, ни после.

смерть коснется одним крылом,

и останутся только кости.

эти тексты сожрет бытие.

на друзей может только надежда.

я пока надеваю одежду,

кто-то где-то надежду одел.

быть одетой кем-то сторонним

может лучше, чем ведьмины сны,

явно лучше, чем козья морда,

на отсутствие нужного «ты».

коммутатор молчит. я молчу.

калорифер гудит и баючит.

я к себе на колени хочу.

в этом мире есть я да и я

53

я скидываю вилку за вилкой,

но никто не приходит.

или я не слышу звонка?

54

кто надеется, тот пьет,

а потом бросает.

тот, кто любит, тот не бьет,

тот всегда спасает.

мы гуляем по степи,

впереди – два дома.

мой один, а твой – другой,

из металлолома.

железяки – дерево,

дерево – железо.

совместить одно с другим —

воры не залезут.

женский стон в краях степи

образ поражает.

это мать сыра-земля

нас с тобой рожает.

это мать, твоя, моя,

нас предупреждает,

что обед уже готов,

хватит, остывает.

возвращаемся в дома,

окна друг на друга.

я в тебе нашла себя,

а в себе вдруг друга

55

вот подействуют лекарства,

один плюс один плюс один,

снимут локдаун,

сниму фильм,

перееду в берлин.

или не перееду,

но, в общем,

обрету свободу.

пейте воду,

сдавайте на литий,

главное, больше пить и совсем не пить.

господу побоку,

хорошо или плохо,

господу побоку,

на что свет лить.

наполнять пространство

непустой квартиры.

чем?

кем?

в этом доме всегда играла музыка,

мы жили над тем, что называют

круглосуточным магазином,

пили пиво, играли в карты,

решали,

над кем посмеяться,

кто, в конце концов,

будет жить, но будет

страдать,

а кого – миновать.

но это только потому,

что нам захотелось.

капель. конец января.

я – не я, я – это я,

говорю доктору,

что не узнаю себя,

на самом деле, конечно, вру.

эти черты хорошо узнаваемы,

просто чуть перекорежены,

чуть подсажены на измену.

чуть преуменьшаю,

чтобы не высадиться напрочь,

чтобы высадиться с трапа,

москва – берлин,

не потерять контроль.

карта – шут.

карта – король.

дебильная рифма.

дебильная рифма.

дебильная рифма.

я хочу быть нулем,

я хочу быть в ноль,

я хочу быть кем-то,

кто окажется

умнее и лучше себя

56

жила-была зина,

или не зина,

это неважно,

жила отважно.

реаниматологи в ней что-то нашли:

следы этаперазина

и блуждающую,

даже при нынешних обстоятельствах,

нежную улыбку.

позвали старшего по больнице,

тот удивился:

а такое бывает?

ну, наверное, иван, ну, немножко…

судмедэксперт топнул ножкой,

все, забывшие о его существовании, вздрогнули.

«крыса», вздохнул про себя иван, «не дает

полюбоваться».

а вы как считаете, спросил вслух.

я, высоко протянул судмед, ничего не считаю,

я только высчитываю и читаю, это вы там – как

в музее. растаращились, придурки.

«для того ли я вообще поступал», пробормотал иван.

что-что, я не слышу?

ничего, александр николаевич, пишите дальше.

обстоятельства смерти неуточненные.

улыбка – блуждающая,

здесь пять человек,

все это отметили,

все свидетели,

улыбка то в районе ключицы,

то в подвздошной области,

то, извините, в районе паха.

судмед покраснел.

какого – паха?

лобковой кости, ответили хором.

вы совсем там сдурели, вы совсем уже там

поехали. я устал здесь сидеть, пока вы там

вздыхаете.

а ну отошли.

александр николаевич подошел к столу,

направил лампу на зинин пах, затем

на ключицы, затем на лицо.

и влюбился.

и конечно, сердце его тотчас было разбито,

ведь в зине нашли следы этаперазина,

и зинина жизнь, пусть отважно,

но оборвалась

57

мир должен знать,

что я готовлю антрекот,

превращая его в башмак.

мир должен знать,

что со мной не так.

мир должен знать,

ведь в отрыве от всего мира,

палочки Мирры,

купленные в «Путь к себе»,

раскладки на таро,

смешные эзотерические книжки,

электрические вышки,

шипящие из окна автобуса,

ошпаренный палец,

странный секс,

удивительный парень,

боль, много боли,

смех, истерика,

день рождения мамы,

день рождения сына,

скользкий клиент

остаются в прошлом,

обойдя настоящий момент.

я без мира – что я без мира.

ты без мира – что ты без мира.

стробоскоп освещает дощатую плитку,

ползут на работу

раздавленные улитки.

ползут из бара

склеенные улитки.

я готовлю говядину,

не смотря ей в глаза.

меня готовят к постмиру.

не знаю, кто и зачем,

но есть чувство,

что есть причина

58

чайки мигают

бусьими глазками,

мне прокололо шину.

пинает лениво

синее тело

уборочная

снегомашина

59

я стреляю в гнездо

на расстоянии

двухсот метров,

осиное.

жаль, у меня недостаточно гордый стан,

чтоб это выглядело

по-настоящему

красиво

60

из окна хендай солярис 361

я вижу шеренгу про. анных возможностей.

тот город, этот город,

а я хочу жить в старом доме

возле яблоневого дерева

61

я хочу окунуться в лужу,

я хочу простудиться и знать,

что меня, больного, простуженного,

отогреют и положат в кровать

62

мое сердечко сейчас выпрыгнет

и откусит твое сердечко

63

не отворяя ворота

Нового мира,

проснусь с закусанным языком.

звуки «ом»

из губной гармошки,

звуки «ом» —

на рвоте завершился стон.

меня облепили седокрылые мошки,

меня тошнит.

я танцую,

меня кружит.

мошки, а вокруг —

в смысле все, что меня окружает, —

сплошь отрезанные обезьяньи бошки

64

я люблю тебя уродливо

потому что я урод

другой любви у меня для тебя нет

но я тоже чувствую

тоже чувствую

метафизический удар в живот

65

день, когда беспокойство покинуло мое

сердце,

знаменует смерть или рождение.

вечер, в котором кудри продувались ветром,

и я лежала, какой меня задумал (может быть)

бог.

если он, или она, или они,

вдруг покинут меня,

я прислушаюсь к шелесту ветвей внутри.

сделаю глубокий вдох,

напрягу икры,

поднимусь

и вдохну так глубоко,

как никто до меня

66

дама с собачкой

с собачкой дама

лево право

отдохнуть встать

маленький черный

клубок в доме

плюс причина

не умирать

маленький черный

клубок я

минус причина

как есть принять

дама с собачкой

прогулка утром

прогулка в вечер

качели у дома

я тебе будто бы

очень знакома

будто знакомы

наши клубки

67

сквозь позорные,

страшные вещи,

плыви, как сквозь туман.

сквозь все страхи о том,

что наделал,

плыви, сквозь туман.

ведь не ты

взорвал башни.

пусть с другими

крутит шашни

совесть и стыд

68

я уронила свечку

и храм сгорел.

я хотела разобраться в себе

и попала в палату.

69

сколько птиц погибло

от первого предупреждающего

70

тело,

хитроумно изогнутое,

как стеклянный сосуд,

все – тут, а я – там,

все – там, а я – тут,

с неба —

алые капли идут,

над небом —

нас любимые ждут.

тело выносило,

выросло,

со мхом срослось,

все части туловища —

врозь,

пока не случилась

изморозь.

отогреется тело,

найдет свой мох,

в теле удобно

расположился Бог,

над небом – его брат —

Ад.

ноги стали руками,

голова – плечами,

раз так все наоборот,

то, может,

материнское лоно

и есть – вход?

в рай мирской

вход?

Лере,

29/07

71

день неказистый,

шаткий,

я будто болею,

но не болею.

у метро

припарковалась

лошадка.

сто рублей

прокатиться

до поворота

не туда

72

я полюбила шорох

мокрых листьев в лесу.

я достоверно вычислила,

что ни мир, ни страну

не спасу.

вчера я услышала,

о чем стрекочут сверчки.

оказалось, их слышат

только те, чьи дни сочтены.

вечным сущностям

сверчки недоступны,

как, например, крылышки кфс,

свадьбы,

секс,

искусство.

вечные сущности даже не заняты,

то есть

природа их деятельности не исследована.

но сверчков они точно

не слышат

73

жив, здоров и накормлен,

накормлен, жив и здоров.

таких, как ты, да оглоблей,

один-два-три – и готов.

твой смех низконотный искрится

бенгальским огнем вдалеке,

а мимо замерзшая птица

дрейфует по мертвой реке.

дрейфует москвой-рекой птица,

с кем плачешь?

где жив?

как погода?

в чьи раны с рассветным туманом

льешь перекись водорода?

старик у седьмой первомайской

зажмурился и затих.

ты выродился из живого

в неперерождаемый стих.

ребенок звал деда мороза.

шум стих. выпал снег. холодало.

когда ты себя забрал,

меня ненадолго не стало.

когда ты себя забрал,

грехом на воскресной службе,

тупым догматичным скотом,

снег разочаровался в дружбе

другу, который был

21/10

74

я в домике,

ты стекла бьешь, а я тут просто

в домике.

я в домике.

ты пьешь денатурат

и с каждым днем становишься сильнее.

ты обещал мне райские сады,

а я, по факту, прозябал в хрущевке,

ко мне на длящиеся сутками ночевки

ходили дети, матери, деды,

надтреснутые словом «надо»,

все приходили, ожидая сада,

ложились друг на дружку,

как новоиспеченный хлеб,

и замирали

(страшно говорить),

моргали белыми белками

(страшно говорить),

все от меня чего-то ждали.

я – ждал, когда обшарпанные стены

пронзят лианы небывалой красоты.

когда ты явишься нам, ты,

ты, ты, ты, ты, ты, ты, ты,

ты, ты, ты, ты, ты, ты, ты,

отец и мать, невидимый,

прекрасный, по меркам чьим

построена земля, построены и

ты, и я, она, и он, они,

замерзшая река,

младенца первый крик,

слеза хозяина, что держит на руках

остывшую пушистую собаку,

грохочущие льдины,

мятая постель,

разбитый телефон,

горячих губ следы,

пыль в солнечном просвете,

законченный портрет,

осмысленное «да»,

осмысленное «нет»,

плохие и хорошие стихи,

азарт, дурашливость, гордыня,

отвага, подлость, глупость, смех,

живое, настоящее, другое,

зловещий и чудовищный секрет,

свет маяка, пощечина и шум прибоя,

богатство и посмертные записки —

они все есть, а тебя

не было

и нет

75

на месте чирия

возникнет кратер,

и будет он скучать

по черной, гнойной крови.

на стеллаже,

покрытом лаком,

запрятана чекушка боли:

ее не открывай —

еще успеешь.

мороженые птицы

падают с балкона.

ты их руками греешь,

плачешь

и руками греешь,

плачешь —

и руками греешь.

ты гнойный чирий,

скоро ты созреешь,

придется превозмочь

и выдавить себя.

не отделяя «я» от «я»,

себя не ненавидя.

прильнув к поверхности

и в неудобной позе сидя

одною к уху (кружки) стороной,

другой – к стене,

ты слышишь шум морей

и крик —

не то исходит он от чаек,

не то от женщины-соседки.

мороженая птичка в клетке.

таким себя ты видишь.

приклеенная к жердочке

ногами вверх,

а головою – вниз

Ярославу, 26/08

76

вдруг нету сил

в букашках изваляться,

как мой шпиц.

ни в ком я изваляться

не могу.

я одинокий принц,

и моя роза

в тропиках растет,

а я астматик.

планета – не луна

и даже не венера.

с рождения правша,

а хук, конечно, слева

77

вся моя жизнь

шла наперекосяк

чтоб рано или поздно

встретить тебя

чтоб нам было

над чем смеяться

за сладким чаем

в собственном доме

чтоб историй хватило

до самого дня

когда смерть

отправит наши тела

в открытый космос

до того дня

когда уже некого будет терять

белая фата выстелет мой скелет

белые маленькие черви поселятся

семьями в твоих глазницах

мы отправимся прямиком в открытый

космос

где я, может быть, наконец-то

напишу свою книгу историй

и как трикстер спущу ее на землю

под видом священного писания

хохоча до коликов

78

страшно потерять,

а потеряв – не страшно.

дуновенье ветра

приблизит наш конец.

я смастерю шалаш,

а ты поставишь дверцу.

ты разожжешь костер —

а я поймаю дичь.

весь цикл миротворный

уместится в грозе.

два тела обнаженных

лежат посреди поля.

ты руку разожмешь,

в нее поймав зарницу,

подаришь мне ее,

как памятный трофей.

всему придет конец?

но в поезд с ленинградки

в последние минуты

запрыгнет нескончаемость.

она займет купе

и тихо из-за пазухи

достанет всех детей.

младшая – вечность,

старшая – горесть,

приемная – счастье,

средняя – старость.

это все, что у нее осталось.

это все, что у нас осталось

Диме, 16/09

79

если бы пришлось выбирать

я бы стала осенним перегноем

80

бесконечно уставший от слов,

соплетенных своими хвостами,

без конца прокаженный Иов

со крысиными королями

разомкнул вдруг шершавые веки.

– кто поспорил, кто дьявол, кто брат,

кто решил, что не жизнь я, а шутка,

кто забросил гранатой тот взгляд

что в окно опыленной маршрутки

громыхнул, исказив меня сильно?

будь ты проклят, и трижды, и трижды,

трижды и

позабыт после смерти.

о тебе будут складывать песни,

о тебе будут реки журчать,

но не тем тебя станут считать,

кем ты был, кем ты есть,

кем ты будешь.

проклят я,

исказившийся видом.

проклят ты,

позабытый нутром.

как бы ты ни кричал,

ни просил,

умолял,

бесогонил,

рыдал,

ни один существующий

после

не поймет о тебе ничего.

я – Иов,

я лицом изменен,

но нутром

я остался

Иовом,

как прежде.

ты – здесь имя изменено —

прозябать будешь вечность

в надежде,

что когда-нибудь,

кто-то,

хоть кто-то,

ветер,

дуб,

летний дождь,

попрошайка,

где-то,

в церкви,

в пещере,

во мраке,

посреди поминального тоста,

вспомнит истинно имя твое.

я – Иов.

я погост.

я разлука.

я из плоти, из крови,

из муки.

ты – никто,

даже если ты – все.

я – протянутые в язвах руки.

ты – мертворожденный крик

27/10/21

81

во-первых, грибницы (рано ли, поздно)

нас поработят.

их ниточки, призрачный мицелий,

простираются шире,

чем может измерить человеческое

сознание.

а во-вторых, ближе к предмету,

без доверия жизни нету,

один погост да сырая плесень.

а тот, кто утверждает обратное,

уже не человек,

а грибной осведомитель

82

кровушкой омыт

бензином полит

горишь ярче

чем путеводная звезда

83

в моем сердце живут тихоходки,

они тихо шуршат и зимуют,

если там, за пределами – лето,

то топочут, визжат и бастуют.

ничего им не надо, но кроме

чувств увесистых, чудных страстей.

в моем сердце живет тихоходка —

ты попробуй понравиться ей.

докоснись до грудины, где больно,

отзови жесткосердность и смуту

и тогда обнаружишь в минуту

тихоходским себя королем

84

я Ди Би Купер, попавший в плен к туземцам,

я выдан в жены, я никем не найден.

я Ди Би Купер, я мировая загадка,

мой блестящий побег

лишь сплошная накладка.

я Ди Би Купер,

я не то чтобы жил,

мои мысли, стремленья

остались за кадром.

я кровавое сердце

отдал стюардессе,

я кровавое сердце

вместо бомбы держал

85

сегодня наступило четыре

ночи, утра и дня.

завтра наступит четыре

утра, ночи и дня.

– кто я? – раздастся за дверью.

– где я? – спросит не я.

– некто, имей терпенье,

audaces fortuna juvat.

– мне ни к чему отговорки,

я должен всего лишь узнать,

зачем мне с утра просыпаться,

работать и не умирать!

ночь на земле наступила.

ни ветер, ни жук не скрипел.

а тот, кто не я, обреченно

предсмертную песенку пел

86

ты один

я одна

вместе мы однище

87

тревожу кровать корчами ночными:

мне нужно спать.

мой воздух не движим волнами взрывными:

мне нужно спать.

летая над домом, сова упадет,

ей нужно спать.

тебе на помощь никто не придет.

не нужно ждать.

мир схлопнут. узенький коридор.

проем окна.

технически родину не поменять.

она одна.

не плачь по мне, отцветут снега,

придет весна.

меня найдешь под своими ногами,

я буду там.

первоцветом белым, слабым стеблем,

подвину лед.

ты справляешься сам.

потому и на помощь никто не придет

88

цветок,

где отдыхали

столпища ночных мотыльков,

так и не решился

опасть

89

заварка из земли,

рыхлящейся у поезда,

на котором ты ехал

в свой последний путь,

оказалась сладкая на вкус

90

взять дерево гигантской рукою,

выдрать с корнем,

зажевать, как брокколи.

мое тело моего духа меньше

метров на тридцать,

ну или около

91

зачем мне тебя видеть,

торшера красный свет струится,

победоносная сирена,

сирена – птица,

подводная, холодная,

как лед.

со лба стекает пот.

зачем тебя мне видеть

сквозь белокурые морозы на окне?

ты снишься, снишься

с понедельника по среду,

в четверг ты позволяешь

отдохнуть.

а с пятницы – по новой,

ты хочешь, чтобы я сошла с ума

и затерялась в снах.

тому не быть,

а этому – случиться,

раз так, то эдак

и не так.

в моих глазах закрытых ты —

мой лучший друг —

спасаешь от собачьей своры,

верблюжье одеяло подбиваешь,

баюкаешь в ладонях слезы.

здесь нет обиды,

боли и тоски.

нас познакомил бог,

столкнувший в небе грозы,

так родились с тобою мы

и наш Союз.

но вот расклеились глаза

от сна,

и морок-клей на воздухе исдох.

собачья свора

плачет у подъезда,

у ней хвосты отпали от мороза,

а косточки забрал бездомный вор.

перина лучше, чем верблюжья шерсть,

она не душит.

я плакать не хочу:

мои глазницы разлеглись на суше,

их медленно ласкает талая вода.

выходит, нам с тобой прощаться надо.

выходит, сон – души измена, обросла

враньем,

и вместо долгих фраз, присущих тем, кто

задержался в прошлом,

я расскажу, как было:

был вечер осени.

еще светило.

глаза-орешки рассмеялись

навстречу львиной радужке.

на небе в дымке розовой

явился тонкий месяц

(как лезвие тончайший),

и все благоволило

началу вечности,

но вечного в природе

не бывает

6/12/22

92

вьюжилась зима пугающими закорючками,

ветер принес тебя ко мне,

ледяного, из носа стекало и тут же в льдину

превращалось.

меланхолия белоснежной глади

проистекала из трудного детства,

такого же детства, как у всех.

рождение превращает в кучу льда,

я с трудом давлю слезы,

ты просто плюешься ледяными слезами,

они оставляют на снегу следы.

кто ты такой?

кто такой я?

бестолковые сущности шныряют возле

белого бескрайнего неба,

и прозрачные, прозрачные призраки,

которые не разговаривают,

влетают в твой замерзший рот.

он не открывается, но не закрыт до конца,

я беру пригоршню снега,

потом еще

и засыпаю прямо в тебя,

ледяной человек с льдом внутри,

лед внутри человека,

внутри льда живет глухой и немой человек,

рожденный ни матерью, ни отцом,

а глухой пустотой.

неспособный сгинуть,

неспособный думать,

и даже не ведомый.

кусок льда, рожденного водой, рожденной

талым льдом, рожденным водой

93

где бы ни была

моя душа,

о ней я знать

дам.

рассветным огневом,

в крестец ударом,

спокойным сном,

непроизвольно текущими слезами.

ты остановишься в метро —

меня больше нет, напоминаю —

и засмеешься от всего.

мои сигналы распознают только птицы.

они сгрудятся так, как только птицы умеют

грудиться,

и будут щебетать.

мое присутствие лениво

будет беспокоить кошку:

то качается, то стонет.

и коль моя душа покинет этот мир,

мой кактус на столе засохнет,

а солнце как всходило,

так всходить и будет

12/22

94

я на коне

ворвался в магазин,

спросил:

где кофе

и красивые девчонки?

я, говорю,

давненько не любил.

хотя и кофе пил,

один,

во весь рассвет.

не наставляю свою пушку

на продавцов

из чувства такта,

но если мне не скажут,

где,

в какой коробке

здесь хранят любовь,

то в ход пойдут

резиновые пули.

мой конь то ржет,

то дыбится,

копытом указав

на дальнюю подсобку.

скачу туда:

на полочке – коробка.

ее вскрываю нежно

тоненьким ножом,

вдруг слышу тихий писк.

моя любовь!

ее я ранил!

ее я нежно достаю,

такую пышную и розовую

бабу:

– чего ты прячешься?

– я не хочу любить.

– но я тебя нашел – теперь придется.

– ты лучше горло перережь мне, не хочу.

– я научу тебя любить,

мы будем кофе пить

в рассвете персика

на кухне в сталинке

и бутерброды с джемом

есть.

переливаясь дымом смога,

вся розовость прошла.

в ее глазах

смешались злость и безысходность.

я не успел моргнуть —

она схватила нож,

покойничье смиренно

воткнула в шею глубоко.

скачу уныло и разбито

к выходу,

мой конь пинает

раздвижную дверь.

я не уверен,

стоит ли мне верить

продолжать

в любовь

и что такое – верить,

когда вокруг так много теплоты и счастья,

а по касательной

меня оно обходит.

чернее тучи

в город выхожу.

скрипят скворцы,

гоняет белочку собака.

я пушку достаю,

вставляю в рот,

слезами на глазах

я мог бы вымыть

окна в доме.

но дома нет,

ведь дом – то есть любовь.

меня учили так

классические книжки.

резиновая пуля

рванулась к небу,

я подавился

и упал.

ищи меня теперь

в Пятерочке

в коробке

01/23

95

мы танцуем

с Карлом Танцлером.

наши танцы полузагробны,

полувлюбленны,

полубольны.

твое космическое излучение,

Карл,

превозносит до самых небес.

твой летательный аппарат,

Карл,

так и не будет построен

01/23

96

темнеет ночь перед рассветом,

а я качу свою карету.

в карете – сын,

в карете – муж,

а все, что вне кареты —

стужа

01/23

97

ностальгия по тому,

чего у тебя не было,

закладывается в утробе

путем калейдоскопного

расслоения.

выбирается один осколок —

его ты и будешь видеть,

хотеть,

слышать отголоски ароматов

(не существующие в природе),

видеть цвета в ночном небе

(не существующие в природе),

и губы молочной девушки

будут всегда напоминать

тот утробный момент.

момент, когда

тебя сотворили меланхоликом.

Об авторе

Алена Бражникова (Агаджикова), писательница и медиахудожница, родилась в 1993 году в Москве. Получила высшее журналистское образование. Художественные работы Бражниковой-Агаджиковой хранятся в архиве музея «Гараж», неоднократно выставлялись в онлайн- и офлайн-пространствах. В книге, которую вы держите в руках, вы можете увидеть авторские иллюстрации, созданные специально для этого сборника. С 2013 года писательница занимается социальной журналистикой, работая с уязвимыми группами. Основной акцент в ее материалах был и остается на положении людей с психическими особенностями, так как она сама – носительница ментального расстройства и создательница групп взаимоподдержки для психоособенных людей.

Опыт проживания психических расстройств оказал большое влияние на работы Бражниковой-Агаджиковой. По ее словам, «баланс между безумием и нормой порождает новую, смешанную реальность, о которой необходимо писать, – потому что это чистая метафизика, и самое искреннее, что я могу в этой жизни сделать, это пытаться сложить ее в слова». Главные темы сборника – бескомпромиссность смерти, бесконечность желания жить и любовь как спасительное для всего живого чувство. Эта поэзия действительно странная, местами страшная, хорошая, для кого-то, может быть, и плохая. В книгу можно заглядывать, как в зеркало: с чем вы столкнетесь взглядом и какие чувства породит в вас это «что-то»?

Content

Алена Бражникова-Агаджикова
Странные, страшные, плохие, хорошие. Стихи

Предисловие от художника и писателя Павла Пепперштейна

Предисловие от автора

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

13

14

15

16

17

18

19

20

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60

61

62

63

64

65

66

67

68

69

70

71

72

73

74

75

76

77

78

79

80

81

82

83

84

85

86

87

88

89

90

91

92

93

94

95

96

97

Об авторе