Моше Фельденкрайз

В джунглях мозга. Как работает метод Фельденкрайза на практике

Body Awareness as Healing Therapy: The Case of Nora

Moshe Feldenkrais

Copyright © 1977 by Moshe Feldenkrais.

Copyright © 1993 by Malka Silice. All rights reserved.

Published by arrangement with NORTH ATLANTIC BOOKS (USA)

via Igor Korzhenevskiy of Alexander Korzhenevski Agency (Russia)

© Мищенко К., перевод, 2023

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

Предисловие к российскому изданию

Книга, которую вы держите в своих руках, – совершенно особая по ряду причин.

Во-первых, она была написана Моше Фельденкрайзом в 1977 году, когда его метод уже сложился в систему, давал результаты и получил известность и когда у самого Фельденкрайза появились ученики.

Во-вторых, книга «Случай Норы» написана в формате клинического описания: автор сообщает нам информацию о своей пациентке, ее состоянии, своих манипуляциях с ней, ожидаемых и полученных результатах.

Последнее особенно ценно, так как дает читателю возможность увидеть не только практическое применение метода в части индивидуальной работы в нем, но и последовать за мыслью Моше Фельденкрайза, возможно, в чем-то с ним поспорить, не согласиться, но – обязательно – восхититься тому, как целостно Моше Фельденкрайз подходил к анализу проблемы человека, пришедшего к нему за помощью.

Метод Фельденкрайза – это метод, применение которого имеет своей целью улучшение качества жизни человека. Инструментами в нем являются движение и его осознавание.

На вопрос, кому может быть полезен метод, ответ – всем, буквально каждому человеку.

Тому, кто испытывает физическую боль, метод может помочь смягчить симптомы или даже полностью избавиться от боли. Тем, кто ощущает физические ограничения и затруднения или находится в состоянии после травмы, занятия по методу помогут восстановиться и обрести большую свободу движения.

Тому, кто находится в нестабильном эмоциональном состоянии, часто тревожится или страдает от нарушений сна, метод может помочь разрешить эти мучительные состояния, обрести чувство эмоционального благополучия и укрепить способность концентрироваться без напряжения на своих жизненных задачах.

Тем, для кого движение является частью профессиональной деятельности – музыкантам-исполнителям, актерам, танцорам, спортсменам – метод Фельденкрайза поможет решить профессиональные телесные задачи – стать ловчее, расширить исполнительскую выразительность, отточить технику исполнения.

Таким универсальным метод Фельденкрайза делает то, что работа в нем основана на точном понимании нервной системы человека и ведется с нервной системой на самом понятном ей языке – движении и ощущениях от него, на которые человек обращает внимание, то есть – осознает.

Процесс анализа, осмысления мозгом ощущений и выработка им ответа, который может выражаться, например, в усовершенствовании движения, – и есть то, с чем работает метод Фельденкрайза. Осознавание ощущений, их анализ, накопление сенсорного опыта от движений способствуют уточнению схемы тела человека, его образа себя. Последнее трансформирует то, как человек держится, ведет и проявляет себя в мире.

Почти всегда на уроки Фельденкрайза люди приходят только за облегчением боли или восстановлением после травм, но со временем пациенты осознают, что у них не только улучшилось физическое самочувствие, но и, например, изменилась способность к самоорганизации, способность концентрироваться, значительно увеличилась уверенность в себе. Постепенно тем, кто занимается, становится неважно, на что телесно будет направлен урок, потому что каждый урок принесет новое в их представление о себе в целом.

Моше Фельденкрайз, создатель метода, был убежден, что пределы нашего развития ограничены только силой нашего же представления о себе, силой привычки, а «перезагрузить» свою нервную систему, или переобучить ее, возможно в любом возрасте, но сделать это нужно не через привнесение внешних исправлений, а посредством осознавания человеком себя, своих движений, своих привычек.

Такой подход, кроме того, способствует воспитанию чувства внутренней опоры и достаточности: «я достаточно хорош».

Предположения Моше Фельденкрайза о нервной системе и возможности ее переобучения предвосхитили идеи нейропластичности – способности мозга как части нервной системы восстанавливаться, развиваться, наращивать нейронные связи, бесконечно изменяться под воздействием опыта.

В своих уроках Моше Фельденкрайз использовал стимуляцию блуждающего нерва, в нынешнее время работа с блуждающим нервом легла в основу поливагальной теории в восстановительной медицине.

Моше Фельденкрайза можно назвать визионером и потому, что его метод предшествовал такому популярному современному направлению развития осознанности, как майндфулнесс (mindfulness), техники которого – это научно доказано – не только помогают развить навыки присутствия в текущем моменте жизни, стабилизируя настроение, но и применяются в борьбе с тревожными расстройствами и депрессией.

Разумеется, уроки по методу Фельденкрайза могут быть одним из видов лечебной физкультуры, поскольку они улучшают подвижность суставов.

Во всем мире метод Фельденкрайза применяется психологами и физиотерапевтами для помощи людям; актерами, спортсменами, музыкантами – для улучшения своей профессиональной техники; родителями особых детей – как часть реабилитационных программ; для многих людей практика метода Фельденкрайза – это образ жизни и средство самопомощи.

На международном четырехлетнем тренинге, где училась я, среди студентов были представители самых разных профессий и сфер деятельности. Каждый из нас получил от метода то, что было необходимо, и каждый – свое.

В России формирование сообщества преподавателей метода Фельденкрайза находится в самом начале, поэтому, выбирая практика, всегда стоит узнать, где он сертифицирован, был ли его тренинг признан официально международным Фельденкрайз-сообществом.

С большим воодушевлением желаю читателю полезного и приятного чтения о том, как удивительно отзывчива и пластична нервная система и как мягко, но эффективно с ней может работать метод Фельденкрайза.

Евгения Кирсанова, преподаватель метода Фельденкрайза, кандидат юридических наук

Предисловие ко второму изданию

Метод Фельденкрайза – это самый необычный способ расширения человеческих возможностей, с которым я когда-либо сталкивался. Книга, которую вы держите в руках, – это наиболее обширный письменный отчет о работе доктора Моше Фельденкрайза с отдельным «пациентом». Нора – это 60-летняя женщина, которая после тяжелого инсульта потеряла способность говорить, мыслить и двигаться. Работая с Фельденкрайзом, она восстановила свои утраченные способности. По мере того как Фельденкрайз объясняет ход своих мыслей и подход в работе с Норой, мы начинаем понимать всю гениальность и невероятную полезность его метода.

Все представители помогающих профессий, включая физиотерапевтов, логопедов и эрготерапевтов, психологов, врачей и медсестер, найдут в этой книге уникальное видение, которое они смогут использовать для улучшения своей работы. Квалифицированные практики метода Фельденкрайза способны добиться заметного улучшения в отношении широкого спектра нервно-мышечных заболеваний, от церебрального паралича, черепно-мозговой травмы и инсульта до болей в спине, шее и плечах. Тем не менее метод Фельденкрайза не является «терапией» в чистом виде: скорее, он активирует в самом человеке способ обучения, который задействует и мозг, и всю личность в целом.

Таким образом, этот метод имеет большое значение для процесса обучения и любых занятий, связанных с приобретением новых навыков, будь то музыка, танцы или легкая атлетика.

Метод Фельденкрайза основан на глубоком понимании нервной системы человека. Его работа предвосхитила многие известные идеи в нейробиологии и медицине, такие как асимметрия полушарий мозга и нераздельность «тела» и «разума». Как Фельденкрайз демонстрирует в своей работе с Норой, его понимание нервной функции включает в себя как биологическое наследие, так и личную историю человека. Функциональные достижения в работе с Норой являются результатом постоянного внимания к ее чувству собственного достоинства и характеру.

Я настоятельно рекомендую вам погрузиться в историю Норы и насладиться ею. Читатели будут вознаграждены и восхищены этим чудесным рассказом и всей глубиной метода, которую он иллюстрирует.

Уолтер Витриол, доктор медицины

Кафедра реабилитационной медицины

Медицинский факультет Университета Джонса Хопкинса

Июнь, 1993

Еще одно предисловие ко второму изданию

Эта книга, первоначально опубликованная в 1977 году, широко признана классикой в области соматического обучения и терапии. В ней описывается драматическая история женщины, восстанавливающейся после кровоизлияния в мозг, в результате которого у нее возникли значительные физические и психологические проблемы. Моше Фельденкрайз шаг за шагом ведет нас через необычный процесс ее выздоровления, по мере того как она постепенно заново осваивает многие из своих утраченных способностей.

Этот отчет является примером подхода по улучшению функционирования человека посредством движения, который и получил название метода Фельденкрайза. Хотя Фельденкрайз написал много книг и статей, данная книга является его единственным письменным отчетом о клиническом случае. Он планировал, что это будет лишь первое исследование в серии тематических исследований под названием «Приключения в джунглях мозга». Но, к сожалению, его плотный график преподавания помешал ему закончить вторую книгу из этой серии до его смерти в 1984 году.

Книга написана в стиле двух великих клинических неврологов, А. Р. Лурии и Оливера Сакса, и включает в себя мельчайшие детали жизни пациента, что придает клиническому исследованию необычайную глубину и многомерность. Сам Фельденкрайз восхищался работами Лурии и Сакса и считал, что их подход к исследованию клинических случаев намного больше соответствует философии его работы, нежели чем более академический стиль, согласно которому пациент рассматривается как иллюстрация ряда патологий или болезней.

Одной из самых захватывающих составляющих этой книги является то, как Фельденкрайз излагает ход своих мыслей по мере продвижения в работе с Норой. Он одновременно является детективом, учителем и терапевтом и настолько глубоко погружает нас в свой мыслительный процесс, что мы задаемся вопросом: «Каким же будет следующий шаг для Норы?» Мы знакомимся как с ходом мыслей, ведущим к блестящим успехам, так и с тупиковыми идеями, что дает нам уникальную возможность подглядеть, какие вопросы он задает себе в процессе работы и каковы особенности его работы с Норой.

Перед смертью Моше Фельденкрайз обучил своему подходу небольшое количество практиков. С тех пор метод Фельденкрайза продолжает распространяться и получать всемирное признание. Сегодня в Северной и Южной Америке, Европе, на Ближнем Востоке и в Австралии насчитывается уже около 2 тыс. практиков.

Элизабет Беринджер и Дэвид Земах-Берсин Беркли,

Калифорния

Сентябрь, 1993

Предисловие Моше Фельденкрайза

«Случай Норы» – это первая из целой серии историй, с которыми я сталкивался в своей практике. Каждая из них описывает то, как я работаю с людьми.

Я использую две техники. Одна из них – невербальные манипуляции с человеком – называется Функциональной интеграцией. Другая, используемая в работе с большими группами представителей всех возрастов, носит вербальный характер и называется Осознанием через движение.

Обе техники способствуют улучшению осознавания себя и тем самым улучшению жизни как таковой. Они обучают методичному использованию тех наших способностей, которые многие из нас обнаруживают случайно. Именно эти способности помогают нам жить.

Эта основанная на реальных событиях история предназначена для широкой публики. Что же касается рабочей теории, то в ее основе лежит нечто среднее между интуицией и будущим научным Евангелием.

Введение

Существует множество видов и способов обучения. Некоторые необразованные люди обладают более обширными знаниями, чем вы и я.

Можно обучаться какому-то навыку; есть вид обучения, при котором мы расширяем наши знания, углубляем понимание того, что мы уже знаем. И, наконец, есть самый важный вид обучения, связанный с физическим развитием. Под последним я подразумеваю такое обучение, при котором количество, по мере его увеличения, переходит в новое качество, то есть здесь речь идет не о простом накоплении знаний, сколь бы полезным оно ни было. Часто мы вообще не замечаем этот вид обучения; оно может происходить на протяжении достаточно продолжительного времени, без какой-то конкретной цели, после чего, словно из ниоткуда, появляется новая форма действия.

Именно так происходит обучение наиболее важным вещам. Ведь когда мы учились ходить, говорить или считать, мы не следовали какому-то конкретному методу или системе обучения, у нас не было экзаменов или определенного предписанного срока для завершения обучения, так же как не было некой четкой, ясно выраженной цели, которую во что бы то ни стало нужно было достичь. При этом этот кажущийся бесцельным метод практически не вызывал каких-либо неудач в процессе обучения у нормально сложенного человека, и, следуя ему, мы превращаемся в зрелых людей, как образованных, так и совершенно неграмотных. Формальные виды обучения, с которыми мы сталкиваемся в своей жизни, начиная с детства и вплоть до зрелого возраста, похоже, упускают из виду тот факт, что существуют такие способы обучения, которые практически безошибочно способствуют развитию и зрелости. Формальное же обучение больше сосредоточено на том, «чему» научить, нежели чем на том, «как» это сделать; именно поэтому здесь так часто встречаются неудачи.

В этом мире есть учителя, без которых он был бы еще менее веселым, чем он есть. Однако проблема заключается в том, что таких учителей крайне мало; намного проще выиграть в лотерею, чем найти одного из них в качестве наставника.

Настоящий случай является наглядной иллюстрацией метода, сутью которого является обучение ученика, а не дача наставлений. Предположим, я преподаю вам теорему из геометрии; я излагаю теорему, пытаюсь рассуждать с вами, затем я еще несколько раз повторяю то, что уже сказал, пока вы тоже не будете способны это повторить. Такое наставление продолжается до тех пор, пока вы не сможете рассуждать или даже понимать вопрос так же, как это делаю я. Что же касается обучения и физического развития, то здесь наставление, которое я только что описал, на мой взгляд, бесполезно. Чтобы запустить у вас такой процесс обучения, я должен разработать метод, который бы заставил вас думать над теоремой так же, как это делал другой человек до вас. Как учитель я могу ускорить ваше обучение, обеспечивая такие условия, при которых человеческий мозг обучается быстрее всего. Для такого обучения требуется намного больше, чем просто способность преподавать теорию у доски.

История, которую я вам расскажу, воссоздает ситуацию, которая способствует обучению; затем я также разовью теорию. Но я надеюсь, что вы разберетесь в теории еще до того, как я ее объясню. В конце обсуждения теории я отвечу на ваши вопросы.

Глава 1. Кто такая Нора?

Около трех лет назад я был в Швейцарии. Я приобрел там достаточно обширную известность благодаря своим радиопередачам, и мне писали многие люди, в том числе женщина, которая просила меня встретиться с ее сестрой Норой – хорошо образованной и интеллигентной 60-летней женщиной, занимавшей важное положение и говорившей на нескольких языках. Однажды утром Нора обнаружила, что ей трудно встать с постели: ее тело было несколько скованным, а речь – замедленной и невнятной. У нее не было другого выхода, кроме как остаться в постели.

Согласно диагнозу местного врача, у нее, вероятно, образовался тромб или произошло кровоизлияние. Через несколько дней, почувствовав себя немного лучше, Нора встала, но обнаружила, что ее речь по-прежнему нарушена: она могла говорить внятно, но довольно медленно. Позже, когда она попыталась прочитать утреннюю газету, у нее все стало расплываться перед глазами, и она осознала, что не может ни читать, ни писать. У нее началась паника, и ее доставили в неврологическую клинику в Цюрихе, где было обнаружено некоторое повреждение в левом полушарии мозга. Поскольку это было лишь нарушение кровообращения, то оставалась надежда на то, что оно улучшится без посторонней помощи. Нора не была парализована, но одна сторона тела у нее была спазмирована больше, чем другая. Со временем ее речь улучшилась, чего нельзя сказать о навыках чтения и письма. Она больше не могла ни написать свое имя, ни прочитать его, независимо от того, было ли оно написано вручную или напечатано. Карандаш в ее руке был лишь непонятным ей инструментом, и даже когда она держала его правильно, ей удавалось выводить на бумаге только каракули.

Спустя почти год, в течение которого ни письмо, ни чтение не улучшились, Нору забрали домой.

Но даже в собственном доме ей было трудно найти дорогу. Она не могла найти двери и часто натыкалась на мебель. Несмотря на все это, интеллект Норы почти не пострадал. Когда с ней разговаривали, ее глаза выглядели так, как будто ей было трудно понять, но в действительности она все понимала и отвечала исключительно по делу. Когда она сидела на стуле и разговаривала, то говорила и отвечала практически обычным образом, и посторонний человек не заподозрил бы в ней ничего примечательного. Однако Нора страдала от глубокой депрессии и иногда могла часами ничего не говорить и ничего не делать. Она очень хорошо спала и засыпала даже днем. Ей давали лекарства, предназначенные для снижения свертываемости крови и предотвращения очередной катастрофы. Однако, чувствуя, что лекарства ей не очень помогают, Нора время от времени пропускала их прием. Когда ее сестра все же настояла, у Норы не осталось другого выбора, кроме как продолжать принимать препараты. В результате она постоянно находилась в состоянии депрессии и подавленной воли. Ей требовалось внимание днем и ночью. Когда я впервые увидел Нору, я подумал, что едва ли здесь стоит слишком обнадеживаться. Однако, поскольку я был последней надеждой ее родственников, я положил ее на стол и стал исследовать движения ее головы.

* * *

Вам, возможно, и в голову не приходило, что голова, не говоря уже о ее содержимом, – вещь очень важная; на ней располагаются все телерецепторы[1], и то, как мы выполняем то или иное действие, стимулированное нашими органами чувств, влияет на то, как мы двигаем головой. Она может быть настолько зажатой, что, для того чтобы повернуть ее, кому-то приходится поворачивать все тело. Травмы шеи, позвоночника или мышц также оказывают влияние на движения головы. Это чувствуется при попытке подвигать руками голову другого человека: движения головы могут быть отрывистыми, недостаточно плавными и равномерными или даже сочетать в себе все эти элементы. Можно повернуть голову обеими руками на десять градусов и не дальше; затем, если несколько раз таким образом повернуть голову и вернуть ее обратно в центральное положение, можно обнаружить, что в следующий раз она сдвинется еще на несколько градусов. Это означает, что, когда человек находится в вертикальном положении, движение головы вдоль линии горизонта также происходит неравномерно, жестко, в некоторой степени ограниченно. Глаза двигаются вместе с головой, но могут также двигаться относительно головы настолько, что причиной ее неправильного движения могут изначально являться именно глаза.

Исследование движения головы дает четкое представление о том, как человек организует себя, а также об осознанности и самоосознавании исследуемого тела. В то же время такое исследование способствует улучшению или же является своего рода напоминанием о необходимости улучшения движения головы; исследование и лечение в данном случае – это практически одно и то же.

* * *

Осмотр головы Норы и постепенное уменьшение интенсивности моих прикосновений и движений для более тонкой оценки воздействовали на мышцы ее шеи привели к тому, что ее голова стала двигаться легче и более плавно. Я почувствовал, что она отреагировала на это очень хорошо: ее лицо оживилось, глаза стали ярче, а депрессия постепенно сошла на нет.

Когда я исследовал ее ноги, руки, тело и грудь на предмет качества движений – не только с точки зрения амплитуды, но, прежде всего, относительно того, насколько легко они двигались, – она еще больше расслабилась. Я толкнул подошву одной стопы и внимательно наблюдал, могу ли я через такое воздействие на стопы привести в движение ее таз и далее, через позвоночник, воздействовать на голову. Это происходит легко только тогда, когда мышцы и скелет в норме. Если мышцы расслаблены и имеют нормальный тонус, не слишком сильный и не слишком слабый, происходящий в результате наклон головы указывает на то, насколько правильно скелет передает толчок в стопу. (Что является правильным, а что неправильным, будет объяснено позднее.) После того как я в течение примерно трех четвертей часа наблюдал за базовыми движениями ее тела, Нора заметно повеселела и стала выглядеть намного более воодушевленной. Ее сестра и другие родственники, находившиеся в комнате, заметили, что выражение ее лица и глаз, а также подвижность лица изменились почти до нормального состояния.

Затем я усадил ее за стол, вложил ей в руку карандаш и, держа ее руку в своей, написал цифры 3, 4, 7 и 9. Я направлял держащую карандаш руку, и Нора могла читать цифры после того, как писала их. Я переместил ее руку и снова написал те же цифры, а затем спросил ее, что она пишет. Она сказала «34». Ее родственники выглядели так, как будто не могли поверить столь явным улучшениям всего за один урок, ведь теперь она могла писать цифры и узнавать их. Они сказали, что за все предыдущие процедуры даже близко не удалось достичь ничего подобного.

Конечно же, я знал, что очень часто таким больным гораздо легче читать цифры, нежели чем буквы, это зависит от места повреждения. Профессор Поль Брока, один из первых, кто исследовал случаи травм головы во время войны и инициировал неврологические исследования, которые привели к лучшему пониманию функционирования мозга, обнаружил, что некоторые солдаты с травмами головы могли видеть фразу «27 июля» и не понимать ее значения, но при этом не испытывали трудностей с пониманием цифр «27.07». Я знал об этой разнице между чтением букв и цифр и рискнул. Я решил не давать ей на прочтение ничего, кроме цифр, чтобы избежать возможного разочарования в случае неудачи.

После небольшого отдыха я попробовал еще раз. На этот раз я усадил Нору на стул и попытался исследовать и улучшить движения ее глаз и головы. Я хотел проверить, смогу ли я, осторожно направляя ее голову, поднять ее со стула в положение стоя плавно и непрерывно.

Вначале она была скованна, особенно с правой стороны, и я не мог согнуть ни ее локоть, ни кисть руки, ни ногу; все ее суставы ощущались неуступчивыми и жесткими, как кочерга, как это обычно бывает в случае спастических парезов. Я очень медленно и аккуратно начал работать с суставами. Она поддалась довольно хорошо; движения головы стали мягкими, а плечи расслабленными, но это все еще было далеко от нормы. Однако можно сказать, что ее состояние улучшилось до такой степени по сравнению с первоначальным, что она смогла почувствовать произошедшее изменение.

Сначала я двигал ее голову своими руками таким образом, чтобы глаза были направлены немного вниз, а затем осторожно тянул голову, следуя направлению шейного отдела позвоночника, что является нормальным движением головы и глаз при вставании. При таких манипуляциях с головой человек в здоровом состоянии встает; даже если ему не сказать ни слова, он чувствует эту подсказку и действует в соответствии с ней. Но Нору я ощущал в своих руках тяжелой, похожей на столб. Она не понимала подсказку, которую мои руки давали ее голове. Продолжая пытаться снова и снова, смягчив захват и движения, в конце концов я смог с относительно небольшим усилием поднять ее в положение стоя, а затем снова усадить. Вскоре Нора научилась распознавать в давлении на голову сигнал к тому, чтобы встать, а затем снова сесть.

Все, кто наблюдал за этим процессом, были тронуты до глубины души, и кто-то даже заметил, что, если и дальше так пойдет, она излечится в кратчайшие сроки. Со своей стороны, я предполагал, что может потребоваться год или больше ежедневных занятий. Я рассчитывал, что из этого случая может выйти что-то хорошее, но, будучи не вполне уверенным, сказал родственникам, что не думаю, что стоит посылать Нору ко мне в Израиль. Ей придется лететь туда, что само по себе уже является довольно дорогостоящим мероприятием; к тому же, поскольку она будет в чужой стране, не зная языка, нужно будет, чтобы ее кто-то сопровождал и оставался с ней. Что бы они делали? Я мог бы давать ей уроки по полчаса в день, как я это делаю обычно, но в остальное время кто-то должен был бы за ней присматривать, пока ее состояние не улучшится до такой степени, что она вновь станет самостоятельной. Кроме того, по-прежнему оставалось под вопросом, сколь существенного успеха я смогу добиться в этом процессе.

Однако уже на следующее утро мне позвонила ее семья. После размышлений они решили, что перевозка Норы в Израиль не приведет к значительному увеличению их расходов на ее лечение. Даже для того чтобы содержать ее дома, требовалось два человека: один днем, а другой ночью, что само по себе очень дорого. Она должна была постоянно находиться под присмотром. Когда она вставала ночью, то не могла найти дверь; часто Нора ударялась головой и начинала паниковать, когда не могла найти обратный путь к кровати. Днем она пыталась выходить из дома, но потом не могла найти дорогу назад или забывала, куда собиралась пойти. Даже дома она постоянно вызывала у родных беспокойство. Всегда переживая, что с ней что-то может случиться, ее семья продолжала звонить и спрашивать, как она. Кроме того, они были убеждены, что дома Норе может стать только хуже. Если же она поедет в Израиль, то существовала вероятность, что она поправится. Поскольку у Норы были накоплены некоторые сбережения и она получала пенсию, они решили, что она должна поехать в Израиль, а ее братья и сестры разделят с ней это бремя. Они предпочли дать ей этот шанс, вместо того чтобы наблюдать за неминуемым медленным умиранием.

Я решил продолжить осмотр, прежде чем окончательно взять на себя такую ответственность. Мне важно было дать им понять, что я не обещаю исцеления, но постараюсь сделать все, что в моих силах. Я бы вообще не согласился, если бы у меня не было хоть какой-то надежды на то, что в конце концов это мероприятие может принести плоды.

Во время последующего осмотра я попросил Нору лечь на кушетку. Это вызвало значительные трудности; она возилась, поворачивалась и никак не могла решиться. Я попросил ее лечь на спину головой ко мне и повторил эту просьбу снова слово за словом. Было очевидно, что она меня услышала, но либо не поняла, либо не могла легко произвести движение. Я спросил ее семью, знают ли они об этой проблеме, и выяснилось, что, когда она ложится в кровать по собственной инициативе, это происходит без каких-либо затруднений. Стало очевидно, что я имею дело с асимметричным функционированием двух полушарий мозга. Вам будет легче следовать за ходом моих мыслей, если вы имеете хоть какое-то представление об истории исследования мозга.

* * *

В XIX веке профессор Брока, имя которого я уже упоминал, заметил при лечении солдат с черепно-мозговыми травмами, что пуля или осколок, попавший в правое полушарие, вызывает паралич левой стороны тела. Аналогичное повреждение левого полушария сопровождалось потерей другой функции, а именно речи. Вскоре выяснилось, что у правшей речь контролируется левым полушарием, и поэтому травмы левой половины головы обычно вызывают не только паралич правой руки и ноги, но также афазию, или потерю речи. Поскольку число истинных левшей составляет лишь небольшой процент людей, травмы правого полушария редко приводили к потере речи. Солдаты, у которых после извлечения пули или осколка из правой части головы возникал паралич с потерей речи, были истинными левшами.

Два полушария мозга не эквивалентны и уж тем более не идентичны. Многие интуитивно подозревали наличие этой асимметрии. Русский физиолог Иван Павлов считал, что люди по своей сути являются либо мыслителями, либо художниками. Игорь Маркевич, знаменитый дирижер, как-то сказал мне, что твердо верит, что левое ухо слышит мелодию, а правое – анализирует музыкальные структуры и может отличить одну ноту от другой. Накопленные на сегодняшний день исследования Уайлдера Пенфилда и более поздние работы Роджера Сперри об эпилептиках сделали общепризнанным знание о том, что правое полушарие контролирует такие функции, как воображение, невербальная память и конкретное мышление, а левое – речь, письмо и абстрактное мышление.

Я еще вернусь к этой теме, когда в изучении случая Норы мы дойдем до стадии лечения. Вы в полной мере оцените красоту того, что было сделано, когда узнаете некоторые подробности взаимосвязи функции и структуры в работе мозга. А пока достаточно отметить, что именно эти соотношения лежали в основе тех трудностей, с которыми столкнулась Нора, и что, к большому облегчению семьи Норы, я наконец согласился ее лечить.

Глава 2. Выход из Лабиринта

Я вернулся в Израиль. В ожидании приезда Норы я много размышлял, как это бывало в случае с каждым моим учеником или пациентом. У меня нет какой-то стереотипной техники, которую я мог бы просто применить в готовом виде к любому человеку; это противоречит принципам моей теории. На каждом сеансе я стараюсь выявить основную сложность, которая, если над ней поработать, смягчится и частично устранится. Я каждый день меняю положение пациента или обучающую ситуацию для него. Как вы могли догадаться по моим первоначальным исследованиям, я не повторяю механически те манипуляции, которые делал прежде; вместо этого я медленно и последовательно прохожу через каждую функцию тела. Структура и функция связаны настолько тесно, что их невозможно легко разделить или рассматривать одно, не затрагивая при этом другое. Опираясь на тот опыт, который у меня уже был с Норой, я в очень общих чертах разработал некоторую программу. Кроме того, я приготовился менять свое видение в зависимости от результатов последующих исследований затронутых функций, позволяя новым выводам направлять меня в моем суждении и каждодневных действиях в отношении данного случая.

С самого начала я был готов к тому, что найду больше повреждений, чем те, что я обнаружил при предварительном осмотре. Не существует двух пациентов, пораженных одинаковым образом. Однако в случае Норы было довольно необычным, что при совсем небольшом двигательном поражении и при кажущемся вполне сохраненном интеллекте так сильно страдает функция письма и чтения. На основании того, что она испытывала трудности с поиском пути ночью и натыкалась на мебель, я полагал, что, скорее всего, затронуты и некоторые другие основные функции.

Когда Нору привели ко мне, я решил в мельчайших подробностях выяснить, какие еще возможности у нее были ограничены. Она предпочитала говорить по-немецки, на своем родном языке, поэтому, хотя мой немецкий не очень хорош, я тоже говорил по-немецки. Когда я попросил ее лечь на кушетку на спину, она снова начала серию маневров, которую я уже наблюдал, когда осматривал ее у нее дома.

На момент работы с этим случаем я занимался обучением группы своих ассистентов. Я в полной мере знакомил их с каждым интересным случаем, который мог дать им представление о моем методе; таким образом, лечение Норы, которое должно было длиться несколько месяцев, часто проводилось в присутствии слушателей моего семинара. Следует понимать, что я никогда не навязываю ученику[2] присутствие даже приглашенного профессора без согласия на это самого ученика. На свой семинар я принимал пациентов, которые соглашались на присутствие зрителей и за это освобождались от оплаты гонорара. Но даже с такими «бесплатными» пациентами я, в том числе, проводил и сеансы без зрителей. Часто ученик, избавившись от беспокойства и мышечной скованности, внезапно вспоминает и говорит о себе то, чего он никогда бы не сделал в присутствии других. Поэтому у меня есть обычай проводить несколько частных уроков, даже если у ученика нет возражений против присутствия зрителей.

Мои помощники наблюдали за тем, как Нора неловко ложилась на спину, пытаясь сначала поставить на кушетку одно колено, потом другое, и в конце концов у нее ничего не получилось. Они полагали, что она была застенчивой и поэтому неуклюжей, поскольку застенчивость может усугубить неспособность реагировать на вербальные команды и поскольку она не испытывала затруднений при совершении того же действия по собственной воле. В конце концов мне пришлось помочь ей лечь на спину. Снимая с нее туфли, я вдруг понял, что должен очень отчетливо показать своим помощникам, что дело не в стеснительности, а в болезни. Мои помощники, казалось, считали, что я чрезмерно теоретизирую.

Очень часто в конце сеанса я беру на себя усилия по переводу пациента из положения, в котором мы работали, в положение стоя. Например, я могу помочь пациенту со значительными дефектами скелета или мышечными повреждениями принять положение стоя и прослежу, чтобы он не двигался и оставался пассивным до тех пор, пока давление на его стопы не активирует рефлекторный акт стояния.

Одна из причин, по которой я это делаю, состоит в том, чтобы изменения организации и мышечного тонуса, достигнутые в ходе лечения, не были потеряны из-за первоначальной попытки пациента встать, которую он не может не предпринять привычным для себя способом. Если урок был действительно хорош, он может даже почувствовать боль, когда будет использовать привычный для себя образ действий в уже изменившемся теле. Кроме того, я хочу, чтобы пациент осознал ту нередко поразительную разницу в ощущениях, которая возникает в положении стоя. Поскольку эта разница возникает в процессе лечения постепенно, она часто ускользает от внимания ученика. В итоге накопленный результат ощущается как увеличение роста, выпрямление, парящая легкость и т. п.

Так вы поймете, почему в конце сеанса с Норой я положил свое предплечье ей на шею, а руку – на дальнюю от меня лопатку. Затем я согнул ее колени, скользнул другим своим предплечьем поверх ее коленей и под ними таким образом, чтобы эта кисть руки оказалась ближе ко мне. Используя такую конструкцию, очень легко развернуть человека на ягодицах. Действительно, когда верхняя часть туловища и ноги находятся в воздухе, а тело согнуто, это похоже на то, как будто колесо вращается вокруг собственной оси. Мои помощницы могут поднять даже самых тяжелых пациентов в положение сидя с абсолютной легкостью и не задерживая при этом дыхание.

Я попросил Нору надеть туфли и пододвинул ее туфли ближе к ее стопам. Не выдавая своего намерения, я поставил туфли так, чтобы каблуки были как можно дальше от ее стоп. Она вопросительно посмотрела на меня и попыталась засунуть ноги в стоявшие на полу туфли, но, конечно же, не смогла этого сделать. Она также не могла правильно надеть обувь, то есть поставить левую стопу в левый ботинок, а правую стопу в правый. Она не понимала, каким образом и на какой ноге должен оказаться каждый ботинок. После того как она повозилась пять или шесть минут, я помог ей надеть их. Поскольку ее тревога не имела никакого терапевтического смысла, я прервал ее «поиск», чтобы не увеличивать ее смущение перед ассистентами. Перед нами была красивая дама с интеллигентным блеском в глазах, явно властная, но доброжелательная особа, которая была не способна обуться.

* * *

Большинство людей были бы поражены, наблюдая за тем, как Нора пытается надеть туфли, и увидев, как много есть способов ошибиться. Возможно, вам тоже стоит попробовать множество других невозможных вариантов и посмотреть, насколько же трудно вставить ноги в обувь случайным образом. Ориентация в пространстве и во времени обеспечивает направление и ловкость тому, что мы делаем. Поэтому весьма полезно увидеть ценность целенаправленной ориентации по сравнению со случайным успехом.

Позже я более полно осознал степень нарушения телесной осознанности и пространственной ориентации Норы. Родственники дома даже не могли предположить степень ее травмы – и они, и медсестры привыкли обувать ее за нее, поскольку самой ей было трудно это сделать. Ведь она была больна и нуждалась в помощи.

Здесь я обнаружил, что вся подготовленная мною программа требует переосмысления. Мне стало очевидно, что даже сидение на стуле не являлось тем действием, которое бы она выполняла целенаправленно. Вместо этого она пыталась сесть на край стула, не прямо, а подступаясь к стулу наискосок, надеясь, что за счет близости ее таз устроится на поверхности.

Мое упорство в описании подробностей того, как Нора выполняла те или иные действия, позволит вам осознать, насколько же чудесно и сложно на самом деле то, как мы обычно функционируем. Какую значительную роль в красоте, полезности, сложности и простоте этого функционирования играет наше обучение! Удовольствие от чтения детективов заключается не в сюжете, о котором мы обычно забываем, а в нашем сознательном или бессознательном любопытстве на пути к разгадке того, кто же на самом деле это сделал и как. Дело Норы – это своего рода такая же детективная история, которую невозможно разгадать без подробностей.

Поскольку я обучал своих учеников, я пытался донести до них всю необходимость оценки травмы: до какого возраста регрессируют исследуемые функции? Предположение о возрасте, до которого регрессировал пациент, имеет важное значение для планирования способов последующего восстановления. Развитие происходит в определенном порядке. Этот естественный порядок нельзя ни изменить, ни пренебречь им. Мы не можем научить ребенка кататься на коньках, пока он не научился ходить. Этот порядок уже установлен, и мы должны подчиниться ему – или же потерпим неудачу. Мы так привыкли к некоторым явлениям, что порядок их развития кажется нам абсолютно естественным, и мы не задумываемся о том, что в основе этого лежит необходимость. Теперь мы знаем, что у Норы проблемы с ориентацией в пространстве. Но как исправить этот дефект, с чего начать и что делать?

* * *

В конце сеанса, на котором произошел инцидент с туфлями, я сказал Норе, что теперь она может идти домой. В комнате было три двери: одна была постоянно заперта на засов, видневшийся сквозь стеклянные панели; вторая вела в другую комнату; через третью моя пациентка вошла из холла. У этой двери была матовая стеклянная панель почти такого же размера, как и сама дверь, через которую можно было видеть свет в холле. Тем не менее Нора направилась к двери, ведущей в соседнюю комнату, а не к двери в холл. После того как она обнаружила за дверью незнакомую комнату, она уже попробовала выйти в правильную выходную дверь. Она ощупывала правой рукой боковую часть двери без ручки; потом обнаружила ручку слева, открыла дверь левой рукой и ударила ею себе по голове. Она смущенно закрыла дверь, покраснела и воскликнула: «Я не могу!» Ей было явно стыдно за себя. Как я уже говорил вам, она была умна, беседы с Норой не оставляли сомнений в ее умственных способностях. Ее основная трудность заключалась в ориентации в пространстве, которая внезапно оказалась связана с понятиями «право» и «лево».

Ориентация в пространстве является абстрактным понятием, и ее сложно рассматривать в чистом виде. Я не знаю, как подобрать лучшие слова или функцию для понятия «ориентация в пространстве», но я знаю, как помочь человеку различать «право» и «лево», как улучшить его ловкость и точность поворота, ведь когда он эффективно и точно выполняет свои движения, у него, по сути, улучшается ориентация в пространстве.

Возможно, вы думаете, что понятие «ориентация в пространстве» не более абстрактно, чем осознавание тела, и что в этом смысле «два сапога – пара». Осознавание тела – это более конкретное понятие, обозначающее кинестетическое ощущение тела, то есть ощущение движения. Мышечно-пространственно-временное ощущение содержит в себе ориентацию и является важным вспомогательным средством для движения. Движение разумного и здорового тела должно помочь выживанию. Тело человека и его «я» – или его сущность – неразделимы. И в то же время, тело – материальная опора личности – это далеко не полная история. Осознаванию можно научиться. Мы должны усвоить, что существует ощущение правого и левого, которое мы носим в себе. Осознавание тела у Норы было нарушено, что вызвало ее регресс к более ранним этапам развития.

Вы когда-нибудь задавались вопросом, почему двухлетний ребенок не может сам обуться? Или о том, в каком возрасте он должен быть в состоянии сделать это? Разве количество лет здесь не имеет никакого значения, кроме того, что в определенном возрасте это могут сделать многие дети, в то время как в более раннем возрасте – практически никто? Что такого в действительности происходит в предшествующие годы, что позволяет ребенку в определенный момент обуться без посторонней помощи? Чтобы помочь кому-то восстановить утраченную функцию, нужно серьезно и правильно ответить на эти вопросы.

Жан Пиаже добился мировой известности тем, что, среди прочего, выявил тот возраст, в котором мы можем делать определенные вещи. В каком возрасте ребенок может несколько раз подпрыгнуть на одной ноге? В каком возрасте ребенок способен оценить, что значит опоздать на четверть часа? Например, Пиаже наполнил стакан водой, перелил ее в длинную тонкую бутылку, затем снова наполнил тот же стакан и перелил в большую короткую бутылку. Он обнаружил, что, прежде чем научиться оценивать объем, дети должны научиться оценивать длину или ширину, и что они неизменно скажут, что в более высокой бутылке воды больше. Лишь позже они научатся соотносить размер стакана с объемом бутылок. Это означает, что прежде чем мы сможем различать форму и объем, должны произойти обучение и развитие, иначе форма будет восприниматься как разница в длине или размере.

Применительно к живому существу движение означает перемещение во внешнем по отношению к телу пространстве, а также огромную внутреннюю нервную и мышечную деятельность, предшествующую совершению такого действия. Вы, наверное, знаете, что области локализации простых или примитивных движений на моторной коре головного мозга, сливаясь воедино, образуют фигурку, или человечка, называемого гомункулом. Эта маленькая фигурка не является человеческим существом в явном виде. Размер отдельных его частей зависит от важности функции, выполняемой той частью тела, на которую он влияет. Нервная область, представляющая большой палец руки, намного больше, чем область бедра, поскольку большой палец руки участвует почти во всех выполняемых действиях. Бедро же, напротив, редко совершает что-то иное, чем движение колена вперед, его сгибание и разгибание. Область, связанная с губами и ртом, очень велика, ведь рот участвует в пробах, дегустации, жевании, разговоре, смехе, насвистывании, пении и т. д. Подводя итог, мы можем сказать, что размер области пропорционален тем навыкам, которые регулирует двигательная кора головного мозга, а не размеру конечности или элемента, которым она управляет.

Знаете ли вы, что локализация выученного функционирования у правшей обнаружена только в левом полушарии? Или что функции, которым практически не нужно обучаться, – те, для которых достаточно простого развития и созревания, – расположены симметрично в обоих полушариях? Функции, для которых необходимо длительное и тщательное обучение, у правшей сосредоточены исключительно в левом полушарии. Помните, что центр Брока, отвечающий за речь, находится в левом полушарии мозга у правшей и в другом полушарии – лишь у небольшого числа истинных левшей.

Когда я сталкиваюсь с нарушением функции, я прилагаю особые усилия, чтобы не думать словами. Я стараюсь не мыслить логически и правильно построенными предложениями. У меня вошло в привычку представлять в воображении соответствующие нервные структуры, как будто я вижу их мысленным взором. Я представляю ту часть, которая производит поток жидкости. Часть пути жидкость является электрической, затем становится химической и снова электрической. После множества трансформаций этот поток заканчивается мышечным сокращением, а игра мышц приведет к некоторому внешнему действию с участием тела или его частей, которое повлияет на окружающую среду и, может быть, даже преобразит ее. Иногда я застреваю в точке, где не могу себе представить структуру потока или возможные препятствия на его пути. Тогда я спрашиваю, является ли препятствие диффузией, затуханием, отклонением, потерей импульса, нарушением непрерывности или невозможностью одной из трансформаций?

Я обнаружил, что такой способ использования воображения настолько плодотворный, что я не могу без него обойтись. Он часто показывает мне, где моих знаний недостаточно, чтобы я точно знал, что мне нужно и, следовательно, в каких книгах я могу найти информацию. Я формирую некоторую рабочую теорию и изменяю ее в свете новых наблюдений, которые я должен добавить, чтобы эта теория заработала. Такой образ мышления часто оказывается успешным в случаях, при работе с которыми терпят неудачу специалисты, обладающие большими знаниями, чем я. Никто не обладает таким всеведением, чтобы мыслить механически. Я начинаю исследование каждого случая так, как если бы это был первый случай в моей практике, и задаю себе больше вопросов, чем любой из моих помощников или критиков.

* * *

Сестра Норы присутствовала на том сеансе, где Нора не могла найти выход из комнаты. Было забавно, если бы не было так грустно, что она лишь тогда поняла всю серьезность ситуации. В течение трех лет болезни Норы она считала, что что-то не так лишь с «этим чтением и письмом», а в остальном ее сестра была совершенно нормальной. Сама же Нора чувствовала себя очень глупо из-за своей несостоятельности и стыдливо улыбалась, извиняясь за свои неудачи. Она также считала себя нормальной во всем, за исключением чтения и письма, и думала, что должна быть в состоянии делать все то, что мы от нее ожидали.

Мне и ассистентам, присутствовавшим на этом сеансе, было ясно, что это не тот случай, когда успеха можно достичь посредством тренировки или выполнения упражнений – просто многократного повторения желаемого действия. Для того чтобы Нора могла восстановить свои утраченные функции, требовалось более глубокое понимание процесса обучения и возраста, до которого произошла регрессия.

Инцидент с дверями подтвердил мне, что у Норы было нарушено осознавание тела, и в этот момент я вспомнил открытие Поля Брока о том, что речь локализуется в одном полушарии. Я попытался угадать, где может располагаться телесное осознавание. Могли ли чтение и письмо локализоваться в обоих полушариях или же только в одном? И, если в одном, то будут ли они локализованы там же, где и речь – в левом полушарии у правшей? Или же они будут на стороне, противоположной области речи? Здесь мне требовалась работающая теория, без которой у меня не было бы ни малейшего представления о том, какой именно опыт или какую деталь мне нужно было искать. Но как создать теорию?

Возьмите заданные мной вопросы о локализации функций чтения и письма и угадайте ответы. Вы можете начать с того, что скажете, что область чтения в коре головного мозга находится там, куда ее поместил Всемогущий, а центр письма может быть где угодно. Однако с такой теорией вы остаетесь столь же беспомощны, как и прежде, что приводит вас к поиску кого-то, кто знает, где находится область, отвечающая за чтение. И когда вы уже знаете, где она находится, вы можете начать утверждать, что знаете, где она находится.

На заре своей работы я действительно выполнял такие упражнения и всегда проверял результат тем, приводил ли он к действию, которое было задумано выполнить. Если это не приводило ни к каким действиям, я отвергал первоначальную основу или аксиому.

Вы можете попробовать рассмотреть теорию эволюции, которая также является хорошим вариантом самообмана в попытке избежать отсылки к Творцу. Эволюция имеет дело только с каким-то образом возникшими, развившимися и приведшими к выживанию законами. Почему выживание? Просто потому, что без него ничего бы не выжило. Несмотря на легкость, с которой можно высмеять любое словесное утверждение, эволюция – хороший ориентир для исторического развития, но плохой для предсказания. Никто не может утверждать, что выживает мощь, а не слабость, основное большинство, а не единицы, и никому не дано увидеть цель или направление эволюции. Создается впечатление, будто она имеет тенденцию к увеличению сложности, при этом никогда не отрезая пути отступления к ранее протестированной организации. Настоящая трудность в поиске рабочих теорий действия в эволюции заключается в том, что должно пройти огромное количество времени, прежде чем вы сможете сделать даже самое простое предсказание. Вы никогда не можете сказать, кто или что является наиболее приспособленным для выживания до того момента, пока это выживание не произойдет.

Изучая множество других альтернативных подходов к построению теории, я наткнулся на один, который показался мне хорошей идеей. Я сосредоточиваю свои мысли на функции, которую исследую: скажем, на походке парализованной ноги. Я представляю всю функцию ходьбы как с точки зрения индивидуума, так и с точки зрения вида. Я ограничиваюсь одной функцией. В ходе своей практики, имея дело со всевозможными дисфункциями, я постепенно узнал довольно много об эволюции нервной системы, сравнительной анатомии и других смежных дисциплинах. К счастью, за 30 лет работы физиком я успел постичь теорию структур, кибернетику, теоретическую механику и т. д. Кроме того, у меня за плечами были 20 лет преподавания дзюдо, так что я вполне мог себе представить, будто мне дали задание построить робота, который будет работать как идеальный человек, и был уверен, что смогу выполнить эту задачу. Но даже та незначительная степень «конструирования», которую я мог визуализировать, заставила меня пересмотреть самые основы – структуру и функцию, речь и мышление, осанку и действие – и прийти к выводам, опровергающим большую часть того, что я знал. Если бы в результате я не пришел к конструктивным выводам, меня бы считали если не сумасшедшим, то, по крайней мере, несколько ненормальным. Я и сам не раз так думал, а некоторые из моих бывших коллег-академиков начали сторониться меня еще в те годы, когда я отказался от должности физика, руководившего исследовательскими проектами в той или иной стране, и постепенно, мучительно и с трудом переходил к совершенствованию возможностей человека по самоуправлению.

Ограничив свое внимание одной функцией, я визуализировал информацию, которую необходимо собрать из окружающей среды, и механизмы, которые могут способствовать ее выполнению, затем структуру тела, заключающую в себе намерение двигаться, и инструменты, которые могут реализовать это намерение. Наконец, я рассмотрел интеграцию полученных извне данных с непрерывным изменением положения структур тела.

Я попытался прояснить для себя понятие телесного осознавания. В личной истории человека рот является первым органом, который им используется для установления значимого контакта с внешним миром – в данном случае, с сосками. Таким образом, вполне вероятно, что рот также участвует в эмоциях. Иначе почему же мы называем своих возлюбленных «сладкими»[3]? В некоторых культурах для таких проявлений нежности используются термины, заимствованные из следующей стадии развития – анальной – вместо предшествующей ей оральной. Так, например, французы проявляют нежность словами «Ma petite crotte» – «мой птенчик[4]». Можно представить или реально наблюдать, как ребенку помогают (или же он сам справляется с этим) осознать свой нос, глаза и все остальные составляющие себя. Попробуйте осознать, что означает изменение положения для ориентации ребенка. Лично я считаю, что младенец, лежащий на руках у матери для кормления, не получает никакого другого опыта, кроме сенсорных изменений. Но эти изменения ощущений регистрируются в его нервной системе, интегрируются и запоминаются, тем самым определяя его способность действовать в будущем. Они формируют его осознавание.

Еще одним очень важным шагом в осознавании является различение правого и левого. Научиться различать их весьма трудно; многие взрослые испытывают трудности с этой дифференциацией и используют всевозможные мнемонические уловки, когда им нужно повернуть направо или налево. Как правило, ошибка возникает не из-за невнимательности или забывчивости; ведь это то, что повторяется слишком часто, чтобы просто быть ошибкой. Вы можете улыбнуться, думая, что я преувеличиваю значимость этих понятий и ошибочной ориентации, и обвинить меня в том, что я строю свою теорию на ненадежной основе. Но проверьте это сами. Лягте на спину и поднимите руки над головой. Прекратите читать. Просто идите и попробуйте.

* * *

Вы подняли руки над головой или направили их к потолку? В последнем случае ваши руки будут располагаться горизонтально, а не над головой. Следовательно, вы по-разному воспринимаете слова «над головой» в зависимости от положения головы и тела; в одном случае это вертикальное положение, а в другом – горизонтальное. Но с точки зрения различения «правого» от «левого» не имеет значения, лежите вы или стоите. Право – это право, а лево – это лево, даже если вы находитесь вверх ногами.

Это различие чрезвычайно важно – оно является одним из первых разграничений между осознаванием тела и его ориентацией. Хотя изменение положения головы от положения лежа лицом вниз к вертикальному положению происходит рано, различение правого и левого вначале очень размыто.

Лишь после того как мы научились ходить, нас учат, что у нас есть правая и левая стороны, а затем, еще позже, – тому, как поворачивать направо и налево. Если вы водите машину, вспомните, как трудно запомнить дорогу, если вам говорят повернуть направо… затем налево, снова налево и так далее.

Снова поднимите руки над головой, на этот раз в положении сидя или стоя. Вы помните, что вы сделали? Посмотрите, изменилось ли ваше спонтанное действие. Осталось ли положение ваших поднятых рук к телу таким же, каким оно было, когда вы лежали на спине? Достаточно ли вам одного такого опыта для обучения?

Чтобы сделать мой подход к переобучению Норы более понятным, я попрошу вас осознать, что младенцев не учат писать до тех пор, пока они не научатся правильно ходить. Как бы вы учили годовалого ребенка писать «б» и «д» или «м» и «ш»? Он должен уметь отличать правое от левого, верх от низа и овладеть другими, более тонкими степенями ориентации относительно самого себя, прежде чем сможет научиться писать. Могли бы вы придумать метод, с помощью которого можно было бы научить пятилетнего ребенка тому, что _____ – это горизонтальная линия?

Для того чтобы писать, нужно ощущать свои мельчайшие движения и уметь соотносить их с внешним предметом. Таким образом, локализация письма органическим образом переплетается с осознаванием тела и может быть вообще неотличима от осознавания; они должны быть как минимум тесно связаны. Младенец делает отметки на бумаге или других поверхностях цветным мелом или карандашом задолго до того, как он научится читать. Только когда эти отметки написаны как значки, мы можем считать это письмом. Рассуждая таким образом с самим собой, я пришел к выводу, что область локализации функции чтения в коре головного мозга не может быть далека от областей осознавания тела и письма.

Попробуйте представить положение гомункула на коре головного мозга и догадаться, где должны находиться области письма и чтения. Находится ли область письма выше или ниже, и где бы вы разместили область чтения, зная расположение двух других областей? Если вы обратитесь к атласу мозга, то сами увидите, что области локализации письма и чтения сгруппированы вокруг области телесного осознавания.

Дам вам в помощь подсказку: когда вы учитесь читать, вы обычно используете указательный палец руки для того, чтобы помочь себе определить местонахождение того, что нужно прочитать. Священные книги всегда читались серебряной рукой[5], указательный палец скользил по тексту, указывая на одно слово за другим. Вы обнаружите, что эта область находится между областью зрения коры головного мозга и областью указательного пальца. Посмотрите, сможете ли вы локализовать ее более точно.

Порассуждав с самим собой, где именно должна локализоваться функция, я всегда сверяю свое заключение с работами какого-то надежного ученого, чтобы, если вдруг мое заключение является неверным, я не только узнал о своей ошибке, но и определил, какой именно пробел в моих знаниях повел меня по неправильному пути. Я считаю практически невозможным забыть то, чему я научился таким образом. Более того, то, что я усвоил таким образом, – это не какая-то очередная запись в реестр мертвых знаний, а динамическая коррекция в самом процессе мышления. Это знание, которое непосредственно и моментально изменяет то, что я делаю. В результате меняется само мое действие, становясь более четким, более эффективным.

Глава 3. Ошибки – часть процесса обучения

Несколько лет назад доктора Эйба Киршнера из Университета сэра Джорджа Уильяма пригласили в Иерусалимский университет для чтения лекций о переобучении умственно отсталых детей. Он прочитал мою книгу «Тело и зрелое поведение» и захотел поговорить со мной. Он с некоторым удивлением заметил, что дети, которые не могли научиться писать в классе, соответствующем их возрасту, также с трудом могли пройти по прямой линии, как и их сверстники. Это и другие наблюдения доктора Киршнера спасли многих детей от попадания в дома для отсталых детей.

Проходит несколько лет, прежде чем ребенок начинает осознавать относительное усилие пальцев своих рук, прежде чем его телесные ощущения смогут направить палец вслед за тем, что видят его глаза. Он должен научиться программировать свои действия, чтобы иметь возможность начинать, двигаться и заканчивать движение, имеющее под собой определенный смысл. Поэтому неудивительно, что какой-то один навык может быть менее развит, чем другие. Такое обучение либо происходит, либо нет. Дети, которые не могут научиться писать или читать, с каждым годом отстают все больше и больше, становясь относительно более отсталыми, в то время как другие дети продолжают развиваться во время обучения.

В целом, ни родители, ни учителя не могут придумать ничего лучше, кроме как показывать примеры и настаивать на подражании. Даже удивительно, что неудач при обучении этим методом не больше, чем есть на самом деле, – но надо понимать, что они встречаются гораздо чаще, чем принято считать. Многим матерям знакомо то вызывающее настоящие страдания чувство, которое они ощущают, когда обнаруживают, что с их ребенком что-то не так и что методы, которые хорошо работают с другими детьми, не помогают их ребенку. Они могут полагать, что ребенку не хватает силы воли, ему неинтересно или причина неудач заключается в еще каких-то полуправдивых факторах. Полуправда – это фигура речи, ошибочно принимаемая за факты. Может быть, у ее ребенка «недостаточно любопытства». Любопытство является признаком здоровья как у людей, так и у животных. Такой ребенок может быть «ленивым», но чаще эмоционально больным его делает его ближайшее окружение. Нередко можно обнаружить, что, если помочь такому ребенку скоординировать глаза с пальцами руки, это пробуждает волю к обучению и спасает ребенка от того, чтобы его считали отсталым.

Я хочу, чтобы вы поняли, что решение не кроется в простой отработке. Повторения, увещевания, поощрения и наказания здесь будут работать не лучше, чем в случае с Норой.

* * *

Я уложил Нору на спину на стол-кушетку, чтобы иметь к ней свободный доступ со всех сторон. Я подложил ей под затылок деревянный валик с мягким губчатым покровом, таким образом приподняв ее лицо в такое положение относительно тела, в котором оно бы находилось, если бы человек стоял. Еще один валик я положил под ее колени и двигал каждую ногу до тех пор, пока стопы не оказались лежащими носками наружу, а пятки – ближе друг к другу. Я хотел устроить ее поудобнее, чтобы уменьшить тонус тела, дав ей возможность обнаруживать и распознавать очень мягкие движения. Устроенное таким образом тело повсюду имеет поддержку, благодаря чему ему больше нет необходимости реагировать на силу тяжести. Нервная система постепенно перестает поддерживать мышцы в состоянии привычного высокого уровня сокращения, которое способствует их готовности двигаться при малейшем намерении.

Чтобы еще больше расслабить Нору, я мягко положил кисть своей правой руки ей на лоб, слегка двигая ее влево, и еще мягче – обратно вправо. Я повторил это действие несколько раз, меняя направление своей руки, делая свое движение все легче и с меньшей амплитудой, пока оно не стало едва заметным. Поскольку она не чувствовала ни принуждения, ни какой-либо причины сопротивляться, ее тело расслабилось еще больше. Мышцы ее шеи стали мягкими, а голова двигалась под воздействием моей руки так плавно, что сторонний наблюдатель даже не смог бы определить, я ли двигаю ее лоб или же она сама поворачивает голову, двигая мою руку. Она расслабилась еще больше; ее живот, а затем и грудь стали равномерно вздыматься; она задышала, как здоровый ребенок.

Ее тело стало теплее, а глаза еще больше открылись; ее мягкое дыхание сменялось случайными глубокими, полными вздохами. Медленно и ненавязчиво я сменил движение ее головы вправо и влево на едва ощутимое давление на макушку. Такое направленное вдоль позвоночника давление следует выполнять с осторожностью, после значительной практики, чтобы оно не создавало напряжения сдвига где-либо в позвоночнике. Оно способствует дальнейшему расслаблению, поскольку автоматические отделы нервной системы находят все меньше веса в тех частях тела, на который бы следовало реагировать. При правильном выполнении этого действия пациент ощущает себя в невесомости и безопасности и наслаждается своего рода нирваной, или состоянием блаженства. Если пациента и дальше направлять таким образом и помочь ему встать так, чтобы при этом не возникло резких рывков или усилий, то это чувство невесомости может длиться часами и даже днями – наряду с ощущением того, что он как будто стал выше.

Состояние Норы заметно улучшилось, что привело меня в состояние неприкрытого оптимизма. Изо дня в день я понемногу менял свою технику, каждый раз начиная работу с другой конечности или части туловища, пока таким образом не проходился по всему ее телу. В конце каждого сеанса я касался одной части, скажем, уха, и говорил: «Это правое ухо», затем плеча: «Это правое плечо» и так далее – по всем частям правой стороны ее тела. Несколько дней подряд на этих сеансах я говорил только о ее правой стороне: я намеренно избегал слова «левая». Если бы она подняла левую руку, когда я просил ее поднять правую, я бы сказал: «Нет, это другая сторона, поднимите правую».

Возможно, вам будет трудно поверить, что когда после недели таких тренировок я попросил ее лечь на живот, то нам пришлось начать все сначала. В ее сознании «право» никак не соотносилось с ее телом, а проецировалось и связывалось с кушеткой или со стеной. Когда она изменила свое положение, ее правая сторона больше не была на том же относительном месте, равно как и другие части комнаты, да и я не находился относительно нее на том же месте. В итоге пришлось все начинать заново, повторять всю старую процедуру, лежа на спине, а затем снова переворачивать ее на живот.

* * *

Мы даже не осознаем, скольким вещам мы должны научиться в детстве, прежде чем сможем вести нашу собственную систему отсчета; мы делаем это с помощью кинестетических сенсорных воспоминаний и воображения. Так, например, когда я перекинул правую ногу Норы через левую, она назвала свою левую ногу правой, поскольку в ее воображении она находилась на той же стороне, что и ее правая рука или бедро, или так же соотносилась с какой-то другой подсказкой на кушетке. Потребовалось около двух месяцев ежедневной работы, прежде чем Нора смогла правильно оценивать «правое» и «левое» во всех положениях, со скрещенными руками и ногами, лежа на животе, на боку и т. д.

Вы когда-нибудь задавались вопросом, почему такого рода инструкциям должны предшествовать техники уменьшения напряжения и расслабления? Мы редко задумываемся о том, как мы обучаемся навыкам обращения со своим телом или его соотношения со стенами вокруг нас, и мы не осознаем, что наша ориентация часто далека от совершенства. Многие из нас переносят эту путаницу и во взрослую жизнь. Нам не всегда ясно, что означает «руки над головой»: упражнение в предыдущей главе показало, что оно воспринимается по-своему в положении лежа и по-другому – в положении стоя. Точно так же мы не в состоянии оценить, что мы подразумеваем под детством. Человек является ребенком не только из-за своего детского отношения. Для того чтобы научиться такому навыку, как ориентация вправо-влево, требуются детское состояние ума, способность действовать во время обучения играючи, умение обращать внимание без намерения научиться. Помимо прочих требований, для этого также необходима способность чувствовать различия; то есть способность отличать одно ощущение от другого, очень похожего на него. Для этого требуется внимание с намерением. Ребенок не упражняется в том смысле, в каком это делает взрослый человек – посредством повторения действия в целях его улучшения. Вниманием ребенка руководит любопытство, присущее всему живому. Повторение какого-то действия у маленького ребенка чаще связано с тем удовольствием, которое вызывает это действие, и с его новизной, нежели чем с каким-то намерением что-либо улучшить. Это состояние ума сочетается с чувством полного удовлетворения, возбуждением и отсутствием каких-либо желаний, которые могли бы привести к напряжению тела и духа. Простота настроения, положения и движения – вот необходимые условия для обучения, которое также является развитием.

Очевидные вещи не всегда простые, их не всегда легко понять. При напряжении снижается чувствительность. Дети не могут напрягать мышцы так сильно, как взрослые; именно поэтому дети более чувствительны и лучше обучаются. Предположим, человек несет на спине сорокафунтовый[6] груз. Какой вес можно добавить к этому грузу, прежде чем человек осознает это? Другими словами, какова его чувствительность? Если на груз приземлится муха, а потом снова взлетит, человек этого точно не заметит. Заметит ли он, если приземлятся две мухи? Наши ощущения функционируют таким образом, что для того чтобы мы осознали изменение своих усилий при несении груза, следует убрать или добавить примерно одну сороковую часть груза. Поскольку усилия, на которые способен ребенок, меньше, он замечает гораздо меньшие изменения. Маленький ребенок более чувствителен; по мере привыкания к небольшим изменениям он становится сильнее и менее чувствительным. Теперь вы видите, почему необходимо уменьшить мышечный тонус или напряжение для того, чтобы человек снова мог различать мельчайшие изменения и тем самым повышать остроту своих сенсорных функций. Не имея способности ощущать мельчайшие различия, мы делаем слишком большие шаги и вскоре в результате лишь нескольких крупных изменений достигаем предела человеческих возможностей. Больной человек не способен принять большие изменения, и ему нельзя помочь грубыми методами.

Обучение ребенка длится много лет; переобучение тяжело травмированного взрослого длится много месяцев.

В течение почти двух месяцев, прежде чем Нора узнала все, что нужно знать в нашей культуре о правой и левой сторонах тела, были дни, когда я думал, что мы подошли к концу обучения. Затем, на следующий день, я обнаруживал, что необходимо начать все сначала. Но рецидивы становились все меньше и происходили все реже, пока, наконец, я не смог перейти к следующему шагу.

Если бы я не научился замечать мельчайшие изменения от момента к моменту и изо дня в день, я не смог бы продолжать эти бесконечные повторения. Я учу своих помощников видеть прогресс даже во время рецидивов. В работе, которую я делаю, мне приходится напоминать себе о знакомых явлениях и смотреть на них заново, как будто я никогда с ними не встречался. Так я нахожу утешение в трудные минуты и лучше понимаю происходящее. Люди забывают, что для того чтобы овладеть красивым почерком, требуется многолетняя практика. В поисках еженедельного прогресса вряд ли можно увидеть изменения, если не концентрироваться на незначительных деталях.

В обычной жизни мы также наблюдаем, как высокоинтеллектуальные функции сосуществуют в человеке рядом с очень неадекватными. Я знаю всемирно известного музыканта, который не умеет пользоваться отверткой или чинить предохранитель. Нору, если судить по ее речи, состоявшей из разумных и хорошо построенных фраз, вполне можно было принять за умную женщину.

Иногда мы подозреваем, что с нашим другом что-то произошло, но никак не можем сформулировать, что же изменилось. Позже наше подозрение подтверждается. Мои ассистенты приходят в восторг, когда их внимание привлекает нечто в поведении или положении пациента, о чем они вроде как знали, но не могли осмыслить. Они учатся распознавать смутные подозрения сразу же, как только они проявляются в качестве части проблемы. Момент, когда ты оказываешься способен впервые вербализовать такое открытие, оказывает весьма воодушевляющее воздействие! Со временем эта способность становится привычкой мышления, второй натурой. Мои студенты часто отмечают то, чего не замечаю я, таким образом их вопросы и свежесть их наблюдений для меня также крайне полезны.

* * *

Вскоре пришло время приучать Нору к чтению и письму. Существует более весомая причина начать именно с чтения, чем просто привычный порядок перечисления этих навыков. Почти немыслимо, как можно учиться писать без того, чтобы сначала не научиться видеть слова.

Мы были одни, и я пригласил Нору сесть на удобный стул. Несмотря на то, что она мирилась с присутствием моих помощников во время других сеансов, я знал, что сейчас она не желает выставлять напоказ свою несостоятельность. Их присутствие заставило бы ее нервничать и могло бы исказить мое заключение о ее достижениях. Я надеялся на то, что после начального периода неуверенности ее чтение улучшится; любой вариант чтения является улучшением по сравнению с полным его отсутствием.

Я был готов к тому, что у Норы, вероятно, ухудшилось зрение, что являлось дополнительной проблемой. Я принес ей очки, и мне пришлось практически насильно надеть их на нее. Затем я показал ей текст, напечатанный достаточно крупным шрифтом, чтобы человек с плохим зрением мог прочитать его без очков; но она напрягла глаза и воскликнула: «Я ничего не вижу! Разве вы не видите, что я не могу?» Она была взволнована и неподвижна и сняла очки, дрожа и почти плача. Я утешал ее, тем временем думая о том, что у нее что-то было не так с фокусировкой взгляда, и что ее глаза не сходились в одной точке. Возможно, ее мозг был поврежден больше, чем мы предполагали, в результате чего она не могла интерпретировать информацию с сетчатки глаза. Кроме того, могли присутствовать изменения в роговице, или катаракта, или даже изменения в стекловидном теле глазных яблок.

Впоследствии я обсудил эту проблему с высококвалифицированным офтальмологом, который тщательно осмотрел Нору, отверг большинство моих предположений и заверил меня, что глаза моей пациентки формируют правильную картину.

Мне оставалось решить две задачи. Поскольку Нора не могла читать, у меня не было возможности проверить ее способность фокусировать взгляд. И я не был уверен в ее способности видеть в трех измерениях. Люди, никогда не видевшие фотографии, не могут визуализировать предмет, сфотографированный с двухмерной картинки. Они не знают, в какую сторону повернуть фотографию; дети часто не узнают образы своих матерей. Чтобы увидеть то, что мы видим на фотографии, нужен некий опыт из детства. Годовалый ребенок будет рвать или выбрасывать мамину фотографию, явно не находя никакой связи. Нужно время, чтобы научиться видеть на плоской картинке третье измерение и конструировать образ человека из линий и точек.

Когда я снова увидел Нору, я был потрясен. У нее в сумке были очки, она вынула их и в течение десяти минут пыталась их надеть – всеми немыслимыми способами, ни один из которых не достиг цели засунуть душки очков за уши. Есть четыре возможных положения очков в пространстве; лишь одно из них позволяет нам зафиксировать их на наших лицах. Если вы не способны распознать то единственное положение, которое вам нужно, вы можете запутаться и даже вернуться к неправильному положению, в конце концов сдавшись от отчаяния, как это сделала Нора.

Я досадовал на себя за то, что не понял, что даже для перехода от телесного осознавания к внешним объектам ей требовалось обучение, и что ориентация объектов по отношению к нам самим не возникает из ниоткуда. Теперь я намного яснее понял, что должен приучить себя к гораздо более медленному темпу обучения, чем нынешний, который и так казался мне достаточно медленным. Нора перемещала очки с закрытыми дужками или отводила их от лица и ждала полминуты или больше, а затем улыбалась, признавая такое положение ошибочным. Однако она не могла бы исправить этого положения, даже если бы очки передали ей в руки. В конце концов я повернул их в правильном направлении и дал ей надеть их. Позже мне пришлось потратить некоторое время на это движение. Меня также удивило, что, когда она обнаружила на столе очки, лежащие как раз в подходящем положении для того, чтобы их можно было надеть, она сделала это без каких-либо затруднений.

Ребенок, играя с очками, будет проходить через тот же опыт до того дня, когда они случайно окажутся расположены таким образом, что надевать их будет легко и просто. Мы можем думать, что младенец выбрал такое их положение как эффективное из числа ошибочных, однако, когда младенец делает свой выбор таким образом, он уже не младенец, а смышленый ребенок.

После того как Нора надела очки правильным образом, я снова положил перед ней книгу. На этот раз я не просил ее читать; я попросил просто посмотреть на две страницы перед ней. После того как она посмотрела на страницы, я попросил ее закрыть глаза и сказать любое слово, которое придет ей на ум. Я записал номер страницы и слова, которые она произносила, иногда после долгого молчания. В конце концов передо мной оказался список примерно из 50 значимых слов. Я имею в виду существительные или глаголы, прилагательные или наречия, а не просто артикли «ein» или «das». Позже я провел многие часы в поисках этих слов на страницах и убедился, что все эти слова располагались на левой странице, на нижней трети и примерно в трех словах от конца строки. Я был взволнован. Получается, что она читала слова, но не знала, где именно она их читает. Она смотрела в одно место, но, очевидно, что при этом четко видела другое место. Я не могу описать, что я чувствовал, когда обнаружил это. Оказалось, что мои догадки были правильными, и я разработал тест, основываясь на этом открытии.

Я восхищаюсь тем, как дети учатся читать. Это намного сложнее, чем кажется. Однако намного важнее то, какие это дает открытия в отношении того, что и как планировать в процессе образования, и почему некоторые люди не могут овладеть этим навыком. Даже удивительно, что большинству это все-таки удается.

Я пытался отождествить себя со своим пациентом. Что она на самом деле делала, когда у нее было намерение читать? Где она намеревалась или рассчитывала читать? Планировала ли она прочитать первое слово на странице, а потом просто сталкивалась с тем, что не могла приспособиться и сфокусироваться? Или же она просто начинала тревожиться и не могла направить свой взгляд, позволяя себе смотреть далеко вдаль, словно в бесконечность, в результате чего глаза совсем не сходились? Видела ли она слова своим «доминирующим» глазом или обоими? И как, черт возьми, я мог это выяснить?

На следующих страницах я расскажу вам, как я все это выяснял, и поделюсь своим удовлетворением от того, как прогрессировала Нора. Я стремлюсь понять то, как мы функционируем, чтобы мы могли научиться делать нашу жизнь проще и приятнее. Основываясь на том, что я уже рассказал вам к этому моменту, вы можете увидеть, что каждый из нас способен улучшить свою собственную ориентацию и осознавание тела. Нелегко увидеть какую-либо неполноценность в собственном функционировании, если не сравнивать себя с другими. Легко понять, что кто-то бегает или плавает быстрее меня; есть множество действий, которые кто-то выполняет лучше меня. Но если я смогу улучшить свою ориентацию и осознавание тела, то достигну фундаментальных изменений, которые могут улучшить любое из действий, составляющих мою жизнь.

Хотите провести личный эксперимент? Находясь в положении стоя или медленно прохаживаясь, поисследуйте, куда и как вы смотрите. Вы смотрите в основном вперед и игнорируете все, что находится слева и справа от вас? Вы прислушиваетесь к пространству позади вас? Ощущаете ли вы обычно то, что находится над вами, при условии, что это не нечто, что специально привлекает ваше внимание? Хорошо организованные, ловкие люди не сосредоточены на той поверхности, по которой они ступают, – они делают это лишь время от времени. Большую часть времени их чувства рассеяны, и они видят почти все слева направо. Их уши слышат, что происходит позади них. Животное или одинокий человек в джунглях не прожили бы и дня, если бы не осознавали большую часть окружающего его пространства. Тот факт, что личная безопасность в нашем обществе обеспечивается коллективно, а не каждым отдельным человеком, не означает, что наши органы чувств не должны функционировать должным образом. Качество жизни, которую мы проживаем, по-прежнему во многом зависит от состояния нашего личного «оснащения».

Глава 4. Улучшение против исцеления

Поскольку мы начинаем учиться читать с верхнего левого угла страницы, я понял, что Нора действительно намеревалась прочесть первые слова именно там. Эта часть ее способности читать не пострадала, за исключением того, что она неправильно оценивала то, что делала. В норме та обратная связь, которая возвращается в нервную систему из окружающей среды, постепенно уменьшает ошибку начального промаха до тех пор, пока мы не увидим желаемый результат с наибольшей четкостью. Выражаясь современным языком, обратная связь от окружающей среды не приводила к коррекции асимптотически[7]. Я не уверен, что вам будет легко следовать за моей аргументацией в таких терминах, но я настолько убежден, что вообще ничего бы не добился, если бы полагался на объяснения, что могу только рассказать вам, что я сделал, и дать вам возможность порассуждать самим.

Возьмите соломинку для питья, поместите один ее конец в рот, придерживая ее середину кончиками большого и указательного пальцев. Смотрите на кончики пальцев, а не на соломинку. Медленно отодвигайте пальцы от губ к середине соломинки, а затем медленно возвращайте их к губам. Если вы продолжите так делать в течение пары минут и если ваше зрение адекватно, то в какой-то момент вы увидите две соломинки спереди от кончиков ваших пальцев, разветвляющиеся под углом, размер которого зависит от расстояния между вашими пальцами и вашим ртом. Соломинку следует держать неподвижно и прямо. Как только вам удалось увидеть раздвоение, вы будете продолжать видеть его все более и более отчетливо. Теперь вы увидите две отчетливые соломинки: одну, отклоняющуюся вправо, а другую – влево от реальной соломинки. Когда ваши пальцы находятся ближе ко рту, создается впечатление, что две соломинки такой же длины, как реальная соломинка. Когда ваши пальцы находятся в середине соломинки, две соломинки, которые вы видите, также вдвое меньше своего первоначального размера, но угол между ними изменился.

Затем закройте правый глаз, и вы увидите только отклоненное влево изображение соломинки; закройте левый глаз – вы будете видеть только правую соломинку. Когда ваши пальцы находятся возле рта, ваши глаза сходятся почти до точки пересечения, как если бы вы смотрели на кончик носа. Каждый глаз видит соломинку на продолжении прямой линии (или луча) от глаза до кончика пальца, этим и объясняется пересечение соломинок или раздвоение изображений соломинки в двух глазах.

Попрактиковавшись таким образом с соломинкой, перемещая придерживающие ее пальцы все дальше и дальше ото рта и обратно, вы увидите, что чем дальше пальцы ото рта, тем менее раздвоенны изображения соломинки. Когда же пальцы оказываются на самом конце соломинки, появляются два разных изображения: одно – от дальнего конца соломинки вправо ото рта, а другое – влево.

Я провел этот тест с Норой, чтобы увидеть, как сближаются и расходятся ее глаза, когда кончики ее пальцев то приближаются ко рту, то отдаляются от него. Когда она подтвердила, что видит две соломинки, наблюдая за положением кончиков пальцев под соломинкой, я также мог оценить, насколько оба глаза сходятся или расходятся на одинаковую величину. По положению и движению ее глаз я мог видеть, насколько верно она определяла точку раздвоения, а также то, в каком направлении совершались ошибки.

Поскольку соломинка в данном случае выступает в роли датчика, определяющего фокусировку глаз, я знал, что именно она видит, и мог оценить, двигались ли ее глазные яблоки так, как должны были бы двигаться. Проверив это на себе, я понял, что, несмотря на хорошее зрение, я не сразу увидел то, что увидел после нескольких попыток, поэтому я продолжал попытки с Норой.

Как только я понял и протестировал то, как можно использовать это устройство, я стал применять его, чтобы улучшить конвергенцию[8] ее глаз для лучшей фокусировки. Когда улучшается конвергенция глаз для того, чтобы лучше видеть предметы вблизи, в равной степени улучшается и расхождение глаз для дальнего зрения. Перемещение кончиков пальцев ближе ко рту и от него способствует фокусировке вблизи и вдали; глаза двигаются внутрь, или сходятся, для ближнего зрения и отдаляются друг от друга, или расходятся, для видения вдали.

Если вы сами попробуете это устройство, то заметите, что постепенно видите все больше и лучше. Когда позже ваши пальцы достигнут конца соломинки, расширенные фрагменты-продолжения изображения становятся меньше и исчезают. Вы видите два изображения соломинки, проходящие от конца соломинки к обеим сторонам вашего лица. Поначалу, прежде чем ваши глаза успели сфокусироваться эффективно, эти изображения едва различимы. По мере того как фокусировка ваших глаз становится более точной, вы видите эти изображения почти так же четко, как и раздвоения прежде.

Имея в своем арсенале такую замечательную игрушку, я подверг своего пациента тщательному обследованию и последующему обучению. Когда я довел ее до того, что она увидела два изображения, проходящие от конца соломинки к обеим сторонам ее лица, я был уверен, что она идеально фокусируется на конце соломинки, и что если я положу кончик соломинки на напечатанное слово на странице, ее глаза сфокусируются идеальным образом для того, чтобы увидеть это слово. Если и после этого она не сможет его прочитать, значит, дело не в глазах и, возможно, проблему следует искать где-то гораздо «выше» в мозге.

* * *

Я неоднократно сталкивался с тем, что недееспособные или парализованные люди, которым я помогал, оставались абсолютно невозмутимыми, когда им впервые удавалось выполнить то действие, способность выполнять которое они утратили.

В моем присутствии они думали: «Это он помог мне сделать это» или «Я не могу этого сделать – это он сделал это за меня». Только когда они делают то же самое действие по собственной инициативе дома, они, наконец, признают улучшение. Раньше я считал их неблагодарными, как будто они не хотели признавать, что добились успеха благодаря моему мастерству. Позже я обнаружил, что пока они не совершат восстановленное действие, не задумываясь об этом, они не чувствуют себя «исцеленными». Они хотят просто совершать действие, следуя намерению, не зная при этом, что именно и как именно они это делают. Проще говоря, люди настолько не осведомлены о том, как именно они учатся делать те или иные вещи, что считают любое осознавание сознательного усилия признаком того, что с ними что-то не так. Для большинства людей жизнь – это нечто, что происходит автоматически, и если вдруг это не так, то, значит, им необходимо лечиться.

Вас может заинтересовать следующее письмо слушателя моего трехлетнего семинара в Сан-Франциско:

Прочитав вашу книгу в четвертый раз и перечитав книгу Селье «Стресс жизни», я начинаю понимать, что то, чему вы учите, открывает неограниченные возможности в области медицины. Я едва могу усидеть на месте! Для меня наконец расставило все по своим местам осознание важности слова «функция». У меня всегда была идея, что жизнь – это «вещь», которой можно манипулировать, но на самом деле это не так. Жизнь – это процесс, функция, нечто, что находится в постоянном движении, и было бы полным абсурдом пытаться остановить ее, определить или «вылечить» как неподвижный объект. Необходимо корректировать и реорганизовывать процесс, а затем, если есть дефект структуры, уже новый процесс, в свою очередь, реструктурирует его, чтобы он лучше соответствовал функции. Именно так это теперь для меня выглядит, и у этого есть огромный потенциал!

Из высказанных автором наблюдений вы можете видеть, почему от травмированного человека, такого как Нора, например, едва ли следует ожидать, что она при первом же успехе поймет, что изменилась и стала лучше функционировать. Она еще не «исцелена». Она ожидает увидеть себя точно такой же, какой была до травмы. Для нее «исцелиться» означает вернуться к своему прежнему способу функционирования. Но жизнь – это процесс, и процесс необратимый.

Нора хотела или ожидала исцеления, а не улучшения. «Улучшение» – это постепенный процесс, которому нет предела. «Исцеление» – это возвращение к ранее принятому состоянию активности, которое не обязательно должно быть превосходным или даже хорошим. Мы не склонны подвергать сомнению то, что нам привычно и знакомо; улучшение же мы оцениваем. Если первое – это автоматический фон вашей системы, то последнее выходит на передний план нашего осознавания. Это два разных измерения. Одно – атавистическое ощущение; другое – приобретенное знание, которое дает нам свободу выбора – главную прерогативу Homo sapiens.

Глава 5. Разговор без слов

Я уверен, что наш совместный с Норой опыт научил меня намного большему, чем Нору. Имея почти 40-летний опыт, я могу, наблюдая за движением пациента, собрать столько информации, что, когда я что-то разоблачаю, мои студенты нередко теряют дар речи или спрашивают, кто мне это сказал. Люди предпочитают верить в чудеса, вроде управления духом умершего врача или в какое-то другое надуманное объяснение, нежели чем озвучивать свои внутренние ощущения.

Я попросил Нору посмотреть на конец соломинки, длина которого была отрегулирована так, чтобы соответствовать нормальному расстоянию для чтения (25 см), и который располагался на слове, и попросил ее произнести слово, пришедшее ей в голову. Когда она впервые увидела слово на конце соломинки, ее губы открылись, и она выронила соломинку изо рта. Ее первым движением было поймать соломинку, а не произнести увиденное ею слово. Я знал, что она увидела это слово и произнесла бы его, если бы ее рот был свободен. Потом слово пропало. Я мгновенно понял, что она увидела это слово, но не прочла его; я вспомнил, что она никогда не говорила «я не умею читать», и всегда – «я не вижу». Не видя разницы, я сосредоточился на ее проблеме с чтением, в то время как ее настоящей проблемой было сначала зрение, а уже потом чтение. Она испытывала трудности с преобразованием увиденных ею букв в слова, а не произнесением слов и различением букв.

Достаточно скоро она смогла произнести слово на конце соломинки, и спустя примерно 20 попыток я показал ей, что все ее догадки верны. Поскольку я хотел, чтобы она выражала словами то, что она чувствовала и осознавала, я воздержался от слов «ты прочитала» или «ты видишь». Ее совершенно не тронули ни первый ее успех, ни последующие. Я еще раз убедился, как часто своими убеждениями мы искажаем факты. Факты не зависят от наблюдателя. Я бы подпрыгнул от радости, если бы понял, что могу читать после долгих лет неспособности делать это. Нора произнесла слова, располагавшиеся на кончике соломинки, но, видимо, внутренне не почувствовала или не осознала, что она совершила. Она ничего не сказала. Только потом, после большого количества успехов и после того, как я объяснил, что это не было случайностью, она вроде бы согласилась, что мы чего-то добились.

Работа наших мыслей – бесконечное чудо. Осознание, о котором я только что рассказал, лежало в основе моей первой идеи положить соломинку ей в рот. Доктор Киршнер, которого я уже упоминал и которому я показал технику с соломинкой, спросил: «Почему в рот?»

Под влиянием момента я возразил: «Разве мы не читаем ртом?» Он понял большую часть моих рассуждений, а мои ученики – нет, но я уже признался в запутанности своих размышлений о чтении и видении.

У нас с Норой уже был наш момент озарения, одновременно являвшийся и нашим открытием. Чтобы помочь вам избавиться от путаницы, которую я, возможно, создал выше, раскрою его суть. Сначала мы учимся говорить, и только после того как достаточно хорошо заговорим, мы учимся читать. Здесь мы должны установить четкую связь между тем, что мы видим, и тем, что мы понимаем. Но на протяжении долгого времени мы произносим вслух, – и нас учат это делать, – то, что мы видим. Многие люди двигают губами во время чтения на протяжении всей своей жизни. Некоторым из них никогда не удавалось научиться читать быстрее, чем та скорость, с которой они могут озвучить то, что видят. Мы никогда не научимся читать вслух тысячу слов в минуту, потому что не можем говорить с такой скоростью. Тем не менее, не зная, что мы делаем, мы находим способ отделить напечатанные слова от речи, и так мы учимся читать быстро; видение направлено на осмысление или понимание, полностью минуя этап речи. Это непростая задача, и очень немногие достигают настоящего совершенства без посторонней помощи. Мы встречаем совершенно разные уровни среди читающих. Некоторые, как молящиеся монахини, шевелят губами и безмолвно произносят свои молитвы. Другие не достигли даже этой дифференциации и читают вслух даже свои ежедневные газеты; в этих случаях читательским возрастом является возраст ребенка после двух-трех лет чтения. Вы можете подумать, что я преувеличиваю. Что ж, проверьте себя, даже если вдруг вы брали уроки скорочтения. Проверьте, можете ли вы быстро считать деньги, не произнося ни слова, считая непосредственно своим интеллектом. Скорее всего, вы этому не научились и, вероятно, продолжаете считать, как крестьянин, который никогда не имел такой роскоши, как читать непосредственно глазами.

Когда мне было около десяти лет, я наблюдал за тем, как отец моего одноклассника высыпал монеты из своего кошелька на стол, равномерно распределил их и сгреб обратно в кошелек. Затем он записал в свою кассовую книгу: столько-то монет большего номинала, столько-то монет следующего номинала и т. д., и внизу подписал итог. Я стоял и таращился на него, не веря тому, что увидел; я спросил своего друга, не выдумал ли я это. Он сказал, что его отец всегда мог сосчитать монеты, разложенные в более или менее один слой, просто взглянув на них в течение нескольких секунд.

Позже я познакомился с сектой еврейских мистиков, каббалистов, посвящающих свое существо высшим сферам знания. Согласно их учению, чтобы постичь мудрость и могущество Бога, человеку необходимо уделять этому устремлению всё возможное время; поэтому они учатся удовлетворять все земные потребности максимально быстро, чтобы увеличить количество свободного времени для повышения своего уровня осознания. Отец моего одноклассника вырос в такой ешиве[9].

Если вы обдумаете прочитанное, вы поймете, что слова – это не мысли, а лишь отклики мыслей; одно и то же слово может вызывать разные мысли даже у одного и того же человека, не говоря уже о разных людях. Коммуникация – это не обмен мыслями, а лишь вселяющая надежду на него попытка; я не могу утверждать, что убедил кого-либо мыслить вразрез с его привычкой, как бы я ни облекал свои усилия в слова. Но создание общей атмосферы понимания дает возможность воссоздать содержание слов в сознании близкого друга или любимого и любящего человека. Несмотря на то что слова являются единственным и общепринятым средством общения, они не имеют какой-либо значимости из-за того, что их слишком много, и потому что существует бесконечное множество способов их использования.

Возможно, мне следует разъяснить то, о чем некоторые из вас уже догадались. Многое из того, что я делаю на уроках, не требует разговоров; тем не менее, как и все остальные, я говорю большую часть времени. Если бы я не говорил с пациентом так, как я это делаю, пациент стал бы подозрительным и беспокойным. Я предлагаю человеку, которого я считаю учеником, а не пациентом, принять удобное положение, например, лечь на спину или на живот или встать на колени на мягкую подушку. Во время серии занятий с учеником, будь то скрипач, которому не удается добиться улучшений, несмотря на усердные занятия, или актер, или человек с хроническими болями в спине, можно увидеть огромное разнообразие позиций, которое кажется бесконечным. За почти 40 лет применения моей системы и техники функциональной интеграции я понял, что ученику редко требуется большее количество уроков, чем количество прожитых им лет. Таким образом, человеку в возрасте 30 лет будет достаточно 30 уроков, чтобы избавиться от боли или трудностей, которые привели его ко мне. За это время он не достигнет своего потенциального предела, но будет продолжать расти или совершенствоваться, если хотите, благодаря своей собственной энергии или моей групповой технике, известной как Осознавание через Движение.

Многим людям трудно понять, как одна и та же теория или система может быть невербальной, как это происходит в том случае, когда я обучаю одного человека, и в то же время требовать использования речи на групповом занятии, где в силу необходимости речь является единственным средством установления контакта. При невербальном обучении я использую свои руки, и это сенсорный опыт. В группах тот же результат достигается с помощью речи, хотя и не совсем обычным способом, при котором от людей требовалось бы подчинение инструкциям. Здесь нет каких-либо ожиданий относительно того, чего они должны достичь; им лишь нужно обращать внимание на тот сенсорный опыт, который сопровождает их попытки выполнить то или иное движение. Таким образом, по сути, обе техники являются сенсорным опытом.

Печальная истина заключается в том, что вербальный метод коммуникации – это не более, чем подсказка. Невозможно достичь цели путем разговора или коммуникации. Предметом коммуникации должна быть мысль, воображаемая, осязаемая, ощущаемая, изобретенная или постигнутая. Мы общаемся, говоря обо всем, что слышали или читали, видели или чувствовали, думали или мечтали. Разговор есть не что иное, как коммуникация того, что уже возникло, пусть даже всего лишь мгновение назад.

Я рассказываю вам все это для того, чтобы вы могли оценить, что в течение первых двух месяцев вербальная сторона лечения Норы заключалась только в приветствиях и нескольких словах, направленных на то, чтобы ввести ее в ситуацию, которую я позже корректировал своими руками. Мои руки настолько натренированы, что дают мне сенсорный отчет о том, что чувствует ученик, и в то же время передают информацию, на основе которой можно действовать, даже если она не понята. Ученик реагирует не через понимание, а спонтанно, сопротивляясь или уступая моему давлению или натяжению, или отстраняясь при прикосновении к болезненной области.

При использовании соломинки описанным ранее образом не требовалось никаких разговоров – нужно было лишь поместить конец соломинки в рот Норы и расположить ее указательный и большой пальцы в такое положение, чтобы они поддерживали соломинку. До самого конца урока прозвучало лишь приглашение посмотреть на кончики пальцев. Я не спрашивал: «Что вы видите?» Вместо этого я спрашивал: «Сколько соломинок вы видите здесь или там – одну, две или три?» «Все ли они одного качества, то есть яркости; есть ли среди них более реальные?» Больше ничего не требовалось.

Я говорю вам об этом, потому что хочу, чтобы вы знали, что я испытывал трудности, когда она читала, сама не осознавая этого. После некоторой практики, наблюдая за тем, как двигались ее глаза, следуя за кончиками ее пальцев, я мог примерно видеть, что делал каждый глаз. Но это не давало мне никакой информации относительно того, что она чувствовала. В то время как у нее улучшалась фокусировка, и я мог оценить происходящие изменения в ее глазных функциях, я все еще не знал, одинаково ли она видит обоими глазами. Был ли один глаз ведущим, а другой лишь вспомогательным? «Лучший» глаз, ведущий, должен видеть мнимое изображение соломинки, разветвляющейся в противоположную сторону. Однако маловероятно, чтобы она могла отличить одну сторону от другой или осознать такую тонкую разницу; что же касается вспомогательного глаза, он, возможно, видел более тусклое виртуальное изображение, но при этом все же что-то видел.

Чтобы выяснить, что же происходило на самом деле, я использовал темно-розовую соломинку для питья, которая по цвету совпадала с пластиковой цветной доской. Если бы я поместил цветную доску на ту сторону, где изображение раздвоения соломинки было бледным, то изображение исчезло бы совсем, будучи неотличимым от фона того же цвета; и такое исчезновение вызвало бы какую-то видимую реакцию у Норы. Если бы я поместил ее с другой стороны, напротив ведущего глаза, то на контрасте изображение соломинки стало бы еще ярче, чем прежде, или, по крайней мере, осталось бы таким же отчетливым, и таким образом было бы различимо для Норы. Опытный наблюдатель по взгляду глаз может определить, действительно ли человек видит. Глаза перестают фокусироваться и расходятся, когда человек не видит того, что, как предполагается, он должен увидеть на кончиках пальцев.

У многих людей один глаз видит лучше, чем другой, и Нора не была исключением: у нее один глаз был значительно сильнее другого. Глаз фокусируется так, чтобы изображение передалось на макулу этого глаза; макула – это небольшая область, которая позволяет видеть более мелкие детали, чем остальная часть сетчатки. Очки обычно регулируются таким образом, чтобы корректировать аккомодацию каждого глаза по отдельности для достижения наилучшего зрения. Чтобы добиться идеального зрения, одна линза очков должна быть призматической, чтобы глаз, для которого корректировка больше, мог фокусироваться в той же точке, что и «лучший» глаз, требующий меньшей корректировки. На практике это слишком дорого и сложно. Поэтому очки лишь в редких случаях устраняют все ошибки зрения.

Столкнувшись с таким количеством трудностей одновременно, я попытался устранить те, которые мог. Пациенту с поврежденным мозгом и так достаточно сложно научиться читать. Я надеялся получить объективное подтверждение того, что глаза Норы отчетливо видели лежащую перед ней распечатку; отсюда и забота об устранении всех возможных препятствий.

С того момента как конец соломинки и пальцы, на которых был сфокусирован ее взгляд, оказались на напечатанном слове на странице, прошло всего около двух недель, прежде чем Нора начала читать вслух. Мне удалось записать, как она прочитала вслух четыре страницы за полчаса. Это достаточно неплохой результат, учитывая, что чтение вслух происходит медленнее.

Это достижение стало настоящим триумфом, потому что мне удалось преодолеть трудности, о которых я даже не подозревал. Например, когда она закончила читать первую страницу, она остановилась, явно не зная, где читать дальше. Она вернула соломинку на верх страницы, которую только что закончила, а так как содержание верха страницы, естественно, не было связано с последней строкой, она смутилась и растерялась. Потребовалось много попыток и повторений, прежде чем она научилась продолжать процесс чтением верхней части следующей страницы.

Даже перелистывание правой страницы не происходило само собой, и, признаюсь, я был этому удивлен. Я понимаю, что маленькому ребенку, который учится читать, может потребоваться повторная инструкция, прежде чем он перевернет страницу самостоятельно. Я считал, что подражание будет происходить естественным образом, особенно у человека, который много лет читал, прежде чем разучился это делать, и считал само собой разумеющимся, что подобных трудностей со страницами не возникнет.

Были и другие сюрпризы. С самого начала соломинка, указывающая на слово, перемещалась к следующему слову направо, а затем обратно налево на следующую строку, и ее конец останавливался на каждом слове, пока оно не прочитывалось вслух. Когда я дал Норе соломинку (впоследствии замененную карандашом), чтобы она сама указывала ею на слова, которые она читает, это привело к серьезным переменам; указывала ли она то место, которое нужно прочесть, зависело от того, правой или левой рукой она держала карандаш. Очевидно, мы учимся намного больше, чем осознаем или помним. Похоже, что даже здравому смыслу нужно учиться, как и всем остальным естественным для нас вещам.

С того момента как Нора увидела слово на кончике соломинки, и до того момента когда я почувствовал, что она готова пользоваться карандашом, чтобы самостоятельно направлять собственное чтение, прошло какое-то время. Я опишу вам то, как проходили эти уроки. Я сидел на стуле слева от ее стула. Я располагал свою правую руку под ее левой рукой и дотягивался до ее запястья, вкладывал книгу в ее левую руку и обхватывал ее руку своей, чтобы помочь ей держать книгу в правильном положении. Левой рукой я держал соломинку между ее губами. Таким образом, своей правой рукой я мог чувствовать малейшие происходившие в ней изменения; я мог уловить кратчайшую остановку дыхания в ту же минуту, когда она происходила, – в тот самый момент, когда я должен был перестать двигать соломинку, пока она не набралась смелости, не перестроилась и не приготовилась продолжать самостоятельно. Это был своего рода симбиоз двух тел – я чувствовал любое изменение ее настроения, а она ощущала мою решительную, умиротворяющую, ненасильственную силу. Я не торопил ее, но читал слова вслух, как только чувствовал, что она напрягается от беспокойства и теряет хватку. Со временем мне приходилось читать все реже. Иногда я обнаруживал, что она читает лучше меня, когда мы встречали двусмысленные немецкие слова из 25 или 30 букв; она могла читать такие слова без усилий там, где мне приходилось напрягаться и замедляться. Но также время от времени ее сбивали с толку такие слова, как und, auf или ein.

Были и трудности, которые я предвидел, но которые так и не произошли. Например, я думал, что будет очень трудно читать вслух, удерживая при этом что-то губами. Оказалось, что это не имело значения: я вспомнил себя, говорящего с сигаретой во рту, и своих английских друзей, которые словно родились с трубкой во рту. Поскольку я придерживал соломинку, никаких трудностей не возникло.

Когда я почувствовал, что могу отдать ей в руку соломинку и позволить самой указывать на слова и строки для чтения, она часто переходила с середины строки на следующую, не замечая этого. Очевидно, она просто проговаривала то, что видела, не воспринимая при этом содержание. С тем же успехом она могла читать по-китайски. Я сменил книгу и поискал ту, в которой были рассказы с небольшим описательным текстом. Таким образом, само повествование способствовало ее лучшей фиксации. Я делал какие-то смешные замечания, и ее смех показывал, что она понимала содержание. Время от времени я делал вид, что не знаю значения немецкого слова, и она объясняла мне его. Этот прием помогал проверить, насколько она внимательна к содержанию, а также давал ей возможность ощутить себя в роли учителя. Затем я начал думать о том, как отучить ее от зависимости от меня и уравнять наш статус таким образом, чтобы мы стали просто двумя людьми, которые разговаривают и вместе читают. Это доставляло ей истинное удовольствие, и теперь чтение можно было полностью предоставить ей.

* * *

Пора было начинать писать. В свете всего произошедшего я хотел сделать последовательность обучения письму достаточно ясной, чтобы избежать большинства ловушек и неожиданностей. Мои ученики также удивили меня тем, что некоторые из них, казалось, помнят, как учились читать и писать одновременно. Но я давным-давно уже усвоил, что не стоит ожидать от человека возможности предвидеть все настолько, чтобы он мог предугадать все неожиданности.

Я думал, что самым постепенным переходом к письму было бы дать Норе шариковую ручку, чтобы она использовала ее вместо соломинки в процессе чтения. Я надеялся, что она будет держать ее тремя пальцами, как при письме, однако вместо этого она держала ее как инструмент для работы. Чтобы проиллюстрировать это, я попытался заставить ее использовать указательный палец вместо ручки, но когда она попыталась вытянуть указательный палец и в то же время сжать остальные пальцы в кулак, ее указательный палец согнулся в крючок.

Тогда я решил продолжить занятия по чтению еще в течение нескольких дней. В первый и во второй день все прошло без происшествий, как и прежде. На третий день Нора читала настолько хорошо, что мне приходилось читать для нее всего по два-три слова на странице. Внезапно я увидел линию, проведенную под строкой, которую она читала. Она держала ручку так, как мы держим пишущий инструмент. Я посмотрел на нее, и она поняла, что провела линию между двумя линиями в книге. «Когда я научусь писать?» – спросила Нора, выглядя очень счастливой. Я также был очень счастлив, что придерживался своей политики никогда не подталкивать ученика к новому действию, пока он сам не наткнется на него или на что-то близкое к нему. Новое желание или действие – это показатель развивающегося здоровья.

– Хотите начать прямо сейчас? – спросил я ее.

– Ich habe Angst (я боюсь), – ответила она.

Я постарался не выдать своего предвкушения того, что она скажет дальше; я знал, что она скажет мне что-то важное. Приступая к невербальной работе, я всегда жду, пока не разрешится телесный паттерн или, точнее, паттерн двигательной коры головного мозга, связанный с тревогой. Он срабатывает в моменты, когда ученик думает о том, как сделать что-то, чего он не делал уже много лет, а может быть, и вовсе никогда не делал. Она подумала о том, как писать, ведь она не писала уже несколько лет. Очевидно, теперь эта мысль о писательстве почти не вызывала в ней никакого беспокойства.

«Мне всегда была свойственна тревожность», – продолжила она. «Всю мою жизнь. Я помню, что тревожность была у меня с шести лет. Я боялась опоздать в школу, я боялась опоздать в школу…», – повторяла она.

– А вы когда-нибудь опаздывали? – спросил я.

– Я никогда не опаздывала в школу, но всю жизнь мне снились сны, как я опаздываю в школу, и я просыпалась утром, дрожа от страха. За всю свою жизнь я никогда не опаздывала, но до сих пор меня мучают кошмары об этом.

– Вы сейчас не в школе. Что заставило вас подумать о том, что вы мне сейчас рассказали? Здесь же нет школы.

– О да, здесь как в школе.

Теперь я вспомнил, что Нора всегда приходила на наши встречи на полчаса раньше, но мне никогда не приходило в голову, что это был такой важный ключ к ее жизни. Я считал себя сверхнаблюдательным – я же рассказывал вам, как я обучал своих учеников наблюдению! Более трех месяцев Нора каждый день приходила ко мне на полчаса раньше, и я считал это само собой разумеющимся и ничего не замечал. Я по-прежнему считаю себя хорошим наблюдателем, но уже точно не тем Шерлоком Холмсом, которым считал себя изначально. Предок, в честь которого я был назван по иудейскому обычаю, говорил: «Скромность знает свое место». Жизнь не единожды преподносила мне такой урок.

Когда Нора просто рассказала мне о своем беспокойстве, казалось, что это произошло ни с того ни с сего, однако это не так. В результате проводимой мною работы изменяются торможение и возбуждение коры головного мозга, что проявляется в мышечной слабости или в сокращении мышц. Эмоциональное содержание, связанное с привычной установкой, лишается своей материальной поддержки, и человек осознает эмоцию. По мере того как он осознает эмоциональное содержание, связанное с телесным паттерном, через уменьшение излишней интенсивности сокращений его состояние становится умиротворенным и легким, и он спокойно выражает свои чувства. Обычно при этом наблюдается ощущение большего благополучия, которое сохраняется в течение некоторого времени.

Учитывая, что Нора вдруг почувствовала, что может рассказать мне о своем беспокойстве, и что она сама держала ручку в положении для письма, я счел своевременным начать восстанавливать ее способность писать. «Выздоровление» – в данном случае не совсем подходящее слово, поскольку та часть двигательной коры головного мозга, которая отвечает за организацию процесса письма и управление им, была не в состоянии работать так, как раньше. Поэтому здесь намного больше подходит слово «воссоздание» писательской способности.

Как и раньше, я старался не торопить ее, чтобы не вызывать беспокойства упоминанием о письме. Даже простой фразы «Теперь мы попробуем написать» было бы достаточно, чтобы вызвать знакомое выражение пустоты в ее глазах. Одновременно с этим в ее теле бы появилось напряжение, и она почти наверняка стала бы защищаться фразой: «Но я не могу». То, как она говорила: «Я не могу», несло в себе убеждение, что я никак не мог не видеть, что она действительно не может. В ее голосе даже присутствовала нотка удивления, означавшая: «Как Вы можете так говорить, когда сами видите?»

Поэтому я положил лист бумаги на стол, дал ей ручку, которой она пользовалась раньше, а другой ручкой провел три параллельные вертикальные линии на расстоянии около сантиметра друг от друга. Я подтолкнул лист к Норе и предложил ей нарисовать то, что она видит. Она трижды коснулась бумаги ручкой, создав три галочки, отдаленно напоминающие знак, означающий «Просмотрено и одобрено».

Я подумал, что это было не так уж плохо; она не воспроизвела параллельные вертикальные линии, но сделала такое же количество прикосновений ручки к бумаге, как и я; она сделала именно три отметки, а не две или четыре. Когда я провел три горизонтальные линии, параллельные друг другу, примерно в сантиметре друг от друга, она сделала отметки, которые еще больше напоминали мои: было три небольших горизонтальных отметки, одна за другой, при этом вторая была чуть ниже и чуть правее первой, и третья выполнена аналогичным образом. Это в большей степени совпадало и имело больше общих черт с тем, что нарисовал я, чем ее попытка с вертикальными линиями. Когда я нарисовал треугольник, она повторила за мной, нарисовав всего три точки; для нарисованного мною четырехугольника она сделала четыре точки. В попытке сымитировать сконструированный мною угол она выполнила два прикосновения ручкой без какой-либо значимой взаимосвязи. Все, что я могу сказать, это то, что Нора каким-то образом выполняла столько же прикосновений к бумаге, сколько делал я во время рисования. В остальном ситуация выглядела совершенно безнадежной, разве что она оставалась спокойной. Я никак не проявил ни недовольства, ни одобрения.

Вспомнив, что она не могла пользоваться указательным пальцем, чтобы направлять чтение, и подумав о том, как много времени дети тратят на чистописание в тетрадях, я приуныл. Я увидел, что телесное осознавание Норы было довольно сырым и уж точно не настолько тонким, чтобы она могла писать. При письме часто происходит изменение направления движения карандаша или ручки. Между продолжительностью движений в одном направлении и в противоположном ему должен соблюдаться определенный баланс. Чтобы воссоздать все это, потребовалось бы много времени и изобретательности. Мне же нужно было планировать процесс, исходя из простых идей, не имея при этом более определенных и эффективных средств реализации. Я был бы вполне доволен, если бы смог хотя бы научить ее ставить свою подпись, ведь расписываться – это очевидная необходимость, без которой жизнь культурного человека будет полна трудностей и неловких моментов.

* * *

Настал момент, когда мне пришлось ездить преподавать и читать лекции за границей; даты этих поездок были согласованы еще до того, как я начал работать с Норой. Я сказал ей, что мы сделаем перерыв, что мы многого достигли и что нам обоим пора отдохнуть. Она согласилась вернуться домой, и мы решили, что она вернется в Израиль, когда почувствует, что хочет продолжать.

За день до моего отъезда она пришла попрощаться со всеми моими учениками. Она вела себя как уверенный в себе человек, говорила непринужденно, даже с изяществом. Она была не той пациенткой, которую мы запомнили на первом сеансе. Все ощутили масштабы того, чего нам удалось достичь, а ее простая и искренняя благодарность заставила всех отреагировать на нее как на взрослую подругу. Я был благодарен ей за то, что она стала кем-то особенным в моей жизни, а не просто ученицей или пациенткой, какой мы ее знали. Она уехала без сопровождения, мы разве что посадили ее в самолет.

Глава 6. Ощущать, чтобы понимать

Через несколько месяцев после моего возвращения в Израиль мне сообщили, что Нора намерена снова приехать, чтобы поработать со мной. Я был рад услышать об этом по нескольким причинам. Было очевидно, что она чувствовала себя достаточно здоровой, раз у нее возникло желание писать, и я чувствовал, что теперь она добьется более быстрого прогресса, потому что у меня было время подумать о том, как действовать, в том случае если она захочет вернуться.

И вот однажды утром входит Нора – дружелюбная, собранная и здоровая. Она сказала нам, что пришла сама и что она везде могла прочитать знаки. Я не спрашивал, пробовала ли она писать, но предложил ей, как обычно, разуться и лечь на кушетку. Затем я исследовал ее тело от пальцев ног до макушки головы. Она расправилась, расслабилась и ушла в хорошем настроении.

На следующий день, когда она лежала на кушетке, я начал перемещать кончик своего правого указательного пальца в направлении от головы к стопам. Здесь следовало бы упомянуть, что я работаю со своими учениками в том виде, в котором они приходят с улицы. Они никогда не снимают ничего, кроме пальто, очков и обуви. Я выполнял очень маленькие движения, каждое проглаживание пальцем составляло всего несколько сантиметров в длину. Такими проглаживаниями я покрыл ее лицо, лоб, щеки, горло, грудь, живот, ноги, стопы, руки, кисти рук. Затем я аналогичным образом поработал с ее затылком, задней частью шеи и остальным телом. Я повторял этот процесс в течение трех сеансов. Она молчала, и я тоже, но мне пришлось бороться с зудящим желанием спросить, что, по ее мнению, я делаю. Меня удивляло, что она явно не посчитала мои действия странными. Так или иначе, она была очень тихой и позволила мне продолжить мои проглаживания, которые начинали казаться мне очень глупыми. Наконец она спросила: «Это линия?», ссылаясь на последнее проглаживание.

– Да, это линия сверху вниз – von oben nach unten.

Я продолжал выполнять свои маленькие проглаживания и проговаривать с каждым из них: «Это линия сверху вниз».

Выполняя по несколько десятков таких повторений, я приговаривал с каждым проглаживанием: «Это тоже 1 [единица]», и затем снова после серии проглаживаний: «А может быть, это печатная буква l»; позже, добавляя к проглаживанию точку, я предположил: «Это может быть буква i». Я понял, что люди могут иметь сенсорный опыт и не осознавать его. Сенсорная стимуляция в действительности является не переживанием, а просто сенсорной стимуляцией. В ней нет какого-то смысла, пока у самого человека не возникнет внутренний вопрос о том, что он чувствует. Пока человек не начнет искать смысл, его не будет ни в самой стимуляции, ни в ощущениях от стимуляции.

Я попытался найти другие примеры того же рода. Все ли мы такие? Или же это особенность Норы из-за ее травмы? Внезапно я вспомнил, что у меня была пара туфель, в которых мне было комфортно вначале, но к концу дня они вызывали дискомфорт в области мизинца. Я снял ботинок и с удивлением увидел, что палец кровоточит: лопнула образовавшаяся от постоянного легкого давления мозоль. При этом я почувствовал боль лишь после того, как продолжилось трение о сырую плоть. Если стимулирующее воздействие могло оказываться на меня в течение всего дня, не вызывая при этом у меня вопросов, то почему Нора должна была вести себя по-другому, с учетом того, что мои поглаживания были для нее определенно менее резкими, чем оказываемое на пальцы моих ног давление? Сама по себе стимуляция ниже уровня болевого порога не имеет значения при отсутствии осознавания, именно осознавание придает ей смысл. Или, может быть, осознавание – это умение различать смыслы.

А кариес на зубах? Когда вы замечаете, что с вашим зубом что-то не так? Когда вы чувствуете боль? Происходит ли это тогда, когда ваш язык обнаружил дыру там, где раньше была гладкая поверхность? При этом разрушительный процесс мог длиться в течение многих месяцев, прежде чем вы что-то обнаружили. Так что вас тоже можно стимулировать, не вызывая при этом каких-то вопросов. Сколько времени требуется, прежде чем человек узнает, что у него образовался желчный камень или камень в почках? Требуются годы патологических стимуляций, которые не делают ничего такого, что помогло бы нам их осознать, если только они не слишком внезапны, резки или болезненны. Проглаживания Норы были именно такими.

Что меня смущает, так это то, что я разработал этот метод и обнаружил в продукте своего собственного ума то, чего я в него не вкладывал. Или, может быть, вкладывал, но не знал, что делаю это. Является ли знание осознаванием? Определенный вид знания, безусловно, является; и именно о таком знании мы здесь говорим.

После того как я закончил с проглаживаниями вниз, я изменил направление, сопровождая каждое проглаживание, а затем и каждые несколько проглаживаний, пояснением: «Это линия снизу вверх». Когда Нора, наконец, спросила: «Почему снизу вверх?», я сказал ей, что, только наблюдая за проглаживанием, можно сказать, в каком направлении оно происходит. Если бы перед выполнением проглаживания я обмакнул палец в краску, то по оставленному следу трудно было бы определить направление движения. Будь то проглаживание вниз или вверх, оно по-прежнему представляет собой линию, печатную букву «l», или цифру «1», или букву «i», если добавить точку. Только непосредственно при выполнении движения в первую очередь замечается направление. Что же касается оставленного впечатления, то здесь, прежде всего, подмечается форма.

Нора рассмеялась над этим и нашла это очень забавным. Я взял ее руку, перенес ее на ее тело и начал выполнять короткие проглаживания ее рукой, а не своим пальцем. Затем я взял ее указательный палец и прогладил им по ее телу, лицу и другим частям тела, до которых смог дотянуться. Позже я использовал ее указательный палец, чтобы выписывать проглаживания на кушетке. Я подумал, что тем самым смогу воссоздать область письма в коре головного мозга быстрее, чем она обычно формируется у детей. Но я уже знал не понаслышке, что все шаги должны выполняться постепенно, что их порядок нельзя нарушить, что ничего нельзя пропустить, иначе на то, чтобы научиться писать, уйдет даже больше времени, чем у ребенка. Как гласит древнееврейская поговорка: «Учить молодых – все равно, что писать на бумаге; учить пожилых – все равно, что писать на промокашке».

Проглаживание подошло к концу; то есть Норе стало скучно, и она перестала быть пассивной и равнодушной. Она вела себя так, как повели бы себя вы, если бы подверглись такой пытке. Пока моя процедура была просто стимуляцией и никак не влияла на ее осознавание, она могла ее выдержать. Теперь, когда она приобрела смысл, бесцельные повторения казались скучными.

Я начал выполнять два связанных проглаживания, напоминавшие букву «н», и три – по форме соединявшиеся в букву «м», пока она не смогла их различать. Потребовалось несколько сеансов, прежде чем она стала осознавать «поезда», состоявшие из двух и трех проглаживаний. Однако мы достигли стадии скуки и нетерпения примерно в два раза быстрее, чем это было при более простых проглаживаниях. Как и раньше, я начал перемещать кисть ее руки по ее телу, выполняя то же самое движение, которое я делал, а затем завершил этот процесс тем, что стал направлять ее указательный палец в движениях, вырисовывавших буквы «н» и «м».

Наверное, излишне указывать, что, согласно определенной градации, сначала мы двигали более крупные части руки, которыми обезьяны могут двигать быстрее и сильнее, чем мы, а затем переходили к специфически человеческим манипуляциям, касающимся более тонких мышц пальцев руки и предплечья, после чего уже переносили ощущения движения тела на прикосновение и перемещение внешнего предмета. Превращение стимуляции тела в продуманное движение на поверхности окружающей среды – это большой шаг. Только подумайте, как простые ощущения движений становятся значимыми, когда можно вербализовать осознавание ощущений движения.

На следующих нескольких сеансах я снова использовал свой указательный палец для выполнения небольших круговых движений. Прикасаясь к Норе и двигая своим пальцем по часовой стрелке, я покрывал ее тело круговыми движениями и продолжал это делать до тех пор, пока она не перестала казаться равнодушной, принимая процедуру без вопросов. После нескольких сеансов она спросила с полувопросительной интонацией: «Это круглое?»

«Да, круглое, как часы, и по часовой стрелке, как бегут стрелки часов».

Повторив это бесчисленное количество раз, я поменял сопровождающий комментарий на «Это также буква «О», а буква «О» – это также цифра ноль». Затем я взял кисть ее правой руки, побуждая ее к выполнению того же кругового движения по часовой стрелке; позже стал использовать ее указательный палец, и, наконец, провел ее указательным пальцем по кушетке, а не по ее телу.

Затем я изменил направление своих движений на движение против часовой стрелки. На этот раз мои ответы были: «Это все еще круглое. Одно по часовой стрелке, два по часовой стрелке, а теперь одно против часовой стрелки и два против часовой стрелки. Это буква «О» по часовой стрелке и снова буква «О» по часовой стрелке, теперь та же самая буква «О» против часовой стрелки», и так далее. Я не знаю, сколько десятков или сотен повторений требовалось на каждом этапе.

В конце концов я использовал движения, напоминающие букву «u», а затем чередовал «n», буквы «w» и «m» и многие другие. Все они использовались для того, чтобы восстановить осознавание направления и закономерностей. Я использовал повторение, контраст, инверсию, реверсию и так далее, чтобы упростить этот процесс выстраивания. Все комплексные изменения, которые мы используем в письме, прививались, повторялись с постоянными вариациями, пока наконец не происходило различение. Это различение либо происходит, либо нет; никто не может заставить вас различать. В каждом случае отмечалось, что дифференциация все же имела место. Дифференциация – это различение с проявлением инициативы и свидетельство успешного процесса обучения. Обратите внимание на формулировку, которую я использую. Важно следовать шагам действия, а не думать абстрактными словами. Действие Норы было пассивным, пока в ней не выросло что-то, что так или иначе вырвалось наружу. Затем пассивность постепенно перешла в действие, подобно тому, как ночь переходит в день с более длинными или короткими сумерками.

Обучение превращает тьму, то есть отсутствие света, в свет. Обучение – это творчество. Это создание чего-то из ничего. Обучение растет до тех пор, пока на вас не снизойдет озарение.

* * *

Месяца через три Нора могла держать ручку в правильном положении для письма, с помощью моей руки, напоминающей ее указательному пальцу движение на кушетке по восходящим и нисходящим линиям и по линиям букв «l» и «i», ей удалось воспроизвести их более или менее разборчиво. Не торопясь, не делая поспешных выводов при каждом успехе, мы неторопливо перебирали «n», «m», «u», «M», «w» и т. д. до тех пор, пока не добивались отсутствия изменения возбуждения, независимо от того, водил ли я ее указательным пальцем по столу или же она писала что-то ручкой. Однажды она написала «Нора» около 50 раз.

До тех пор пока она не научилась расписываться достаточно хорошо для того, чтобы ставить свою юридическую подпись на чеке, ничего необычного не происходило. Терпения, не преднамеренного, а просто имеющегося у нас в распоряжении, и постепенного преобразования отношения из позиции учителя в человеческое дружелюбие было достаточно для того, чтобы расчистить путь.

Год спустя я встретил Нору, прогуливающуюся по Банхофштрассе в Цюрихе, недалеко от железнодорожного вокзала. Она приехала из маленького городка после полуторачасовой поездки на поезде. Она сказала мне, что приезжает в город каждую пятницу, чтобы сделать покупки там, где более богатый и элегантный ассортимент, а также навестить близких друзей. Наша встреча была встречей двух столкнувшихся друг с другом друзей. Приятный сюрприз и никаких вопросов. Обычное заурядное приветствие «Ах, был рад тебя видеть» завершило наше обычное/необычное приключение.

Глава 7. Суть

Технические детали моей истории вытекают из той рабочей теории, которую я уже частично описал.

Рабочая теория не может быть сформирована без фундаментального отношения к нашему миру. Окружающий нас мир – это наша точка зрения относительно того, что из себя представляет жизнь, это мировоззрение каждого из нас. В конечном счете это наиболее важная теория из всех. По большей части, теория о том, что такое жизнь и космос, необоснованна; в ее аксиомы вплетены недоказанные по своей сути убеждения. Только если и когда мы узнаем однажды, что представляет собой мир – что такое жизнь, что такое сила тяжести, что такое электричество и т. д., – станет возможным создание хорошо обоснованной теории. У нас уже есть значительный объем знаний о том, как устроен мир, но «как» сильно отличается от «что». Я знаю, как я живу, но я не знаю, что такое жизнь. История, которую я рассказал, пролила некоторый свет на то, как работает зрение. Я хотел бы, чтобы вы присоединились ко мне в размышлениях о других интересных и важных вопросах.

Крайне маловероятно, что во тьме зародышевого существования есть хоть какое-то зрение, но что-то вроде слуха есть точно. Плод слышит биение сердца матери, шумы ее желудочно-кишечного тракта, бульканье всех видов газов, звуки ее дыхания, кашля, чихания и другие шумы. Нет никаких сомнений в том, что шумы стимулируют плод, но мы не можем доказать, что он слышит так же, как это делаем мы. Автоматически реагировать на стимуляцию – это нечто иное по сравнению со слухом после внеутробного индивидуального развития и приобретения опыта.

Таким образом, слух и иннервация уха стимулируются у зародыша извне, точно так же, как это будет происходить, когда он появится на свет. Но видит ли новорожденный внешний мир, когда входит в него? В отличие от ушей, его глаза никогда не получали стимуляцию. Принято считать, что он ничего не видит до тех пор, пока не пройдет пара недель; однако своего рода реакция на свет появляется раньше. Само собой разумеется, что слух предшествует зрению у каждого человека, как это происходит в эволюционном процессе в целом. Слух развился из реакции на механические вибрации; чувствительность к более тонким вибрациям, таким как колебания воздуха, превратилась в слух, когда развилась вся структурная сложность и тонкость уха и нервной системы. Функция и структура растут и помогают друг другу на протяжении всего пути эволюции.

Младенец – преимущественно слышащее животное. Однако начало его переживания окружающего мира происходит прежде всего на сенсорном уровне, а уже затем – на аудиальном. Приоритетность и порядок этих двух уровней невелики и в данный момент не имеют значения.

Первые годы ребенок учится видеть, ходить и говорить, при этом младенец все еще в значительной степени полагается на сенсорный и слуховой уровни. Память ребенка, его способность имитировать все то, что он слышит, и выучить второй язык на слуховой стадии значительно выше, чем на более поздних стадиях, когда большую роль начинает играть зрение. Многие люди вырастают, опираясь в своем опыте жизни на зрение: их внутренняя безопасность в большей степени основывается на слухе; они чувствительны к интонациям голоса; эмоциональное содержание произнесенного слова значит для них больше, чем его смысл. Большинство из нас предпочитают послушать учителя, нежели чем учиться, просто читая материал, хотя книги часто более авторитетны. Слух делает зрение более конкретным, легче запоминающимся и, следовательно, его легче понять. Я имею в виду нашу кратковременную память, без которой невозможно было бы соотнести конец предложения с его началом.

Когда начинается домашнее обучение ребенка чтению и письму, его слуховое внимание постепенно теряет связь с большей частью окружающего его пространства. Он учится уделять все больше и больше внимания тому сектору пространства, который он видит. Обычно мы видим лишь небольшую часть окружающего нас пространства, но при этом слышим все, что происходит вокруг нас.

Вот частный пример чего-то очень общего и фундаментального. Ребенок, направляя свое внимание на то, что видят его глаза, забывает о необходимости быть внимательным и осторожным и не уделяет внимания большей части окружающего его пространства. Позже он научится слышать как информацию, поступающую от его ушей, так и информацию от его глаз. Он уже может обращать внимание на сильные или оптимальные раздражители обоими органами чувств, но ему придется многому научиться, прежде чем он сможет использовать свое безраздельное внимание для обнаружения минимальных или едва заметных изменений. После этого он будет слышать своими ушами и проверять глазами точность и различные детали.

Мы не имеем ни малейшего представления о внешнем мире, когда прибываем в него. Возбуждение органов чувств не несет никакой информации, кроме того, что чувства стимулируются. Начало нашего знакомства с внешним миром чувственно и вполне субъективно, и поэтому долгое время мы знаем только чувственную, вполне субъективную реальность. При этом мы никогда не одиноки; мы всегда общаемся с другими людьми, такими как наши родители и учителя. Ни на секунду не задумываясь, мы ведем себя так, как будто все остальные обладают такой же субъективной реальностью. Однако существует столько же субъективных реальностей, сколько и субъектов. Часть, общая для всех субъективных реальностей, есть одна объективная реальность. Одна объективная реальность для всех – та, которую мы используем в общении друг с другом.

Очевидно, существует третья Реальность, которая, скорее всего, старше двух других. Считается, что эта Реальность – с большой буквы – существует независимо от того, живы мы с вами или нет, знаем ли мы о ней или игнорируем. Она гораздо сложнее и известна лишь поверхностно благодаря науке, философии, музыке и поэзии.

Наше чувство собственной важности заставляет нас верить, что наша субъективная реальность так же хороша, как и все остальные. Объективная реальность – это та часть нашей субъективной реальности, которую мы готовы уступить своим собратьям. Я вижу, что вы видите и читаете; я никогда не смогу поверить, что вы видите так же, как я, и читаете так же, как я, хотя моя собственная логика заставляет меня понимать, что я не прав и что у меня нет оснований так думать. Однако моя субъективная реальность полностью принадлежит мне и следует всем моим прихотям.

Объективная реальность менее прихотлива. Это реальность, переживаемая всеми людьми. Она ограничивает вашу и мою субъективную реальность тем, с чем согласны все остальные. Субъективная реальность закреплена в нас и так же реальна, как и наши тела; объективная реальность есть мера нашего здравомыслия. Что же касается Реальности, то до сих пор она никогда не воспринималась во всей ее полноте. Вера в то, что мы знаем Реальность, – это иллюзия, Майя, мера нашего невежества.

Имейте в виду: я знаю, что наше сознание и осознавание растут. Когда они будут должным образом поняты и развиты, мы сможем откусывать, пережевывать и ассимилировать гораздо больший кусок Реальности. Наша нервная система изначально не связана какой-либо реальностью; когда мы приходим в этот мир, она как tabula rasa[10]. На чистом листе можно написать все, что угодно. Чтобы это новонаписанное стало осмысленным и превзошло то, что мы уже приобрели естественным путем, случайно, оно должно быть основано на нашем выборе.

Нора тоже появилась на свет с нервной системой, оснащенной всеми функциями, необходимыми для того, чтобы расти и обучаться все более сложной деятельности. Все пищеварительные и дыхательные функции, выделительные механизмы, регуляция температуры и равновесия, сердцебиение; все поддержание неизменного давления жидкостей, таких как кровь, лимфа и спинномозговая жидкость; все необходимое для химического состава; исцеление и восстановление чрезмерных сдвигов к оптимальным условиям или гомеостазу – все это было там. Короче говоря, у нее было все, что есть в нервной системе любого животного, организованное для функционирования и восстановления случайных изменений в функционировании.

Но нервная система Норы, как и у любого другого человека, имела составляющие, которые вообще не были организованы – существовала лишь структура без каких-либо связей, обеспечивающих ее функционирование. Это исходное состояние структуры, tabula rasa, способно функционировать только после личного переживания Реальности. Реальность помогает структуре организовать себя, чтобы соответствовать среде, в которой ей придется жить. Войдя в этот мир, Нора не могла говорить ни на одном языке, так же как не могла ходить, читать, писать, петь, насвистывать или напевать йодлем. Она не могла видеть трехмерный объект на двухмерной бумаге и не умела считать. У нее была лишь структура, которую можно было с удивительной легкостью организовать для гораздо большего, чем то, что она в результате сделала.

Сначала она могла бы использовать свою нервную систему, рот, его мышцы, голосовые связки, обратные связи от полости рта к ушам и слуховой коре головного мозга, чтобы они соответствовали любому из 2 тыс. языков и, по крайней мере, такому же количеству диалектов, с равными возможностями.

Человеческий вид произошел от животного, которое оказалось Homo sapiens. Все остальные животные приходят в мир со своими структурами, гораздо более организованными, чтобы функционировать в соответствии с жестко установленными паттернами. Их нервная система более совершенна, а схемы направляющих деятельность связей являются практически заданными и неизменными, но пригодными для быстрой реакции. Homo sapiens прибывает в этот мир с огромной частью своей нервной массы, не связанной какими-либо паттернами, так что каждый индивидуум, в зависимости от того, где он родился, может организовать свой мозг в соответствии с требованиями своего окружения. Этому обучается его мозг. Животная часть, которая готова уже при рождении, может делать только то, что делают другие животные. Мозг человека может научиться делать разными способами то, что другие животные могут делать только одним фиксированным способом.

Свобода обучения – это большая ответственность и ограничение с самого начала. Там, где есть только один способ действия, нет свободы выбора или свободы воли. Обучение позволяет выбирать между альтернативными способами действия. Способность учиться является синонимом свободы выбора и свободы воли. Но как только вы однажды научились – выбор сделан, жребий брошен, и tabula rasa больше нет. Здесь начинаются обязательства, а также ограничения.

По мере развития у Homo sapiens осознавания, постепенно и естественным образом развивались и его способы обучения. У него не было какой-либо продуманной методики воспитания. Методы, которые естественным образом формировались при работе с младенцем, оставались, по существу, такими же и после этого. В двухлетнем возрасте, когда наша нервная система достигает четырех пятых своих предельных размеров и веса, все уже установлено, и обучение будет продолжаться по заданным направлениям, ограничивая в большинстве случаев свободу обучения и выбора.

Нора, как и каждый из нас, не знала, что функции, которые она утратила, были изначально приобретенными, а не унаследованными, как ее пищеварение или терморегуляция. Если бы были утеряны унаследованные функции, то жизнь подошла бы к концу; однако Нора утратила выученную организацию и, как и все остальные, не видела разницы между той частью себя, которая относилась к Homo sapiens, и той частью, которая была свойственна животному. Она ничего не могла с собой поделать, как и любой другой человек, не знавший об этой разнице. Многие из пороков, от которых мы страдаем, коренятся в нашем представлении о человеческом образовании как об обучении цельного существа делать те или иные вещи так же, как если бы мы заставляли компьютер выполнять желаемую деятельность.

Несмотря на кажущуюся обреченность человечества в будущем, я считаю, что мы еще не достигли способности Homo sapiens к обучению. Слишком рано осуждать человека за недостаточное осознавание, которое он приобрел случайно, а не благодаря своим выдающимся способностям сводить большую сложность к знакомой простоте, другими словами, учиться. Мы еще никогда не использовали в полной мере нашу сущностную свободу выбора и едва научились учиться.

Трудно выбрать подходящий пример для иллюстрации всего вышеизложенного, но вот простой пример, показывающий, что наше невежественное обучение является одновременно помехой и ограничением. Когда вы будете дома, в знакомой обстановке, завяжите себе глаза и попробуйте пожить так самостоятельно, для начала полчаса. Вы поймете, что ваше осознавание всегда ограничивается, в основном тем, что вы можете увидеть. Тот, кто должен сам обеспечивать свою личную безопасность и защищенность, не может выжить, когда две трети окружающего его пространства упускаются из виду и находятся ниже его уровня осознавания. Когда мы обращаем внимание на то, что видим, мы отвлекаем свое внимание от большей части пространства. Дикое животное, если оно не обладает осознаванием самурая, знающего, что происходит позади него и над ним, не способно продержаться слишком долго. Мы с вами можем все то, что может обученный самурай. Мы можем сдерживать и расширять свое осознавание на объективную реальность вокруг себя. Наши уши сделали это еще до того, как их информацию начали частично игнорировать или пренебрегать ею, до того, как наше зрение стало лишь доминирующим, но не доминантным.

Если вы продолжите упражняться и будете полагаться исключительно на свой слух до тех пор, пока не сможете продержаться так пару часов, не травмировав себя, вы поймете, как плохо мы пользуемся собой, даже когда наши глаза открыты. Вы не только почувствуете более обширное внимание – повысится тонус всего вашего существа, вы ощутите бодрость и свежесть как субъективной, так и объективной реальности. Некоторые эзотерические дисциплины считают, что все сознание при этом поднимается на более высокий уровень. Очевидно, что ваша память уподобится тому, какой она была в вашем детстве до того, как вы научились читать. Улучшится ваша способность учиться и запоминать. Пожилые люди плохо учатся в основном потому, что на занятиях используют лишь небольшую часть своего осознавания. То, чему они учатся, не ассоциируется со всем их существом, как это было в детстве. Здесь такая же разница, как между попытками запомнить номер телефона случайного знакомого или же человека, которого вы любите.

Вопросы. И избегание полных ответов на них

Теперь, когда вы прочитали об этом приключении хорошо знакомых рутинных действий в таинственных джунглях мозга, у вас наверняка появится не один вопрос или возражение к моему рассказу. Я обещал вам, что отвечу на вопросы, но более лаконично, чем в своем рассказе. Я перед вами – приступайте!

Вопрос: В какой-то момент вы сказали что-то вроде: «Я видел, что проблема должна быть где-то выше в мозге». Что вы подразумеваете под «выше», говоря о мозге?

Ответ: Закон Джона Хьюлингса Джексона гласит: нервные функции, которые развиваются последними, разрушаются раньше всех. Это верно в отношении каждого отдельного индивида, а также вида в целом. Таким образом, если человек потерял сознание в аварии, он забудет последние минуты перед аварией и не сможет рассказать об обстоятельствах происшедшего. Если травма тяжелая, он может забыть последние годы до нее, но вспомнить свое более раннее прошлое. Иногда он может забыть все языки, которые знал, кроме родного. Джексон утверждал, что чем раньше функция мозга возникла в эволюции, тем ниже она стоит, если рассматривать всю нервную систему в вертикальном положении, как при положении стоя. Спинной мозг развился раньше, чем более высоко расположенные отделы. Таламус, являющийся вместилищем эмоций, развился раньше, чем передний мозг. Это иллюстрация принципа.

Каждая новая «разработка», которая фактически основывается на старой структуре, может затормозить низшую функцию. Тогда низшая функция начинает выполняться более гладко, с большей дифференциацией. Низшая элементарная проводимость нервов или сокращение мышечных волокон действует по принципу «все или ничего». Градация активности достигается через высшие центры. Верхние слои также могут возбуждать низшие структуры. Сгусток крови в сосуде головного мозга может вызвать спастический или вялый паралич, в зависимости от «высоты» сгустка. В первом случае разрушается ингибирующий слой; во втором – повреждается возбуждающий слой.

Не так много десятилетий назад физиология мозга часто сводилась к тому, чтобы определить, какой кусок необходимо отрезать, начиная сверху, чтобы вызвать изменение в поведении животного. Это называлось препарацией. Таким образом, срезался слой за слоем до тех пор, пока не было срезано красное ядро, и, скажем, у кошки сначала лапы вдруг становились сильнее, а затем превращались в совершенно атоничные и вялые. При отсечении большей части мозга появлялась децеребрационная[11] ригидность, когда ноги выпрямлялись с поразительной силой, да так, что согнуть лапу, не повредив ее, становилось практически невозможно.

Именно в этом смысле использовались выражения «высшие центры» и «низшие центры». Но, пожалуйста, не спрашивайте сейчас, где находится красное ядро. Поищите это в атласе мозга или книге по анатомии. Вы также можете выяснить, за что оно отвечает, но вам придется немного потрудиться, чтобы найти эту информацию.

Вопрос: Вы подчеркнули разницу между восстановлением у Норы ее способности к письму и воссозданием той же самой способности. Как можно воссоздать способность?

Ответ: Способность возникает в результате тренировки структуры до тех пор, пока не будет достигнуто ее искусное функционирование. Поначалу любая способность непостоянна и рудиментарна. Со временем и при достаточных вариациях способность становится навыком. За это время было задействовано большое количество клеток нервной системы. Когда навык не может выполняться, как раньше, не функционируют лишь некоторые клетки, необходимые для его выполнения. При этом может быть сохранена функция множества клеток, которые являлись для навыка вспомогательными. В некоторых случаях для выполнения навыка возможно завершение дифференциации вспомогательных частей, но обычно в таком случае действие будет исполняться не как раньше, а по-другому. Тогда это будет воссозданием чего-то, а не восстановлением того, что было раньше.

Вопрос: Вы сказали, что при планировании восстановления важно оценить возраст, до которого регрессировала функция. Прокомментируйте, пожалуйста.

Ответ: Если перед вами человек без сознания, нет смысла с ним разговаривать. Он регрессировал в возраст, сильно предшествующий речи. Бесполезно пытаться научить танцевать человека, который не умеет ползать на четвереньках. Его нужно сначала научить ползать, ходить, бегать, прежде чем учить танцевать. Это ответ на ваш вопрос в общих чертах.

Вопрос: Что вы имеете в виду, говоря «старайтесь не думать словами»?

Ответ: Если вам говорят, что кто-то не может что-то сделать, логически вы ничего не можете с этим поделать. Каждый словесный диагноз мешает мозгу думать самостоятельно. Если слова говорят «неизлечимо», то, конечно же, ситуация не изменится просто от того, что вы скажете «излечимо». Но если вы используете свои сенсорные способности, чтобы смотреть, учиться, слушать и осязать, вы можете найти новые данные, которые помогут вам увидеть, что вы можете сделать, чтобы помочь.

Вопрос: Ваше отношение к абстракциям, как правило, носит уничижительный характер: пожалуйста, прокомментируйте.

Ответ: Большинство существительных являются символами. «Стул» – это символ, поскольку он не идентифицирует ни один из нескольких сотен различных предметов мебели, на которых может сидеть один человек, и это также абстракция, поскольку в понятии «стул» нет ничего конкретного. В абстракциях нет ничего плохого, пока мы согласны с тем, что слова служат в первую очередь или исключительно для коммуникации.

Когда формулировались такие слова, как «ориентация» и «бессознательное», они использовались для обобщения или сокращения подробного описания концепции. Однако со временем, по мере узнавания, слово имеет тенденцию становиться вещью – чем-то существующим. Слово «бессознательное» уже давно перестало обозначать комплекс и превратилось в вещь. Когда вы что-то думаете или говорите, кто это делает? Вы или ваше бессознательное? Здесь нет простого ответа. Необходимо долгое разъяснение различных уровней абстракций для понятий «вы» и «бессознательное».

Все пользуются абстракциями, но не знают, что делать, когда «равновесие» или «ориентация» выходят из строя. Что делать, чтобы восстановить равновесие у человека, страдающего атаксией[12]? Равновесия не существует, равно как оно и не отсутствует при атаксии. В таком случае были бы более полезны детальные концепции атаксии и равновесия, из которых были выведены эти абстракции, поскольку они более конкретны. Короче говоря, абстракции делают мышление вялым и дезориентированным.

Вопрос: Не могли бы вы пояснить понятие «ориентация» применительно к осознаванию тела?

Ответ: Я рад, что вы задали этот вопрос, так как мой ответ прекрасно проиллюстрирует, в том числе, и ответ на предыдущий вопрос. Оба слова являются абстракциями, и пока я не думаю о действиях, от которых они были абстрагированы и которые они теперь обозначают, ничто мне не скажет, какой термин является более общим. Дерево ориентирует себя, все живое ориентирует себя, человек также ориентирует себя. Никому для этого не требуется осознавание.

Осознавание тела позволяет нам понять, что мы ориентируем себя. В человеке эта сложность возрастает. Ибо младенец ориентируется, как животное, а человек знает, как попасть именно «туда» и сделать это «вовремя».

Вопрос: Относитесь ли вы ко всем абстракциям так же, как к тем, которые касаются человека?

Ответ: Да. Возьмем, к примеру, «скорость». Можете ли вы увеличить или уменьшить скорость? Никто ничего не может сделать с такими абстракциями, как ориентация скорости или что-то в этом роде. Нужно знать скорость того, что необходимо изменить. Можно изменить скорость своего велосипеда, автомобиля и т. д., но нельзя изменить скорость света или ускорить Землю или Солнце. Точно так же нельзя изменить понятие ориентации, если не знаешь, о чьей именно ориентации идет речь, и с каким именно дефектом имеешь дело. Может быть нарушена работа полукружных каналов. Могут быть нарушены обратные связи с нервной системой и многие другие вещи. В таких случаях знакомые слова нередко усыпляют нашу бдительность и мешают мыслить конструктивно.

Примечания

1

Телерецептор – рецептор, способный воспринимать стимул от удаленного от чела человека объекта. К телерецепторам, например, относятся зрительные, слуховые и обонятельные. – Прим. науч. ред.

2

Учеником Фельденкрайз называет того, кому оказывает помощь, своих пациентов. – Прим. науч. ред.

3

В английском языке к возлюбленным обращаются словами «honey» («мед»), «sugar» («сахар, сладкий»). – Прим пер.

4

При этом основное значение слова «crotte» – «кал, помет». – Прим пер.

5

Серебряная указка в виде руки с вытянутым указательным пальцем, используемая для чтения Торы, священной книги иудаизма. – Прим. науч. ред.

6

1 фунт соответствует 450 граммам, сорокафунтовый груз – это чуть больше 18 кг. – Прим. науч. ред.

7

Длительно, но все же приближаясь к желаемому результату. – Прим. науч. ред.

8

Способность сводить зрительные оси обоих глаз на один объект. – Прим. науч. ред.

9

Учебное заведение, где изучают священные тексты иудаизма. – Прим. науч. ред.

10

(лат.) Чистая доска. – Прим. науч. ред.

11

Вызванная отсутствием существенной части головного мозга. – Прим. науч. ред.

12

Нарушение согласованности движений. – Прим. науч. ред.

Content

Моше Фельденкрайз
В джунглях мозга. Как работает метод Фельденкрайза на практике

Предисловие к российскому изданию

Предисловие ко второму изданию

Еще одно предисловие ко второму изданию

Предисловие Моше Фельденкрайза

Введение

Глава 1. Кто такая Нора?

Глава 2. Выход из Лабиринта

Глава 3. Ошибки – часть процесса обучения

Глава 4. Улучшение против исцеления

Глава 5. Разговор без слов

Глава 6. Ощущать, чтобы понимать

Глава 7. Суть

Вопросы. И избегание полных ответов на них

Примечания