Андрей Дубровский

Нешелковый путь

Автостопом на край Земли и путешествие на вершины России, Армении и Ирана

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

© Дубровский А. А., текст, 2023

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

* * *

Описание книги

Меня зовут Андрей Дубровский. С 2015 года я путешествую – несколько раз лишался работы, делая выбор в пользу очередного странствия. Пять лет я собирал текстовый, фото- и видеоматериал из экспедиций по Армении, Ирану, Северному Кавказу и Русской Арктике. Настало время делиться – историями об удивительных людях и чертовски недооцененных местах для туризма, где стоит побывать каждому.

Чем живет современная Персия? Что скрывают горы Дагестана? Как забраться автостопом на самый краешек материка – к берегам Северного Ледовитого океана и взойти на главную вершину России и Европы – вулкан Эльбрус?

Следуй за мной, забирай полезное и красивое, спорь с текстом, бери билет и – марш в путешествие.

Глава 1

На краю материка

В этой главе речь пойдет о путешествии на Русский Север: зимнем автостопе через Карелию и Кольский полуостров – прямо к берегам Северного Ледовитого океана. Как самому организовать спонтанное путешествие, пропасть в русской глубинке, затеряться на северных окраинах России, добраться до океана дикарем, автостопом, где жить, что смотреть и как выжить – рассказываю.

По карельской тайге – то пешком,

то в салоне авто.

Мчим на север, рюкзаки сорок литров

под завязку забиты шмотьем.

Мне легко – груз тревог и проклятий

оставил в столичном метро.

И теперь впереди – километры дорог:

лес да поле и редкий сельпо.

Нас здесь двое, но по жизни – один.

Вещь в себе. Кот в коробке.

То ли жив, то ли мертв. На плаву иль на дне.

Бреду по тропе – под светом холодного солнца.

И не жду ничего, не ищу никого.

Мой маршрут прост, как крест, —

Лес, харчевня, попутка и хостел.

Из окна то ли поезда, то ли авто – вижу озеро.

Там, вдали, – остров.

А за ним – волны сопок с зеленой каймой.

Поворот. Привокзальная площадь.

Утром – ранний подъем, быстрый сбор:

каша с фруктами, чай с чабрецом.

С рюкзаком, котелком – кувырком,

оставляем свой временный дом,

Выходя на обочину трассы.

Наступил Новый год. Я, собрав походный рюкзак, прыгаю в дальняк Москва – Петрозаводск в компании едва знакомой девчонки, чтобы отправиться в путешествие автостопом к Северному Ледовитому океану, предварительно заскочив к берегам Ладожского озера. Маршрут в полторы тысячи километров занял две недели. Дважды нас подвозили священники, трижды – бывшие зэки и еще – ветеран чеченской кампании.

Высадились на перроне Петрозаводска, глубоко провинциальной столицы, обросшей серыми панельными коробками поздней советской застройки. Внутри прямоугольных дворов прятались покосившиеся черно-бурые бараки – еще жилые.

Отсюда путь лежал на север. Нас было двое, у нас была какая-то тактика: двигаться на попутках в светлое время суток – и желание оказаться за полярным кругом. Конечной точкой маршрута было объявлено село на берегу Баренцева моря (океана), где снимался «Левиафан» Звягинцева.

Блондинка с гвоздями

Впереди – Питер, позади – Мурманск. Шагаем по обочине автотрассы. Стемнело с час назад. До ближайшего города – двадцатка. Километров.

Я называю это проблемой, Катя Миронова – вечерней прогулкой. Из нас двоих путешественник вроде я. Но в моих штанах сыро и холодно, а в ее глазах – щенячий восторг.

Мы – среди километров карельской тайги, за лесом журчит водопад Кивач, холодные мутные воды которого пробиваются через толщи снега, срываясь вниз каскадом. Планировал к вечеру вернуться в Петрозаводск, но не учел, что темнеет здесь рано. Время упущено – в спину то и дело бьет свет дальняков, мимо проносятся десятки авто. Но никто не берет.

Распинываю придорожную слякоть. Пальцы мерзнут в прохудившихся ботинках. Катя предлагает согреться стоянием на гвоздях. Да, эта женщина взяла в поездку самодельную доску с гвоздями.

До этого дня я видел Катю Миронову всего несколько раз на мероприятиях у друзей, мы не общались. Она заинтересовалась поездкой к Северному Ледовитому океану на машине с моим близким товарищем. Но после его внезапного отказа я оказался на трассе «Кола» (Питер – Мурманск) в компании блондинки с гвоздями.

Даже мелкие неудачи способны выбить из седла и разгерметизировать самоконтроль. Самообладание рассыпается, как бусины по полу. Как-то в крупной московской газете была опубликована моя новость с заголовком «Под ПарижОм» – редактор предложил уволиться, указав десяток моих недостатков, несовместимых с работой, и посоветовал переучиться на другую профессию, пока молодой.

Страх облажаться – один из долгоживущих и энергозатратных ужасов, что зудят в подкорке, удушая и нейтрализуя волю к действию. Страхи берут верх и в круговороте месяцев не дают глотнуть свежего воздуха, начать играть в свою игру. Даже когда удается отвоевать кусочек пространства своей маленькой жизни, страхи укрываются, ожидая реванша. Движение к смелой и свободной, наполненной жизни – постепенный, не линейный процесс, чреватый множеством глупостей. Бездействие не ведет ни к чему и стоит слишком дорого. Эскапизм опаснее эскапады.

Страшное забытое прошлое

Попутками добрались до развязки, откуда дорога вытянулась в сосновый коридор на Петербург. Запрыгнули в салон к местному. Он спешит в Северную столицу на заработки: вахтой пахать водителем, потом месяц оттягиваться дома, в кругу семьи. Говорит, в Карелии денег не заработаешь, платят тыщ пятнадцать-двадцать.

Работоспособная молодежь бежит из Карелии в Петербург, оставляя республике стариков. Обезлюдели не только села, но и городки, причем все. Людей теряет даже столица – Петрозаводск.

Республика пережила 1000 дней оккупации финскими войсками, которые в 1941 году захватили советскую Карелию, примкнув к коалиции Германии, – в Петрозаводске финны обустроили для русского населения шесть концлагерей на окраинах столицы, в них от болезней, скученности и тяжелых условий сгинуло до 7,5 тыс. человек[1]. Городу добавили разрушений и свои: при отступлении части Красной армии уничтожили множество критически важной промышленной и энергетической инфраструктуры, сгорели районы деревянной застройки. А при освобождении города по нему отработали реактивной артиллерией – «катюшами»[2].

C войны ушло полвека, но безлюдный край рек и великих озер стал еще безлюднее, республика вымирает: с 1990 года ее население сократилось с 792 тыс. человек до 599,6 или даже 533 тыс., то есть на четверть или даже на треть, – данные Карелиястата и Всероссийской переписи населения расходятся[3], [4].

Все же есть и обратный тренд: в Карелию едут трудовые мигранты из других регионов и стран СНГ, москвичи и петербуржцы встают в очередь за бесплатным «арктическим гектаром» в Карелии или закупаются здесь квартирами[5], [6].

Еду по России, не доеду до конца[7]

Пересадками дотянули до поселка Ильинского, живущего только племенным хозяйством, – лидера по производству молока в республике. Был еще Ильинский лесозавод 1929 года постройки, да схлопнули московские собственники[8]. Молочное хозяйство, надо сказать, из самых затратных и рискованных. Ферму в селе построй, коров корми дорогими кормами и добавками, а молоко те начнут давать, как «раздоятся» – года через два-три, а ферму окупят лет через десять-пятнадцать…

Идем через леса к запрятанной в тайге турбазе. Катя в восторге от разноцветного пушистого мха, катается по нему, как заводной апельсин, – кошкой по ковру или скалкой по тесту. Разулась и ступает голыми ноженьками да по земле-матушке. Мне поручено стать фотографом и запечатлеть сии чудесные мероприятия.

По возвращении в избу с мансардным потолком втянулись в крестьянский быт. Катя готовит яства – чай и пшенку, ваш покорный слуга – по дрова и топит печь.

Без моего согласия приютили с улицы красивую кошку. Облежав все кровати, зверь заинтересовался доской с гвоздями, предназначенной для просветления человеческих особей. Но стояния не случилось. Кот познать дзен не рискнул – как и я, надо сказать.

Затемно дотопали на Ладожское, чтобы подглядеть, как просыпается стихия. Выйдя из леса, швырнул рюкзак и рванул вдоль береговой линии, бегом по песку, мимо замерзших луж, к полуострову, что виднелся вдали.

Брюхо асфальтового неба низко свисает над полоской дикого берега. Ладога кипит волнами. Сгустки воды напрыгом разбиваются о глыбы льда, заслонившие пляж от темных холодных масс, и расползаются пеной по бурому песку среди бордово-малиновых валунов. Островки хвойных деревьев скучились у воды, безучастно шатаясь на хлестком ветру. Хочется перекричать бурю, вырвать из горловой полости звериный рев, заявить морю о своем присутствии!

Через лесок продираюсь на каменистый берег к воде. Запрыгиваю на валун и пропадаю… Впереди играет бесконечность, глубины черных вод зовут меня к себе. Ветер сносит шапку, я рассыпаюсь под аплодисменты раскатов волн. Здесь, кажется, можно говорить с Богом. Если где-то и можно, то – здесь.

Первый раз я увидел Ладогу при случайных обстоятельствах: сорвался в Питер на майских, а оттуда велосипедом до скрытого туманами западного берега – Дороги жизни, по лесам, мимо болот, под чугунным небом. Промозгло. Одиноко.

Зашел в болото. Провалился в трясину. Еще час шел. Уверял себя, что человек должен превозмочь. Превозмог дождь, промокшее тело замерзло.

Встретил людей – они забрались в этот чертов лес жарить шашлыки. Я пожарил кроссовки на их костре. Двинулся на трассу.

Добравшись до первого продмага, ворвался. Запросил у продавщицы крепкого. Дала сорокаградусную настойку и сало. Заварила «Доширак» и порезала хлеб, выделила мне стол и подала кофе.

Этот шведский стол превзошел тот, что довелось увидеть в детстве в «пяти звездах» Шарм-эль-Шейха. Поблагодарив судьбу, стал жадно навертывать.

Захмелев и доложив продавщице о трудностях моей судьбы, я покинул эти края. Поезд увез в Петербург. Но продмаг в деревне Борисова Грива навсегда останется в моем сердце.

Шепот тайги

Грянул гром, чашка неба расколота,

Тучи рваные кутают лес[9].

Через год Карелия позвала снова – до Северного Приладожья добрались на колесах. Отправились на поиски заброшенного карельского села Кителя, в районе которого раньше добывали гранат (минерал красного цвета. – Авт.). Дорога к месторождению вела через лес и была по щиколотку засыпана снегом. Нас сопровождала хаски по имени Милка, гарант внимания и получения приключений на жопу. Зверь бежал впереди, поджидая расторопных двуногих.

Прибыв на место, стали копаться в земле в поисках минералов. Аккуратно подкапывая верхний слой почвы, находили кучу камешков с вкраплениями алого и лилового оттенков. На обратном пути Мила устроила охоту на лося. Пришлось полчаса кустарно пробираться по лесу, следуя по следам дикого животного и преследующей его собаки. Спасаясь от хаски, лось бомбардировал белоснежный девственный снег снарядами из отходов жизнедеятельности, что облегчало поиски.

Вечером пили немецкое светлое в арендованной однушке, мечтая о будущих приключениях. Камрад Андрюха Единов задумал свою станцию в Арктике, я – прожить год с чукчами. Помимо полной отморози, встречались даже почти адекватные идеи…

Затемно выехали. Прилипший к стылой сырой земле мрак рассеяли лучи фар, свет оголил серые избы прибрежного поселка, схваченного дремотой.

Ни хера не видно и чертовски холодно. Единственное, что я понял, вывалившись из тачки. Ветер скрипел по коже и залезал под шапку. Под ногами продавливалась вязкая, слегка застывшая глина. Впереди сопели волны Ладоги. Скрипели сосны на склонах карельских сопок. А где-то на окраине поселка Хийденсельга («Море лешего») выли собаки.

За шатрами вечнозеленого соснового леса скрывается крошечный остров Койонсаари, окруженный водами Ладожского озера. Волны здесь с дурью бьются о скалистые берега и катятся по песочному пляжу. Кажется, здесь заканчивается земля, а там, за толщами свирепой холодной воды, – пропасть. Будь у нас байдарка, мы бы двинулись вдоль берега, в эту пустошь, в поисках ненайденной Ультима Туле.

Строгая и мрачная красота Русского Севера. Я чувствую ее притяжение, слышу шепот тайги. Здесь я – слабый и беззащитный, здесь ночует мое одиночество и прячется мой страх.

Могу ли я понять эту безлюдную даль? Могу ли оставить здесь мои стенания о лучшей версии себя, погоню за успехом и поиски своего места в обществе? Может, здесь все это просто окажется сном, беспокойством уставшего духа?

Могу ли я оставить свое Я, что жаждет признания и любви, собрать рюкзак и отправиться туда, где все это не значит ничего? Готов ли я отказаться от всего, что было важным для меня, от всего, что есть у меня, когда придет время?

Зимняя дорога

Вагоны шли привычной линией,

Подрагивали и скрипели;

Молчали желтые и синие;

В зеленых плакали и пели[10].

Воротившись в Петрозаводск, застали город засыпанным снегом. Двинулись из карельской столицы на единственной электричке, движущейся отсюда в северном направлении. Билеты на посадку продаются в пригородных кассах вокзала только за час-полтора до отправки. Остальную часть дня пригородный вестибюль здания закрыт. И это оправданно. Бегущая всего раз в день собака с красной квадратной мордой оказалась пустой.

Четыре вагона предоставлены в пользование: двум путешественникам, команде теток-контров, зайцу-алкашу, который хорошо знаком команде контров и к которому они испытывают стойкую неприязнь, смешанную с чувством тупой беспомощности, и с излишком набравшемуся обрыганному таксисту-рыбаку, которого где-то в глухой деревне ждет какая-то подруга. В таком тривиальном составе мы мчали по зимней дороге вдоль северной оконечности бескрайнего Онежского озера, претендующего по размерам на статус моря.

До Медвежьегорска, где снимали «Любовь и голуби», добрались в ночь. Городок можно разглядеть сверху – с сопки. Этим пользовались финны во время войны с СССР. Наверху по-прежнему остались оборонительные укрепления.

Город появился во время Первой мировой войны, в 1916 году, – вокруг станции ж/д, через которую, гремя колесами, идут составы с кругляком. Сейчас железка делит его пополам. С одной стороны деревянная застройка, с другой – панельки в пять этажей.

Железная дорога стала скелетом Центральной и Северной Карелии, ее станции, будто кости мясом, обросли поселками: серо-черными избами с придомовыми садиками, огороженными проволокой и шинами, высокими ржавыми бараками и пятиэтажными панельками. В жилищах поселились люди и зашевелились, загуляли по замкнутой поселковой системе красными тельцами, наполняя бетоноблочные и жестяные сосуды жизнью.

Так было и на Диком Востоке. Железка привезла города в Сибирь. В Российской империи строилась самая длинная железная дорога в мире – Транссибирская магистраль (Челябинск – Владивосток). В СССР взялись за второй Транссиб, севернее первого – Байкало-Амурскую магистраль (БАМ). Были планы даже соединить страну скоростными ж/д магистралями, как в Японии, поезда по ним могли бы нестись быстрее 200 км/ч. Первая такая дорога должна была соединить Москву с Петербургом, к разработке приступили в начале 1990-х. Но внезапный развал Советского Союза прихватил проект вместе с собой на свалку истории.

Канал имени Сталина

Из Медвежьегорска выбираемся попутками: удается достопить до поворота на Беломорск. К прибрежному городку у Белого моря ведет тупиковая 40-километровая дорога. Автобус туда ходит дважды в день, и нам везет в кромешной тьме поймать его на перекрестке.

В хостеле, куда мы заселяемся, гудит корпоратив. Тетушки почтенного возраста прибывают на танцы с алкоголем в захолустный ресторан, грохот праздника перебивает сон, и я эвакуируюсь на прогулку по затерянному в карельских лесах городку.

В окружении осыпавшихся пятиэтажных коробок сталинско-хрущевской застройки уместились целые поселения из деревянных изб, окруженные рукавами речек и морскими заливами. Архитектурный облик города кажется случайным и нелепым, не соответствующим бывшей прифронтовой столице. Людей на улицах почти нет, только стаи собак перебегают занесенные снегом дороги и прячутся в хило освещенных дворах.

Беломорск расположился на островках у входа в открытое море – Белое. Теплоходы прибывают сюда по системе каналов длиной 227 километров, известной как Беломорско-Балтийский канал (ББК), или канал имени Сталина, – один из пяти самых длинных рукотворных каналов мира. Тот самый, что построен руками «заключенных каналоармейцев» (з/к), то есть – зэков[11].

Строили канал в режиме аврала: Сталин дал 20 месяцев. Для сравнения – Суэцкий, что короче на 67 километров, строили почти десять лет, 80-километровый Панамский канал – тридцать три года. Однако в случае ББК надо делать скидку: сооружение получилось скромным по габаритам: шириной 14 метров и глубиной всего 3,65 метра (углубили до 4,1 метра). Плюс его соединили в единую систему множества рек и озер, вырыть-то пришлось всего 37 километров. Правда, среди скалистых берегов и в условиях полярных ночей[12].

Ближе к сроку сдачи Беломорканала объявили «штурм» – бригады работали круглые сутки. Жили при этом в бараках, палатках, шалашах и землянках. В методы строительства инноваций не привнесли: решили опереться на проверенные столетиями лопаты, кирки, ломы, зубила, ручные пилы, носилки и деревянные тачки, прозванные беломорскими фордами[13].

Из новинок: использование заключенных в качестве рабсилы, не считая Петровской эпохи. А чтобы зэков стимулировать, им ввели дневную норму по рытью котлованов для канала. За ее выполнение выдавали килограмм хлеба; тем, кто выполнял меньше половины положенного, – 300 граммов хлеба[14].

«Руки мерзли, тачки не катились. Порода, даже взорванная, тут же смерзалась снова, и брать ее нужно ломами и кирками. Выработки падали, как и на других участках. А хлеб получали строго по выработке. “Дай кубы, получай хлеб!” Падали силы… <…> А ночью, во тьме, когда все уже уйдут и не останется больше живых на трассе, приедут широкие сани, запряженные лошадьми, и увезут навалом всех, кто не смог уйти», – пишет заключенный и строитель Беломорканала Дмитрий Витковский[15].

Тяжелые условия работы, помноженные на голод, в результате дали гуманитарную катастрофу: более 12 тыс. погибших за 20 месяцев работ. Больше всего смертей пришлось на финишный 1933-й: в этот год каждый десятый рабочий заканчивал карьеру в холодной земле[16]. Оценка карельского историка Константина Гнетнева вдвое выше – 23 680 погибших[17].

Человеческие потери не помешали устроить блестящую пиар-кампанию вокруг строительства и запуска ББК: в газетах писали о перековке лодырей трудом, а на запуск канала туда высадился писательский десант: 120 советских литераторов, инфлюенсеров того времени, включая знаменитостей – Алексея Толстого, Михаила Зощенко и Бориса Пильняка.

Результатом стала коллективная книга 36 авторов о «перевоспитании заключенных» на Беломорканале под редакцией Максима Горького, заказанная государством в лице спецслужбы ОГПУ. Как и при строительстве самого ББК, книга о нем писалась «штурмом» – 600-страничный роман за полгода. Эта «выслуга» не спасла авторов от последующих арестов и расстрелов[18].

Судьба Беломорканала тоже оказалась трагичной. При отступлении Красной армии в декабре 1941 года взорвали треть шлюзов ББК, чтобы удержать наступление финнов. После войны канал восстановили, но в условиях «рыночной экономики» он оказался невостребованным, не выдержал конкуренции с железной и автомобильной дорогами.

Загрузка канала упала почти в десять раз: если в последние годы Советского Союза по нему ежегодно перевозили 7 млн тонн грузов, то в 2001 году – всего 283,4 тыс. тонн, в 2002-м – 314,6 тыс. Везли в основном лес и стройматериалы[19].

Через 15 лет чуда не произошло. В 2017-м грузооборот вообще обвалился до 163 тыс. тонн грузов, но к 2020 году восстановился до 341 тыс.[20], [21]. «Канал сейчас практически не используется», – диагностировал в декабре 2021 года глава Республики Карелии Артур Парфенчиков[22].

Но в последние годы стали говорить о возрождении Беломорско-Балтийского канала. В Министерстве транспорта поддержали идею его реконструкции, чтобы тот стал частью транспортного коридора, связывающего арктические регионы России с центром страны. Для этого канал необходимо перестроить и расширить. Цена вопроса – 100 млрд рублей[23]. Стоит ли надеяться, что дорогостоящий инфраструктурный проект, забытый на десятилетия в мирное время, будет реализован теперь, в условиях СВО и дефицита ресурсов?

Прощание с Белым

Говоришь, все изменится. Ждешь высокой звезды, что покажет путь. Как выйти из порочного круга, оказаться там, где начнешь процветать, как горный цветок, вбирая влагу в себя и лучи солнца. Говоришь о радужных берегах за тремя горизонтами, об изменениях, но не носишь их в себе, не становишься их двигателем.

Изменения требуют борьбы. Нужно выйти на ринг, обтянутый канатами. Вокруг – толпы людей, свет софитов слепит. В глазах – страх. Сердце колотит и трещит, как шпалы под колесами поезда.

Ты в ужасе. Ты глуп, глух и бездвижен. Ты ничто или почти уже ничто. Шипение в ушах, стук. Тебе придется драться. Иначе – побег. Бой или забвение… <…>

Ты в панике и бежишь к выходу.

– Трус! – кричат тебе вслед, и что-то внутри крошится и растрескивается в щепки, как лодка из дерева под ударом цунами.

Изменения требуют жертвы. Пожертвовать должен ты частью себя, той, что отмерла и более не пригодна для жизни и для борьбы. Ты еще несешь груз. Сбросить бы его, как ящерица сбрасывает хвост, чтобы выжить.

Утром мы премся на окраину Беломорска, выходим с берега на километровый каменный мол, с час шагаем по нему вглубь моря. По сторонам во льдах суетятся тюлени, игриво высовывая угольные морды и не спеша скрываться из виду.

Зимой в Приполярной Карелии действует то же правило, что и в высоких горах: к обеду прогулки прекращаются. Приступаем к эвакуации – арканим машину и начинаем двигаться на север, чтобы попутками успеть добраться до ближайшего города к темноте. Сегодня это Кандалакша.

Садимся в кабину к леснику. Он ищет друзей, заблудившихся на постновогодней рыбалке и несколько дней не выходящих на связь.

Спасатель с волнением вглядывается в белый горизонт, припадая подбородком к баранке, потряхиваясь на ледовых горках. Я спрашиваю, чем живут в Беломорске. Лесник, не отводя глаз от снежных полей, в холодной пустоте которых потерялись его товарищи, докладывает: работы в Беломорске почти нет – было училище, и то закрылось.

– Я в лесоохране работаю, браконьеров гоняем. А так народ в Питер съезжает – кто вахтой, кто насовсем.

Выскочив из 40-километрового тупика, выходим на обочину федералки Питер – Мурманск в поисках удачи. Ее здесь нет. Машины проносятся караванами и скрываются в дорожной дымке, а вместе с ними рассеиваются последние часы светлого времени суток…

До захода солнца – час. Начинаю нервничать. Постукиваю замерзшими пальцами в калошах по асфальту, выдыхаю клубы. Мы снова стоим на трассе и ждем авто. Планировали сегодня оказаться в Мурманской области, но до нее еще 300 километров. До темноты – час.

Только бы снова не остаться на этой чертовой трассе в темноте. Никто ж не остановится. Уже проходили 2 января. Тогда чудо-таки случилось. В этот раз даже в глазах Кати я встречаю сомнение и отрешенность: «Вчера я была уверена, сегодня – нет».

Едем почти неделю. Наверное, мы оба устали. Каждый день выходим на дорогу, поднимаем руку и надеемся на удачу. Мне трудно отслеживать состояние Кати, она не всегда говорит, что ее беспокоит. Но она мне доверяет. Свою безопасность. Вот я и ссу. За нас обоих.

Стоим почти час – на трассе между Питером и Мурманском. Никто не останавливается. Сука.

Вот-вот стемнеет. Может, ошиблись с местом? Да вроде съезд, даже беседка стоит, и видно нас водилам прекрасно. Встаю рядом с Катей, поодаль – то спереди, то сзади. Без результатов. Обхватываю ее чуть ниже колен и поднимаю куклой. Мы добавили в росте. Сработало. Первая же тачка встает. «Быстрее, беги, запрыгивай!»

Катя объясняет успех акции объединением усилий. Это, говорит, «синергия».

За рулем – мужик за полтишок, улыбка худого лица оголяет впалые щеки, на руках – тюремные наколки. Едет в пгт Лоухи в двухстах километрах отсюда. Говорит, там есть где заночевать. Это меня успокаивает.

Рождество

Фары идущих фур

Обогревают ночь[24].

Стемнело. Катя спит на заднем. Нам свезло поймать попутку при свете. Иначе хер знает, чем бы кончилось. У меня в памяти вечер 2 января. Ни черта не видно. Слякоть. Топаем по обочине час. Машины проносятся, раздражает свет дальняков – слепит. В горле нарождается колючий комок матерщины… Все это – ТАМ, а я здесь – на переднем сиденье.

– Как вы, путешествовал по молодости, – сообщает дед, звонко хихикая. – Был у меня мопед. На нем гонял, от Лоухи до Петрозаводска (550 километров. – Авт.). С женой ездил, да все на двухколесном. В грязи вечно… На пенсию щас вышел, купил машину. Мне-то на хер не нужна – жену жалко стало. Я-то ладно, пень старый. А ей – страдать. В ее годы на мопеде, по колдоебинам, по грязище… Сжалился. Теперь и сам к машине припекся.

Она у меня невыездная, жена-то. Это я все рвусь – на рыбалку летом, зимой пока не решаюсь. Как на пенсию вышел – на дачу каждый день как на работу. Снег чистить. В общем, по-русски говоря, пинаю хуи.

Всю жизнь в депо автоматчиком корячился. Платили нормально. До крымского кризиса – сорок тыщ. А там сократили на десятку. Щас только подняли до сорока пяти. Но всех денег не заработаешь – пенсию взял. Было дело, день через день мотался из села в Кандалакшу (150 километров. – Авт.). Там квартира, думал, жену перевезу. Спросил – нет, говорит. Я не настырный. Уговаривать не стал. Так и остались в поселке.

Там квартиру продал за триста тыщ. Выставляли вдвое дороже, никто не брал… Теперь сыну угол ищем. Учился он на врача в Петрике – бросил. Вернулся, по ночам лазит, приходит чумазый, в мазуте – электрик, нравится ему. Пока с нами живет. Но, думаю, мера временная, – подытожил дед.

Поселок Лоухи заныкался на тысячном километре трассы «Кола», бегущей от Петербурга до границы с Норвегией. Назван именем правительницы-колдуньи, хозяйки северных земель Похьёла[25]. Ее ошибочно кличут карельской Бабой-ягой, а ей ближе Серсея Ланнистер, королева Семи Королевств Вестероса. Закаленная жестокостью, недооцененная мужем и отцом, озлобленная, лютая и безжалостная, расчетливая и проницательная, способная принимать волевые решения и готовая уничтожать врагов в борьбе за власть, при этом способна договариваться. Ее зверства не случайны, а обоснованы защитой своего рода и трона.

Властительница Лоухи тоже зверствует не без причины. Ее мужа убили, одну из дочерей пришлось отдать в качестве выкупа кузнецу, в браке с ним девушка умерла. Тогда по предложению правителя соседней Калевалы у Лоухи похищают и вторую дочь. Старуха решается на месть: насылает на вражескую державу Калевала болезни и похищает Солнце и Луну[26].

Названный именем ведьмы поселок растянулся крокодилом в глубину леса в окружении озер на пять километров. Двух-, трех- и пятиэтажные белокирпичные коробки нанизаны позвонками на хребет автодороги. Сердце села – железнодорожная станция, из вспомогательных органов – магазинчик «Наша пятерочка» и две гостиницы, одна из которых – хостел в жилой хрущевке, куда принимают по заявкам. Пришла тетушка, заселила. Кухни пока нет. Но есть кровати и туалет, душ. Уже зашибись.

Катя сбежала в храм, на вечернюю. Сегодня – канун Рождества. Я подтягиваюсь позже из любопытства. Приземистая церквушка, сложенная срубом из бревен, отгородилась от спальных построек редутами снега. Внутри – иконостас, похожий на фанерные перегородки в малогабаритных хрущевках, иконы – будто гигантские плакаты из 90-х, замена обоям. Тесно, но уютно.

Выхожу на студеный воздух. Поселок в анабиозе. Спит. Моргают гирлянды за замерзшими стеклами пятиэтажек и деревянных бараков. Под окнами сгорбились белые сугробы. На железе автобусной остановки нацарапали «А. У. Е.».[27] Север Карелии. Рождество.

В белой тьме

Кажется, я часто обманывался в своих ожиданиях, вынашивая идею фикс: сменить город, деятельность, вуз, превозмочь. И носишь ты эту мысль, как ребенка, спишь с ней, завтракаешь, срастаясь с ней корнями и нейронами, не вполне понимая ее исконного происхождения… И приходит тот самый день. Да, когда идея фикс становится не менее реальной, чем склероз вашей бабушки.

Дальше: развилка, развязка, закваска.

Мимолетный восторг и шаг в прекрасное далеко. А там не всегда удается найти то, чего ты ждал, можно угодить в капкан… Мечты опасны, имеют свойство материализоваться. Может, Ванечка подхватил чужие желания, впитал и переварил их, усвоил да присвоил.

И живешь ты такой прекрасный с чьей-то, может, чужой мечтой. И дышишь ты, такой чудесный, этим воздухом в надежде на то, что в один день, прекрасный день, все изменится. И ты изменишься. Даже не подозревая, что живешь то ли за того парня, то ли за Тайлера Дердена.

Ночь. Из села затемно уходит поезд на север. За окном – белесые брюшья сопок, обросшие хвойным лесом, сползающим к мрачно-синей глади озер.

Из завьюженного ж/д вокзала Апатит добираемся до соседнего Кировска, освещающего из окон пятиэтажек склоны Хибинских гор. Затемно уходим вглубь горного массива, вооружившись палками и снегоступами. Без них, кажется, можно провалиться в белую толщу по грудь или с головой. Пелена плотной марлей застилает глаза. По рукам хлещет штормовой ветер 20 м/с. МЧС рекомендует не появляться в горах из-за высокой лавиноопасности. Но мы остаемся здесь, пробираемся все дальше.

Белое небо и белые склоны слиплись жвачкой. Граница их стала неразличима. Продвигаемся на ощупь по ущелью к перевалу Рамзая. С обеих сторон над склонами нависли набухшие снежные шапки, если обвалятся лавиной – шансов выбраться не оставят.

Риск быть погребенными под толщей снега, не найденными в белой тьме заставил вскоре повернуть назад. Мы ведь без рации и, конечно, не регистрировались в МЧС на случай ЧП…

Война за океан

В тебе слишком мало еще ребенка, чтобы играть в игры. Ребенок изучает, что можно, а что нельзя, он проверяет границы. Ты перестал выбегать за ворота, и игра потеряла всякий смысл.

Из Хибин в Мурманск выбираемся попутками. За рулем – оптимистичный паренек, занятый обслуживанием дорог. Уверяет, что регион обязан процветать благодаря расположению: именно здесь начинается Северный морской путь (СМП) – кратчайший маршрут по морю, связывающий Европу и Азию. Чтобы добраться из Южной Кореи в Англию традиционным путем через Суэцкий канал, придется преодолеть 23 тыс. километров по воде, по СМП почти вдвое меньше – 14 тыс. километров[28].

Правда, вода в СМП открыта только два – четыре месяца в году. В остальное время восточная часть маршрута занята трехметровыми льдами. А для их преодоления нужен атомный ледокольный флот, и он строится – уже готовы семь таких судов. Ни у кого, кроме России, таких ледоколов нет. Потому что нет задачи их строить и обеспечивать круглогодичное судоходство среди льдов[29].

Мурманск – прибрежные сопки у берега, занятые лесом блекло-серых панелек, которые, будто сторожевые собаки, рамками окон глядят в ночь. Мурманск – единственный в России незамерзающий порт и крупнейший в мире город за Северным полярным кругом. Причины этого явления мне не раз за кухонными переговорами объяснял отец, поглядывая то на меня, то на дымящий в кружке чай:

– А ты знаешь, почему Мурманск не замерзает, а, Андрюх?.. Все дело в теплом течении Северо-Атлантическом, это продолжение Гольфстрима, вот с ним скандинавам повезло. В Восточном полушарии наоборот: из Северного Ледовитого океана выходит холодное Курильское течение, весь наш Дальний Восток омывает – от Чукотки с Камчаткой до Приморья… Поэтому там холодно… Вот если бы в другом направлении течение двигалось… Владивосток бы курортом был, теплее Сочи… В СССР план был, проект: построить плотину и перекрыть Берингов пролив, закупорить Северный Ледовитый океан… Это бы изменило климат на всей планете…

Наверняка.

Но сбыться этим планам не суждено было. А вот мурманский порт, где разворачивать реки вспять необходимости не было, построили, причем еще в России императора Николая II. Планировали-то еще при его батюшке Александре III, даже место выбрали – в 30 километрах севернее Мурманска, поближе к выходу в океан.

Это был еще дикий край, оторванный от основной России; дорог от Петербурга к мурманскому побережью, по которым мы теперь едем, не было: ни железнодорожной, ни автомобильной. Тысячу километров занимали скалы, хвойные леса, усеянные озерами и болотами, как черными пятнами шкура долматина. Редкие поселения можно было найти только вдоль морского побережья. А в глубине полуострова – тайга.

Разведывать обстановку к забытым берегам отправился целый министр финансов Сергей Витте. Он понял стратегическое значение полуострова для России – овладение Северным Ледовитым океаном. Но для этого нужно было построить порты, торговый и военный, город при них, который бы их обслуживал, и дорогу туда. Император Александр III, кажется, согласился, но распоряжений по строительству не отдал – умер.

Витте своего все-таки добился, причем не через императора, а через Государственный совет. Порт начали строить, правда не военный, только торговый. Железную дорогу отложили до лучших времен… А настали худшие: началась Первая мировая война. Россия к ней оказалась не готова, недооценили масштаб и длительность противостояния. Впрочем, никто не был готов к такой войне.

Россия только с началом кампании мобилизовала 5,3 млн человек. Всех их надо было одеть, обуть и вооружить, а это миллионы сапог и десятки миллионов метров «серошинельного сукна» для униформы. Да еще обеспечить транспортом и снабдить боеприпасами. Произвести столько было невозможно. В стране таких мощностей не было. Закупали где только можно: во Франции, Англии, затем в Японии и США.

Нужно было вообще все! Самолеты, мотоциклы, станки, вагоны, паровозы, пулеметы, винтовки, гранаты, взрывчатки, средства связи… Не хватало снарядов и патронов… колючей проволоки… униформы… В России выдавали 17 млн метров «серошинельного сукна» в год, а армии было мало! Требовалось еще 5,7 млн – везли из-за океана американское сукно. И все бы ничего. Но противники блокировали основные каналы поставок товаров в Россию – Черное море и Балтийское.

Ситуация на фронте переменилась в 1915-м чудовищно. Начался «снарядный голод», а за ним и Великое отступление. Поставки вооружений нужны были срочно! Оставалось единственное решение – везти через Северный Ледовитый океан. Здесь у России был единственный действующий порт – Архангельск. Но он замерзал, а Мурманск – нет! Вот и пришлось аврально тянуть ту самую железную дорогу. Тысячу километров путей в условиях Арктики проложили за полтора года!

Длинная северная дорога воевала за нас и во Второй мировой, спасая Россию.

Через Арктику в СССР конвоем шли вооружения, боеприпасы, транспортные средства, промышленное оборудование, нефтепродукты, сырье, продовольствие… Стране пришлось дорого заплатить за помощь союзников: Россия рассчиталась с США за поставленные в 1940-х годах товары только в 2006 году!

Териберка криминальная

А ты все та же – лес, да поле,

Да плат узорный до бровей…

И невозможное возможно,

Дорога долгая легка…[30]

Из окна автомобиля Мурманская область предстает в трех ипостасях: Кольский промышленный, Кольский туристический и Кольский военный. Весь северный шельф океана усеян закрытыми городами. Это поселки, где базируется флот: Полярный, Видяево, Североморск и Североморск-3. Они закрыты, въезд по пропускам. Исключение – Териберка. Едва ли не единственная распахнутая для туристов дверь к берегам Северного Ледовитого океана. Раньше и она была закрытой.

Мрачная картина Андрея Звягинцева о жизни в русской глубинке прославила деревню, сюда едут со всех концов России и из Китая[31]. Из Мурманска в Териберку есть автобус, но рейс часто отменяют в силу непогоды: 120-километровую дорогу заметает, ежечасно на дорожном полотне вырастают плотные сугробы. Пробиться через них можно только на высокой скорости, иначе встрянешь.

Несколько раз за день по трассе проезжает снегоуборочная машина. Нужно подловить момент и проехать вслед за ней, пока дорогу снова не присыпало. Дело осложняется тем, что, как только портится погода – а происходит это мгновенно, – видимость падает до метра. Мы не знали, доедем или нет.

Утром топчемся у развязки на Териберку, ждем попутку. Редкие машины просвистывают, лишая нас надежды на успех в самом начале пути. Здесь, на краю земли, застопинг потребовал инновационных решений, пришлось воспользоваться указателем как маяком: я влезаю на него и поднимаю ногу для приседания пистолетиком. Первый же водитель, охренев от такого исполнения, приглашает в машину.

В белой мгле колеса то и дело цепляют снежные горки, застревают и прокручиваются, пару раз машину заносит, но выскакиваем.

С темнотой подкрадываемся к океану. Бредем по схваченному морозом песчаному берегу под угольно-черным небом. Колею дороги просвечивают красные лампочки китайского продмага.

Мне приглянулась праздничная фоторамка окна в спальной трехэтажке – навожу объектив. Окликнул местный в камуфляже, оглядываюсь… Хрясь! – засадил мне бутылкой в челюсть.

Два силуэта скрывались в темноту, второй, оборачиваясь, шепнул:

– Вы извините его…

Догоняет тошнота, кажись, сотряс. Вызываем в отель фельдшера, тетенька замеряет мне все, что умеет: пульс, давление, температуру… Не исключает перелом. Ночью меня забирает бригада врачей. Заползаю в карету и ложусь на черную кушетку. Раскачивает, как рыбацкое судно на волнах. Скорая спешит со мной в мурманскую районку…

Рентген показывает ушиб мягких тканей. К медучреждению подъезжает полицейский. Приглашает на переднее уазика рассказать о нападении в Териберке. Разузнав обстоятельства происшествия, намекает, чтоб я написал отказную, и я пишу.

– Где, думаешь, мы его искать будем? Там таких полпоселка – камуфляжных бухих упырей.

За полгода до

Лето застало меня сбитым к углу комнаты, стряхивающим окурки на пол. Я кочевал из одного СМИ в другое в надежде найти лучшее место, но ничего не менялось. Я не решался озвучить свои желания быть документалистом и продолжал до некоторой степени делать то, что не любил, в будущее чего не верил, и готов был свернуть с этой дороги в любой момент.

Шло время, я теперь ни черта не понимал про свою жизнь. Работать стало трудно, как вода в кастрюльке на огне, испарялись душевные силы. Исписал десятки листов с темами фильмов, что казались важными. Я становился похож на перебродившее домашнее вино, уставшее ждать, – требовались решительные действия…

Я взял паузу в компании и через день убедил себя, что хочу снимать документальное кино. Снимать решил про Чечню. Уговорил соседа по квартире Антона Селиванова поехать со мной на Кавказ в качестве видеооператора с его Blackmagic. Мы терялись в строгинских двориках Москвы, распуская дым от самокрутки возле окон белобрюхих панелек П-44, и я, как иногда со мной случается, в маниакальном порыве стал убеждать его, что необходимо собирать чемоданы, брать видеоаппаратуру и драть на самолет в Грозный. Я был готов ехать на последние 30 тыс., бросая текущую работу и новую – в тот момент моего выхода ждали в крупном медиахолдинге.

Но вдруг не выдержал диалог со своим шефом и добрым другом в одном лице, в ответ на предложение отпустить меня на месяц в Чечню снимать фильм без сохранения зарплаты и купить его, если понравится, он ответил категорическим отказом.

– Я тебя не понимаю, Андрей. Эта тема мне неинтересна. Что с тобой вообще происходит?!

Я рассыпался и стекал каплями по квартирным замасленным стеклам. За день я сменил маниакальное возбуждение на глубокую стадию депрессии. Пять дней я почти не вставал с дивана, разве чтобы помочиться и сгонять на бесплатную сессию к психологу, который отказался выдать мне направление на покупку антидепрессантов под предлогом того, что я выглядел улыбчивым, мать его.

По итогу тогда я все равно потерял работу, причем сразу две: ту, с которой собирался уйти, и ту, куда собирался выйти, – на финальном этапе я соскочил, решив остаться на прежнем месте.

Прежнее место прекратило существовать на следующий день. То, от чего мне не хватало сил уйти, ушло само… И я отправился на север. Автостопом до Териберки – проветрить мозги мурманским ветром… Это было временное решение. Куда поворачивать по жизни, я тогда так и не понял. Кажется, зная, чего хочу, но не веря в это и не делая этого…

В полумраке по трассе до Мурманска,

без подсветки

За тобой марширую по слякоти, мимо разметки.

Кроме нас – никого. Ночь в лесу, до города —

километры.

Пальцы мерзнут в ботинках, в голове нет идей,

а в кармане – синей таблетки.

Глава 2

За полярным кругом

На исходе июня я снова оказался в центре Кольского полуострова в окружении горбатых малахитовых хребтов, похожих на многоэтажных спящих китов с каменистыми плавниками.

В Хибинских горах, за полярным кругом, третий день дождь. Прячемся в палатке, закутавшись вдвоем в один спальник. Тела слипаются в коленях, толкаются пальцы ног. Розовые косички Раисы, заплетенные ею, чтобы не мыть голову в походе, раскатываются по моей груди. Сейчас 3:00. Но свет уже заполнил внутренность палатки и заползает в глаза. Тьма, кажется, даже не наступала. Это называется полярный день, или белая ночь.

Капли воды рассыпаются по куполу палатки. Постукивает. Звук рассеивается от центра к периферии, волнообразно. Облако мороси повисло в холодном воздухе над хвойным лесом и посыревшей черно-серой землей.

На десятки километров во все стороны – нет ничего, кроме сумрачной низкорослой лесотундры, темно-синих, цвета индиго, озер и скалистых бурлящих ручьев. Города спрятаны по ту сторону хребтов.

Хибины – горный массив в центре Кольского полуострова. Добраться сюда можно на поезде Москва – Мурманск за полтора дня, далее – автобусами до Кировска, заложенного в 1930-х годах у склонов горы Кукисвумчорр. В черте города расположен рудник, где из шахт, пробуренных в горе, круглосуточно вывозят апатито-нефелиновые руды, из которых затем производят удобрения для сельского хозяйства[32]. Составы с минералами с грохотом двигаются по железной дороге на юг.

Срытые горные хребты, осыпавшиеся почти до основания, – как яркое свидетельство губительного воздействия человека на природу. По соседству – многоэтажная свалка отработанных камней, смешанная с твердыми бытовыми отходами. Однако именно добыча руд десятилетиями обеспечивала людей рабочими местами и оправдывала сам смысл существования города в этих краях, среди мрачно нависающих горных хребтов, где редко бывает сухо и тепло.

Город – беспорядочно разбросанные грязно-красные облупленные панельные пятиэтажки, безнадежно и безмолвно озирающиеся дырами оконных рам, безучастный лай ржаво-серых собак, кривые ряды железобетонных гаражей и зудящие красно-бурые линии ЛЭП, паутиной охватившие город. Здесь чувствуешь себя пойманным в ловушку. Привкус металла во рту, тошнота обволакивает десны и язык. Больно любить этот безысходный, замшелый урбан и почти невозможно остаться к нему безучастным.

Испытываю облегчение от бегства из города-зоны. Микроавтобус забрасывает в лесистую горную долину, где лицо тут же облепляет мягкая, свежая морось. Дальше пешком – 130 километров по лесотундре и каменистым перевалам с забитыми снарягой и тушенкой рюкзаками.

Богатырь из Саратова

Первый подъем – перевал Географов. Это нижняя точка в гребне горы. Каменистая тропа ведет туда по лысому склону, под подошвой влажнится желто-бежевый мох и вьются прижатые к земле худые, проворные деревца-стланики.

Наверху – узкий, заваленный камнями проход, зажатый между черными почти отвесными стенами породы. Ветрено. Но это не может заставить одеться Дениса, крепкого мужика из Саратова, почти весь поход идущего в майке и шортах.

– Зачем тебе забитый столитровый рюкзак, что носишь? – спрашиваю.

– Все как положено: куртка теплая, штаны. Я здесь, за полярным, не был, погоду не знаю, – штатно рапортует Денис.

Погода его явно не удивила. Обдуваемые проскальзывающим к коже пронизывающим ветром перевалы он проходит в той же майке, редко заменяя ее футболкой, разве что в дни непрекращающегося дождя-косохлеста. Ветровку накинет единожды, после девятичасового марша под градом водных пуль в поисках непродуваемой стоянки для ночлега.

Денис учит меня колоть дрова не лезвием топора, а обухом – обратной стороной. Засаживаешь колун поглубже в древесное тело и с разворота хреначишь его об стоящее под ногами пнище.

После пары десятков раскрошенных палок и обрубков бревен чувствуешь себя великолепно – как после хорошего секса. К тому же альтернативы в условиях палаточного городка нет: правилами группы интимные отношения с участниками запрещены…

Обустраиваем жилище среди низкорослых берез. Крючья прокатной палатки, крепящиеся к дугам, оказываются поломаны, загнуты. Приходится разгибать подножным камнем. Еще одно открытие: заполярная береза тугая и слабо дается топору, или же финский топор – говно.

На второй день переносим провиант с лагерем к горной реке Малой Белой, минуя ущелье Рамзая, в котором я бывал в январе. Тогда это была заваленная снегом ловушка, белесая бесчеловечная пустыня, где не было никого, кроме хлестающего по рукам со свистом штормового ветра – под 20 м/c. Отсюда налегке пойдем к высшей точке Хибин – горе Юдычвумчорр, всего-то 1200 метров над уровнем моря. Вершина ее – длинное и плоское, будто вспаханное поле, но не земли, а камней.

День без сострадания к себе

В тумане юношеского мытарства я бредил и тупел от ожидания экстрамомента, меняющего все замерзшее и закисшее бытие. Будто наступит день, и ты сможешь проявить себя. В ожидании на берегу столбенеешь, дряхлея. Ожидание выматывает. Удача приходит то ли с аппетитом во время еды, то ли с приключениями в пути. Стартуешь из оглушенной декабрьским вихрем белесой пустоты, молчания снегов.

Твои первые шаги, крошечные лисьи шаги, едва заметны в толще снежных масс, едва уловимы даже зорким глазком. Расчищая завалы, оказываешься мальца легче и бодрее, слегка умелее и быстрее, чуть талантливее и ловчее. А в остальном так же бредишь в ожидании чуда, только несешь болезнь мечтателя не стационарно, но на ногах своих.

Выкапываюсь из глубины спальника, как животное из конуры. Выбираю между сырыми носками и не очень сырыми. Разницы нет, ботинки все равно насквозь мокрые еще с позавчерашнего дня. Из сухого – только флисовая кофта, в которой я сплю и бодрствую, минус только один – сквозит забродившей вонью.

Зубы чищу в горной реке, набирая в ладони леденящую прозрачную воду, выхлебывая и обдавая лицо свежестью.

Туманная морось скрывает набухшие горные вершины Хибин, как кофточки и лифчики прячут наспевшую женскую грудь. Долина реки Кунийок. Хвоя лесов и чернота земли промокли под трехдневным дождем.

Отсыревшие дрова непригодны для розжига. На дне влажной кучи древесины удается нащупать пару сухих палок. Обстругиваю худые бревнышки топором, снимая с них бересту, – ей вместе со щепками и парой салфеток предстоит вспыхнуть огнем.

Гаснут спички, истлевают бумажки, скатываясь в маленькие почерневшие сгустки.

Юрий, бывший военный летчик и действующий садовод, припас кусочек сухого розжига, внешне похожего на кубик сахара. Я подкладываю его под горстку веток. Ему удается сохранять еле заметное пламя около минуты. За это время хвоя с берестой берутся огнем. Спасибо тебе, бог костра.

Над пламенем вешаю два котелка: в одном будет томиться каша, в другом – пыхтеть вода для чая.

После завтрака решаем продолжить путь. Молимся, чтобы морось не стала дождем.

Рюкзаки повисают на позвоночниках, толкаемся в путь. Пока – по грунтовке, что вскоре окунется в речной поток.

До противоположного берега – метров пять по скрытым бегущей водой валунам. Перехожу босой, гляжу на мерзнущие стопы, дышу глубоко.

Через полчаса дорогу снова преграждает река, надо бродить. За вторым бродом следует третий. Кажется, никто уже не утруждается разуванием и обуванием. Это бессмысленно.

– Это водный поход, полные ботинки воды, – засек Иван, тоже бывший военный, – о его прошлом напоминает камуфляж.

Тропа виляет по берегам речки, заставляя продираться сквозь набухшие влагой кусты лесотундры. Лямки набитого 90-литрового рюкзака стягивают плечевые суставы и давят на мозг – раздражают.

Выйдя из леса мокрыми и задолбанными, оказываемся на широкой каменистой тропе у черно-серых склонов, с них струйками катятся ручьи. Последняя остановка.

Закидываемся сухофруктами, запивая полуостывшим чаем. Впереди – мрачное безлесое ущелье, которому не видно конца, можно спутать с входом в Мордор – Кирит Горгор (в переводе с киплинговского синдарина – «Ущелье ужаса»).

В ущелье лютует ветер, близкий к штормовому. Толкает в спину, со свистом и шипением забираясь под куртку, кусая кожу. Ущелье – аэродинамическая труба естественного происхождения.

Останавливаемся, чтобы собрать группу, скучиваемся у каменной глыбы. Инструктор Лера, может в шутку, предлагает использовать тактику пингвинов для согревания: замерзшие особи прут к центру стаи, вытесняя наружу подсогревшихся. Циркуляция не прекращается ни на секунду.

Согреться не удается. Холодный ветер прорывается к намокшим конечностям, становится опасно. От холода у меня начинает ломить колени, черствеют пальцы ног.

Люди идут, не останавливаясь на стоянки, не пьют воду, не гадят. Ничего не остается, кроме как идти, чтоб не отморозиться. Расталкивать пальцы ног, приподнимая и сжимая их в сыром, холодном ботинке.

Я дышу, когда делаю шаг. Дышу, чтобы успокоиться, чтобы держать темп. Тропа то холмится, подкидывая на подъеме, то растягивается в линию. Даже самые медленные участники теперь обгоняют, надеясь быстрее пересечь перевал.

Кружит в глазах от камней под ногами. В голове набухает пустота, надуваясь, как гелиевый шарик. Считаю шаги. Пялюсь в искривленный холмистый горизонт. Тошнит. Усталость рвотой подпрыгивает к горлу. Дерьмо.

Впереди зеленится речная долина, над ней триумфальной аркой в полнеба вздыбилась радуга. Кажется, вот-вот дойдем до стоянки и рассыплемся по спальникам – греть одеревеневшие конечности.

Замученный усталостью, поднимаюсь на опушку низкорослого леса. Лежать бы на земле, облизывать и обсасывать желтистые шершавые мхи.

Тропа заворачивает в хвойный лес. Инструктор Лера кружит по лесной опушке, пытаясь понять, где мы находимся, и осознать наличие ближайших стоянок. Говорит, была здесь зимой, пейзажи не схожи. Ее навигатор обещает 700 метров до ближайшей стоянки и два-три километра до «шоколадной».

Идем на резервных силах. Я вообще не вдупляю, кто идет спереди, а кто сзади. Мне давно плевать, где упасть, не плевать только на застывающие, слипшиеся пальцы ног.

Натыкаемся на лесную полянку. Я шмякаюсь весом тела с рюкзаком в лоснящийся бугорок мха. Люди тоже поскидывали поклажу и разобщились по опушке.

Лера говорит, это не та стоянка, до подходящей – еще километр.

– Да срать вообще. Три километра, три километра… Да уже десятку прошли, – выбрасывает Илья, избавляясь от наспинного груза.

– Кто остались полуживые – дойдут и поставят костер. Полумертвым – кутаться по палаткам, – командует гид.

Я нахожу себя полумертвым и встаю под рюкзак, только чтобы дойти и там лечь. Морочусь следом за идущими.

До «шоколадной» стоянки дошаркивают пока не все. Но мне срать. Я бросаю поклажу и судорожно сочленяю палатку с дугами и тентом. Проваливаюсь внутрь, падаю на туристический коврик перед рюкзаком. Вскрываю зиппер, вышвыриваю вещи, нащупывая на дне спальник, и обнаруживаю, что он со всех сторон сырой.

– Сука!

Я в отчаянии. Раиса вытаскивает свой спальник – еще сырее, чем мой, полный воды. Я не понимаю, что делать. Думать нет сил.

В панике хватаю бумажные салфетки и начинаю истерично натирать снаружи и внутри спальник, насквозь промокший в ногах.

Ситуация экстренная, но решение должно быть. Вспомнил про химические телогрейки, что таскаю с собой в походы уже несколько лет. Кажется, настал их час. Выуживаю и защитное термоодеяло, предназначенное для спасения замерзающих людей. Стелю его по всей внутренней поверхности спальника и бросаю внутрь грелки. Не все срабатывают, но часть явно дают тепло.

Снаружи полуживые мужики повесили тент от дождя и столпились под ним. Александр, светленький парень, эмигрировавший из Петербурга в Нью-Йорк и на пару месяцев воротившийся на родину, – наверное, чтобы понять, почему свалил, – сегодня дежурный. Его черед готовить ужин, и я ему не завидую. Он наклепал пару десятков бутербродов с сыром и колбасой, пока на газовых горелках доходили гречка и горячий чай.

Я впрыскиваю в себя темный кипяток и обжигаю десны. Чтобы не околеть – приседаю, глотая жгучую воду. Веду счет.

Инструктор командует разжечь костер, видимо чтобы люди смогли согреться. Но те, кто до усрачки околел от холода, уже попрятались по палаткам, чтобы не сдохнуть, и им точно насрать на костер. Разве что для галочки – мол, действуем штатно, по плану.

Сготовленную гречку с тушенкой разнесли по палаткам, мы свою захватили внутрь резинового домика.

Заглотив ужин с полуостывшим чаем, забрались вдвоем в один полусухой спальник, как звери в конуру, и стали ждать сна.

Выжившие

В сыроватом спальнике жмемся плечами и коленками, не находя рукам свободного места. В нашем убежище тесно, как в московском метро в час пик, но зато почти сухо и вроде тепло. Чтобы развернуться, приходится вытянуть руки над головой и проделать вращение, будто шашлык на шампуре, заваливаясь то на один бок, то на другой.

Сна не было – как на боковой полке плацкартного вагона, где я пролежал две ночи по пути в Апатиты. Солнце тогда почти не садилось, и я наблюдал за светлой гладью озер размером с футбольное поле и выпуклыми сопками, густо покрытыми лесом. Тайга.

Свет, проникающий в палатку, становится невозможно игнорировать. Кажется, это первый теплый день в Хибинских горах. Народ развешивает отсыревшие вещи по периметру: на натянутых между деревьями веревках, хвойных ветках и каркасе деревянной постройки, зачем-то названной баней. Сушимся.

Рядом струится и рыхлится горная речка. Если несколько минут сидеть у воды, однообразный шум ее течения удается фрагментировать, улавливая, где поток проходит, едва касаясь, а где с силой врезается в камни.

Уже неделю нет ни связи, ни интернета. Не докучают сообщения в мессенджерах, и никто не может прервать мерный и величественный, ненавязчивый шепот леса и рокот горных рек. У всего есть свой ритм: речного течения, шуршания опадающей листвы, дыхания и биения сердца.

Припасть бы к сочным желто-салатовым мхам и прислушиваться. Беспокойство уходит, в голове не зудят мысли, не дергает недотрах. Поток воздуха щекочет мое лицо, притрагиваясь к ресницам. Я здесь – на опушке хвойного леса, посреди лесистых горных хребтов. В молчании леса я вспомнил о себе:

«Ты один на этом острове посреди океана, ты – на вершине вздыбленной горы, поросшей многорукими ползучими кустарниками и листопадными каштанами и дубами. Ты один в лесу, один на тропе. Здесь никого нет, кроме твоего страха. Ты боишься неизвестности, боишься идти по неназванной пыльной дороге к горизонту. Что ждет тебя там – ты не знаешь и не имеешь в распоряжении подсказок. Ты – пульсирующая вена на висках, ты – стук сердца. Ты напуган.

Ты ждал, что услышишь стук, войдет человек, что знает о тебе больше, чем ты, или он встретился тебе на шумной площади у вокзала, на пересечении людских потоков, где за спиной сигналят, пробивая привокзальный полумрак фонарями, гудящие в пробке авто, а сверху гремит проходящая электричка. Где ты его встретил?

Ты ждешь, когда закипит молотый кофе в турке, сканируешь глазными яблоками облака, странное пересечение столичных улиц, блеск куполов ХХС из нержавеющей стали, кукольные зеленоглавые башни Кремля. Ты ждешь, когда тебя отпустит дремота и по позвоночному столбу к макушке побежит чистая энергия. Ты чего-то ждешь.

За стеклом плацкарта раскатываются безлесные поля, заросшие или засеянные, их пересекает худая линия автодороги, по ней скользят игрушечные машинки. Ты все еще не веришь в себя и ждешь человека, который скажет тебе, что ты готов, что пора действовать. Этот некто небрежно вваливается в вагон, в котором ты, замерев манекеном, тупишь, пялясь в окно.

– Бросай эту дичь, – сообщил некто, и ты его понял. Но так и не решился вообще ни на что, и день просто прошел, как проходит каждый твой день».

Глава 3

В центре европейской России

Здесь речь пойдет об одиночных и групповых походах по Подмосковью и регионам Центральной и Западной России, в том числе о живописной пешеходной тропе, ведущей прямо от столицы до верховья великой реки Волги. А также о сумбурной поездке в братскую державу.

Лесное говно

Река раскинулась. Течет, грустит лениво

И моет берега.

Над скудной глиной желтого обрыва

В степи грустят стога[33].

Несколько лет катаюсь в окрестностях Москвы-реки к западу от столицы. Сегодня приходится отторгнуть тело от кровати в 5:30, чтобы успеть ворваться с велосипедами в утреннюю электричку к Бородинскому полю.

Закрылись двери пустой электрички. Тело сползло по деревянному сиденью. Хочется кофе с молоком и доспать пару часов. Через несколько часов окажусь под Можайском, где мы в компании человек так семи стартанем в замосковный велопоход. До старта я успею три раза выпить капучино то со сладкими, то не очень пирожками и пробежать несколько глав «Мертвых душ». Чичиков теперь мне тоже кажется тревел-блогером. С поправкой на транспорт – у его кареты колес было больше.

Ведущий маршрута Андрей обещает прогулочную езду без хард-кора и треша, весь трек меньше 100 километров за два дня. Встречаемся с ребятами на станции поселка Тучково, тихое провинциальное Подмосковье. Опыт у всех разнокалиберный, Галина вообще вписалась в поход первый раз в жизни, ни разу не разбирая купленную палатку.

Прогулка начинается вдоль высоких обрывистых берегов Москвы-реки. Через час-полтора въезжаем в лес, тропа растворяется в труднопроходимых кустарниках.

Прорываемся полуходом. Группа разделяется на три ячейки, хуже всех приходится девчонкам, решившим пройти трудный лес понизу вдоль реки, их ждут болотные угодья с грязевыми топями. Выйдя из неприятельского леса, необкатанная Галина решила, что ей достаточно мученичества, предпочтя эвакуироваться на ближайшем автобусе.

К вечеру удается добраться до Озернинского водохранилища, где мы встаем с ночевкой на безлюдном полуострове с сосновым лесом и песчаными берегами. «Доширак» с баварскими сосисками запиваем светлым пшеничным и ядерной «Бугульмой»…

Мы – в пойменных лесах у берегов великой Волги. Дорога прекращается здесь. Дальше – рытвины, залитые болотной вязью. Тропа уходит под воду. Велосипеды надо волочь по месиву, ступая по островкам сгущенной грязи, поросшим травой. Прорываться сквозь сучья лиственных деревьев.

Весь лес – одно сплошное болото, и вся тропа тоже, что направо, что налево. Где-то там – лесное озеро, круглое, как внутренность чашки, затем – сельские домики, асфальтовка, ведущая к Волге, еле слышный городок Конаково (Тверская область). Но это все – ТАМ.

Перед нами – 5 тыс. метров растопленного водой дерьма. По этой вытянутой в просеку лесной луже – только ползком, периодически проваливаясь по щиколотку.

Обсценка здесь рождается сразу в горле, минуя головной мозг. Оля это уже осознала и чертыхается регулярно, крепко и органично. Я пока что молчу.

Меня хватает на час. Осточертело месить ногами вязкое лесное говно. Комары жалят группами, в разные участки тела. Надо дышать, сохранять самообладание, сосредоточение.

Хрясь! – провалился в канаву. Выдох, достал ногу из выпуклой булькающей тины…

Самообладание удается сохранять полчаса. Потом снова – осточертело. Постоянная усталость обрыдла. Не могу. Не хочу идти…

Набредаем на озеро. Сферический водный объект обнаружился посреди плотной лесной чащи. Подступы к воде затянуты ковром из яркого мха, кислотно-зеленого, как конфеты «Скитлс». Илистое дно обхвачено крепкими, скользкими корнями сосен, ступая по ним, проваливаемся в лесную воду.

На воде – кувшинки, под ногами – водоросли. Сосны, окружающие водоем плотным строем, ведут хоровод, их танец освещают пучки солнечного света… Здесь тихо, ясно и безмятежно. Так тихо, что даже страшно.

Мы – на железнодорожной станции в Тверской области. Электричка на юго-восток, в Москву, унеслась три минуты назад. Бестактно омываю ступни в раковине общественного туалета и там же – обговненные кроссовки.

Выхожу босиком на площадь при станции. Сумрачно. Городок близок ко сну. Стопы обдает восхитительной дрожью. Лето.

На завтрак – зарядка

Выгорание – это болезнь миллениалов, мы сгораем так часто и выделяем так много CO_2, что это, вероятно, является причиной глобального потепления.

Воскресное утро не предвещало никаких трудностей; ворочаясь на жесткой земле в палатке на берегу Пироговского водохранилища под Москвой, я пытался уснуть, настраиваясь на мягкий шелест волн, игнорируя шипящий свист взлетающих в Шереметьево самолетов и местами слаженное пение у костра «Зачем кричать, когда никто не слышит, о чем мы говорим»[34].

Сна не было, но пора было просыпаться. Первое, что я придумал, – утреннюю растяжку: опускаясь головой к коленям, вытягиваясь макушкой к небу, пальцами рук к пальцам ног, а ягодицами – к полу. В двух метрах от меня волны раскатывали песок, водное пространство заняли парусные доски, разбегаясь по воде в разные стороны, как муравьи.

На длинном деревянном пирсе замечаю знакомого человека. Крепкий и бородатый, излучающий солнечную энергию мужик в зеленых шортах и футболке, Антон Бушуев прыгает у воды в семь утра после ночных посиделок у костра до 4:30. «Настраиваемся на высокие вибрации. Растягиваем поясницу».

Мягко расталкивая ленивые мышцы ног, стараясь не злиться на себя, что не смог уснуть ни на минуту, офигеваю.

Каждое утро Бушуев устраивает зарядку в прямом эфире – в 6:58 и 7:58. Все последние 135 дней делает он это бесплатно. Говорит, у него в жизни весной был трудный период, ничего не клеилось и бизнес завис.

– Друг заметил, говорит: «Че-то у тебя случилось, рассказывай». Ну поговорили. Спрашивает: «Что хотел бы сделать?»

Отвечаю: зарядки давно планировал вести.

– Ну давай тогда начинаем завтра в семь утра.

А завтра – это суббота, а я обычно раньше десяти-одиннадцати не встаю.

– Ну давай в семь тридцать, – отвечаю на компромиссе.

Это был 20-дневный марафон, который я продлил до 30, 50, а теперь – до 200 дней.

Подмосковный Урал

В 250 километрах от Москвы можно найти трехэтажные отвесные скалы, жемчужину владимирских гор. Путь к ним начинается на Курском вокзале, последним поездом Демиховским ЭД4М мчусь на Владимир, столицу средневековой Руси и мою малую родину. В забитом людьми вагоне везу забитый снарягой рюкзак, в нем спальник, скалолазная обвязка, карабины и всякая снедь.

Удовольствие от поездки – ниже среднего. Решаю за нее не платить и присоединиться к собранию зайцев. На Горьковском направлении обеденные и вечерние электрички традиционно принадлежат народу. Толпа людей в тамбуре готовится стартовать на забег до соседнего вагона, свободного от проверяльщиков. Народ, как зверь, следует заученному правилу, собираясь в стаи и срываясь в бегство, в надежде избежать оплаты. Безбилетная публика разношерстная: студенты и школьники, сельские мужички, молодые пары. Впереди всех – бабки с тележками.

Войну с безбилетным злом железнодорожники ведут давно. Последние годы контроль стал крепчать, угрожая существованию железнодорожного коммунизма на Горьке. Неплатежеспособные элементы должны отныне покинуть дивный новый мир железки. На их месте предполагается увидеть граждан, ответственных за имидж отечественного транспорта.

Проверяльщики сменили тактику охоты на зайцев. Если раньше они ограничивались двумя переходами через толщу народных масс, теперь сбор билетного урожая приобретает хаотичный и непредсказуемый характер. Контролеры освоили метод свободного перемещения по ж/д составу, что стало представлять непосредственную угрозу для туристов-нелегалов. К тому же и количество остановок сократили, что также усложняет выполнение беговых маневров.

Но и крепкая система дает сбои. Содержимое вагона высыпается на перрон для обхода охранителей. Присоединяюсь к лютой маргинальной стихии. Пару раз перебегаю вагоны, нахожу свободное кресло и проваливаюсь в чтение «Психологии влияния» Роберта Чалдини. Билетеры снуют мимо, не отвлекая от познавательного занятия. Ближе к часу ночи я дома.

Утром двигаемся автобусами до Дюкинских скал с пересадкой в Судогде.

Районный центр выглядит компактно. Продуктовые соседствуют с винно-водочным, а позолоченный бюст Ленина – с золочеными куполами церквей.

Выходя из винно-водочного, видишь отделение «Скорой» – избу начала ХХ века постройки с железным куполом и наличниками. О нынешнем веке напоминают только реанимобили. Наверняка в такой же избе молодой и еще неопытный Булгаков оперировал крестьянский люд. На «Скорую» у избы безучастно взирает Ленин, похожий цветом на своего двойника, забытого на российско-абхазской границе в Адлере. Тому с пейзажем и климатом повезло больше: дежурит под пальмой на фоне гор.

По соседству с судогодским Лениным расположилась барахолка, напоминающая мне владимирский рынок «Факел» эпохи 2000-х, где я покупал «патрули» – кроссовки, прозванные моими однокашниками говнодавами.

Пазик из Судогды ползет через лес к отдаленному поселку, выросшему при заводе «Красный богатырь», в стороне от него, в глубине соснового бора, – громадный полурукотворный «стадион» из каменных стен. Здесь добывали известняк и доломит, сейчас о его промышленном прошлом напоминают только изредка гремящие вдалеке большегрузы. Брошенный карьер освоили скалолазы: оборудовали с десяток маршрутов для лазания, в том числе довольно сложные, с выходом к нависающим камням и карнизам.

Мы неторопливо разбираем снарягу, устанавливаем страховочную веревку, изучая стену. Пока мы потеем на скалах, хаски по имени Милка активно привлекает женское внимание. Мне удается привлечь только ушибы, царапины и синяки.

Ради признания и принятия стаей можно страдать, потеть, рвать на пальцах мозоли третьего слоя… Ради этого можно рисковать стеклянными костями и бумажными мышцами. Ради этого можно жить. Иначе непруха. Нами правит иерархический инстинкт.

Тебя должны заметить, причем неважно, как именно… Телесные нарциссы помешаны на луке и внешних атрибутах успеха, интеллектуальные – на признании их умственного гигантизма. Этим последним, скорее всего, вообще класть, сильно ли они по облику отличаются от привокзальных маргинальных элементов… Но и они, эти последние, жаждут внимательных взглядов… Счастье примата – чтоб была стена, куда лезть, а если есть публика – и бананы не нужны…

С наступлением сумерек ставим палатку, варим булгур, принимая его с двадцатиградусной настойкой, и забываемся сном. Воскресный день до вечера торчим на стене…

Утро понедельника кажется недружелюбным: недосып, электричка, контры, толкотня по вагонам, перелазы заборов… И вот я уже в бизнес-центре в брюках с набитым 40-литровым рюкзаком и пенкой. У моего доброго шефа сегодня ДР – предстоит пить вино и петь в караоке.

Одинокий забег

Ты точно знаешь, есть вещи, что отзываются радостью в твоем теле. Это твое топливо. Это крест. Бессмысленно планировать почувствовать себя свободным, когда уволишься или кончишь вуз. Если не был свободным, то и не станешь. Немедленно найдешь себе другую тюрьму, потому что именно так ты и привык жить… Бессмысленно мечтать о том, чего ты никогда не делал. Это может разочаровать при первой пробе пера.

Но сейчас ты точно знаешь, что тебе приятно. Велопоездки, вечер с друзьями, ночной поезд со стаканом чая… Ты все знаешь, вот и обеспечь себя на каждый день радостью. Это твоя ответственность и твоя возможность.

Бег стал для меня спасительной соломинкой, а может, формой эскапизма. Я всякий раз убегал от навязчивых мыслей, проблем и упаднических настроений. Надевал кроссы, погромче врубал хард-кор и, кажется, избавлялся от всей дребедени, что копилась в черепушке, выплевывая ее наружу. Разгонялся, и жизнь будто налаживалась.

После полуночного холодного душа, едва устроившись в крохотной кухне с горячим чаем и печеньем «Американо», взметнулся: надо пойти пробежать, и, главное, раздетым. Подумал, медлить нельзя, а то запал спадет на нет.

Быстро надел шорты и выметнулся, в ушах зарычал Мэрилин Мэнсон. Разменяв первый километр, оказался на Строгинском мосту, взгляд провалился глубоко вдоль освещенного шоссе.

Холодный ветер постреливал по телу, примораживая наиболее уязвимые участки. Я активнее работал руками, чтобы согреть грудную клетку, и неистово орал, надрывался как проклятый, соревнуясь в громкости с агрессивными потоками воздуха. Это зажатые, запрещенные эмоции рвались наружу, как содержимое «Кока-колы» при добавлении соды. Броня сыпалась. Ярость оборачивалась ощущением силы, казалось, я все могу изменить, сделать все как хочу, прямо здесь и сейчас позволить себе быть сумасшедшим и свободным. Позволить эмоциям прорастать, больше не прятать их, не бояться их…

Однажды, когда в работе наступил кризисный этап, мне пришла идея: добежать до Москвы из южных областных центров, Липецка или Тамбова, – до 400 километров. Решение принимал впопыхах. Купил билет на электричку до Липецка, потом узнал на «Гисметео», что город на неделю занят дождями и грозами, билет вернул. Изучил погоду во всех соседних регионах, понял: надо ехать на северо-запад Вологодчины.

В Вологде застал проливной дождь. Только порядочно оторвавшись от границ города, нам удалось вырваться из грозового фронта. Идея забега при такой погоде казалась очень сомнительной. Я даже соврал водителю Денису, что бегу, мол, не один, а с группой. Всю дорогу он рассказывал мне про рыбалку. В этих краях и щука есть, и лещ, и судак.

На месте поджидали сюрпризы. Оказалось, что между Кирилловым, где я стартовал, и Череповцом на 100 километров дороги нет ни одного отеля. Мастер логистики. Из-за этого мне пришлось в первый день бежать 80 километров, до подъезда к Череповцу, хотя рассчитывал брать в день около 40 километров. На это ушло 12 часов – с четырех до четырех. Перед забегом мне, разумеется, не удалось заснуть, вскрылось, видать, подсознательное беспокойство.

В первый день бега я успел трижды попасть под дождь, дважды убегал от собак. Без перцовки повторить не рискну. Благодаря внезапным дождям, лесным тропинкам, не чурающимся болот, кроссовки поддерживали влажное состояние 24/7. Погода таким постоянством не отличалась и радовала бурными переменами: холодным ветром после дождя, а потом – солнечным пеклом.

Продмаги попадались раз в 30 километров. Воду приходилось просить у сельских, они набирали из колодцев, коих было в избытке. На каждые 10 километров бега я расходовал около литра воды.

Рассказал про свой одинокий марафон таксисту в Череповце. Тот поразился, что не получу никаких призов. На четвертый день подошел к Рыбинску, позади оставалось 180 километров. Передо мной посреди сельской грунтовки затормозил водитель автобуса, протянул мне из кабины минералку. Говорит: «Давно бежишь, я два рейса уже сделал, попей!»

Диагноз Чехова

За окном квартиры в панельной высотке на окраине города Владимира гремит поезд, унося пассажиров в Москву. Я решил двинуться тем же путем, только на двухколесном. Мне предстоит проехать более 200 километров по сельским грунтовкам, заглядывая в заснувшие в стороне от трассы поселки.

Пешеходная тропа выбирается из города и вьется вдоль богатого зеленью берега Клязьмы. Местами река ширится, соединяясь с озерами, образуя систему водных каналов, своего рода пойму. На высоких обрывистых песочных берегах молчат одинокие дубы. Здесь я бросаю рюкзак, чтобы сварить на опушке «Доширак» с копчеными колбасками.

Съезжаю с горбатой сельской дороги, мимо кладбища, заглядываю под деревянную крышу придорожного кафе. Внутренняя отделка и роспись сообщают о хозяевах заведения больше, чем если деликатно спросить. Стена занята изображением армянского монастыря в окружении снежных заломленных горных хребтов. Барную стойку украшает название расположенной на территории Турции горы-пятитысячника – «Арарат», – одного из главных символов Армении, который они считают священным и, более того, своим.

Мне предлагают острый суп с лепешкой и рисом, к которому я вдобавок заказываю капучино, между делом сообщая управляющей заведением, что с утра проехал на велосипеде 50 километров и собираюсь до вечера умножить пройденный маршрут вдвое. Ответ приходится записать в дневник:

– Как же сильно вы себя не любите или, наоборот, любите, даже не знаю… <> Есть же люди, авантюристы… У меня дочь все рвется куда-то поехать, залезть. Были в Сочи, тут же нашла гору, повела меня. Я выдохлась, говорит, сама до вершины дойду. Значит, не одна моя дочь такая… – успокоила себя мать.

Ночь найдена мной на берегу Клязьмы. Бросаю палатку на травяной настил, укрываясь под шатром сосновых ветвей. Ночь угрожает прохладой и стрессом одинокого бродяжничества, быстрее бы их переспать…

В 20:00, проводив солнце и кончив с исторической литературой о ВОВ, ныряю под шатер и там нахожу сон.

Разбудило солнце, очнуться в 5:00 в сосновом лесу у реки оказалось куда проще, чем в распаренном квадрате комнаты. Мобила с навигатором на издохе, за неимением зарядного стоит отыскать кафе с розетками, нахожу спасение в «Пятерочке», ее персонал любезно предоставил к моим услугам дырки под электричество.

Набравшись йогуртом с кофе, спешу колесить вдоль речных дубрав и высоких песчаных берегов Клязьмы. Впереди – деревни Копнино и Жохово, разрушенные ангары, торчащие скелетами на пустынном поле, редкий лес, и змеей за него уползает бетонка, ее плиты кем-то вшиты давно в изумрудных равнин полотно, обезлюдевших нынче…

Звездная ночь у реки. На костре подгорают белые боксеры, единственные в ассортименте походного рюкзака. Печень минтая со дна жестяной банки незаметно перебралась к глубинам желудка. Ночь на берегу тихая и холодная. Отсыревшая под дождями палатка встречает гнилым запахом, отель без звезд. Холодный жгучий воздух захватил два квадратных метра жилья. Заснул, завернувшись в спальник с головой.

Вечер – в вагоне электрички. Открываю блокнот, чтоб сбросить мысли. Прерывает худой мужчина в кожанке, выходец из Узбекистана, замеченный за целованием толкования Корана. Спрашивает, не спустился ли я с гор. Говорю, что выбрался из леса. Но в горах тоже бывал. Собеседника очень воодушевляет это открытие. Спрашивает про экспедицию Дятлова, знаю ли я о таком. Киваю.

– Знаешь, что с ними произошло? Замерзли? Э-э-э… Их убили. Ты знал? Глаза вырвали и языки. Их просто убили местные дикари… <> Растерзали. И все. А про метеориты, инопланетян – брехня… Я сам хотел туда поехать. Расследовать. Но поздно… Ты просто похож на них: с рюкзаком, ковриком, в походке. Поэтому вспомнил, – объяснил попутчик.

Взволновала мужика загадочная история перевала Дятлова, в криминалистике, видать, разбирается.

– Я отставной подполковник. Служил в МВД Узбекистана. Потом случился конфликт с СГБ (спецслужба. – Авт.). Сказали: или сядешь, или на пенсию. Я выбрал второе… Но семья-то привыкла жить в достатке. Вот приехал сюда строить жилой фонд.

Поезд прибыл на конечную станцию. Все вышли.

«Мы лучшие спайдермены в стране»

Дело было на берегу худенькой речки, почти ручья, скрытого раскидистыми лиственными деревьями. Вечер плавно переходил в ночь, и над головой уже появились белесые огоньки звезд. В этом сумраке я нашел проводника – экодизайнера Любовь Бяльон, мы оказались здесь, чтобы поговорить о ней, но стали говорить обо мне.

Тогда я узнал, что страдаю от запрета быть крутым. Я хохотал над этим неологизмом, но понял, о чем речь. Называть себя дураком, не претендуя на весомость личности и права голоса, – в общем, поведение удобное. Легко увильнуть от конфликта в конкурентной среде, избежать схватки. От дурачков доказательств не требуется. А вот если возомнил себя чем-то на людях, могут попросить изречь из горловой полости аргументы в защиту.

В публичных самооскорблениях еще и дурное кокетство есть. Называя себя недалеким, надеешься, что собеседник развеет скверную мысль и наградит комплиментом в поддержку.

Мой близкий друг имел привычку избыточно часто провозглашать себя пиздатым. И каждый раз печень с селезенкой моей менялись местами, хотелось провалиться весьма ниже земной коры. Эти тривиальные и пошлые панегирики, похоже, помогали товарищу укрепить самооценку, с которой у пубертатов нередко случаются проблемы. Заодно кореш помогал и мне, настойчиво демонстрируя, как надо себя любить.

Просыпаюсь на двухместной кровати в мансарде, в хостеле на восемь коек, в палатке под деревом; полгода живу в коммуне, второбытной общине, иначе – арт-усадьбе в сосновых лесах Подмосковья, в здании бывшей фабрики дореволюционной постройки из темного красного кирпича, на берегу мелководной речушки, у окраины поселка, раскинувшегося вдоль ж/д станции. В столовой готовят гречневую кашу в черном чане, что едва ли руками обхватишь. Я варю кофе в турке, на индукционной плите… Тишина.

В коммуне есть свои правила. Ты либо гость, а значит, платишь, либо волонтер – работаешь, либо мастер – занят ремеслом. Костяк населения состоит из волонтеров: они готовят еду, моют полы, распределяют и убирают мусор, сажают помидоры и огурцы, редьку. Среди мастеров: художники, гончары, хореографы и танцоры, йоги, музыканты-электронщики и фольклористы, адепты хьюман-дизайна, фантазеры и агрономы.

Состав населения регулярно меняется. Волонтеры уезжают от усталости или разочарования, им на смену прибывают счастливые удивленные лица, готовые все изменить. Приезжают, еще не зная, что коммуна – плавильный котел. Если у тебя нет четких намерений и плана, пространство всасывает тебя. Коммуна – единый организм. Все влияют на всех. Люди «фонят»: излучают мысли, состояния, ощущения… Чужие переживания могут прилипнуть к душе.

В глубь краснокирпичного здания ведут парадные и винтовые лестницы. Стены исписаны случайными посланиями, как: «Утро без зачем». С настенной картины в человеческий рост выглядывают почти голые представители африканского племени, или мне это только кажется. Поворачивая, оказываюсь в зале с высокими белыми колоннами, как в древнегреческих храмах, здесь можно бегать 30-метровку или кричать эхом.

За ним – огромное помещение с грязным бетонным полом, разбросанными стройматериалами и свалкой одежды, в центре зала – боксерская груша. Похоже на заводскую заброшку, обжитую сквоттерами. Гетто. Во всю стену помещения растянулась деревянная пристройка – комнаты из ДСП встроены в тело бывшего завода. Здесь тоже живут люди, впрочем, я их здесь никогда не видел.

По бетонным развалинам носятся и скачут пацаны в пожухлых костюмах «Спайдерменов», Саня и Миха, родом из Барнаула и Омска, готовятся на днях провести здесь, в глухом Подмосковье, всероссийский хип-хоп-фестиваль. Спрашиваю, как они до такого дожили.

– Мы танцуем почти двадцать лет. Зацепило в школе, это был 2001-й, – рассказывает Саня, – тренировались в школьных залах, на дискотеках, в подвалах. У нас был сельский клуб, который потом сгорел. Там пьяное быдло на дискотеке, а мы выступали перед ними, крутили гелики (helicopter – вращение на спине. – Авт.). Пережили все виды полов: занозные, ковры, землю, доски, оргалит.

– Я начинал в Омске, – включается Миха, – дело было так: сходили на треню, постояли на руках. Рожи красные, думаем: че-то тяжко. Ну его. Потом втянулись. У меня нормальный зал был. Там местные звезды тренили Junkies Crew. Они в Омске были типа бомондом, понял? Через пару лет я дотянул до полуфинала на всероссийском фесте, вынес шесть чуваков подряд, которые уже по пятнадцать лет месили. Стал известным в тусовке, и тут у меня случился переходный период – подсел на литературу. Начал читать и думаю: ни хуя. Это еще круче, чем танцы…

– Переехал я в Питер, там познакомились с Саньком. Он звонит, говорит, приезжай, потанцуем. Я подумал: на тусу зовут. Считаю свои финансы, понимая, что на тусе алко дорого выйдет. Набухиваюсь сам. Спускаюсь в метро. Спрашиваю, где туса-то будет. Отвечает: какая туса? Здесь будем танцевать. В вагонах.

– Метро стало сценой, в вагонах подземки лабали, – врывается Санек (лабанием он называет импровизированные танцы в вагонах подземки. – Авт.). Делали шоу в костюмах Спайдерменов. Так проще зарабатывать бабки. Денег кидают больше, а ты фигачишь меньше. И на коленочки можно к девочкам присесть. Мы одевались в костюмы везде. Теперь – самые известные спайдермены в стране.

– У нас было свое арт-пространство в Питере – «Ку» (Курская, 28). Целый этаж завода. Танцевальная студия. Мы пополам арендовали и сквотировали помещения. Я туда слил двести литров краски из баллонов, чтобы оформить пространство. Но потом пришли супостаты, повысили цены аренды и нас выгнали за долги. Заварили нам дверь. Я держал эту точку до последнего. Засквотировал вторую половину завода, устраивал тусы подпольные. Дико.

– Я тогда снова к литературе прикипел. Сценарии стал писать, – докладывает Миха. Было дело, выиграл конкурс на сказку, что собирались ставить в Кремле. Должны были играть дети олигархов. Я отказался по итогу, люди с деньгами гнули правила. А я думаю, слишком крутую вещь написал, чтобы размениваться.

Шаман

Дверь из столовой ведет на просторную террасу, занятую цветами, плетеными ловцами снов, красно-коричневыми коврами, гамаком, подушками и случайными арт-объектами. Широкая стальная лестница спускается в темноту. Там, в глубине коридоров, – разбухшая вибрациями комната. За дверью – в окружении двух гармоней красного и зеленого цвета, джембе и гуслей, похожих на древесный щит, – возвышается на троне Володя. У него худое отрешенное лицо, впалые щеки. Очелье прихватывает его длинные волосы. Он похож на шамана.

Весь его инвентарь еще молчит. Звук тянется откуда-то из межреберной глубины, выпрыгивает из глотки и рассеивается по комнате. Комната – это звук. Люди в комнате тоже звук. Пространство сужается и вибрирует. Когда шаман пересекает комнату размашистыми шагами, бубенцы на щиколотках идущего продолжают его рассказ.

Внимание входящих привлекает свисающая с потолка трехметровая лампа-медуза, что бросает мягкий свет на отстраненное лицо певца. Он похож на отшельника, одиночку: в его глазах и в его голосе пульсирует океанской глубины тоска и смирение с бездной и беспомощностью перед ней.

Звук, что тянется из глубины и выпрыгивает из глотки Володи, задевает во мне струны. Я хочу плакать. Он рассказывает мне об отречении от самого себя, о том, что все, чего я достиг и достигну, – иллюзия и прах. Говорит о тьме, по которой он бродил в одиночестве. О безлюдной и бесчеловечной пустыне, где будут все. Какого черта он там искал, я не знаю.

Завариваю молотую арабику в турке – утро. Август. Небо затянуто тучами, верхушки сосен вдали слегка раскачиваются, как в танце. За ними – деревня, откуда тропа ведет к железной дороге, там сейчас, наверное, гремит поезд. За дорогой спрятано поле, вытянутое и прозрачное, как блюдце. Там в небе рассыпаются крики птиц. Поле, где я сидел в одиночестве и ничего не искал…

Успешный успех

Стемнело давно. Была тихая ночь в провинциальном городе. Спящие пятиэтажки смотрели во мрак двориков квадратными зрачками оконных рам и моргали ламповым светом. Там, где за окном горел свет, продолжалась чья-то жизнь, чья-то маленькая интимная история, крошечная квартирная вселенная.

Мне приспичило разоткровенничаться едва знакомой женщине. Кажется, я ей нравился, но это мало меня интересовало в ту тихую летнюю ночь. Я признался ей, что у меня была глупая амбиция: стать гением.

В этой мысли было что-то непоправимо-подростковое, слишком резкое и даже мелководное. Как признаться, что хочешь быть самым желанным и сексуальным, самым альфа-самцом. То же ведь раздутый инстинкт. Хочется доминировать в человеческой стае. Только аргументы другие: вместо физики и химии и самого большого полового агрегата – самый проницательный глубокий и тонкий ум, создающий невероятные артефакты. И чтобы ими все восхищались.

В школе с однокашниками мерились новыми моделями Sony Ericsson, самыми широкими рэперскими джинсовыми «трубами» и самыми запоминающимися днями рождения: с пейнтболом (если у родителей хватало бабла).

Повзрослевшим подросткам втюхивают новые иномарки и квартиры в элитных районах Москвы. Еще нужно завидовать тем, у кого самый захватывающий досуг, самые классные путешествия. Думаю, вы улавливаете мысль, она проста: мы делаем все это, чтобы казаться кем-то, но не быть. Флакон без духов.

Общество больно стремлениями и стимулами, а огня внутри нет. Ницше предвидел der letzte Mensch – последнего человека, не способного на великие дела. («„Счастье найдено нами“, – говорят последние люди, бессмысленно моргая».)

Курсе на втором университета поиски привели меня к книге «специалиста по гениям» Малкольма Гладуэлла, в которой тот свел феномен гениальности до простой арифметики – 10 тыс. часов. Именно столько времени занятия своим делом, по мнению автора, потребовалось гениям, коих он определил таковыми, для рождения знакового труда.

Гете работал над 500-страничным «Фаустом» шестьдесят лет. Ницше наплодил все свои трактаты лет за десять, к сорока пяти он уже сошел с ума, Эйнштейну было двадцать шесть лет, когда он опубликовал теорию относительности, сделавшую его знаменитым. Лермонтов умер в двадцать шесть.

Думаю, вы уже поняли, к чему я клоню. Автор теории «Черного лебедя» Нассим Талеб находил чтение автобиографий успешных людей делом бесполезным. Поскольку все в этих рассказах подчинено единой логике – становления знаменитости. История успешного человека становится мифом, где он полубог, преодолевающий трудности на пути и достигающий цели.

Все другие, кто делали то же самое, в ту же эпоху, в тех же обстоятельствах, но не добились однозначного заметного успеха, упускаются из виду. Этим другим те же самые качества и окружение не помогло или помогло в меньшей степени. Чем тогда является гениальность и успех, как не подарком капризной дамы, общественного мнения?

Мы читаем автобиографии успешных людей, чтобы понять, как они это сделали, а на самом деле в этих кладовых нет ничего, кроме их частного фамильного герба, истории болезни индивида. Глупо изучать особенности этого существа в отрыве от сообщества, что и создало Франкенштейна.

Можно научить рисовать пейзажи, воспитать военнослужащего, обучить юриспруденции и медицине. Но не успеху в социуме. Это квантовая пустота. Отсутствие фокуса на предмете, рассеянность мысли ставит ее в зависимость от множества внешних стимулов.

Вы встаете на лыжи тысячи раз, и этот навык закрепляется в мозгу. Но если интеллект не находит приложения к реальности, он начинает набухать, как пузырь, думая, что он растет, на самом деле просто навариваясь воздухом. Пирожок без ничего… Мы пытаемся унифицировать какие-то неведомые явления типа успеха или счастья, толком не зная, что это вообще за звери и где они водятся. На самом же деле мы попросту не знаем, чего мы сами хотим. И это не моя проблема, а Ваша, уважаемое общество.

Где умер СССР и живет Дед Мороз

Последовательность губительна для бурного роста, особенно в начале пути. Привычка начинать с начала мешает дать резкий старт, завести свой креативный движок.

Прикольнее ворваться где-то посередине процесса и разрулиться по принципу: «Сначала ввязаться в серьезный бой, а там уже видно будет».

Собрать пазл кусками, начиная с того, который поярче, переходя затем к тем, что дают разгадку для первого. Вместо того чтобы спотыкаться о «введение», «вступительное слово» и прочую голодную трясину.

Экспериментальный подход сильно динамичнее тепличных ростков и честнее. Единственный минус – взрывоопасность. Но при всех прочих равных ценность подхода явно недооценена.

К тому же у тепличных ростков рисков не меньше. Главный из них: не созреть или переспеть и так и не стать ярким плодом. Да и успех в тепличных условиях не гарантирует провала и гибели при выходе в открытую динамичную среду, царство волатильности и капризного случая.

Как-то я чуть не посетил Прибалтику, которая теперь спешит оказаться в авангарде антирусской политики. Добраться до прибалтов решили транзитом через братскую Белоруссию, но та не отпустила: при посадке на поезд до Минска выяснилось, что я забыл дома загранпаспорт и не мог выехать по российским документам дальше Белоруссии.

– Эх, значит, за границу не попадем, – раздосадовалась моя спутница, отказывая в субъектности соседней стране.

Но от поездки отказываться не стали. С билетами до Минска мы добрались до приграничного с Польшей Бреста. Проводник пару раз находил нужным уточнить у меня:

– А какой у вас конечный пункт назначения?

– Брест, – спокойно отвечал я.

– Угу… – многозначительно кивал проводник и удалялся с видом человека, который что-то заподозрил и будто бы собирается проверить правдивость моих слов. Но никаких мер после этого не принималось. Белорусские железнодорожники оказались бессильны против зайцев из России, и мы благополучно добрались до Бреста. Правда, жизнь тут же свела счеты: «Мегафон» содрал кучу денег за роуминг, оставив в поездке без связи.

Автобус из Бреста добросил нас до прославленного голосом Валерия Дайнеко нацпарка «Беловежская пуща», одного из негласных символов страны. Именно здесь, в правительственной усадьбе, собрание «Ельцин и Ко» согласились официально прекратить существование Советской империи и зачать какое-то хлипкое новообразование, названное ими СНГ.

Меня там не было. Я-то родился в ельцинской России, не застав духа и плоти советской страны, замечая только ее кости. Полуразрушенные ангары, размерами с футбольное поле – цеха бывших заводов, где совсем недавно дышала жизнь, теперь поросшие кислотным мхом с проваленными крышами, – разлеглись, как скелеты чудовищ, которым пугают детей, рассказывая сказки на ночь.

Скелеты сгинувших химер и монстров, обхватившие тело страны, пленили мое детское воображение, в них была тайна, будто напоминание о существовании внеземной цивилизации.

Мелким карапузом, засранцем я копался с лопаткой на даче у деда и в детском саду в поисках костей некогда бродивших по земле чудовищ – динозавров, я был маниакален в своем стремлении открыть загадку и как-то был вознагражден: достал из земли коровью кость и долго сожалел, когда ее отняли. Тогда я не задавался вопросом происхождения железобетонных скелетов чудовищ, выросших над землей моей Родины… В Белоруссии сохранился живой такой динозавр – МТЗ, трактора которого можно увидеть по всей России плугами вспахивающими землю, чистящими дороги и убирающими ковшами снег на улицах городов…

«Беловежская пуща» удивила опцией аренды велосипедов в середине ноября. Добрались на двухколесных до поместья белорусского Деда Мороза, затем нашлись в компании 600-летнего Дуба-патриарха, представителя старейших, одних из последних реликтовых лесов Европы.

Далее взяли курс на Гродно. На дороге нас подобрал на «Жигулях» сорокалетний щетинистый мужик в косухе, бывший байкер. Я поинтересовался, чем сейчас живет Белоруссия, у которой, в отличие от России, природных ископаемых нет.

– Обещания экспортируем, – емко объяснил мужик. Тут ему позвонила жена.

– Да, дорогая. Что хотел сказать… Подмышку помой! Пора уже!..

Положив трубку, байкер крепче взялся за баранку, призадумался с минуту… А после оборачивается к нам, приспуская черные очки.

– Подмышка – это кошка.

Глава 4

Затерянные в снегах Дагестана

Дагестан – один из самых недооцененных регионов для туризма в России. Заснеженные вершины выше 4 тыс. метров, каньоны, заполненные водой изумрудных оттенков, высокогорные поселки, выросшие прямо на обрывистых склонах, и главное – вас здесь уже ждут!

Отрывая жопу от земли, начиная действовать, ты вступаешь на паперть храма риска и случайности, в этой области лежит реализация желаний. И с твоим ростом и изменением ошибки не исчезают, их все больше, и они становятся опаснее. Ошибки множатся почти по экспоненте, займись ты чем-то трудным и значительным. Наваливаются снежным комом и набухают пузырями, скатываются лавинами. Одна из таких может тебя прикончить. Но, похоже, это единственный выход. Двигаться, ошибаться, проваливаться и принимать удары, все, что можешь стерпеть.

Впопыхах нервно забрасываю рюкзак бельем. Всегда собираюсь в путешествия в последний момент. Этот раз не исключение. На крашеной белой табуретке, заменяющей мне стол, стынет гречка с сыром. В котелке шипит кофе.

Ницше говорил: «Все что тебя тяготит, выброси в море», – а по мне – лучше сжечь. Такой способ распрощаться со всякой требухой куда эффектнее. Остается только понять, что предстоит сжечь. Что мешает тебе жить полноценной жизнью и играть по своим правилам? Боишься, что потеряешь работу и не сможешь найти получше, потеряешь в деньгах, не сможешь заработать? Страшно облажаться? Потратить время впустую? Выглядеть дураком перед своими близкими? Просто остаться без всего…

Недавно на глаза попался видос, где безногий мужик дотащил себя на руках до вершины Эльбруса (5642 метра). Думаю, у этого парня стальные яйца и наверняка есть портативная горелка, в которой тот ежедневно сжигает всю пугающую его требуху головного мозга. Просто взял ледорубы в две руки, по одному в каждую, и полез – к вершине.

Путь к снежным вершинам начинается в полумиллионной Махачкале, на задней парковке отеля «Олимп», где мы заталкиваем 20-килограммовые рюкзаки в багажник «Лады-Приоры». Машина «универсальная», как говорит хозяин Шамиль, и стоит ему верить. Эта ласточка выкручивает по верткому серпантину над пропастью, раскатывая глиняную топь, растопыренную громадными осколками камней.

Так выглядят последние 20 километров дороги. Скребя днищем, «Приора» прокручивает гремящую насыпь, скользя над обрывами, и проскакивает мимо скучившихся горных коров.

– Можно нас до конца не везти. Дойдем, – робко пробрасываю водителю, надеясь оставить больше шансов на выживание.

– Я не думал, что здесь такая плохая дорога. Колесо не пробью – довезу, – раскрыл свой план Шамиль.

Высаживаемся на окраине полуброшенного высокогорного села Бурши (2250 метров), последнего поселка на пути к снежным пикам и границе с Азербайджаном. До Октябрьской революции здесь проживало 814 человек. Читали и писали на арабском, кормились животноводством. Держали 7000 голов мелкорогатого и 800 голов крупнорогатого скота плюс 200 лошадей.

После уборки посевных скотина заводилась в зимние стойла, мужчины уходили на заработки в городок Закатал (сегодня территория Азербайджана), где осваивали работу по серебру и золоту. Женщины, оставаясь в селе, занимались обработкой шерсти, из шкур шили шапки, шубы.

В 1936-м в селе образовали колхоз имени Тельмана, он пережил войну с немцами, но разорился в 1990-х. Буршинцы рассеялись по России, оставив село на 30 семей. Правда, в последние годы наметился тренд на его возрождение: люди возвращаются, строят домохозяйства, одна из семей даже открыла базу для конного и пешего туризма в долине одноименной реки[35].

Заметив наши жалкие попытки перебраться через расплескавшийся поток, глава семьи подъезжает на внедорожнике, чтобы перевезти на тот берег. Перед тем как отпустить – накрывают стол с хинкалом и чаем и разрешают оставить в доме ноутбуки, пока не вернемся с горы. Денег принципиально не берут, гости ведь.

Впереди молчит салатовая долина, зажатая склонами желто-бурых хребтов. За ними прячутся километры ущелья, ползущие к подножию черной скалистой пирамиды, с виду почти рукотворной, каменистыми остриями пронзающей облачную высь. Это Пабаку (Ппабаку) – без трех метров четырехтысячник, дагестанский Маттерхорн. Внимательные лакцы назвали ее «Шило-гора».

Предстоит пройти 10–15 километров вдоль горного ущелья навьюченными 20-килограммовыми рюкзаками, подойти ближе к подножию вершин. Собираемся выйти к ним ночью или ранним утром – по погоде.

Высокогорный Кавказ в первые дни мая курортных условий не предлагает. К обеду вершины закрывает плотным туманом, который бесшумно спускается в ущелье, где мы стоим с ночевкой на редких бурых проталинах, окруженных зубастыми ожерельями сырых камней, кое-где прикрытых метровым одеялом набухшего снега.

К вечеру туман соскальзывает с вершин, прокрадывается по мерзлым склонам, занятым жухлой травой, расползается по вытянутой на километры посадочной полосе ущелья, раздувается, как сахарная вата, окружая нас призрачной мутной дымкой, принося за собой снегопад и дожди.

Температура падает до минусовых значений, а видимость – до пары метров. Набухший, плотный воздух обжигает и выворачивает неодетые кисти рук, задействованные в сборке палатки, мытье посуды и приготовлении ужина. Чайный кипяток остывает в полминуты. Требуется стремительно переправить его в желудок для внутреннего сопротивления снежной агрессии.

В 20:00 мрак и холод разгоняют нас по палаткам. Мой потасканный походами спальный мешок едва выдерживает 0 °C, а к предстоящим минусовым показателям не готов совсем. Затвердевшая земля не дает расслабить плечи и ноги. Заползает ветер, заполняя пространство жилища колючим воздухом, угрожая моему хрупкому сну и жизненным силам. Надо дождаться рассвета и, собрав экипировку, двинуться к заваленным снегами скалам.

Пролезть в погодное окно

Ночи в высокогорном Кавказе холодные, сна я почти не видел. Убравшись в глубину спальника и поджав ноги, жду наступления утра…

Сваренные в котелке кофе и каша должны разбудить скисшие, подмерзшие члены тела… Прихватив ледорубы и альпинистские кошки, двигаемся в направлении вершин, оставив тяжелые рюкзаки в безлюдном лагере в горном ущелье.

Идем вдоль бегущей камнями речки, пока не решаем штурмом взять поросший редкой и жухлой растительностью покатый склон, внизу у воды, приваленный стеной снега. Выше склон горы напоминает кривую горбатую спину дикого животного с буро-рыжей шерсткой в черную каменистую крапинку, ближе к голове животного шерсть скрывается под полями ползучих снегов.

В 10-литровом рюкзаке за спиной кошки да термос с горячим чаем, поверх рюкзака слегка раскачивается непрочно привязанный ледоруб. По карманам распиханы «Сникерсы», их предполагается умять по пути наверх.

Примитивные и заношенные трекинговые боты требуют избегать снежников, ради этого приходится петлять по склонам. Снег местами проявляет твердость, позволяя шагать как по засыпанной щебенкой дачной дороге. Кое-где белый настил похож на заболоченную по весне лесную тропу, и ноги одна за другой валятся в глубину порошка то по колено, то по самую жопу. Случается и ползти по снежнику на коленях, перебирая конечностями и ерзая задницей, торопясь к финишу.

Каждый час меняется погода, а бывает, и поминутно. Припекающий солнечный взгляд, под которым не терпится раздеться до самой футболки, сбивают скрипучие ветра, жгучие и пронзительные.

К полудню климат безвозвратно портится. Вершины заслоняет мутной дымкой, которая начинает спускаться в долину, принося с собой холод и дрожь.

Приблизившись к Вороньим скалам, обнаруживаем, что вершин нам не видать: штурмовой лагерь надо перебрасывать ближе к подножию горы, выше 3 тыс. метров, дабы успеть к полудню взять высоту и сохранить возможность спуститься, минуя опасный высокогорный туман.

Встреча с вершиной

Холодной ночью мы делим единственный зимний спальник на двоих, прикрываясь вторым, как одеялом, укладываясь вплотную боком, так что колени сплетаются, а ладони подпирают голову. Долгая бессонная ночь, которую можно поделить на пятиминутки, каждую из которых у меня затекает то одна, то другая конечность.

Не могу понять причины бессонницы – горная придурь или переутомление. Теснота наших тел и дубовость земли отвлекают не меньше. Не спасает и мерный речной рокот.

На этот раз решили покинуть лагерь в 5:00, но планы изменились.

– Туман на вершинах. Смысла нет идти. Часок подождем, – объявил Андрей.

На этом я утих, ухватив щепотку сна.

Дышим, стоя у подножия вороньей черноты скал. Слегка вогнутая полукругом каменная отвесная стена по форме напоминает ту, что защищала народы Севера от нашествия Белых Ходоков и одичалых по сюжету «Игры престолов».

– Тут не пройдешь. Только лезть по стене. Опасно. Тропить по снежному склону с ледорубом, выйти выше к скалам и там пытаться прошмыгнуть. Но уклон резкий… Да и снег уже подтаивает… – бормочет Андрей, глядя на великую каменную преграду.

Штурм стены сочли убийственным и решили попытаться ее обойти. Ниже по склону виден худой заснеженный хребет – может, по нему проскочим отвесные скалы… Погода портится, и времени на маневры на большой высоте почти не остается…

Отказавшись от попытки восхождения, возвращаемся в лагерь. Под ногами на сотню метров сваливается резкий блестящий снежный склон, слегка продырявленный следами нашего присутствия.

Меня начинает мучить страх высоты. Бьет в голову тошнота от мыслей о срыве и падении моего тела, о разрыве связок и хрусте костей. Фобия, не иначе.

Перевожу дух, гляжу в ноги, дышу. Говорю себе: «Спуск не подъем. Осталось спуститься, и все».

Настоял на страховке. Перевязались, и я зашагал вниз – страх отмер. Внимание зациклилось на длинных падающих шагах и фиксации равновесия. Веревка натягивается – я притормаживаю, чтобы дать себя догнать, и снова гоню шаг, лишь бы быстрее сбросить высоту и остатки душного волнения.

Выходим на груды крутых камней и танцуем по их накатанным зубьям и ребрам. Вниз. Я стараюсь избегать подтаявших за утро снежных полей из сочувствия к промокшим ногам.

Нам предстоит провести здесь еще одну ночь, холодную, бессонную ночь, и найти другой путь на вершину, а затем вернуть себя к жизни в более простых и привычных условиях.

Доброта Дагестана

Вечер в семейном ресторанчике в Махачкале. Южный полумиллионник, тарахтящий и поскрипывающий. К многоэтажкам липнут разносольные пристройки с бутиками, их облизывают фарами свистящие и хрипящие на перекрестках «Лады».

Расставляя порции хинкала, официант рассказал, что вместе с девушкой приехал в Дагестан автостопом – родом он из Кыргызстана. В поселке строителей Чиркейской ГЭС он остановился в домиках на воде, хозяин коих Сирожиддин вошел в безденежное положение путника, позволив ему обосноваться на сколько потребуется.

– Позвоните, Сирожиддин всегда поможет добраться по республике куда скажете.

Именно так в Дагестане устроен поиск машины – сарафанное радио. Можно прикинуть цену по «Яндексу», но искать водителя все равно придется на земле. Забегая в кофейню или устраиваясь в гостиницу, непременно обзаведетесь парой номеров водителей, готовых принять гостей на борт универсальной машины «Лада-Приора».

Других вариантов нет. Редкие маршрутки едва ли помогут добраться в горные районы, только в окрестностях Махачкалы, за ее пределами нужен автомобиль. Этот вакуум замещают активные владельцы авто, выступающие в роли переводчиков и экскурсоводов. День поездки может стоить 5–7 тыс. Все зависит от дороги, ну и как договоритесь. Проводниками могут стать таксисты, сотрудники отеля или ресторана. Искать не придется, самостийные гиды сами познакомятся и предложат услуги, а если не могут взяться лично – посоветуют друга, который возит туристов, и сведут с ним.

С дорогами тоже беда, местами региональные трассы вообще не асфальтированы. Взбаламученная вспухшая грунтовка, дымящая пылью, кружит серпантином, заводит к вершинам лесистых предгорий.

Вот вознамерились вы увидеть знаменитую громадину Сулакского каньона, над которым возвышаются Дубки, поселок строителей Чиркейской гидроэлектростанции, запущенной еще в 1960-х, к слову самой мощной на Северном Кавказе.

По ту сторону Сулакского каньона стартует сплав на катерах, ведет туда именно такая пыльная взъерошенная ухабами грунтовка, не успевшая еще обрасти асфальтом. Именно туда предстоит сегодня добраться нам.

Набираю Сирожиддина, номер которого получил от официанта, узнаю о поездке из Махачкалы в Дубки.

Справляюсь о наличии мест для ночлега в Дубках. Из отдаленного пгт незнакомец доезжает за нами до Махачкалы – почти сотню километров, – чтобы отвезти к имеющимся у него домикам на воде. За этот трансфер он не берет ничего. За домик договорились заплатить тысячу за ночь. «Если с деньгами трудно, просто оставайтесь в гостях». Это все, что следует знать о гостеприимстве народов Дагестана.

Дагестан стал одним из главных открытий внутреннего туризма в России последних лет. Люди едут сюда ради этнотуризма, гастротуризма, вертолетных туров, горных походов и даже пляжного отдыха на курортах Каспийского моря. В 2022-м регион принял до 2 млн гостей.

Мест не хватает, и гостиницы строятся прямо на ходу, признается Саадула Омаров, председатель Ассоциации туристской индустрии республики: «У нас проблема с местами расселения. Люди выкручиваются, сдают квартиры, гостевые дома в горах».

Мы поселились в домиках на воде, качающихся на бирюзовых водах Чиркейского водохранилища. По соседству ночуют копошащиеся в колючих кустах коровы, занятые поисками еды на высохшей под солнцем земле.

Закупка ужина происходит в сельском фургончике пгт Дубки, в восьми километрах выше по дороге от берега Чиркейского водохранилища. В продмаге в избытке представлены пакетики с сушеным мясом курицы и говядины, сыры чечил, различные виды макаронных «бичпакетов» и овощных консервов. В наш рацион вошли все обозначенные ингредиенты.

Ночь утопила окрестности плавучих домов в нефтяной мгле, холод прогрызается внутрь жилища, покусывая не прикрытые одеялами пальцы. Шорох, окружающий одинокий дом, проскальзывает через щель закрытой двери. Принадлежность настораживающих звуков остается неясной, вероятно, нас кошмарили охочие пожрать на ночь коровы…

Глава 5

Вершина России

Эта глава посвящена Северному Кавказу и его самой высокой точке – вулкану Эльбрус (5642 метра. – Авт.). Мы рискнули направиться к его вершине уже в апреле, то есть в зимний сезон, когда температура здесь ночью еще достигает –30 °C, а ветер набирает скорость до 20 м/с, превращаясь в шторм.

Каждое утро ты встаешь с постели по будильнику, чистишь зубы, натягивая на задницу одну из двух имеющихся пар брюк. Не находишь нужным выпить чаю в отсутствие в квартире чайника (его здесь не видели уже месяц), выметаешься. Выбираешься из Замкадья на автобусах, маршрутках, пешком, бегом. Ты знаешь, что через минуту к станции подойдет новенький поезд со значком «М». Сотни людей, выстроившихся на перроне, ломанутся внутрь, как пчелиный рой – в улей.

Ты знаешь, что через час ты окажешься на другом конце Москвы – у одного из многочисленных киосков фудкорта, закупаясь фастфудом на завтрак и, вероятно, на обед. Ты – то, что ты ешь, и ты торопишься это съесть. Ты спешишь оказаться в офисе раньше коллег, чтобы никто не помешал тебе сожрать все, что ты купил на завтрак.

Ты – это пул задач в списке на выполнение. Ты – это звонки спикерам, сообщения, опубликованные статьи и количество их просмотров. Ты – это суммы на твоей банковской карте, вечно стремящиеся к нулю. Ты – обратный отсчет, и время пошло: четыре, три, два, один…

Двадцать минут до закрытия ТЦ, где я еще не купил экипировку для горного похода по Кавказу. Вылет – утром. Не выбраны трекинговые штаны, ботинки, пуховик, ветровка, флисовая кофта, перчатки, трекинговые палки и беговая шапка. За пару минут до закрытия натягиваю штаны по дороге к кассе, не заходя в примерочную, в темпе армейского вальса. Сдаю продавцу: «И вот эти пробейте, пжлста».

Вместе со школьным другом мчим в мое одинокое логово в Замкадьях. Полночь. За дверью – пыльная, заваленная сумками и одеждой однушка. В доме нет еды и даже посуды. Только раздвижная кровать, шкаф до потолка и пластиковые тарелки и стаканчики. Условия спартанские. Мой камрад-перфекционист, не замечая окружающего ада, швыряет спальник поверх скомканного постельного белья и засыпает прям так.

На завтрак – салат из помидоров. Время выходить, и я заваливаю на спину распухший от содержимого 90-литровый рюкзак, который моей подруге одолжил ее товарищ, а она – мне. Делать это приходится сидя на полу, опрокидывая вещмешок в 23 килограмма на спину, будто валун Сизифа.

До вылета – два часа. На спуске в метро замечаю киоск с мужским нижним бельем. В моем распухшем рюкзаке только пара трусов. Беру еще трое: красные, черные и белые. С пистолетом и гербом России на известном месте. Гроза района.

Влетаем в набитый людьми метровагон. Бежим к «Аэроэкспрессу», к дверям аэропорта, к очереди на стойке регистрации, на борт самолета. «Пристегните ремни».

Адепты Конюхова

Надо иметь смелость действовать из своих желаний. Особенно если они безумны и кажутся невыполнимыми. Только так и можно играть с мечтами: хвататься за них, когда они еще слишком высоко. Идти с повязкой на глазах, доверяя судьбе, как поводырю. Хватать проводников и подсказки с ресурсами по дороге. Рискуя и одолевая страх, что будет следовать за тобой.

Есть и другой путь. Ждать, пока время само приоткроет занавес тайны и ты поймешь, как нужно действовать. Но мечты редко доживают до зрелости ума. Когда все становится ясно, запал энергии растрачен, да и желание становится ненужным. Живая мумия, пустой кокон.

Мечты умирают, как любовь, по Бегбедеру. Пока они с нами, они слегка капризны и требуют не только любви, но и решительных действий. Если до дела не доходит, мечта оставляет влюбленного. Точка. Нерешительному придется нести цветы не к чарующим ногам, а к братской могиле, где покоятся тысячи тысяч оставленных нами желаний.

Время для мечты – сейчас. Если твоя еще не сдохла.

С началом весны все мои мысли сосредоточены на главной вершине Европы – вулкане Эльбрус (5642 метра).

Чтобы подготовиться к условиям длительного пребывания среди снегов, запланировали поход на лыжах по лесам Ярославской области. Но, как это обычно бывает, что-то пошло не так, лыжи заместил зимний сплав по Волге – взяли в аренду у знакомых каркасно-надувную байдарку. Ее нужно было собрать: укрепить оболочку изнутри алюминиевыми трубками – собственно каркасом.

Ранним утром 28 марта садимся в такси и двигаемся к байдарочной базе, где ночует наше судно. «Да вы никак адепты Конюхова», – захихикал водила, намекая на сплав-кругосветку, которую Федор Конюхов тоже совершил на байдарке.

Лодочная база располагается у реки Которосль, в паре километров от Волги. Но вода еще лежала подо льдом, и нам пришлось тащить 25-килограммовую байду на плечах до Волжской набережной Ярославля.

План был такой: дойти по Волге до Костромы, затем – до Плеса в Ивановской области.

Первый час сплава говорим только о том, когда повернем назад. Забиваются руки: я хило владею техникой гребли, слабо задействую плечи и спину. Брызги от весел заливают перчатки и куртку. На капюшоне поминутно растут сосульки.

На пути возникают льдины, оказываясь под нашим хрупким днищем. Я морально готовлюсь к купанию в ледяной воде. Думать об этом больно. Доплыть до берега после падения в воду – полбеды. Нужно еще добраться до дороги, найти машину и эвакуироваться в город.

После 30 километров сплава меня охватывает опасная уверенность: идти до конца, добить задуманный маршрут во что бы то ни стало. Внезапно начавшаяся и тут же переставшая метель уже не пугает. Но по законам жанра: кажется, что хуже быть не может, – будет хуже.

Впереди просияла снежная полоса – река полностью закрыта льдом. Нащупали пирс для высадки и втащили судно на берег. В надежде миновать замерзший участок реки решаем волочить байдарку по суше до удобного места.

Пройдя пару километров пешком, оказываемся во Введенском храме. Там доходчиво объясняют, что река и дальше скована льдом. Мать Лия угощает чаем, снабжает церковными поясами и благословляет брать такси до автобусной остановки.

Через пару часов мы дома, созваниваемся с парнем, у которого взяли судно. Рассказываем эпическую историю, а он говорит – пытался дозвониться и предупредить, что в Костроме Волга еще не вскрылась из-подо льда.

Одураченные Эльбрусом

Не каждому можно доверить мечты. Почти никому. Вера в свои силы похожа на доморощенную пальму, прихотлива и не любит избыточное внимание посторонних. Скапливается, как личный капитал, методично, и может быть мгновенно растрачена: на глупости, проигрыши и провалы.

Свои идеи часто приходится держать в тайне, все окружающие влияют на твое хрупкое равновесие, и ты прячешься с мыслями и желаниями в кокон. Изолируешься, чтобы накопить силы, варишься и зреешь в собственном вакууме, чтобы однажды вернуться с готовностью бороться за то, что считаешь важным.

Остается месяц до похода на вершину главного пятитысячника России – вулкана Эльбрус. Наверх мы собираемся не идти, а бежать – с участниками высокогорной гонки Red Fox Elbrus Race. Я совершенно не соображаю, как это перенесу, но решение принято, а лоты на участие и билеты в Минводы – куплены.

Я таскаю на работу кроссовки с ветровкой – для пробежек в парке. Под ногами то хлюпает, то скользит снег. Перчатки все время куда-то пропадают, приходится носиться по лесу с натянутыми, как у Пьеро, рукавами. Бегаю час, играя с темпом, встраивая ускорения.

Для подъема на западную вершину Эльбруса (5642 метра) предстоит провести курс акклиматизации: постепенно подниматься выше и привыкать к нахождению на высоте. Забег Red Fox назначен на 7 мая, на акклиматизацию – две недели. Но, как это обычно бывает, мы с камрадом Андреем Единовым решаем попытать удачу неделей раньше… Передаю ему слово.

Boeing приземляется в аэропорту Минеральные Воды, откуда мы выезжаем в горный район Приэльбрусье. Маршрут до поселка Терскол, где запланирована ночевка, проходит по автодороге «Кавказ» на юг, до небольшого городка Баксан. Затем водитель Алим поворачивает направо, на запад. Дорога А-158 проходит по правому берегу горной реки Баксан, что берет начало на ледниках Эльбруса.

Начинаю допрос водителя. Выясняется, что Баксан по-балкарски значит «накрывающий». Название оправданное: несколько лет назад из-за обильного таяния ледников река Баксан вышла за пределы русла, размыла часть дороги и разрушила стоящие рядом строения.

После ночевки у подножия Эльбруса решаем пройтись наверх – до международной обсерватории «Пик Терскол» (основана НАН Украины в 1980 году). Туда ведет туристическая тропа с подъемом высоты на километр, за вход на которую местные пытаются содрать по 500 рублей с человека.

Легкий трекинг по извилистой горной тропе в окружении вечнозеленых сосен и елей, под ногами – хвойные иголки и камушки. Вдалеке виднеется поляна Чегет, выше – гора с одноименным названием, за ней – величавый Донгузорун (4454 метра) с ледником «Семерка» и его соседка Накра (4269).

Поднимаясь выше, достигаем зоны снегов. Тропить не приходится – маршрут популярный.

Тропа круто заворачивает направо вверх, на север, к частично замерзшему водопаду Девичьи Косы.

Дальше идем по длинному белому серпантину, оставляя обсерваторию в стороне. Где-то впереди – ледник Гарабаши, за ним вершины Эльбруса, их две: восточная и западная, последняя выше соседки на 20 метров.

Для прогулок на высоте время позднее – 17:00. С севера подкрадываются тучи, погода портится. СМС от МЧС предостерегает: «По данным СКВС, в период с 18:00 25 апреля до 18:00 26 апреля в горах Кабардино-Балкарской Республики выше 2000 м лавиноопасно». Решаем спускаться.

Следующим этапом подготовки к Эльбрусу выходим на гору Чегет (3769), известную в кругу спортсменов-фрирайдеров своим разнообразным и интересным рельефом. В это время года активного катания не наблюдаем.

Выходим рано, намереваясь быстро в горных ботинках пройти по твердому насту на вершину, пока солнце не согреет лучами снежный покров Чегета.

К нам присоединяется лайка – ласковая и чересчур игривая морда. Она, как и положено лайке, идет впереди, обнюхивает тропу, призывает веселым лаем не отставать и, в это я точно поверил, готова идти с нами до конца.

Если говорить о собаках северных пород, таких как лайки, хаски, маламуты, то это самые приспособленные к жизни, выносливые телом и сильные псовым духом представители своего вида. Но есть у них одна привычка – собравшись вместе, особенно ночью, любят давать концерты: один запевает, задает ритм, испуская протяжный вой, а остальные подхватывают. Концовка, как правило, носит резкообрывистый характер. Собаки разом замолкают, точно исполнили отрепетированную пьесу.

Как только подходим к поляне Чегет, наша лайка замечает двух сородичей: овчарку-девочку южной масти, поджарую, высокую, со стоячими ушами, и крепко сложенного, богатыря по внешности, кобеля.

Характер лайки мне знаком: еще когда жили на Дальнем Востоке, был у нас кобель западносибирской лайки, терпением и толерантностью к другим кобелям, в особенности к представителям кошачьих, он не отличался. Так и наша лайка, завидев соперницу-овчарку, задрав хвост кверху, вздыбив холку, вытянув шею, как черепаха из панциря, и оскалив белые, сверкающие на солнце клыки, принимается за выяснение отношений. Проявление агрессии со стороны лайки вызывает удивление у овчарки, но, нужно отдать ей должное, держится она великолепно: не поддается на провокационные нападки, сохраняет уверенность и самообладание.

Терпение все же имеет предел, и, решив проучить вспыльчивую суку, овчарка мгновенно прыгает к лайке и со стремительностью пикирующего сокола кладет противника на спину. Лайка не из робкого десятка, защита поставлена, ответный маневр приведен в исполнение.

Громкий лай и визг, непрерывное рычание сквозь острые зубы, тяжелое, глубокое и уставшее дыхание, сосредоточенный взгляд на неприятеля.

Невмешательство в схватку с нашей стороны не проходит: расцепляем двух бестий в разные стороны. Собаки успокоились, объединились в стаю и присоединяются к нам на восхождении.

В сопровождении четырех собак поднимаемся на первую вершину Чегета (3461), наблюдаем немного выше вторую – со снежным карнизом (3500) – и отправляемся к ней по узкой тропе, внимательно осматриваясь, куда ставить ноги.

Вид с карниза открывается великолепный: ясная погода позволяет наблюдать Эльбрус с другой стороны ГКХ (Главного Кавказского хребта).

Тропа прерывается, не доводя до главной вершины горы Чегет. Осматриваем местность, прикидываем в голове траектории движения, приходим к выводу, что без веревки и ледорубов продвигаться вперед траверсом небезопасно.

Вообще, изучив реестр основных туристических маршрутов КБР, я пришел к выводу, что Чегет – это просто народное название горы Малый Донгузорун[36]. Скорее всего, образованное от полного названия малой вершины этой самой горы высотой 3461 метр – Азау-Гитче-Чегет-Кара.

Главная вершина вышеназванной горы – Донгуз-Орунбаши (3769). В реестре предложено пять разрешенных вариантов восхождения на нее. Мы решили попробовать счастье на первом маршруте – с юга, через озеро Донгуз-Орункель, но нам преграждают дорогу вооруженные пограничники, требуют разрешение для прохода в пограничную зону с Грузией, которого у нас нет.

Высота Донгуз-Орунбаши так и остается невзятой, бросаем эту затею до следующей поездки.

Бессонница

Временами приходится брести под гору, но спуск однозначно сменится подъемом, забрезжит свет в конце обшарпанного коридора. Силы начнут набухать почками, предвещая пробуждение внутренней мощи.

Знаю эти качели и принимаю свою волатильность, что дарит периоды бурной прыти, «погодные окна», в которые я способен осилить подъем на трудные и опасные вершины.

27 апреля решили стартовать на Эльбрус. Пришлось оставить уютный хостел в Терсколе, взвалить на спину 25-килограммовые рюкзаки и ножками топать, ручками хлопать да наверх.

Идею романтично заехать в штурмовой лагерь (3700 метров) в вагончике по канатке отметаем как недостойную. Пеший подъем потребовал двух дней.

Первый лагерь разбиваем на высоте 2,5 тыс. метров, «подбоченившись» к снежной стенке, чтоб защититься от ветра. Для верности пригвоздили палатку камнями к заснеженной земле, чтоб точно не унесло.

Ночь выдалась зябкой, температура в убежище сбегает к нулю. Мой новенький спальник, рассчитанный на +5 °C, отказывается греть меня, будто сердце нелюбимой женщины. Холод заползает внутрь, жжет щеки. Подмерзают ноги. Вжавшись глубоко в мешок, переворачиваюсь на живот, уткнувшись в днище палатки.

Так и лежу до утра, мордой в почву. Камраду видеть сны не мешает даже отсутствие походного коврика, который ему заменили картонные ошметки, отобранные на помойке у поляны Азау.

Следующим днем добрели до штурмового лагеря, который в народе называют «Бочки». Решаем выспаться и идти к вершине. Погода обещает развлекать: ночью –20 °C, ветер – 15 м/с. Лежу в отапливаемом вагончике, завернувшись в спальник, и думаю: вот дураки…

На пределе

Еще вчера казалось: ты можешь вообще все, вот-вот станешь очевидцем своих смелых грез. Но пара ударов о каменное дно способны выдолбить из тебя накопленную ясность, и ты уже готов поверить, что ты ничтожно немощен и непригоден. Такого не было, когда ты валял дурака за шторами вязких, раскисших дней, не спеша нарывался и впутывался в действительность.

Но теперь ты в игре, теперь среди 365 дней ищешь тот, где тебе свезет. Иногда и правда везет. Но чаще крутит, раскачивает и колотит. Везение оборачивается борьбой и сталкивает твое благополучие и уверенность в пропасть. Ты перманентно раскачан, поминутно рассеян и пытаешься удержать рассыпающуюся, будто песок, волю неловкими пальцами. Вскрученную эйфорию стесняет липкая депрессия, в ней вязнешь, как в меду. Можно обессилеть от таких скачек, нельзя позволить угнетению захватывать и опустошать твои внутренние резервы. Остается глубже дышать и проглатывать удары, продолжая двигаться.

Я не сплю третьи сутки. Следующей ночью – пробное восхождение на вершину, в ожидании которого я пролеживаю на койке в отапливаемом вагончике все часы, отведенные для сна.

Состояние после подъема из спальника – чудовищное. Шагаю пятнадцать метров наверх, к уличной кабинке туалета, по ледяным ступеням. Душит минутная одышка. Сил нет ни на что, тем более – на штурм горы.

30 апреля пытаемся взойти на Эльбрус.

Выходим из лагеря в 6:00, бодрым шагом двигаемся к вершине. Мой порыв быстро захлебывается, идти становится тошно. С трудом переставляю ноги. До такого убогого состояния трудно было нажраться даже в лютые студенческие годы. В голове то ли звенит, то ли скрипит… Черепу тесно в шапке, будто сдавило станком. Глаза разбухают от жара. Слабое тело мучает одышка… На мне – пять слоев одежды, включая термобелье. Но ветер под 15 м/с выбивает из сил, обжигая левую щеку, раскачивает меня, как неваляшку.

По глазам хлещет штормовой ветер, изгладывая, лишая последних сил. Холодный острый воздух проскальзывает под капюшон, царапает, грызет скулы. Я останавливаюсь на минуту… и снова шевелюсь, тщетно преследуя меркнущий в снежной мгле силуэт товарища.

Злюсь на себя: что не смог уснуть, что недостаточно подготовился. Злюсь на товарища, а он все отдаляется… Приходится надрываться, продолжать движение…

Слышу стук в висках. Чертыхаюсь, считая шаги. Так тяжело, кажется, мне не было. Никогда.

Выше скал Пастухова сталкиваемся с мужичком, который чуть не погиб: ветер сбил его с ног на узкой тропе и потащил по склону, но он зарубился ледорубом. После этой встречи мы поворачиваем назад. Только этого я и ждал, заставляя себя держаться, пока камрад не принял волевое решение за нас обоих: спускаться вниз.

Сбрасываем высоту. «Наконец кончилось!» Теперь я смогу поспать. Оказавшись в штурмовом лагере, я заглатываю мясной суп вперемешку с таблетками и расслабляюсь…

Внезапно товарищ предлагает снова попытать счастья с горой следующей ночью. Я категорически отказываюсь. Но по итогу все-таки соглашаюсь.

Идея в том, чтобы прицепиться к соседям по спальному вагончику, они на Эльбрусе уже бывали. У меня остается всего несколько часов, чтобы отлежаться в спальнике, а ночью снова предпринять попытку дойти до вершины. Но даже после дневного кошмара мне не удается зацепить ни минуты сна. Весь вечер я ворочаюсь и жду очередной попытки.

Стартуем в кромешной завьюженной тьме. Шагаем колонной, очень медленно. Настолько, что я совсем не испытываю трудностей при дыхании.

– Торопиться не надо, иначе вспотеем, потом замерзнем, – пояснил вожак.

Пробиваемся к вершине всю ночь. Это позволяет мне сберечь оставшиеся силы и продолжать подъем.

Марафонец, шагающий с нами в одной колонне, едва на ногах, выдохся на длинном непрерывном подъеме у скал Пастухова. Ослабевает и другой член группы. Мы тащим их наверх, пристегнув обоих усом самостраховки.

Так не может продолжаться долго, и мой камрад ставит вопрос ребром:

– Время позднее, не успеем подняться. Надо расцепляться. Нам – наверх, вам – вниз.

Впереди самый опасный участок маршрута – Косая полка. Узкая тропа, прорезанная вдоль резкого скатного склона, кончающегося ледником, именуемым в народе трупосборником. Немудрено, что гора забирает несколько десятков жизней за год[37].

Опасную тропу чапаем в связке, за ней – небольшое плато, ложбинка промеж двух вершин горы. Отсюда – 300 метров до западной высоты.

Меня прихватывают физические галлюцинации, голова разбухает, с трудом умножаю два на три. Страшно совсем ослабеть, не могу ждать, пока товарищи переведут дух. Решаю дальше идти один…

Финальный подъем треснулся об меня с грохотом груженой штанги. Вдоль скользкого витиеватого склона провешаны веревки. Я вцепляюсь в них карабином и тихонько-тихонько… Шаркаю наверх.

Потом сил не стало… Каждые десять метров веревка обрывается – надо расцепляться… Пристегивать себя к следующему канату. Валюсь плахой на снег и лежа расщепляю карабин… Затем дотягиваюсь до следующей веревки, хватаюсь за нее… Приподымаюсь на полколена… Вприсядку ковыляю до конца перил… И снова грохаюсь на бочину… На последних веревках я уже не приподымаюсь, проползая весь участок лежа.

– На, попей! – Незнакомец, очевидно идущий наверх, обеспокоился моим убогим состоянием, уговаривает выпить чаю.

Меня слегка отпускает. Сил становится больше, и я смогу, навалившись плахой на перила, подняться.

Склон выпрямился, впереди – снежная серо-серебристая беспроглядная пустота, замытая звенящей, дрожащей вьюгой. Шагаю в белой слеповатой мгле, вдруг, задыхаясь и кашляя, взрываюсь слезами. Неистово хнычу. Реву навзрыд. Не понимаю ничего… Только что меня надломило. Предел терпимости исчерпан. Внутреннее сопротивление набухло и лопнуло… Вывернулось наружу.

Через пару минут обнаружил себя на вершине Эльбруса стоящим на увенчанной табличкой мелкой снежной горке, с каких я в детстве лихо скатывался на ледянке. Тесное небо, завязанное в узел асфальтовыми тучами, навалилось, улеглось. Ни черта толком не видно… Предстоит долгий спуск с вершины…

Глава 6

Оболганная страна

На кавказской погранзаставе нас задержали сотрудники ФСБ. У них возник вопрос о нашем пребывании в Иране.

– Почему иранского штампа нет?! Стойте здесь. За вами придет сотрудник, вас опросят.

По прошествии получаса нас уводят с проходной во внутреннюю часть погранпункта и располагают в пустой обшарпанной комнате без окон с облупившейся зелено-серой краской и двумя замшелыми исцарапанными скамейками по углам. Видно, людям здесь приходилось ждать так долго, что они вырезали на черством дереве свои имена и послания.

– Дубровский! – позвали из соседних коридоров.

Источник звука нашелся в узеньком кабинете с двумя столами. За одним из них сидел аккуратно выбритый мужчина лет сорока в форме.

– Значит, так. Как ты попал в Иран? Почему штампа в твоем паспорте нет?

– Затрудняюсь… Вопрос к сотрудникам иранского аэропорта, – промямлил я.

– Почему нет штампа? – пропуская ответы, напирал пограничник.

Взяв IMEI моего телефона, он наверняка проверил по архиву GPS историю моих перемещений.

– Зачем Иран? Что, попроще страны не нашлось?

– А чем плох Иран? Дружественное государство с древней историей, Персия.

– Ну это щас дружественное… Че не в Таиланд? Чем в Иране занимались?

– Туризм, отпуск.

– К вам подозрительные люди не подходили? Вербовал кто-нибудь? В Сирию поехать?

– Иран – это не Ирак. Правовое государство…

– Слышь, ты мне географию будешь рассказывать… Направление непривычное. И почему штампа нет в паспорте?

Я молчал. «Допрос» продолжился:

– А братья, сестры есть, ну там проблемные, хулиганы?.. Родственники у вас за границей есть?

Пазл радикальной восточной группировки в моем лице у погранца не сложился. Мне и моей спутнице вернули паспорта и препроводили к автобусу через разрытый и перекопанный задний двор.

Перескочив торчащие из сырой земли кабели и прошмыгнув в дыру в заборе, оказались на Родине.

Бывшая империя

Когда-то Иран (Персия) был соперником и даже противником России: приходилось воевать с персами за Закавказье[38]. Сегодня Иран становится партнером, причем – стратегическим. В условиях тотального давления Запада Иран оказался едва ли не единственной страной (не считая Беларуси), готовой открыто и по-крупному наращивать с нами сотрудничество, и не только в экономике – в «военке»[39].

Но мы все еще почти ничего не знаем об этой стране. Благодаря пропаганде даже в России Персию считают опасной страной или просто путают с разрушенным гражданской войной Ираком, где орудовали террористы ИГИЛ[40]. Теперь Иран обрел и новое значение – как пример страны, полвека выживающей под тотальными санкциями западных держав, которые теперь стали реальностью и для нас. Так как же на самом деле живет Исламская Республика Иран, где ничего нельзя, но все можно?

Для посещения Ирана нужна виза, получить ее можно за неделю в иранском посольстве на московской Покровке за 3,5 тыс. рублей. Наличие или отсутствие брака на выдачу визы не влияет. Понадобится и вакцина от COVID-19 или одноразовый ПЦР-тест: в Иране еще действует частичный масочный режим[41].

Перелет в Тегеран обошелся в 11 тыс. рублей, ровно столько, как в Тбилиси, и в два раза дешевле, чем прямой рейс до Стамбула. Тегеранский таможенник небрежно бросает взгляд на мой паспорт и тут же возвращает его, процедура проверки занимает чуть меньше 10 секунд. В то время как в Москве сотрудница таможни рассматривала мое лицо под лупой трижды, а представителю авиакомпании потребовалось около 10 минут, чтобы проверить скудный набор наших документов.

Из аэропорта в Тегеран можно доехать на метро – поезд по этому направлению ходит 9 раз за день – или на такси. Нам удается сторговать поездку до 35 зеленых от первоначальной цены в 60 долларов. Но и это грабеж. Иранское приложение предлагает машину до аэропорта за 10–15 долларов, а нам на обратке свезло добраться еще дешевле – в одном такси с местным бизнесменом. За двоих пассажиров отдали 800 тыс. реалов – меньше 2 долларов.

Водитель – солидный 45-летний иранец с приглаженными ко лбу волосами, точно советский инженер. Его легковой аппарат съедает сразу три набухших походных рюкзака до 100 литров. Мой ранец оказался лишним, пришлось обняться с ним на переднем сиденье.

– Beautiful music, – похвалил водителя, а он и затянул персидские мотивы на всю громкость. Правда, проезжая КПП, приглушил, закрыв окна, видимо, у местных показное веселье не приветствуется.

Голос Ирана

В лабиринте гудящих и дымящих шашлычками переулков, блестящих фарами и фонарями, наткнулись на рок-бар. Заглядываем за чашечкой кофе. Внутри – плакаты с Куртом Кобейном, Честером Беннингтоном из Linkin Park, AС/DС и Metallica. Потолок занят шестиметровой светящейся гитарой, гитары помельче сторожат проход.

Обернутый в черный пиратский баф худосочный бариста с козьей бородкой докладывает, что учится на факультете музыки в Тегеране, исследует иранские инструменты, сейчас в его фокусе уд, известный в Европе как лауд. Туда его завезли мавры во время завоевания Испании. Говорит, на таком даже Бетховен играл.

Парень сетует, что современная музыка в Иране не в моде. Возможно, это оттого, что западная эстрада здесь под частичным запретом – не пропустят на радио и телевидение[42], а артистам с Запада редко удается приехать с концертом: в 2015-м в Тегеране выступал саксофонист из Нью-Йорка Боб Белден, в 2017-м – немецкий электронщик Шиллер[43].

У иранцев есть своя попса и даже рок, но круче здесь джаз[44]. С иранским фьюженом знакомы на Западе, чему поспособствовали персидские артисты-эмигранты, например австралийцы Тара Тиба и Eishan Ensemble и общины иранцев в Северной Америке, Британии и Австралии, где проживает половина всех переселенцев из Ирана – 2 млн человек[45].

Гуд-бай, Америка!

– Вы приехали в Иран в неподходящее время. Протесты по всей стране. Ночью на улицах люди с огнестрелами. В Тегеране по ночам стрельба, людей убивают. В других городах еще хуже. Власти две недели подряд отрубают интернет, чтобы никто не кооперировался. Это не протесты, это гражданская война. – Отельер в Тегеране посоветовал не терять визы, говорит, иранские власти сейчас агрессивно настроены к иностранцам: «в них видят шпионов».

В двух кварталах от отеля гремит митинг, наш гид Дмитрий столкнулся с демонстрантами по пути в продуктовый.

– Под раздачу не попали?.. На соседней улице демонстрация… Огорожено все. Дым валит. Я сразу понял: это протесты. На нас толпа идет… Иранки кричат нашей Ире: «Take it off!» («Снимай платок!») Я думал, ближе подойти, местные дорогу преградили, говорят: тебе туда не надо.

Волнения в Иране вспыхнули после смерти активистки, что скончалась в автозаке при задержании[46]. Каждый день демонстрации. Среди протестующих много девушек, они демонстративно срывают с голов платки, которые обязаны носить на людях.

Такой закон введен в 1980-х после Исламской революции, разделившей историю страны на монархическую династию Пехлеви, когда женщинам запрещали носить хиджабы и платки – полиция срывала их силой[47], – и период правления мусульманского духовенства: теперь запрещено стало появляться в обществе без платков или хиджабов. Не стоит думать, что мужчин совсем не коснулись ограничения: при монархии им запретили традиционную одежду, теперь – непокрытые руки и ноги.

Исламская революция перевернула не только жизнь страны, но и отношения иранского государства с внешним миром. Если при шахе Реза Пехлеви в 1970-х Иран считался чуть ли не главным союзником и проводником интересов США на Ближнем Востоке, заключая с американцами сделки на миллиарды долларов, то теперь он становился главным противником и фундаментальной угрозой интересам США в Персидском заливе – ключевом для них регионе, откуда в Америку, Европу и Японию шли поставки нефти[48].

Более того, Иран стал поддерживать радикально настроенные экстремистские организации для подрыва положения Вашингтона на Ближнем Востоке, планируя по примеру большевиков «экспортировать революцию», только не социалистическую, а исламскую[49].

Цели США и Ирана стали взаимоисключающими, но переговоры не прекращались. Американцы все еще надеялись удержать персов в своей орбите, до 4 ноября 1979 года – захвата их посольства в Тегеране «студентами-мусульманами, последователями курса имама», взявшими в плен 52 сотрудника дипмиссии. «Захват шпионского гнезда» поддержал верховный лидер Ирана Рухолла Хомейни[50]. Революционеры осмелились потребовать от Вашингтона выдать своего бывшего правителя, укрываемого в США, – шаха Реза Пехлеви.

Американцы не могли позволить диктовать им условия, это грозило сверхдержаве потерей авторитета. На давление ответили силой, забросили вертолетами спецназ под Тегеран, дабы освободить плененных дипломатов, но потерпели фиаско: военный борт разбился в песчаной буре, а вместе с ним в руки иранцев попали сверхсекретные американские космические фотоснимки объектов в Тегеране и документы, указывающие на пособников США среди высокопоставленных иранских военных, – их казнили[51].

Дипломатический кризис закончился через 444 дня сделкой: заложников разменяли на часть конфискованных американцами миллиардов и восстановление торговли. Пленники выполнили свою роль: духовенству Ирана удалось, используя антиамериканскую кампанию в борьбе за власть, устранить основных противников – либералов и левых, консолидировать общество. Для США иранский кризис тоже не прошел даром: впервые опробованы массированные санкции, в том числе запрет на закупки иранской нефти как инструмент финансовой войны для сковывания и обрушения вражеской экономики.

И хотя экономика и промышленность Ирана выстояли, нашлись альтернативные каналы поставки нефти и газа и потенциал для развития промышленности, США больше не выпускали Тегеран из санкционных клещей, используя страну как полигон для испытания новых ограничений. А когда на территорию Ирана вторглась армия соседнего Ирака, страна стала еще и военным полигоном для США: американцы открыто поддерживали вооружением и кредитами Багдад, выступивший агрессором, и – тайно – Тегеран, чтобы не дать ни одной из сторон одержать решительную победу, сталкивая противников в длительной кровавой бойне, которая истощила бы обе воюющие стороны[52]. Расчет оправдался: война затянулась почти на десять лет и унесла жизни 500 тыс. человек с обеих сторон, не считая мирных жителей. Война обошлась противникам в 1 трлн долларов. При этом границы государств остались прежними.

Спальничек, где ты заплакала

В Тегеране заняли третий этаж песочной панельки. С поиском жилья есть особенности: западные сервисы Booking и Airbnb, которые теперь по слепоте перестали замечать Россию на карте, а мы еще не успели от них отвыкнуть, в Иране, похоже, самоистребились в прошлом тысячелетии. Проблему решаем так: находим отель на «Гугл-карте» и пишем администратору в «Ватсап», договариваемся на конкретные даты. Нас ждут!

В окнах дома напротив развешивают для сушки под палящим солнцем белье. Мы – в частном отеле, где вместе с нами из постояльцев поселился только ремонт и громадные гоголевские тараканы.

Валюту меняем прямо у хозяина отеля. В обмен на несколько купюр по сотне долларов он изымает из закромов пачку денег, скрепленную резинкой, способную посоревноваться в количестве бумаги с романами Льва Толстого. Мы тихо ехидничаем над иранцем:

– В России он был бы миллионером! Переносной банк – чудо инфляции!

Отельер терпеливо отсчитывает несколько стопок с купюрами. Каждая из них равнозначна 100 долларам. В местной валюте это 3 млн или 30 млн…

Это еще один казус денежной системы Ирана… Заключается он в следующем: валюты здесь две. Одна официальная, введенная властями в ходе денежной реформы, называется она «риалы». Народ введение новой валюты проигнорировал и продолжил рассчитываться прежней – туманами. Разница между первой и второй – в один ноль. То есть, чтобы перевести народные туманы в официальные риалы, нужно просто умножить число на десять. То есть сотня баксов может стать 3 млн туманов или аж 30 млн риалов…

Проблема в том, что расчеты везде ведутся по-разному. Поэтому всегда приходится уточнять, о какой валюте идет речь. Как правило, риалы используются в официальных договорах, при покупке дорогих товаров, оказании услуг… Ну а в магазинчиках на перекрестке, полуподвальных ресторанчиках и рыночных прилавках рассчитываются, конечно, по старинке – туманами.

Район устроен по-бангкокски: узкие, сдавленные бетоном проулочки, где по тротуарам мимо толп и ларьков проносятся гудящие и гремящие колесами скутеры. Черные прямые улицы перескакивают тени кошек, к асфальту прилипают редкие шаги. Каменные многоэтажки кое-где моргают тусклым подвальным светом. Тегеранские проспекты напоминают задний двор ТЦ или лабиринт подземной парковки, огороженной бетонными заборами, обвешанными горшками с цветами.

В одном из переулков скользнули через арку в подвал и оказались во внутреннем дворике под открытым небом – ресторанчике для местных на пять-семь столиков с барной стойкой и двумя видами безалкогольного пива Shams, слабо отличающегося от лимонада.

Аудитория заведения преимущественно женская. Девушки спускают головные платки, будто освобождаясь от офисного дресс-кода. Хозяйка заведения, женщина с короткой, скошенной набок стрижкой, потягивает вейп.

Меня уколола мысль, что в Иране существует внутренний конфликт между традиционным, религиозным обществом и либерально-потребительским. И то и другое имеет в социуме обширную поддержку, поэтому страна могла десятилетиями проводить вестернизацию, но может быть и теократическим государством. Вечный конфликт мировоззрений, похоже, и стал одной из причин волнений, грозящих перерасти в революцию, на этот раз – либеральную.

Официантка принесла меню без перевода на английский. Картинки бургеров, салатов и шашлыков не дают подробностей. Девушка зовет на помощь молодого наголо стриженного мужчину с аккуратно выбритой бородкой, похожего на Честера Беннингтона. С его помощью мы делаем заказ: традиционное иранское блюдо – обжаренные кабачки в чесночной заправке, куриная грудка с салатом и тонкие ломтики баранины, запеченные на лаваше.

«Обслужив» нас, парень признался, что в ресторане не работает, а несколько известных ему русских слов выучил, став таксистом сети «Максим» в Тегеране.

Городу пять тысяч лет

От Тегерана до древнего города Йезда (600 километров) промчали по федеральной трассе с водителем Мусейном, грузным усатым иранцем лет сорока пяти. У Мусейна две странности: очки с одной дужкой и ежечасные остановки, во время которых мы заглядываем во все кофейни при заправках и придорожные кафешки для дальнобоев, где можно рассесться на топчанах, уминая кебаб с соленьями – народное иранское блюдо.

Маркеты вблизи столицы удивляют евроремонтом, мягкими креслами, аппаратом для чистки обуви и бесчисленными стеллажами с булочками, шоколадками и драже.

По мере отдаления от столицы дорога сужается, почти идеальное дорожное полотно сменяется облупившимся, изрытым трещинками и погрызенным. Хотя большая часть страны покрыта горами, трасса ползет по зеркально равнинной местности, местами напоминая дорожные пейзажи Волгоградской и Астраханской областей – безлесые пустыри, кое-где поросшие кустарниками, о близости гор сообщает только зубастая линия горизонта.

Каждая вторая легковушка на иранской дороге – Peugeot, каждая вторая из них – Peugeot Pars. Эта модель специально разработана для иранского рынка, о чем свидетельствует ее полное название – Peugeot Persia. Иранцы скопировали у французов технологию сборки старенького седана Peugeot 405 эпохи девяностых и развили собственное автомобильное производство IKCO. Есть в Иране и другой крупный автопроизводитель – SAIPA, который тоже вырос на французских технологиях, как сборочная линия для автомобилей Citroen.

Впрочем, доходят до иранского потребителя и чистокровные иномарки, несмотря на американские и европейские санкции. Помимо китайских легковушек Lifan и Brilliance, можно заметить на дорогах знакомые нам корейские Hyundai, Kia Rio, компактные японские Mazda3 и внедорожники Toyota Land Cruiser.

В Иране есть и крупный производитель автобусов, городских и междугородных. Иранские автобусы «Охаб», таких производят 3 тыс. за год, расходятся по соседним странам: Сирии, Ираку, Египту, Туркменистану. Секрет успеха тот же самый: «приземлить» у себя успешное европейское производство – шведские «Скания».

Городки центральной части Ирана похожи на равнинный русский Кавказ. Малоэтажные сельские поселки сгрудились вдоль дорог, выпячивая старые каменные и глиняные домостроения, натыканные вперемежку с многоэтажными новостройками, мимо которых проскакивают мужички на звенящих и громыхающих мопедах и скутерах. Караваны женщин в платках и хиджабах закупаются продуктами в мигающих ларьках, кое-где томятся в огне тандыров кебабы с лепешками, рядом бегают дети, перетаптываются кошки.

– В России многие считают Иран небезопасной и отсталой страной, – делюсь со студентом университета города Йезда.

– Вам-то чего бояться, у нас тоже диктатура, – отрикошетил Парвиз, светлоглазый обладатель гладкой бороды-пирамиды, как у фараона.

Парень приехал с юга, из города Шираз, для обучения программированию. Основным богатством страны считает человеческий капитал, а главной проблемой Ирана – сверхобеспеченность нефтью и газом: углеводороды, мол, «порождают чудовищную коррупцию во власти»… Видно, на парня произвела впечатление теория «ресурсного проклятия», согласно которой природные богатства негативно влияют на экономическое и технологическое развитие стран. Только если это не англосаксы – им и природное богатство идет на пользу[53].

– У нас есть умные люди, свои разработки. Но, по правде, персидский язык для бизнеса не предназначен. Он поэтичный, творческий, очень богат на литературные шедевры, а для дела не слишком предназначен, как и у вас, русских.

В словах Парвиза проскальзывает нотка ностальгии по былому имперскому величию его страны:

– Иран и сейчас велик, но границы бывшей империи гораздо шире, в ее состав входила и Армения, Грузия и Азербайджан, на протяжении столетий это была персидская территория, поэтому там до сих пор много иранских памятников сохранилось. Армянам у нас по-прежнему вход открыт, им даже не нужна виза для посещения страны.

Древний глиняный город Йезд, что стоит посреди пустыни пятое тысячелетие, увидели с сумерками. Дома здесь строят из говна и палок, точнее – из глины и соломы, для надежности обмазывая конструкцию навозом.

Город-лабиринт засасывает вглубь многокилометровых петляющих коридоров, куда сквозь округлые отверстия в купольных глиняных сводах проползает белый пекучий свет. Случайные проходы ведут к полуразрушенным замкнутым дворикам и спускаются в подвалы-колодцы.

В древних тоннелях кипит городская жизнь. Днем в стенах отворяются окошки и дверки бесчисленных ларьков, просыпаются торговцы мясом, кофе, сладостями, платьями, платками, коврами, бижутерией, драгоценностями, желтым сахаром, расколотым на куски побольше кирпича.

В одном из уголков лабиринта пекут в тандырах хлебные лепешки. Этим делом заняты трое: двое мужчин раскатывают тесто и опускают лепешки в печь, с ними работает мальчишка, который щипцами извлекает испеченный хлеб и передает покупателям. По утрам за хлебом выстраивается очередь из женщин в хиджабах и стариков, которые приезжают за выпечкой на скутерах.

В глубине лабиринта, за входом в массивную железную дверь, затаился уютный внутренний дворик-сад с гранатовым деревом в центре и вымощенным голубой плиткой крошечным бассейном. Рядом томится и потрескивает щепами дров портативная печка-буржуйка с отверстием для дыма и пламени и подставкой под литровый чайник размером с ладонь.

Молодая иранская пара на расстоянии ладони наблюдает за искрящимся пламенем в гнезде печи, которое, согласно древней иранской религии зороастризм, является проявлением Бога (Ахура-Мазды). Зороастризм – одна из первых организованных религий, основана на учении пророка Заратуштры, написанного им в виде гат – поэтических гимнов, обращенных к Богу (Ахура-Мазде).

«Два духа изначала – как близнецы в явленьи

И мыслию, и словом, и делом – благ и зол.

И прав лишь благодатный из двух, а не злодей»[54].

Учение гласит, что мир создан в борьбе сил добра и зла и, чтобы победить зло – в первую очередь в себе, – необходимо избегать худых мыслей, слов и дел и, напротив, множить благие мысли, говорить правильные слова и совершать добрые дела. А чтобы вести им счет, юношам и девушкам в 15-летнем возрасте шьют ритуальную белую рубашку с крошечным кармашком на груди, в нем-то и «копятся» благости. Если добрых поступков по итогу жизни больше, чем злых, – человеческой душе предстоит райское блаженство, если нет – адские мучения[55].

Точно неизвестно, когда Заратуштра вел свою проповедь. По консервативным оценкам, он ровесник Гаутамы Будды (V век до нашей эры), согласно более смелым гипотезам – старше его почти на тысячелетие. Ну и, конечно, появление зороастризма предшествует явлению Иисуса Христа и зарождению христианской веры и ислама, с которыми конкурировало за влияние на умы в качестве господствующей религии древних иранских государств.

С политическим поражением – разгромом державы Сасанидов арабскими завоевателями – прекращается и эпоха распространения зороастризма. В стране начинается исламизация, мечом искоренявшая старую веру, – зороастрийцы стали неугодными и подверглись гонениям и расправам. Большинство адептов «веры огня» вынужденно бежали на территорию современной Индии, в самом Иране сегодня осталось всего 35 тыс. человек, причисляющих себя к этому учению[56]. Они по-прежнему оберегают храмы, в которых горит священный огонь. Самым старым таким огнем считается тот, что находится в городе Йезд, завезенный сюда, по утверждению иранцев, в 1473 году.

Афганский вопрос

– Этот чертов парень – изверг!.. Он кошек швыряет!

Улыбчивый темнобровый паренек Афруз с размаху зарядил с ноги по кошке, как по мячу, и та плашмя вылетела из двери на улицу.

Оказалось, он из Афганистана, живет в приюте в высокогорном селе, занят уборкой. Думается, дети, выросшие в стране, почти полвека охваченной гражданской войной и интервенцией, впитывают жестокость и готовы к проявлению насилия.

Афганистан десятилетиями остается одной из главных в мире стран – экспортеров беженцев. Основное бремя по обеспечению убежища для этих людей падает на Иран и соседний Пакистан, куда из сожженного войной Афганистана устремляются миллионы мигрантов[57].

Ситуация обострилась после поспешного вывода армии США и союзников по НАТО из Афганистана и захвата страны боевиками движения «Талибан»[58]. Из-за угрозы репрессий за сотрудничество с американцами люди бежали из страны. По оценке ООН, новая волна переселенцев из Афганистана могла достигнуть 500 тыс. человек[59]. «Ежедневно к иранской границе стекается 5 тыс. афганцев», – докладывал в январе 2022-го министр иностранных дел Хосейн Амир Абдоллахиан[60].

Не всем афганцам удается пересечь границу, многих разворачивают и возвращают талибам. Другие попадают под пули, пытаясь штурмовать двухметровую стену в провинции Нимроз, а те, что все-таки умудряются проникнуть на территорию соседнего государства при помощи контрабандистов, подвергаются пыткам при задержании и затем выдворению, утверждают западные правозащитники Amnesty International, ссылаясь на анонимные опросы свидетелей и пострадавших[61].

Известен случай гибели афганцев на погранзаставе Ибрагим-ханипри в провинции Герат. По версии правозащитников и СМИ, 70 афганцев были избиты и сброшены в реку Харируд (Теджен) при попытке въехать в Иран, несколько человек утонули[62].

Правозащитники критикуют иранские власти за депортацию тысяч афганцев-нелегалов, при этом международные организации не могут оказать стране ощутимую помощь в решении «афганского вопроса», ограничиваясь гуманитарными лозунгами. И даже наоборот, Евросоюз, не снимая прежних санкций против Ирана, вводит новые финансовые ограничения. При этом от иранских властей пытаются требовать не закрывать границу для сотен тысяч новых беженцев и обеспечить их всем необходимым.

А ведь в Иране уже проживает 3,4 млн афганцев, из которых 780 тыс. имеют статус беженцев, – это данные соответствующего управления ООН[63]. Власти Ирана утверждают, что беженцам предоставляется доступ к системе здравоохранения, образованию и работе[64]. Афганцам в Иране проще адаптироваться, чем в других странах, – во многих частях Афганистана говорят на иранском языке, иначе фарси, значительная часть населения страны исповедует ту же веру, что и иранцы, – шиизм (направление ислама).

Иран считается главным заступником интересов шиитского меньшинства на Ближнем Востоке в противовес суннитским державам во главе с Саудовской Аравией. А именно представители ираноязычного народа в Афганистане – хазарейцы, как и иранцы, исповедующие шиизм, часто становятся жертвами религиозных расправ со стороны экстремистских группировок мусульман-суннитов[65], в т. ч. ИГИЛ[66], которые не признают шиитов за мусульман в принципе и считают их раскольниками, неверными[67].

Для Ирана работа с афганцами – вопрос государственной безопасности. Чтобы понять это, достаточно взглянуть на карту. Общая граница Ирана с Афганистаном – более 900 километров. Через нее караваном идут наркотики. Афганистан, напомню, их крупнейший в мире производитель. А территория Ирана – кратчайший маршрут доставки опиатов в страны Персидского залива, Турцию, СНГ, Россию и Европу.

Борьба с наркотиками дорого обходится Ирану, и речь идет не только о деньгах – 800 млн долларов ежегодно, – но и о жизнях: за тридцать лет операций против наркоторговцев в Иране погибли 3,7 тыс. полицейских, еще 12 тыс. получили ранения и стали инвалидами[68], [69].

Запрет на голос

– Объезжайте Исфахан!.. Там на улицах гражданские с оружием… Небезопасно, – предостерег хозяин хостела в Тегеране, что не остановило нас от посещения культурной столицы Ирана.

Южный город с зеленящимися аллеями напомнил курортный Сочи с разницей в размерах: жителей здесь больше в четыре раза (2 млн). Вереницы моргающих ресторанчиков, причудливые новостройки, обросшие рядами прилавков с электроникой, одеждой и мебелью.

В центре города – большой базар, несколько километров рыночных площадей и тоннелей с ларьками, скрытыми от палящего солнца каменными сводами. Позарились на платки и бусы.

Продавец бижутерии, узнав, что мы из России, заявил, что любит Путина, а после долго пытался объяснить, почему одни бусы лучше других. На помощь призвал торговца шляпами. Тот сдал товарища, рассказав, что весь бисер, из которого в магазине собраны украшения, – китайский, но разного качества. Признался, что и сам большинство товаров закупает именно в Поднебесной – для перепродажи на иранском рынке. Лишь небольшая часть его ассортимента произведена в Иране: вязаные женские зимние шапки и обшитые шерстью кожаные шапки-кубанки, как у казаков. «Russian hats», как обозвал их молодой торговец.

На беглом английском он пояснил, что продает на рынке шляпы из Китая уже пять лет. Для первой закупки товара сам отправился на восток и привез оттуда мешки шляп и пару селфи на фоне шанхайских небоскребов. Больше в Китай не мотается, просто заказывает товар в приложении.

Рассказывая про свои немногочисленные заграничные поездки, парень упомянул Ирак, где посещал исламские святыни, был впечатлен и не заметил никаких опасностей. В подтверждение зачем-то продемонстрировал кадр, на котором иракцы зарабатывают чисткой обуви.

В Исфахане останавливаемся в хостеле «Hermitage», заселенном почти исключительно европейцами. За круглой барной стойкой в центре внутреннего дворика тусуются немцы, итальянцы, турки, азербайджанцы и шумная группа испанцев, добравшихся сюда на груженных походными сумками велосипедах. Миф об Иране как изолированной стране в моих глазах рухнул.

Среди пестрой публики мне повстречался говорящий на русском, английском и персидском голубоглазый азербайджанец с бородой как у ирландского викинга. В ответ на вопрос, как он оказался в Иране, викинг сказал, что «вернулся сюда спустя три года после первой поездки, по итогам которой здесь женился».

Викинг под гитару исполнял азербайджанские и турецкие песни, в перерывах заправляясь ядреной бесцветной настойкой, добытой где-то в подполье: алкоголь в Иране полностью запрещен, в магазинах не отыскать даже пива.

Зато почти разрешено петь – голоса Исфахана собираются под 14-метровыми каменными арками средневекового каменного моста Хаджу, переброшенного через временно пересохшую реку Зайендеруд. Гремят народные иранские спевки – без инструментов, а капелла. Запев раздает седовласый иранец в рубахе, его подхватывают собравшиеся в круг, хлопая в ладоши и пританцовывая.

Женщины молча стоят поодаль от певцов. Им публично петь соло при мужчинах запрещено, только хором или «на подпевках», чтобы голос среди других не выделялся, а если все-таки соло, то исключительно для женской аудитории[70].

Такой закон принят в 1979 году, сразу после Исламской революции. Обходить «голосовой» запрет иранским артисткам помогает интернет: сотни тысяч зрителей следят за ними в соцсетях и SoundCloud, а документальный фильм про персидских певиц собрал полмиллиона просмотров на YouTube и стал поводом для организации фестиваля в Берлине – «Женский голос Ирана» (The Female Voice of Iran)[71].

Территория без ислама

– Собх бехейр! – приветствуем улыбчивых иранок в спорткостюмах по пути на вершину почти четырехтысячника Точал – домашней горы тегеранцев.

– Hello! – голосят девушки в ответ, спуская с голов платки.

Вслед за ними на вершину скачут юные атлеты в коротких шортах и футболках. Спущенные платки их не интересуют. Интересует, кто быстрее окажется наверху.

Похоже, в горах привычные для иранцев нормы целомудрия – женщины с покрытой головой и запрет на демонстрацию неприкрытых ног для обоих полов – перестают действовать до спуска с вершины. А вершина у активных тегеранцев всегда под боком, тропа на Точал берет начало прямо в спальном районе столицы. Город, будто донце тарелки, окружен высокими краями – горными хребтами.

У начала горной тропы дежурят таксисты в ожидании утомленных туристов. Мимо прилавков со сладостями дорога петляет наверх, к высокогорным деревням. Здесь я приметил караван современных иранских женщин в платках и с сумочками западных брендов.

Делая вид, будто фотографирую статую альпиниста, я наставил объектив на заинтересовавших меня милых дам… Сзади окликнули:

– Сэр, что это вы фотографируете?

Ко мне направляется мужчина в зеленой форме с нетипично для иранцев светло-зелеными глазами. Он точно заметил, что я снимал на камеру женщин. Помня, что это запрещено, я не могу оценить серьезность угрозы и ее последствия и прокручиваю в голове различные сценарии, как по пути в полицейский участок избавиться от флешки в фотокамере и что делать с мобильником, забитым фотографиями иранских людей, даже полицейских.

– Хотел фото железного альпиниста... – мычу в ответ.

Сотрудник предлагает мне передать ему камеру, чтобы он сфотографировал меня на фоне статуи альпиниста. Я понимаю, что он хочет найти способ пролистать сделанные мной снимки.

– Спасибо, но у меня такой кадр есть.

Такой ответ его не очень удовлетворяет, но молчаливая реакция позволяет медленно ретироваться в горы…

На обочине запыленной грунтовки хозяева кормят мулов, что тащат грузы в высокогорные деревни. Здесь же им меняют подковы, прибивая новые железки к копытам гвоздями.

Впереди – ряды одноэтажных каменных построек, обвитых деревьями и растительностью. Под навесами, в тени фонтанов и цветов, вразвалку сидят иранцы на накрытых красными коврами топчанах – широких деревянных столиках со спинками. Пьют чай с арбузными дольками.

Заказываем гранатовый сок. Погруженный в себя немногословный паренек с длинными волосами, собранными в хвост, – его можно спутать с экспатом-айтишником – степенно прокручивает рычаг соковыжималки в одну сторону и в другую, фиксируя ручку при каждом окончании движения, будто выполняя асаны из йоги.

Оставляя позади горные деревеньки, мы выходим на крутую каменную тропу с провисшими перилами. Придерживаясь за канаты, шагаем с набитыми едой, одеждой и спальниками рюкзаками, взбираемся и карабкаемся наверх по острым камням с кое-где вбитыми железными ступенями, похожими на педали для смыва в сортирах в старых электричках.

На высоте 2,7 тыс. метров среди осыпавшихся, выжженных солнцем грязно-рыжих хребтов расположился трехэтажный горный приют из камня, где мы останавливаемся на ночевку. В столовой знакомимся с поджарым иранским пенсионером с внимательными глазами. Он в синей беговой ветровке. Его зовут Али.

До пенсии он работал учителем, теперь каждые выходные проводит с палаткой в горах, даже зимой. Говорит, в холода на Точале бывает опасно: из-за плохой видимости люди теряют тропу и каждый год погибает два-три человека. Из-за этого на вершине даже соорудили убежище – желтую пластико-металлическую юрту.

Али немного знает русский, научился ему в Болгарии у «подруги». Знает по фамилиям всех генеральных секретарей СССР, включая одногодок Андропова и Черненко. Говорит, в Иране тоже действовала своя коммунистическая партия, но исчезла вместе с крахом Советского Союза:

– Коммунизм не работал, поэтому развалился.

На соседней полочке вместе с советскими генсеками и развалом коммунизма в памяти Али хранятся фамилии русских литераторов: Достоевского, Толстого, Пушкина, Чехова и даже Максима Горького с его романом «Мать». Говоря о России, Али к месту и не к месту вспоминает о Распутине, который у него попадает во все списки: политических деятелей, творческих гениев и литературных героев.

– Это был очень могущественный человек! – Али представляет приближенного к царской чете Романовых крестьянина таким тоном, будто говорит о запрещенном к произношению во вселенной «Гарри Поттера» Волан-де-Морте. В его пересказе Распутин становится то ли Дон Жуаном, то ли агентом 007 или супергероем из американской саги Marvel:

– Он любил женщин, имел любовь с женой императора Николая II. Царская семья ненавидела его и желала его смерти. Когда он взял двух девчонок, они его отравили, но не это убило его. Его расстреляли, а он все еще оставался живым… Таким сильным он был. Его тело бросили в воду и утопили.

Заслушав басню Али, подготовились к отбою. Спать решили в спальниках прямо на смотровой площадке приюта, с видом на звездное небо.

Мясник тоже фокусник

Подъем на Точал был подготовкой к восхождению на высшую точку Ирана и всего Ближнего Востока – спящий стратовулкан Демавенд высотой 5610 метров. Путь к его вершине занимает три дня: из Тегерана микроавтобус забирает нас в горную деревню Полур, джипы забрасывают к подножию вулкана. Оттуда предстоит подняться 1,2 тыс. метров пешком, пока наши набитые и распухшие рюкзаки повезут потомки коней и ослов – мулы.

Первая остановка – приют федерации альпинизма. Его отличительная черта – наличие душа, которым можно воспользоваться за 30 тыс. туманов или 70 рублей. Правда, хостел не слишким приспособлен для пребывания женщин: четыре туалетные кабинки для мужчин и всего одна женская.

Отправляемся за продуктами в деревню Полур, что растянулась вдоль автотрассы, в долине реки, окруженной со всех сторон зеленоватыми горными склонами. Вдоль дороги раскинулись магазинчики и продуктовые ларьки, заставленные 10-литровыми канистрами с маринадом из оливок, чеснока и неизвестных мне сиренево-бордовых плодов. Стеллажи забиты сливовым, абрикосовым и гранатовым вареньем, на вкус все отдают непривычной смесью избыточной солености, лимонной кислоты и уксуса.

У прилавков громоздятся полторашки и пятилитровки, наполненные белесым кисломолочным напитком, популярным в соседней Армении, – айраном. Целые стеллажи магазинов заняты пачками печенья, но нигде не найти кофе, продавец отсыпал нам его из своей личной банки.

В одном из продмагов над холодильниками с молочкой и газировкой вздыбилось полутораметровое чучело дикого безоарового козла с длинной жидкой бородкой. Узнаю в нем демона Бафомета. Вероятно, хозяин отпугивает им назойливых покупателей.

На трассе возле одной из лавок сгрудилась кучка наваленных бараньих туш. Здесь же иранцы при помощи небольшого столового ножа отсекают им головы, сдирают шкуру и выскребают внутренности, затем подвешивают туши на крюки.

Разделкой заняты двое: невысокий, но крепкий усатый мужчина лет сорока, похожий на Саддама Хусейна, и молодой горец в шапке-кубанке с ястребиным взглядом, торчащим из-под сросшихся галочкой бровей.

Опасаясь спугнуть мясников, я начинал съемку из-за припаркованного авто, робко терся в сторонке, периферийным взглядом выхватывая детали процесса в томительном ожидании удачных кадров – как пришибленная дворовая псина, перетаптываясь на худосочных лапах, поглядывает краснотой глаз, сканируя окрестности на предмет наличия свободной пищи с готовностью заглотить и переварить ее при первой возможности…

Обнаглев, подшагиваю к героям на расстояние рукопожатия и будто невзначай пишу видео, попутно щелкая кадры зеркалкой.

Ястреб тихо кромсает тушу, игнорируя мое присутствие. Хусейн, заметив мой интерес, демонстративно делает свое дело, фиксируя каждый этап расчленения, не уводя взгляд, а, напротив, приглядывая за съемкой, подсказывая мне ключевые моменты ремесла, фиксируя каждый шаг, будто цирковой артист, пытаясь показать единственному зрителю процесс детально и объемно.

Напоследок Хусейн передает мне свою визитку с телефоном, по которому можно заказать разделанное им мясо на дом. Похоже, он решил, что 30 минут снимать разделку баранов может только настоящий ценитель их мяса.

Тяжело быть мулом

Для восхождения на вулкан Демавенд требуются пермиты (разрешения) по 50 долларов с человека. Их выдает невысокий деликатный иранец в очках и с аккуратно подстриженной бородой, можно спутать с владельцем ресторана.

Преодолев бюрократическую процедуру, рассаживаемся по машинам. Из приюта нас забирают два стареньких, с отслоившейся краской джипа «Ниссан» на рессорной подвеске, как у тракторов. За рулем – деловой старик в куртке, накинутой поверх полосатой сиреневой футболки, поминутно принимающий звонки и решающий вопросы. Именно он мог бы служить прототипом персонажа Дона Корлеоне из саги «Крестный отец» Фрэнсиса Копполы. Как и у расстрелянного, разбитого инсультом Дона, уголок губы водителя слегка подергивается.

Дон, чье настоящее имя Сина, понимает пару английских слов, а членораздельно выговаривает еще меньше. Но нам удается разобрать, что Сина живет в городе Амоль на берегу Каспийского моря, на лето заезжает в горы, чтобы подзаработать на перевозке туристов. Будучи помоложе, он и сам разок поднимался на Демавенд.

«Ниссан», что везет нас, собран в 1970-х годах и к сегодняшнему дню настоятельно нуждается в ремонте.

– Машина сломана, требует ремонта, – обрадовал нас Сина и вышел из машины, чтобы вправить передние колеса джипа ударом с ноги. Говорит, у него есть и хороший автомобиль – китаец «Чери Тиго», предназначенный для нормальных дорог, а не для той надолбленной из грязи и камней кривожопицы, по которой он нас везет.

«Ниссан» дотерпел до финиша, выбросив нас у мечети с позолоченным куполом (3 тыс. метров). Возле нее пасутся парнокопытные – мулы, коротенькие лошадки, помесь с ослами. Их хозяева, проживающие в крохотном жестяном строительном вагончике, встречают нас чаем.

Внутри скромного жилища – низкий столик и стопка шерстяных одеял; спят горцы, похоже, на полу. На входной двери распушились метровые ожерелья из синих бубенчиков с колокольчиком на конце размером с ладонь. Хозяева пояснили: перевозчики надевают бусы в плохую погоду при низкой видимости, когда просторы горы застилают вьюга или туман. Для того чтобы не пропасть пропадом в ненастье и быть обнаруженным товарищами по звону бубенцов, и надобны эти артефакты.

Мне позволили примерить колокол на себя, это очень рассмешило хозяев. Закралась мысль, что бубенцы надевают мулам и ослам.

Животные здесь – единственный вид транспорта, на них перевозят все грузы от подножия вулкана, куда еще добираются джипы (3 тыс. метров), до штурмового лагеря, расположенного на высоте 4,2 тыс. метров.

Мулы везут в лагерь коробки бутилированной воды, иранский эрзац чипсов Lay’s, печенье, фасоль в банках, баллоны с газом, необходимые для готовки, и, конечно, туристические рюкзаки по 15–20 килограммов со снаряжением для восхождения на вершину. И вдобавок – арбуз, который мы намереваемся употребить на высоте. За подъем каждого рюкзака хозяева животных берут 10 долларов.

С мулами здесь не церемонятся: мешки с продуктами взваливают им на спину, обвязывая тросом, для надежности погрузчик, упираясь животному ногой в бочину, резко затягивает трос. Если мул сопротивляется или нервничает, его усмиряют размашистым ударом ноги по животу.

В штурмовой лагерь, куда мулы везут продукты, змейкой ползут туристы, намереваясь отсюда выдвинуться на вершину вулкана Демавенд – высшую точку Ирана. Мы опоздали с хорошей погодой, и успех нашего восхождения оказался под вопросом. Небо затягивает облаками, выскакивающими из-под ног, ежечасно дымка, закручиваясь, волнообразно накатывается и отползает, подкрадываясь ближе к вершине. Ветра там звереют, а температура наверху падает до –19 °C. При таких условиях полная потеря видимости на подъеме грозит стать катастрофой.

Перед восхождением требуется пробный выход наверх – акклиматизация, дабы организм адаптировался к пребыванию выше 5 тыс. метров.

Для успешного восхождения нужно выспаться – ищу сон, зарывшись в зимний спальник.

– А вы не знаете, во сколько подъем?

– Гидробудильник разбудит.

Не каждому в эту ночь удается уснуть. Самый опытный участник команды – петербурженка Ирина, в копилке которой трекинги в Гималаях, подъем на вершины Эльбруса, алтайской Белухи, опасной Ключевской сопки, – наутро оказалась слабой и разбитой, ее добило отсутствие сна.

Бессонница – один из симптомов горняшки. При восхождении на Эльбрус за трое суток в штурмовом лагере мне не удалось поспать ни минуты. В этот раз недуг меня обошел, отдувалась Ира. Она с трудом дошагала до отметки в 5 тыс. метров и решила отказаться от попытки восхождения, назначенной на следующую ночь. В штурмовой группе стало одним участником меньше…

Офицер строительных войск

Никогда не знаешь, как поведет себя организм в высоких горах. Я видел, как атлеты разрушались и обессилевали на Эльбрусе и как слабо подготовленные туристы черепашьим шагом подкрадывались на самый верх… Я боялся, что горная хворь удавит меня, как уже случалось.

Внезапное ухудшение погоды заставляет отодвинуть восхождение. Это первые сутки, когда торопиться некуда. Остаюсь на пару часов с постояльцами горного приюта – взглянуть, как проходит их день.

Утром работяги колют и дробят камни на склоне молотом и киркой. Булыжники, по-видимому, предназначены для отделки здания приюта.

Позднее к лагерю приводят груженных минералкой мулов. Разгрузкой животных заняты двое наездников, более похожих на среднеазиатов, чем на персов. Один – молчаливый отрешенный горец в замызганной гаражной ветровке и синей кепке с вышивкой «Арарат» (вулкан в Турции). Другой – взбалмошный, растрепанный непоседа со сбитым набок бафом, из-под которого торчат кустами лохмы волос, с визгливым голоском и подростковым, рассеянным по пространству взглядом, в момент сменяющимся детской искрящейся заинтересованностью и готовностью ввязаться в драку ради забавы и на потеху зрителям.

Растрепа показательно грубо затягивает мулу упряжь и скачет на ретивом животном, чтобы затем пристегнуть его к стойлу и предаться лежанию на бетонных ступеньках у замшелой стены. Пока не появляется новая задача: установить дверь для тыльного входа в приют. Раму будущей двери собрали из говна и разбросанных по склону железных балок да еще искривленных плит, свай и шурупов.

Руководит процессом смуглый коротко стриженный инженер Раим с высоким ровным лбом, прямым пирамидальным носом и тонкими усами, огибающими губы. В лице Раима узнается типаж русского офицера: с умными глазами, быстрыми и выверенными движениями и осознанием сути выполняемой им работы.

Инженер измеряет линейкой каждый жестяной обрубок и углы между брусками. Затем каждую деталь обтачивает болгаркой, для зарядки которой ко двору пригнали старенький тарахтящий китайский аккумулятор.

Отважный строитель строгает металл голыми руками и незащищенными глазами – без шлема, защитных очков и даже перчаток, в слегка подранных с тыла широких рабочих штанах и бежевых ботинках с дыркой у большого пальца. Искры из-под болгарки осыпают иранца с головой, обдают по глазам, и он, зажмурясь, зовет соратников проверить его глазной белок.

Пострадавший решает заняться промышленной безопасностью. Тут же нашлась защитная каска с очками. Инженер не стал ее надевать, лишь прикрыл ею лицо при сварке, как воинским щитом. От перчаток отказался принципиально и жег железки в паре сантиметров от своей руки.

К производству двери Раим привлек непоседу. Ему назначено придерживать непослушные железные балки при сварке, не имея ни защитных очков, ни спецодежды, ни перчаток. Безучастно цепляя металл, помощник куксится и уворачивается от искрящегося рыжего дождя, вертит головой, как корова, ища спасения от стаи терзающих ее мошек.

Не сразу распознав настрой горцев и не определив главного героя, я снимал ситуативно и случайно, преимущественно общим рассеянным планом, не решаясь наставлять телефон на лица ради крупных портретных кадров. Когда же понял, что хочу уйти с портретом Раима, он перестал быть удобным объектом для съемки и даже скрыл лицо за бафом. Известный эффект забытой камеры обернулся обратным ему – эффектом камеры надоевшей.

Вулкан-шизофреник

Сильная цель дает импульс, но это не все. Еще стоит обеспечить себя удовольствием в пути. Надрывный марш к цели не обогащает счастьем, даже если цель волнующа и желанна. Натужные достижения не дают отрады и упускают слишком много по дороге…

К штурму Демавенда приступили в 5:00. Продрав глаза, выкарабкался из спальника, чтобы успеть на кашу с фруктовым джемом. На вершину берем по литру воды, термос с чаем, «Сникерсы», орешки с тутом и леденцы. Иркутяне Татьяна и Владислав прихватили хлеб с салом.

На выходе из приюта застал ветер, грыз пальцы через флисовые перчатки. Двигаемся с налобными фонарями, облепленные густым мраком. Черепашьей походкой перетаптываемся по склону на рассвете, я успеваю делать глубокий вдох на каждом шаге и выдох на другом, замечая сгиб и разгиб ноги. Темп кажется мне очень вялым и медитативным, но экономит силы и оберегает от износа и переутомления в горах. Поведение организма на высоте непредсказуемо.

Ветер крепчает. Шесть человек растянулись на 30 метров, оторвался хвост. Медику из Иркутска Татьяне тяжело идти в общем темпе, и она, переводя дух, чапает по склону в отдалении.

По мере подъема разрыв растет. Гид Дима обеспокоен самочувствием отстающих.

– Татьяна… Опишите свое состояние.

В глазах женщины застрял вопрос. Не произнося ни слова, она повесила взгляд на гида, будто не зная, с чего начать перечисление своих беспокойств или испытывая неловкость от вопроса, который привыкла задавать пациентам сама.

– Да нормально… Только ноги не идут…

– На обратный путь у вас силы есть? Вершина – только половина восхождения, нам еще столько же спускаться.

– Конечно, есть! – не дожидаясь ответа Татьяны, ворвался в разговор Владислав. – Она КМС по спорту, еще десять тысяч метров пройдет! Просто ей надо внимание, с ней говорить надо… Ты, Дим, темп не гони, чтоб Таня не отставала, помедленнее, а то так некомфортно.

С молчаливого согласия Татьяна с трудом зашагала к пока еще далекой вершине. Нужно успеть подняться за шесть-семь часов, чтобы оставить около трех на спуск до темноты. Если Татьяна ослабнет, нам всем придется повернуть назад – гид не может отпустить часть группы подниматься самостоятельно.

Так успех восхождения повис на воле и терпении хрупкой женщины.

Татьяна, накренившись, волочит ноги вслед за группой, апатично и почти безучастно поглядывая на окружающих, повисая на шаткой трекинговой палке, как сохнущее белье на веревках.

Замыкает шаткий строй Владислав.

– Давай, Танюш!.. 150 метров всего осталось.

По правде – 260 метров. Высоты. Иначе говоря, подъем на 90-й этаж, только вместо лестницы под подошвой дрожит сыпучий грунт цвета незрелого лимона, кое-где заваленный ненадежными остроконечными валунами. Ветер порывами набирает силу и скорость 10 м/с, врезаясь в тело, выматывая и выталкивая идущих с горы. Приходится идти полубоком, забираясь глубже в себя, прячась под капюшоном.

Под вершиной застаем запах тухлых яиц – так распознаются горячие газы, называемые фумаролами, ползущие из ярко-желтых отверстий на склоне вулкана.

– Если честно, фумаролы надо пройти по возможности быстрее, чтобы не травануться, – невзначай обмолвился Дима, видно, смекая, что быстрее не пойдет.

Шаг за шагом мы степенно крадемся к вершине, что вскоре показывается за каменной аркой. Открывается вид на кратер вулкана – поле, занятое тысячами острых ледяных шипов, похожих на пехотинцев наполеоновской армии, которые после взятия высоты выстроились здесь в каре, приготовив винтовки к бою. В километре отсюда, на спуске, мы нашли еще одно поле из высоких ледовых зубьев. Похоже, это русская армия под предводительством Кутузова при отступлении встала на бивак.

На вершине горы на каменной стене – две таблички с указанием высоты вулкана, противоречащие друг другу. «Вулкан-шизофреник», – объяснил Дима.

Согласно одной табличке, высота вершины достигает 5610 метров, на 32 метра ниже западной вершины вулкана Эльбрус. По версии другой – 5671 метр. Удалось ли мне подняться над самой высокой точкой России или нет, выяснить не получилось…

Любовь к России и зерну

Вечер застал нас в гудящем переполненном вагоне тегеранской подземки. Первый и последний вагоны здесь женские. Остальные – общие. Женские вагоны – островки чистоты, спокойствия и благополучия. Ездить в них не чураются даже молодые феминистки, норовящие во всем уравняться с мужчинами.

В общих вагонах толкотня, люди сидят на полу, прислонившись к раздвижным дверям, а мимо них, не замечая окружающего бедлама, курсируют торговцы с вешалками с рюкзаками, кроссовками, чехлами для телефонов и бусинами. Под ногами проползают бродячие смуглые малолетки в платочках и цыганских шубках, возможно из Афганистана, глазея на пассажиров снизу вверх, настойчиво протягивая ладошки для милостыни.

Добравшись на отдаленную станцию, выясняем: последний поезд до аэропорта отменен. Сотрудники метрополитена, взявшись нам помочь, подлавливают седого интеллигентного мужчину. Представляется он Карэном, оказывается, недурно владеет русским.

Карэн спешит на самолет до Москвы, к русской жене Елене. С Россией Карэна связывает не только любовь, но и бизнес: почти двадцать лет он завязан на русско-иранскую торговлю. К нам везет апельсины и киви, говорит, почти все киви в Москве – иранские. А в России Карэн закупает фасоль, зерно и горох.

Каждый год Иран закупает в России миллионы тонн зерна и собирается наращивать импорт. В 2021-м иранцы завезли к себе 7 млн тонн российского зерна, планируют увеличить закупки до 20 млн. Такие сведения озвучивал посол Ирана в Москве Казем Джалали.

– Закупаем крупные партии зерна в Поволжье и везем на склад в Москве или в Саратове, оттуда по железной дороге или автомобилями – на юг, по Каспийскому морю, – объясняет Карэн. – Конкуренты покупали зерно на Украине, но там и раньше было дороже, а сейчас, с войной, этот рынок закрыт. На поставки из России конфронтация не повлияла.

На зерне Карэн разбогател и обзавелся жильем в Подмосковье. Жить там ему нравится больше, чем в Иране, где слишком сухо и жарко. Бывал Карэн и в Германии, где поселились родственники его жены. Но немцы его разочаровали. Скучная, говорит, страна и люди скучные. «Россию люблю. Москву. Дожди…» Отдыхать Карэн ездит на Южный Урал, в Пермь, там у жены тоже родственники.

Таксист берет с нас за доставку к аэропорту 800 тыс. риалов, цифры пугать не должны: это 150 рублей. Расстаемся с иранским торговцем и большим русофилом. Карэн летит в Москву, наш самолет – в Стамбул.

Чей Ливан?

Утро в Анталье еще не наступило. Облокотившись на рюкзак у автобусной остановки в аэропорту, пытаюсь между делом приснуть. Остановка напихивается приезжими. Все русские. Даже турецкий пацан, дымящий с товарищем в ожидании первого автобуса, тоже русский. Вырос в Анталье, но, благодаря русской матери, знает язык не хуже турецкого.

Едем в город, первая задача – обзавестись турецкими лирами. Варианта их добычи два: пойти за валютой в обменник или в отделение платежной системы «Золотая корона», которая позволяет прислать самому себе деньги с рублевого счета на турецкий.

Полученные деньги тут же идут в расход: заказываем кофе, усаживаясь на веранду на высоком берегу Средиземного моря. Бариста в розовой шапочке с гладкой бородкой варит кофе по-турецки – в турке. Юсуф родом из Ливана, захваченного сначала войной, а теперь – криминалом и нищетой.

– Если раньше зарплата начиналась от 200 долларов, теперь по 20 платят. Поэтому бандитов много. На улицах могут с огнестрелом налететь, пограбить.

По словам Юсуфа, контролировать ситуацию в его стране помогают иранские военные. Правда, они же якобы влияют на политику государства. «Ливан сейчас фактически управляется Ираном».

Отношения с соседним Израилем у Ливана напряженные: ливанцы могут посетить Землю обетованную, но обратно на родину уже не пустят. Эта проблема решается наличием двух паспортов, в одном из которых стоит печать Израиля, а в другом нет, делится Юсуф. Уже несколько лет он живет в Турции. Выучился здесь на тренера по карате, но дело не пошло, теперь заведует уютной кофейней на берегу Средиземья. Приглашает на велопрогулку. Нам не по пути. Дальше – под рюкзаком в горы, пешком по Ликийской тропе.

До начала тропы добираемся автобусами. По дороге останавливаемся в поселке у моря – в русско-турецком кафе. Владельцы – турок с женой украинкой, работают у них трое: незаметный турок, хмурый русский иркутянин и улыбчивый киргиз. Последний переехал в Турцию вслед за матерью, а она – вслед за возлюбленным.

Четыре года киргиз провел в Стамбуле. Турецкий ему так и не дался, хоть язык близкородственный, но учить, говорит, было неохота, читать тяжко, да и с грамматикой беда. Парню больше полюбился русский. «Я его с детства люблю, хотя русских в семье нет, да и в России-то не был. Но у нас в городах язык знают. Я вырос на русских песнях, сериалах, книгах». Мягкая русская сила, не иначе.

Тропа берет резкий подъем и виляет мимо кривых рыжих деревьев, растопыривших ветки, как пальцы. Лучи солнца, что спички на ветру, гаснут в лесном сумраке…

Наконец показались скалы вершин. Ниже, на дне каньона, поблескивали бирюзой и шумели потоки воды. Из лесу рвались крики птиц, в толще зелени копошились животные, наводя жути на редких туристов. Ночь подкрадывалась к земле… Дорогу преградила бурлящая речка. Я рискнул переправиться по камням козлиными прискоками – с рюкзаками на спине. Затем вернулся за спутницей, а она одним прыжком утянула нас обоих в воду…

Встаем на ночевку у воды по соседству с москвичами, эмигрировавшими в Белград, и их собакой, длинношерстой, голубоглазой. Рони сделали все прививки и оформили собачьи документы, чтобы перевезти автомобилем из Сербии в Турцию.

– Ночью охраняет вас?

– Да нет, в палатку берем спать, боимся за него больше, чем за себя…

Ночь голодная. Липкая и густая тьма вцепилась в землю. Хищно глядели на небе звезды. Лес насторожился, вздыбился шерстью дворовой кошки. Хотел бы я спать, но не было ни сна… Ни спокойствия…

Глава 7

Игра Кавказских престолов

Путь из России на Ближний Восток лежит через Закавказье: Грузию, Армению и Азербайджан. Многие столетия этот регион менял попечителей и был предметом ожесточенных споров великих держав: Российской империи, Османской, Персидской и даже Британской. Но как только Закавказье досталось само себе с распадом царской России, населяющие его народы ввязались в кровавую войну друг против друга, претендуя на земли, границы которых никем толком не были определены[72], [73].

Страна в изоляции

В Армению занесло после «бархатной революции», приведшей к власти Никола Пашиняна; с ним связывали амбиции, а кончили поражением в войне. Пешком и автостопом излазил отдаленные деревни, оказывался на вершине вулкана, в районной больнице, в кабинах дальнобоев, трактористов, военных, торговцев зерном и арбузами и американских сектантов.

– Видишь там реку? Здесь Армения, а на том берегу – Турция, – преподал урок политической географии сосед в самолете при заходе на посадку.

Глядя в иллюминатор, прочно осознаешь трудность положения маленькой страны, по площади соразмерной Калужской области России – 29,7 тыс. квадратных километров.

Армения зажата в узкий коридор горами Южного Кавказа и неприятельскими державами: с востока – военным противником Азербайджаном, а с запада – главным союзником Азербайджана, Турцией, которую армяне, как правопреемницу империи османов, считают ответственной за геноцид их народа, произошедший в 1915 году, – это один из «центральных» сюжетов в исторической памяти армян. И хоть факт геноцида признан правительствами и парламентами 33 стран, включая США, Германию и Францию, власти современной Турции от него открещиваются, само упоминание геноцида Анкару раздражает. И это понятно, ведь признание повлечет за собой компенсации потомкам пострадавших, то есть значительные расходы[74].

Несмотря на это противоречие, турецкие власти оказались готовыми к диалогу с Арменией, наверняка этому способствовала полумиллионная диаспора армян в Турции. Диалог соседей случился в 2022-м и привел к осторожному «потеплению» отношений, например возобновлению авиасообщения Ереван – Стамбул: грузового и пассажирского. Теперь стороны планируют открыть сухопутную границу для иностранцев и обсуждают частичное восстановление торговли[75].

С восточным соседом Армении Азербайджаном все гораздо хуже: вражда между ними экзистенциальная, непримиримая. Соседи ведут отчаянные кровавые войны с начала XX века за приграничный регион – Нагорный Карабах. Последние масштабные боевые действия начались в сентябре 2020 года и обернулись разгромом и трагедией для армян: значительная часть карабахской земли отошла Азербайджану, регион оказался фактически изолирован. Россия вмешалась на 44-й день боевых действий, стороны конфликта удалось развести, зафиксировав новую границу там, докуда добралась армия Азербайджана[76].

Последовавшие за поражением волнения в Ереване едва не привели к очередной революции. Но премьер-министру Николу Пашиняну удалось-таки переизбраться.

Фактически постсоветская Армения тридцать лет существует в полувоенном положении и экономической блокаде. Богатые соседи Турция и Азербайджан расцениваются народом и армянской элитой как кровные враги и, что небезосновательно, угроза существованию армянского государства[77].

Разорванное Закавказье

Надо иметь хотя бы одного соратника, кто верит в то же дело, что и ты, и если он нашелся – это уже большая удача. Все остальное само по пути за кобылой прихватится. В одиночку тяжко сдвинуться с места, если нет задания, сроков, никаких вводных.

Из аэропорта Ширак, похожего на летающую тарелку из американских сериалов, забрал Андраник, хозяин отеля, где нам предстоит провести первую ночь. Он приземист и крепок, производит впечатление человека галантного и хорошо знакомого с литературой. Белое поло и аккуратно постриженная голова подчеркивают его выправку. Андраник относится к типу людей, которые умеют служить и быть полезными и приятными. Его можно представить в роли сотрудника посольства или дворецкого у высокопоставленных особ.

На столе – несколько бокалов коньяка армянских брендов: «Арарат», «Ной» и «Прошянский», – все производят в столице, Ереване, в разных цехах одного завода. Андраник предлагает оценить каждый. Я вспоминаю, что, по данным армянских ведомств, около половины всех туристов – россияне.

– Половина?.. Одни русские!! – выпалил Андраник, смеясь. А после добавил: – Ну бывает… Немцы заезжают…

Отличное, подумал я, сочетание.

В комнате было беззвучно. Кажется, это было первое утро за последние недели, когда я не спешил оказаться на работе. Я обнаружил своего попутчика стоящим в трусах за мольбертом посреди компактной комнаты. Он сводил акварелью раскинувшиеся за окном плавные подъемы и спуски безлесного Ширакского хребта. На его листе перепады высоты казались более резкими, бумажные горы вздыбились, как испуганный кот.

Гостевой дом расположился на обочине трассы, напротив бензозаправки. Позади о чем-то молчат выжженные высокогорным солнцем бурые брошенные степи, перечеркнутые, как лист бумаги, ржавыми линиями шпал, строительных балок и ЛЭП.

В советское время армянская железная дорога связывала Москву с турецким Стамбулом и Анкарой и некоторое время даже с иранской столицей Тегеран (затем маршрут замкнули на Баку). В 1990-х эта могучая сеть рассыпалась на осколки. С Турцией не сложилось, западные границы закрыли, вместе с ними и железнодорожное сообщение. Из-за войны в Карабахе армяне потеряли юго-восточное направление – на Баку и далее, в Волгоград и Тегеран, – и даже утратили сообщение со своими провинциями на юге, на границе с Ираном, потому как дорога там «заходит» на территорию азербайджанского осколка – анклава Нахичевань[78].

Да и внутренние ж/д перевозки по самой Армении ссохлись и сжались в экономической разрухе 1990-х. Закрылась и была разобрана ветка на северо-восток – в курортный Дилижан и Иджеван, а второй по величине центр страны Гюмри потерял связь с городами у подножия вулкана Арагац – Маралик и Артик[79].

Дорога оказалась на грани ликвидации: рельсы сходили со шпал, не было надежного крепления, поезда ползли со скоростью 22–27 км/ч. От вымирания железнодорожную сеть спасли РЖД, им передали гиблое хозяйство в аренду на тридцать лет под гарантию инвестиций[80]. Инфраструктуру восстановили, перестроили 190 километров путей и обновили подвижной состав. Первая пятилетка с 2008 по 2013 год обошлась инвестору в 91,4 млрд драмов (220,2 млн долларов), а третья пятилетка может оказаться последней: РЖД может досрочно разорвать договор об управлении железными дорогами Армении[81].

Перспективы армянского железнодорожного хозяйства без участия РЖД крайне ограниченны. У пассажиров ЮКЖД есть только два пути: из Еревана – до соседской столицы Тбилиси, это 173 километра на северо-восток или глухими деревнями пыхтеть на юг, мимо вулкана Арагац (4090 метров) и его старшего брата – расположенного в Турции пятитысячника Арарат, территорию которого армяне считают по праву своей, хоть с ее захвата Османской империей и минула сотня лет. Но вот символ Арарата армянам удалось прочно закрепить за собой – одноименным коньяком.

По следам землетрясения

Останавливаем у заправки старый школьный автобус, тарахтящий по северной автодороге – к Гюмри. Забравшись внутрь, протягиваю водиле российские монеты, от коих отказывается: «Куча таких уже дома лежит». Сторублевую купюру взял, разменяв на местную валюту – драмы. Проезд обошелся в 14 рублей.

Брусчатка ведет по старым малоэтажным улицам Гюмри, тихий армянский Арбат. Влюбленные и полицейские гуляют парами. У здешних девушек носики с горбинкой, правильно закручены под полумесяц в отличие от ереванских, где все уже ходят с прямыми оперированными носами. Видать, моду на «европейскую внешность» в северной столице не разделяют. В палатках на рынке торгуют овощами, фруктами и разносолами. На 100 рублей смогли набрать по килограмму абрикосов, вишни, кабачков, лимонов, в придачу – цветной капусты… Еда дешевая, но и зарплаты такие же копеечные. Продавцы говорят, в месяц выходит 100–200 долларов.

Народ на просторной площади скапливался возле питьевого фонтанчика – пулпулака, утоляя на жаре жажду. В этом исконно армянском слове я нахожу пересечения с английским pull, которое может означать: «тянуть, вытаскивать и плыть».

За простором площадей спрятан и непарадный Гюмри: спустя более тридцати лет после землетрясения в городе, опустевшем наполовину, все еще живут во времянках, их более 2 тыс. – склепанных из досок, шифера стальных листов, пенопласта и камней. Внутри – печки-буржуйки, отапливаемые чем придется. В этих темных и холодных жилищах-сарайчиках продолжают рождаться и расти поколения…

До катастрофы Гюмри, он же Ленинакан, имел три десятка заводов и фабрик, крупнейший в стране мясоперерабатывающий завод находился здесь, а еще – второй после ивановского текстильный комбинат. Сюда направляли молодых специалистов со всего Союза, поэтому жилья строили много и быстро. 7 декабря 1988 года часы остановились в 11:41 – несколько мгновений стихии оставили от великой советской армянской стройки только руины… И сотни десятки тысяч бездомных…

Едем на восток в полуразбитом бледно-сером пазике с торчащим из капота радиатором и умиротворенными крючконосыми пассажирами на борту. За стеклом – коробочные пятиэтажки райцентра Спитак (Белый), полностью уничтоженного землетрясением в 1988-м. Природная стихия стерла город на 14 тыс. жителей, будто рисунок на песке, за 30 секунд. За несколько дней под завалами погибло более 25 тыс. человек, 19 тыс. стали инвалидами, лишились жилья – полмиллиона[82].

Первые два дня после бедствия были самыми тяжелыми, в городе еще толком не было ни спасателей, ни военных. Не было кранов и спецтехники. «Скорых» – тоже. Завалы разбирали голыми руками – местные жители и добровольцы, стекающиеся со всей страны. В их числе был 21-летний Евгений Жиляев, собравший отряд студентов-альпинистов и спелеологов из МФТИ для участия в спасательной операции.

«”Скорых” в Спитаке не было, возили людей на армейских уазиках и нескольких легковых машинах, кто-то из местных сумел завести. А несколько раз пришлось везти на танке, прямо на броню поднимали и там держали в положении лежа или сидя… <…> Последнего выжившего мы достали 18 декабря, мужчина был без сознания, но совершенно целый. Жизнь ему спасло пианино – оно удержало рухнувшую сверху плиту»[83].

Более 300 поселений и 21 город были разрушены, бедствие захватило и второй по величине город Армении – Гюмри (бывший Ленинакан), в котором на тот момент проживало 238 тыс. человек. Город лишился половины населения, люди уезжали, оставаться здесь было негде: 80 % всех строений были разрушены[84]. Даже при поверхностном изучении армянской истории удивляет, сколько бед и испытаний выпало на жизнь этой маленькой страны за последнюю сотню лет…

В дороге

Третий по численности в стране город Ванадзор (бывший Кировакан) восстанавливали из руин, сохранив его позднесоветский облик, нашептывающий унылый плач провинциального города. Райцентр замкнут в кольцо спальных многоэтажных панелек, отличающихся от подмосковных только песочно-розоватым оттенком – пюсовым. Такой цвет дает горный камень туф, порода вулканического или осадочного происхождения. Таким застроена вся Армения.

Пересекаем убаюкивающий Ванадзор на «Газели». Внутри тесно, как в кабине космического корабля. Потолок облокачивается на голову, единственный свободный квадрат между поручнями и сиденьями оккупирован распухшим рюкзаком, на который я повалился сверху.

Машина трогается, прыгая по колдобинам, встряхивая содержимое органов полутора десятка пассажиров.

Мы трясемся под песню «Я же девушка-армянка, недоступная смуглянка»[85]. Маршрутка полна недоступными смуглянками. Худенькая девчушка напротив в красном снепбеке и узких черных джинсах, порванных на коленях, пытливо всматривается в меня. Наверное, бомжеватого вида походники попадаются ей на глаза нечасто.

Собираемся шагать в темноту и встать с ночевкой у дороги ближе к курортному Дилижану. Планы прерывают тормознувшие «Жигули». Из кабины поступает предложение двигаться на колесах. Мы его принимаем.

Падаю на заднее с ранцем. Водитель назвался Павлом, его друг – Рафаэлем. На лицах пацанов блестит недельная щетина. Гоним быстро, без болтовни, под пошлые рифмы трека «Oh My God» рэпера Snoop Dogg, что надоел мне в 2000-х.

Серпантин виляет среди кишкообразных лесистых холмов, за ними скрываются села русских молокан: Лермонтово и Фиолетово. Русские пришельцы появились здесь в первой половине XIX века.

Это были последователи молоканского религиозного движения, так называемого духовного христианства, своего рода русские протестанты. Они не признают кресты и иконы, у них строгий запрет на курение и алкоголь, а раз в неделю они обязаны посещать собрания – богослужение. За такие странности в Российской империи их причислили к сектантам и сослали из Тамбовской и Саратовской губерний подальше от центра – в Закавказье[86], [87].

Молокане компактно расселились на севере Армении, сохранив крестьянский уклад: живут продажей молока и капусты. Самогон по-прежнему не гонят, сигареты не курят, телевизор не смотрят.

Голос вселенной

Знакомство с курортным Дилижаном – «армянской Швейцарией» – началось с пробы одноименного пива и кончилось тем же. Стали искать ночлег в стороне от города. Негласное правило путешественников – ставь палатку вдали от поселений и скопления людей.

С обочины сворачиваем в глубокий овраг, внизу шумит ручей, а за ним вздыбился склон. «Будем брать штурмом», – ввел камрад в курс дела.

Поскальзываясь на мокрой траве и проваливаясь в рыхлой почве, я то ползу, то карабкаюсь, пыхтя и тужась, хватаясь за тощие и вялые стебли кустарников. Видел бы мои мучения какой-нибудь горный козел…

Ночь прислонилась к земле, прикрывая лес одеялом мрака. Темноту кустарников режет свет налобных фонарей. Высвечивается тропа, что вскоре приводит к ограде пансионата «Горная Армения».

Входим через задний двор здравницы, поднимаемся на просторную площадку, где и разбиваем лагерь. Во мраке горных лесов я подглядываю в телефон, опасаясь, что кто-нибудь дозвонится: «Андрей, а где ты? Когда текст сдашь?»

Луна выкарабкивается из-за верхушек деревьев на черное, как нефть, небо. В металлических кружках дымится чай. Вареная фасоль с сыром обволакивает язык и соскальзывает в пищевод, согревая живот теплом.

Отключив фонари, мы укрылись в крытой веранде, обустроив крошечный мир, замкнутый на двоих. Издали вы бы нас не заметили. Где-то рядом гогочет огромная вселенная, вибрирующая и звучащая. Редкие звуки доносятся из корпусов пансионата, в окнах которого случайно загорается свет. Белый шар луны нависает над лесной мглой. Кончается второй день поездки. Кажется, я жил так всегда…

Утром спускаемся на задний двор пансионата, рассчитывая найти съестное, хотя бы лаваш. Встречаем разнорабочего по имени Нвер. Он живет с семьей под Дилижаном и работает вахтой по ремонту. Ведет нас внутрь, мимо грязевых ванн, к пустой комнатке, которую можно пересечь четырьмя шагами, ее убранство исчерпывается столом, розетками и матрасом в углу, заменяющим жильцу кровать. Нвер варит кофе цвета строительного битума, разливая его в маленькие чашечки размером со стопку.

Зарабатывает Нвер 10 тыс. в рублях. Бонусом – лечебные торфяные грязи, что запекают в специальных печах, затем смешивают с водой и глиной в выложенных плиткой прямоугольных ваннах. Правда, Нвера доступные ему грязи не привлекают. Нас торфом тоже не удивишь: его полно в болотах Шатурского района Подмосковья и Гусь-Хрустального Владимирской области. Добытым веществом топят котельные или удобряют землю. Случаи, правда, редкие: сегодня торф как топливо популярностью не пользуется, проигрывая конкуренцию тому же углю, потому что он менее влажный и оттого легче топится.

С парадного входа пансионат показался роскошным дворцом из песчаного камня с белыми колоннами, барельефами, высокими окнами и огромными лестницами. По коридору, выстланному ковром, нас ведет за собой запах пищи.

За одним из поворотов натыкаемся на шеф-повара с именем армянского полководца и национального героя Вардана. Он отказывается продать нам еды: «Продать не продадим, но накормим».

Нас подводят к шведскому столу в пустом просторном зале. Берем все, что можно взять: яичницу с беконом, вареные яйца, рисовую кашу, домашний сыр, сметану, ягодный джем и чай… С этого момента Вардан и наш герой.

Истощение

Платой за гастрономический сюрприз стал изнурительный подъем по 40-градусной жаре. Карабкаемся по резким склонам, прорываясь через деревья и кустарники. На вершине хребта лес уступает господство травянистым лугам с островками дикорастущих кроваво-красных маков. Припадая к земле, штампую снимки, пытаясь пригвоздить пейзажи, как бумагу степлером.

Я один посреди макового поля и не спешу догонять крошечный человеческий силуэт размером с блоху, изредка мелькающий на соседнем хребте.

Продвигаясь на восток, вижу, как горы сбрасывают травянистый воротник, примеряя каменистые ожерелья. Тяжело. Сказывается долгий переход по жаре. Приходится постонать, чтобы доволочь 23-килограммовый рюкзак на высоту 2,8 тыс. метров.

Организм стремительно выходит из строя: давление провалилось до беспрецедентно низких 80 на 40 при нижней границе нормы артериального давления для мужчин в 100/60 миллиметров ртутного столба!.. Отрешенный и легкий – почти пух… Будто отлетевший от твердости тела…

– На, таблетку выпей, чтоб не окочуриться.

Глотаю аспаркам, что должен восстановить уровень калия и магния в теле. Медики употребляют его перед пьянкой, а вместе с ним – две таблетки аспирина, дабы избежать похмелья… Вроде лучше… Под рюкзак!

Спускаемся в деревню – кажется, Семеновка, – где наше появление становится событием. Окружают детишки, из-за спин коротышей поглядывают настороженные глаза взрослых.

Собирается народное вече. Сельский старшина вроде расщедрился на кров и еду. Но тут же понял: брякнул лишнего, идея с кровом отменяется. Размещать инородные элементы под своей крышей не рискнул. Передал сыну, чтоб тот подкинул нас до Севана – крупнейшего озера Армении.

Сын подогнал проржавевшую карету, натуральный катафалк, и, прихватив нас на борт, лихо разгоняется, испытывая полуразрушенное авто на прочность. Луна сверкает, пробивая лобовое светом. Я абсолютно не врубаюсь, что еще может принести этот вечер, где мы окажемся и как придется ночевать.

Неопределенность не пугает и не сковывает, напротив – сквозь тело галопом скачет ток, взвинчиваясь в грудной клетке, захватывая запястья, ладони, расползаясь по пальцам. Я – это восторг. Я могу все.

В западне

Десантируемся на заправке-пустыре под мыльным светом фонарей. Здесь нас подбирают светловолосый Вахэ и его кореш, чтобы увезти в глубь тьмы.

Новые друзья предлагают пробросить по пивку за знакомство, а мы не отказываемся. В поисках продмага колесим по спальным дебрям райцентра Севан, катание затягивается, и я начинаю нервничать.

Экзальтация сменяется страхом, он назревает внизу живота и быстро распухает, поражая тело, парализуя его. Мозг раскручивает негативные сценарии развития событий, как пленочный кинопроектор ленту с кадрами фильма. Западня. Капкан. Столкновение. Оружие. Смерть.

Обошлось. За спиной шумят зеленоватые воды Севана. Глушим светлое за бесхозным столом у набережной. Вахэ говорит, здесь просто так нельзя «подъехать» к девушке, придется спрашивать разрешение у старшего мужчины в семье – отца или брата. Из всего, что он рассказывает час, я запоминаю только эту неоценимо важную информацию, а еще – что у берега лучше не ночевать: опасно.

Вокруг деревянные сарайчики и ларьки, полузаброшенная береговая, освещенная только мерцанием луны на черном, как битум, вязком небе.

Мрачная ночь настаивает на поиске ночлега. Решаем пройтись вдоль берега и найти место потише да подальше от людей. Шагаем во тьме по ухабистой тропинке через поле к огонькам вдали.

За нами идут двое, порядочно долго идут, это сильно нервирует меня… Очень хочу сбросить их с хвоста… Внезапно до меня доходит, что впереди – тупик. Из темноты посвечивают мутные огоньки дома-гаража на берегу. На крыльце постройки слышу шаги незнакомцев в паре метров за спиной. В виски бьет кровь.

Колочу в дверь, из щелки выгибается женщина, я мямлю, что мы сбились с дороги. Мужчины встали позади нас… Ждут с минуту и решают удалиться, рассеиваясь в нефтяной мгле…

Меня разбудила пронзительная сверлящая боль в животе, закручивающая внутренности в растущую дыру. Не успел я дернуть зиппер и вырваться из палатки, нечто стало выбираться из меня. Девственная чистота жилища утрачена, как и мое самообладание. Утром меня госпитализировали в больницу города Севан.

Осмотр пациента проводит доктор-джан – аккуратно подстриженный и выбритый мужчина со смоляными глазами и большим ровным греческим носом, ярко-белыми зубами с щелью между передней двойкой. Встретив на улице, без сомнения назвал бы офицером. Доктор-джан настаивает, что мне нужно стационарное лечение: «Я тебя не отпущу».

Я слегка опешил, но догадываюсь сказать, что денег у меня нет, хотя, по правде, курс лечения копеечный – 20 тыс. драмов (по тогдашнему курсу – 3 тыс. рублей). Итогом дипломатического спора становится решение отпустить меня после короткой терапии ценой в 7 тыс. драмов.

Определили в палату размером с кухню в хрущевке. Ставят капельницу с раствором натрия хлорида 0,9 % для промывки внутренностей. Такой капают при обезвоживании бухарикам после запоя.

– Ну как наш герой?

– Ничего.

– Ничего или ничего себе?! Клизму хочешь? И приятно, и полезно, – шутит док.

Вслед за ним в комнатку прокрадывается смуглая увесистая женщина-акушер, зовут ее Люся. Наклоняется ко мне и, потряхивая кудрями, шепчет:

– Вонцес?..

Она повторяет вопрос, я молчу.

– Лавем, – расплываясь улыбкой, кивает Люсия, давая понять, как нужно было ответить. Ее интересовало, все ли у меня в порядке.

Легкий жар ползет по телу, прощупывая живот, колени и постреливая в пальцах ног. За окном щебечут птицы, солнце облизывает зеленоватые воды Севана. В глазах завязла мутная пыль.

После трехчасовой терапии доктор выписывает меня, взяв обещание – позвонить и сообщить о своем состоянии. За прошедшие годы я так и не позвонил.

На «крыше» Армении

Не успев прийти в себя, я шагаю к высочайшей точке страны – четырехглавому четырехтысячнику Арагац – «Крыше Армении». До подножия вулкана подбрасывает Армен, по дороге посвятив, как делать прибыль в скотоводческом бизнесе.

– Одного теленка беру за 100 долларов. Год держу, взрослый 100 килограмм дает, продаю с него мяса на 600 долларов.

Армен демонстрирует «магию» Арагаца – его незаведенный автомобиль ползет по дороге вверх[88]. Ниже по склону расположилась древняя крепость Амберд. Когда ученые проводили там раскопки, «нашли лаваш XIII века, его можно было размочить и съесть», – хвастается Армен. А чтоб мы окончательно одурели от аномалий горы, добавляет: тут в советское время первое лазерное оружие создавалось. Речь идет о станции изучения космических лучей на высоте 3,2 тыс. метров, построенной в 1943-м в рамках секретной атомной программы по созданию ядерного оружия. Теперь станцию используют для наблюдения за грозами и космическим излучением[89].

Дорога прекращается у голубого озера Кари, окруженного желтыми и сиреневыми юбками цветов и островками снежных бугорков. В ресторанчике на берегу подают хаш (от слова «варить» – хашел). Большая миска бульона с плавающим коровьим копытом. Теплый холодец. Копыто из кипятка изымают и приземляют в отдельную тарелку. Бульон напрочь засыпают лавашами, пока содержимое не перестает быть супом, затем добавляют пол-ложки соли и чеснок. Говорят, можно есть…

Затемно повыползали из палатки, бредем мимо цветочных полей и снежных островков. Из-под ног скатываются волнами и осыпаются мелкие камни. Тропа кончается. Приходится лезть по метровым валунам, чтобы на вершине склона застать пронзительный леденящий ветер.

Взяв южную и западную вершины, направляемся к главной – северной. Дорога к ней ведет через кратер вулкана, белую каменистую чашу диаметром пять-семь километров, набитую снегом, как рожок сливочным мороженым, с ягодкой по центру – высокогорным озером, запертым в снегах.

Надо прошагать кратер насквозь. Для безопасности связываемся веревкой. Идем долго. Кажется, слышу вой собак – наверное, задувает ветер. Сдавливает виски. Горняшка.

Разгоряченный, с кипящей хмельной головой, я не вполне соображаю, что делать. В желудок проваливаются три таблетки анальгина.

Держим шаг и оказываемся у подножия горы. Чудится, до вершины рукой подать. Но ближе к финишу тропа берет резкий подъем. Ботинки скользят по мелким камням. Я тащусь, опираясь на палку.

Камрад убежал и скрылся за скалами. Меня охватывает паника. Приходится припасть к земле. Не смотреть вниз. Продолжаю перебирать ногами. Вершина?!

Пора назад… Мы скользим по россыпи камней и валунов. Катимся по сыпучему склону будто на лыжах. Ноги по щиколотку проседают в зыбком каменном месиве.

Страх разбухает после увиденной эсэмэски от ереванского гида Сергея Бельмондо, что устроил нам платную экскурсию по армянской столице и ждал продолжения. Я сказал, что напишу позже, если решим снова встретиться. А когда он стал настаивать, отрезал, что говорить не могу – иду на Арагац.

– Будьте прокляты! Слышишь, Андрей? Тем более вы в горах Арагаца!

Подташнивает. Надо отогнать суеверные мысли. Продолжить шаг. Это самый надежный и безопасный способ выбраться с горы.

В Турцию дороги нет

Действуешь, если не слишком зациклен на себе, если можешь потерять себя и довериться процессу. Дорога сама поведет, и ты никогда заранее не поймешь, через какие дебри и кустарники она протянется. Высокомерный боится действовать, чтобы не оказаться посредственностью в глазах других, чтобы не позволить им разрушить иллюзию собственной уникальности, в которую он безумно верит.

Легче назвать себя бездарностью и пустым местом, перехватив у окружающих право критиковать себя и сделать это за них. Так поступает высокомерный, используя самокритику как форму социальной защиты и позволяя себе оставаться в коконе собственных фантазий.

Держим путь на юг с Мишей на «Газели» с пятикилограммовыми арбузами, которые он растил для продажи на столичных рынках. В супермаркетах таких малышей не берут, требуют 8–12-килограммовых. «Вот как ваши Ашан-машан».

Лето у Михи напряженное: надо зарабатывать, чтоб перекрыть конские кредиты в 24 %. А отдыхать Миша будет зимой – «праздновать всем селом» и «готовить шашлык-машлык».

Приняв в подарок один арбуз, раскланялись.

Пересаживаемся с автодороги на железную. Дальше – по Араратской долине, самой плодородной и густонаселенной части страны. За окном – двуглавый Арарат, его заснеженные вершины, называемые в Армении Сис и Масис, видно из окна поезда. Но добраться до них не получится: граница с Турцией закрыта из-за недружественных отношений между странами (в 2022-м наметилась возможность открытия границы для иностранцев[90]). Правда, «Мегафон», игнорируя политические конфликты, поздравляет с прибытием на ту сторону: «Привет, или, как здесь говорят, мэрхаба! Добро пожаловать в Турцию!»

Выходим на пыльном полустанке, попутками подбираемся к госгранице, за которой вырастает снежный морщинистый купол библейского вулкана. Встаем с палаткой у монастыря из вулканического камня Хор Вирап. Братан Вартан, к которому падаем в кабину, говорит, ночевать здесь опасно: скорпионы, шакалы, волки, хулиганы… Но пути назад нет.

Реальной проблемой становится возникший вдруг штормовой ветер, грозящий уволочь палатку вместе с нами. Резиновое жилище стоит не пристегнутым колышками – на плоских камнях. Мы обкладываем палатку валунами и распихиваем рюкзаки по сторонам, чтобы придавить жилье к земле.

Утром двинулись на юго-восток, к границе с Нахичеванью, осколку территории Азербайджана. Это самый безлюдный край Армении. В придорожных кафешках на обочине трассы под пыльными шезлонгами дальнобои глушат свежемолотый кофе. Водитель Арам, седой мужчина с усами как у Грудинина, из приграничного городка Горис развозит зерно. Говорит, работа непостоянная, приходится суетиться на стороне: чтобы жить в достатке, ему нужно 600 тыс. драмов в месяц.

Арам говорит, премьер дал команду взяточников строго наказывать. Теперь народ шутит, что Пашинян сам ходит по врачам, строителям, чиновникам и всех просит взятки не брать. Те, разумеется, от злого умысла отказываются.

Дальнобои – народ расчетливый. Водитель по имени Хачик рассказывает о расходах, требуемых к учету в Армении: один камень туфа (основной строительный материал в стране) – 200 драмов. Один киловатт энергии – 45. Штраф за убитого медведя – 3 млн драмов. Откосить от армии – 5 млн. Хачик откосил. За него служил брат – в Нагорном Карабахе.

Сектантское око

Докатили до курортного Джермука, название которого в переводе означает «теплый минеральный источник». Этим он и знаменит – минералку из Джермука можно найти во многих российских ретейлерах.

За поиском ночлега среди цветистых аллей знакомимся с 50-летним альпинистом Вазгеном родом из Узбекистана. Первым языком он называет русский. Но думает на английском – тридцать лет жизни в США.

Вазген – эмигрант «политический», покинул Страну Советов в 1987-м. Ему дали 48 часов, чтобы убраться. С тех пор живет по принципу: «Every fucking day is a fucking adventure». Два года Вазген ошивался в калифорнийском Лос-Анджелесе и перебрался в Бостон. Там родились сыновья: младший учится на физико-математическом в Гарварде, и, по словам Вазгена, университет платит ему 105 тыс. долларов.

Чтобы описать свою жизнь в СССР, Вазген вспоминает перестроечные анекдоты, и я начинаю понимать, за что его выгнали из Страны Советов:

Заходит мужик в магазин, спрашивает:

– У вас мяса нет?

– Нет, – отвечает продавщица, – у нас нет рыбы, а магазин, в котором нет мяса, – через улицу.

Среди знакомых Вазгена много мормонов – последователей американской церкви Святых последних дней (СПД), которые повадились приезжать в Армению, чтобы «сделать людей счастливыми».

Армянский борец с сектами, ныне покойный Александр Амарян, называл церковь СПД в Армении «полушпионской структурой», которая располагает свои штабы в тех местах, где есть военные части, – в Арташате (Гюмри), в 200 метрах от места дислокации российских войск[91]: «Мормонов превосходно используют все разведывательные службы. И знаете почему? Потому что их везде принимают с распростертыми объятиями. Они учат и хорошо знают армянский, изучают наши обычаи и вписываются в них, информированы о том, что происходит в Армении. Для разведчика подобный кадр просто находка»[92].

Священник Шмавон Гевондян заявлял, что «цель мормонов – это американская разведка», а собранная мормонами информация якобы используется «Госдепартаментом США для ежегодных докладов по Армении»[93].

В маленькой Армении, если верить общественникам, уместилось до 300 тыс. последователей различных сект, большинство из которых якобы финансируется из-за рубежа. Это десятая часть всего населения государства (в Армянской апостольской церкви цифру считают завышенной)[94].

Эта бомба, заложенная в основание страны, не могла не рвануть. Так и рванула, уверен эксперт по религиозным сектам Артур Вердиян. Его версия: последователи сект приняли активное участие в протестном движении в Армении 2018-го и обеспечили успех «бархатной революции» и приход к власти Никола Пашиняна[95]:

«Когда я наблюдал за Пашиняном на митингах в апреле – мае 2018 года, мне казалось, что я нахожусь на сектантских собраниях и вижу действия опытного пастора – „ловца душ“, умело манипулирующего людьми».

Так это или нет, однако же в июне 2020-го Армения присоединилась к Международному альянсу за свободу вероисповедания, сформированному по инициативе США[96].

Военный эксперт Айк Нагапетян считает, что команда Пашиняна ведет скрытую войну против Армянской апостольской церкви и традиционных ценностей в стране, дабы ослабить армянскую идентичность и активизировать в обществе антироссийские настроения, а затем – «оторвать» Армению от России: вывести ее из ЕАЭС и ОДКБ и закрыть военную базу в Гюмри[97].

Крест есть?

На пути к возвышающемуся над горными ущельями тысячелетнему монастырю Татев останавливаем на сельской асфальтовке фермера Рафика. Спрашивает, есть ли деньги. Отвечаю отрицательно, говорю: мало.

– Хитрый русский, – отмечает Рафик, но соглашается нас подвести. Интересуется, какая у нас вера.

– Ты христианин?.. Не мусульман? – с опаской выведывает водила.

Достаю крестик из-под футболки и показываю Рафику. Он одобрительно кивает. Говорит, Армения в Закавказье – последний оплот христианства на пути на юг и единственный союзник России в вопросе веры. «Кроме нас, здесь христиан нет».

– Знаешь, что такое? – спрашивает Рафик, указывая на деревянный крест на вершине холма. И сам с улыбкой протяжно отвечает: – Хач («крест». – Авт.).

Глава 8

Карабах, непризнанная страна и неоконченная война

Въезжаем в лесистое ущелье, где укрывается пошарпанный погранпункт, будто наскоро сваленный из бетонных плит. На руки выдают крошечный бумажный пропуск размером с магазинный чек.

Мы в Нагорном Карабахе. За эту землю сто лет идет война. По одну сторону – Армения и карабахские армяне, по другую – Азербайджан.

30-летний парень Ашот со светло-карими глазами на щетинистом лице родом из окрестностей карабахской столицы – Степанакерта. Учился в филиале РАНХиГС в Петербурге, на вечернем. Изучал управление. И, похоже, историю.

– Вы знаете, почему в Армении стали говорить «мерси»?.. После геноцида армян в Османской империи они бежали в Сирию. Сама Сирия тогда стала французской колонией. Вернувшись в страну, сирийские армяне принесли несколько слов, в том числе «мерси». Оно прижилось: его проще использовать, чем наше «шноракалутюн» («спасибо». – Авт.).

Предки Ашота восходят к карабахскому роду Дэрюц – священнослужителей. Род прервался при советской власти. Возможно, за ним числились землевладения, но теперь наследникам уж точно ничего не светит. Ашот считает советское прошлое противоречивым, но неотъемлемым. «Нельзя просто выбросить семьдесят лет».

Будущее своей республики парень видит в составе армянского государства: «Карабах не может жить без Армении, это одно целое!»

Чей Карабах? Этому вопросу – сто лет. С начала прошлого века армяне с азербайджанцами ведут спор за Карабах: то словесно, то с оружием в руках… Карабах давно стал символом нескончаемой войны… Но было иначе… В 1805 году регион вошел в состав Российской империи и оказался под ее защитой. Сотню лет Карабах не видел кровопролитий…

Война за Карабах началась с погромов татарами (азербайджанцами) армянских сел и наоборот. Результатом вражды стало разрушение сотен поселков и гибель до 10 тыс. человек с обеих сторон. Но эта трагедия оказалась лишь репетицией полномасштабной войны: после революции и распада могучей многонациональной Российской империи на ее умирающем теле черными язвами стали разбухать кровавые межэтнические конфликты[98].

Освободившись из-под «русского ига», Закавказье вдруг стало территорией хаоса, беспредела и войны всех против всех. Азербайджанцы враждовали с армянами и грузинами, армяне – с азербайджанцами, грузинами и турками, а грузины – с армянами, азербайджанцами, абхазами, да еще пошли войной на русских и захватили все черноморское побережье с городами Сочи и Туапсе.

Предметами спора армян и азербайджанцев были сразу несколько регионов: граничащие с современным Ираном Нахичевань и Зангезур и расположенный ровно посередине между Арменией и Азербайджаном Нагорный Карабах[99].

В 1918-м во вражду армян, азербайджанцев и грузин вмешалась Османская империя. Турецкие войска, воспользовавшись раздробленностью Закавказья и исчезновением с политической карты своего главного противника, Российской империи, в считаные месяцы захватили большую часть Закавказья: территории Армении, Грузии, Дагестана и Азербайджана, – опираясь на поддержку последнего. Турки решили «карабахский вопрос» в пользу близких им азербайджанцев. Армяне ответили партизанской войной[100].

Турецкая оккупация вскоре кончилась – с капитуляцией империи в Первой мировой. Османы вынужденно выводят войска с Закавказья, оставляя младшего партнера – Азербайджан – на растерзание Армении, которая поначалу ведет успешное наступление. Боевые действия продолжаются полтора года, но окончательно разбить противника ни одной из сторон не удается. Весной 1920-го на горизонте появляется возрожденная из пепла русская армия (11-я), теперь – Красная.

Группу войск тайно забрасывают бронепоездами под Баку. Всего за один день при поддержке азербайджанских коммунистов город переходит под контроль русских. Азербайджан объявляется советским[101].

«Советизировать» Армению удается со второго раза, после того как страна ввязывается в войну с Турцией и проигрывает ее, оказавшись на грани катастрофы. Тут-то республику и берет под свой «зонтик» (пока не ядерный) Советская Россия. Но большевики и с Турцией отношения портить не готовы – туркам решено оставить завоеванную ими Западную Армению[102].

Вопрос спорных армяно-азербайджанских территорий советское правительство решило следующим образом: Азербайджанской ССР передали в подчинение две региональные единицы – Нахичевань и Нагорный Карабах. Последний – с «широкой областной автономией с административным центром в городе Шуше». Армения в свою очередь получила Зангезур, который отрезал от Азербайджана вверенную ему Нахичевань. В таком виде конфликт был «заморожен» на семьдесят лет – пока империя снова не стала распадаться, на этот раз – Советская[103].

Карабах – между миром и войной

И в этот раз все началось с погромов. Еще до начала боевых действий тысячи людей уже стали жертвами нападений, грабежей, убийств, были лишены жилья и изгнаны из родных домов… Самой известной страницей этой истории стала Сумгаитская бойня 1988-го – массовое насилие в городе-спутнике Баку. Проживающим в селах в Армении азербайджанцам досталось не меньше: 200 тыс. человек были выдворены из своих родовых сел[104].

Для горбачевского политбюро вопрос Карабаха стал незаживающей раной, захватывающей уйму времени и внимания властей и требующей принятия все новых и новых решений: представители Москвы не вылезали из враждующих республик, менялись их руководители, принимались все новые и новые попытки провести переговоры и примирить конфликтующие стороны, чтобы удержать армян и азербайджанцев от столкновений, в Карабах забросили батальон мотопехоты 160-го полка внутренних войск МВД СССР. Но всех этих мер оказалось недостаточно. На глазах руководства СССР разгорался пожар карабахского кризиса, грозящий охватить всю страну пламенем гражданских войн[105].

Война не была объявлена, но вступила в права в 1991-м. Следы той войны по-прежнему играют в прятки на улицах карабахской столицы Степанакерта. Меж оконных глазниц панельных высоток торчат синяками на побитом лице черные пятна от осколков снарядов. Чистые выкрашенные балконы соседствуют с полуобвалившимися и разрушенными.

Меж окнами двух «свечек» на восьмом этаже провешена веревка. На ней покачивается белье. Тихо. В подвальчике курносый повар методично лепит национальные карабахские пироги женгялов хац с начинкой из зелени: листьев свеклы, кинзы, укропа, лука, армянского пермаджюка.

Следуя гастрономическим предпочтениям, заглянули в кафе, где делают пончики, – «Пятачок». Невысокий щетинистый официант в белой рубашке с короткими рукавами, узнав, что мы из России, спрашивает:

– У вас копейки имеются?.. Я коллекционирую…

Порывшись в карманах, я предложил незнакомцу три монеты от двух до десяти рублей. Внимательно осмотрев получку, он аккуратно опустил рубли в нагрудный кармашек и тихо удалился…

Вдали от центра, на отшибе городских окраин, одетых в вечернюю сумеречную дымку, мы ищем ночлег. Из-за панельных «свечек» торчат вершины холмов, укрытые густым лесом. Туда и решаем направиться – через полуброшенный частный сектор.

Поиски прерывают тут же.

– Где ночевать будете?

– Наверх, туда, где хач. Палатку поставим.

– А, ближе к Богу… Там опасно, шакалов много. Давайте на участке.

Пока ждали, в какой из дворов незнакомцы нас поселят, объявился неожиданный вариант: устроиться на карабахской базе геологов.

Там поведали, что земли республики вроде как богаты нефтью. Правда, по серьезке разведкой никто не занимался, якобы опасаясь дать Азербайджану лишний повод – природные ресурсы – для начала новой войны.

Война 1992–1994 годов закончилась победой армянского оружия – им удалось взять под контроль почти всю территорию Карабахской автономии, транспортные коридоры и прилегающие приграничные территории Азербайджана. Армян объединял лозунг «Миацум» – «Единение» (с карабахскими армянами).

Нагорный Карабах стал независимой республикой под протекторатом Армении. Конечно, независимость этого государственного образования тогда почти никто не признал: страны – члены ООН поддержали территориальную целостность Азербайджана.

Но одно дело – поддерживать формальную «целостность» и совсем другое – захватническую войну, без которой восстановить эту самую целостность невозможно. И как только Азербайджан рискнул взять реванш – его армия вторглась в Карабах в 2020-м, – многие европейские и американские города и регионы после десятилетий молчания вдруг признали независимость республики. Среди них: итальянский Милан, французский Вьен, канадский Лаваль, а также испанский регион Страна Басков[106].

Семь американских регионов вместе с 40-миллионной Калифорнией (крупнейший и один из богатейших штатов) призвали президента и Конгресс США признать независимость Нагорного Карабаха как территории, населенной преимущественно этническими армянами[107].

Но даже эта волна поддержки не привела к изменению ситуации «на земле». За последние тридцать лет лидеры самых могущественных держав, в том числе США, Франции и России, неоднократно пытались дипломатическим путем решить «карабахский вопрос», и это, очевидно, стоило бы Нобелевской премии. Но все переговоры провалились. Стороны оказались абсолютно непримиримыми, а их цели – взаимоисключающими. Если для армян Карабах, или Арцах, был и остается символом народного единства и неотделимой частью страны, то для Азербайджана – исконной территорией, находящейся под оккупацией армян, откуда были депортированы и изгнаны сотни тысяч азербайджанцев, соответственно – законной мишенью для завоевания.

Один на дороге не воин

Из кабины КамАЗа мы глазели на салатовые предгорья – линию горизонта, она же – линия фронта, за ней – линия окопов с солдатами, умирающими по разные ее стороны.

За баранкой небрежно курит кудрявый Махтар. Война застала его в 1990-х, на фронте он оставил отстрелянный мизинец левой руки. Из Степанакерта в Ереван Махтар везет зерно, чтоб заработать деньги на семью: у него жена и маленькие дети. Зерно выращивает сам и сам же продает. Говорит, с тонны берет 150 драмов. В кузове – 13–14 тонн. За день успевает сделать один-два рейса. Если хочет отдохнуть – отдыхает.

Под водительским креслом из-под груды кофт и одеял торчат горлышки пивных бутылок «Киликия» (бывший регион Армении, сегодня расположенный в Турции). Махтар открывает пиво об панель управления машины. Употребив содержимое, штатно-небрежно вышвыривает стекляшку в окно, прямо на автомобильное полотно, под колеса едущих следом.

Притормаживает у КамАЗа, вставшего на обочину из-за поломки. Махтар идет узнавать, чем помочь. Товарищи присаживаются на корточки друг против друга для обмена информацией.

Когда после длительной беседы выясняется, что проблему без специалистов не решить, Махтар вытаскивает из кабины портативную газовую плиту и варит на ней кофе в турке, затягиваясь сигаретой. Из кабины выкипает наваристый русский мат из блатных частушек: «Раскатала девка Даша на мой хуй свою губу. Но я ей ответил прямо: “Комсомолок не ебу!”».

На горном фронте без перемен

Лихой неогражденный серпантин виляет колесами, вниз по склону – густые малахитовые джунгли волнами качаются к горизонту. За рулем внимательными черными глазами ведет дорогу Иван. Его худое «лермонтовское» лицо штрихпунктиром перебегает тонкая линия усиков.

Ваню обеспечивают две «Нивы», которые он сдает в аренду, имея с них 500 тыс. драмов в месяц. На жизнь хватает… Военным в Карабахе и то платят меньше.

– Те, что в частях сидят, получают по 100–150 тыс. драмов, кто на постах (на фронте. – Авт.) – 300–350 тыс. Со званиями высокими – больше. Призывники ничего не получают.

Со службы Ваньки в Карабахе минула десятка. Дембельнулся и запил, загулял… Говорит, это теперь с ним навсегда.

За лохматой зеленью холмов скрывается город-крепость Шуша, которую двести лет назад пыталась штурмовать персидская армия Аббаса-Мирзы. Но русские казаки и армянские воины крепость удержали[108]. В 1992-м захват Шуши фактически обеспечил армянским войскам победу в войне с Азербайджаном.

Нас, шагающих по обочине, пригласил в кабину военнослужащий, звали его Сурем.

– Подброшу, я до Шуши, – предложил зеленый, вышагивая из машины.

Объявив пятиминутный перекур, командир стал перебирать багажник, забитый снарягой: камуфляжем, палаткой, спальником и мешками цвета хаки.

Сурем служит в армии обороны Арцаха 22 года, его месячное жалованье – 320 тыс. драмов. Говорит, семью содержать можно, и оглядывается на маленького сына, скучающего на заднем.

Работа Сурема – держать пост на фронте, иначе – линии разграничения. Каждый день он видит войска Азербайджана. Случаются перестрелки. Но граница фронта на его памяти оставалась бездвижной: «Снайперы работают, каждый день кто-то умирает. Но я не боюсь» (разговор записан до войны 2020-го).

Карабахское горе

В городе Шуша война оглядывает приезжих из пустых оконных рам брошенных обугленных квартир. До войны 1992–1994-го у Нагорного Карабаха было две столицы: Степанакерт, населенный преимущественно армянами, и азербайджанский Шуши.

События 1990-х сместили баланс в пользу армян, десятки тысяч азербайджанцев вынужденно покинули город, оставляя родные дома, и стали беженцами. Сбежать из Карабаха удалось не всем. Известен случай массового расстрела беженцев – Ходжалинская резня[109].

В столовую, где мы ждем армянский суп спас, заглядывает приземистый мужчина в камуфляже. Быстрым волевым движением подшагивает к нашему столику, хватает стул и садится возле нас. После краткого приветствия достает из сумки пачку документов, цепким движением выдергивает нужную корочку и подвигает моему спутнику.

– На, читай.

Меня арканит паника, виски выстукивают чечетку, накипают кровью, я слышу мотор, что колотится в груди. Страх ареста. Западни. Наверняка он знает, что по дороге я фотографировал колонну военных… Об этом мог сообщить Сурем – вояка, что подбросил нас сюда. Или я был неосторожен, и зеленые поняли, что я наставил на них объектив… Что будет дальше?.. Задержат? Закроют в участке, в отстойнике без окон, в подвале… Отберут телефон и обе фотокамеры, проверят все снимки… Будут пытать ожиданием допроса или… Меня вызовет спецслужбист и будет спрашивать, что я здесь делаю, зачем и к кому приехал, сунет мне в лицо из-под плеча пойманные кадры военных и техники: «Твои?.. На хера снимал?»

Снимать здесь военных наверняка запрещено. Почти тридцать лет здесь война. Чаще – в замороженной фазе. Но угроза есть всегда. А значит, и условия военного времени. Если меня заподозрят в сборе данных в пользу врага – судьба незавидная.

В голове паническая буря разметает скучившиеся мысли, как ворох рыжих осенних листьев, сваленных на обочине. Удалить кадры? Но как? Выбросить флешки в дороге? Выскочить из кафе и бежать? Но куда?

Мучительную, душную паузу прерывает камрад, зачитывая надпись на корочке: «Казачество». Гость почтительно кивает, возвращая на место представительный документ.

Его зовут Армен, он майор казачьих войск, герой Арцаха. Родом из Бурятии. С началом войны за Нагорный Карабах переехал сюда с сибирскими казаками, здесь их тогда было 150 человек. Армен был командиром танка, точнее боевой машины БМП-2. Наводчиком у него был Серега, русский.

– Говорю механику: «Полный вперед!» И тот разгоняет сразу, – вспоминает Армен дерзкую боевую молодость.

После войны в Карабахе для Армена началась война в Чечне. Его отряд без огласки воевал за Россию, участвовал в боях за Грозный. Как ветеран боевых действий он награжден орденом Мужества. Всего у него 24 медали, два ордена, два креста.

– У меня четыре ранения. 24 осколка в теле: в ногах, руках, из живота доставали.

У Армена трое детей. На всех только пенсия – 84 тыс. драмов. Еще 60 тыс он зарабатывает музыкой, играя в Доме культуры Шуши.

Майор сопровождает нас к Шушинской крепости. Рядом с ней расположилось русское кладбище времен императрицы Екатерины Великой, а возле него – тутовый сад, в котором мы и устраиваемся на ночлег.

– Здесь вас никто не тронет. Отвечаю. Если че, ко мне зовите.

В 1992-м армянским войскам удалось штурмом взять Шушинскую крепость и сам город, фактически это решило исход той войны и позволило армянам занять и другие территории.

Значение Шуши обусловлено его стратегическим местоположением. Город раскинут на вершине одиноко стоящей горы, на высоте 1368 метров: здесь легче держать оборону и контролировать войска противника. Столица Арцаха Степанакерт – в десяти километрах вниз по склону – полностью простреливается с высоты города-крепости. Поэтому майор говорит: «Кто владеет Шушей, владеет и Карабахом».

В последней военной кампании Баку заручился поддержкой Анкары, турецкие инструкторы натаскивали азербайджанскую армию и обеспечили ее беспилотниками Bayraktar, которые оказались новым словом в ведении современной войны[110].

Итогом войны стала потеря Арменией контроля над Лачинским коридором – основной трассой, соединяющей Армению с Нагорным Карабахом. Осталась только северная дорога через Варденис, которую во время войны тоже закрывали из-за угрозы обстрелов. Так Карабах оказался почти изолированным от Армении.

Город-крепость Шуша на 43-й день боев также пал под натиском армии Азербайджана. Для армян эта потеря стала катастрофой, национальным унижением и чуть не привела к свержению премьер-министра Никола Пашиняна, который сам оказался у власти в результате революции в 2018-м, обещая избавить страну от засилья коррупционеров.

Майор Армен наверняка был среди тех, кто держал оборону города-крепости Шуши до последнего и, возможно, нашел там свою смерть. Что стало с майором и его семьей – мне неизвестно… Но его номер в записной книжке – сохранил.

Глава 9

Россия в Тихом океане

В новостях регулярно рассказывают о претензиях Японии на Южные Курильские острова. А есть еще и Северные Курилы, на них никто не претендует, и вспоминают о них нечасто. На Большой земле трудно представить, как живут россияне на забытых островах в Тихом океане, отрезанные от материка сотнями километров холодных вод Берингова и Охотского морей. Островитяне привыкли жить бок о бок с медведями, действующими вулканами, да еще в условиях регулярных природных катаклизмов.

Последнее крупное ЧП случилось здесь в марте 2020-го. Когда в Тихом океане, на глубине 50 километров, произошло землетрясение магнитудой 7,2 балла, в детском саду Северо-Курильска шел тихий час, а на рыбзаводе трудяги перерабатывали треску, камбалу и минтай. Сработали сирены – угроза цунами. Островитяне уже знают: если есть угроза цунами – бросай все и беги к возвышенной части суши.

По заданию московской редакции звоню в Парамушир – единственный остров из всей группы Северных Курил, где еще живут люди. Всего – 2,5 тыс. человек, и все в одном поселении Северо-Курильск, гордо именуемом городом. Разница во времени у нас восемь часов. У нас в ньюсруме только начинается рабочий день, а на острове люди давно закончили трудиться и разошлись по домам. Но задача поставлена. Значит, надо выполнять.

Нахожу в интернете номер главного редактора единственной островной газеты «Северо-Курильский рыбак» Яны Бородиной. Протяжные гудки… Берет трубку! Говорит, подземные толчки на Северных Курилах происходят регулярно, но таких мощных не было давно: «Кирпичи сыпались на голову. В домах попадала посуда, рушились дымоходы. Люди очень испугались».

Впрочем, и рядовые будни жителей Северных Курил покажутся нам, обитателям Большой земли, испытанием. Продукты питания, стройматериалы и топливо на остров завозят по морю – теплоходом, тем же способом островитяне попадают на Большую землю. А такая надобность есть: на острове, к примеру, хоть и есть ЦРБ, но почти нет врачей, ни одного гинеколога.

Выбраться с острова можно только двумя способами, на теплоходе или вертолетом, и только через Петропавловск-Камчатский, до которого более 300 километров по воде. Областной центр Южно-Сахалинск еще дальше – 1000 километров. И чтобы туда попасть, все равно придется сперва добраться до Петропавловска. Путь до него по воде занимает чуть больше суток. По расписанию судно ходит на остров раз в неделю (билет в одну сторону – 4,5 тыс. рублей. – Авт.), на деле – гораздо реже.

Во-первых, рейсы часто отменяют из-за непогоды, во-вторых, на этом направлении работает всего один грузо-пассажирский теплоход «Гипанис», и периодически он встает на ремонт. А как встает – судно не видят месяцами, вместе с продуктами, почтой и топливом.

– Заходишь в магазин и видишь – давно пароход был или нет. Как пришел, все продукты свежие, все, что нам китайские товарищи вырастили. А если пароход на ремонте, а он раз в год обязан на плановый ремонт встать, – почта месяцами не доходит, тоннами копится в Петропавловске. И свежие продукты почти не доставляют, – сетует Яна Бородина. По ее словам, владельцы теплохода в принципе неохотно занимаются перевозкой островитян.

– У властей трудные отношения с перевозчиком. Коммерсы настроены на получение максимальной прибыли, а рейс-то дотационный. Вот и спорят, какие суммы дотаций да как их считать – по судо-суткам или по пассажирам… Обещают еще одно судно построить… Но когда? В приоритете Южно-Курильск. На них все претендуют! На нас – никто. Там и людей побольше, и Японию из окна видно. Денег им в три раза больше по программе достается, а мы – по остаточному принципу…

Помимо теплохода, есть шанс добраться до Петропавловска вертолетом. Камчатская авиакомпании «Витязь-Аэро» по договору с властями Сахалина еженедельно перевозит островитян по льготным ценам – 4,2 тыс. рублей. Но и этот транспорт дает сбои.

– Вертушки еще капризнее к непогоде. Как задует 30 м/с ветер – никто не полетит. Да и сам «Витязь» монополист – тоже с властями торгуются по часам и условиям. На Камчатке они одни остались. Ну они коммерсанты, у них в приоритете туристы, особенно иностранцы, их в Долину гейзеров возят. А на нас свободных вертолетов, бывает, не остается. А если к нам редкие туристы заглядывают – на Северные Курилы, – их сейчас сразу предупреждают, что для возвращения, может, придется ждать благоприятной погоды.

Тот же «Витязь» по госконтракту выполняет еще и роль санавиации, доставляет жителей Парамушира в Петропавловск на обследование и лечение: «У нас есть терапевт-хирург, гинеколога нет». В планах сахалинских властей – решить вопрос с дефицитом врачей, командировать их на остров из областного центра и построить аэродром для региональных самолетов, чтобы облегчить островитянам транспортировку. Только в 2020-м в развитие инфраструктуры на Курилах Россия вложила 7,5 млрд рублей.

На Парамушире есть своя система электроснабжения – дизельная электростанция, но и она зависит от поставок с Большой земли – топливных. Также имеется отделение Сбербанка, новенький храм с часовней и хостел. Но главная корневая инфраструктура поселения, конечно, рыбоперерабатывающие заводы, их – целых четыре.

– У нас либо на рыбной ловле заняты, либо на обработке. Рыбы тьма: камбала, треска, палтус, белорыбица. Два завода у нас перерабатывают рыбные отходы, делают консервы. В основном, конечно, только первичная заморозка – фасуют и отправляют дальше на Большую землю. Там уже из заморозки делают крабовые палочки, например, из рыбного фарша.

Работы в Парамушире навалом. Видимо, этим и объясняется выживание отдаленного островного поселка. Сюда даже приезжают из других регионов и стран СНГ, хвастается Яна Бородина:

– Много людей на работу приезжают: из Приморья, с Алтая, – видимо, у них совсем тяжело, даже из средней полосы и Крыма! Много очень граждан Киргизии – строители нашего светлого будущего.

По «соседству» с Камчаткой в Тихом океане находится еще один архипелаг – Командорские острова: хмурые и промокшие сопки без растительности, обитаемый из них только один остров, самый крупный, – Беринга, названный в честь знаменитого мореплавателя. Здесь, в селе Никольском, постоянно проживают 670 человек. Добраться сюда из Петропавловска, а это 775 километров, можно только на самолете или морским транспортом, но рейсы постоянно отменяют из-за непогоды: 80 дней в году здесь фиксируют штормовой ветер выше 15 м/с. Случается, на остров обрушиваются цунами.

Остров условно разделен на две части: северную, где живут и хозяйствуют люди, и южную – заповедную. Но четкой границы между ними нет, и за принадлежность территории идут споры, признается островитянин Денис, которому я дозваниваюсь из Москвы прямо в океан:

– Заповедник претендует и на северную хозяйственную часть острова, здесь, например, лежбище морских котиков. А мы хотели северную половину острова отстоять, не дать заповеднику ее забрать. Нам, местным, как-то жить надо. Люди ютятся в ветхих домах многоквартирных, один сгорел такой уже. Расселять надо. А куда? Новое жилье надо строить…

Ну и нашелся подрядчик с Хабаровска, строят модульного типа дома. Так возникают проблемы: спецразрешение нужно, чтобы доставить сюда стройматериалы. А заповедник запрещал, пришлось администрации-районке добиваться, чтобы стройку возобновили! За школу боимся: ее ремонтировать надо, а могут сократить, да и закрыть. И за больницу, чтоб не упразднили ее до фельдшерского пункта.

В заповеднике и хозяйство запретят! А тут у людей огороды… Сюда корабль раз в зиму приезжает – картошку завозит, так не хватит на зимовку! Конечно, сами тоже сажаем – на одной крупе-то не проживешь! Мясо периодически заканчивается… Раз в три-четыре месяца овощи видим с кораблем… А если станем заповедником – кораблю придется разрешение еще получать на доставку продуктов!

Тогда люди станут разъезжаться… Надобности жить здесь не будет никакой. Останутся одни алеуты коренные и военнослужащие. Мы же форпост – здесь рядом Америка! Постоянно их самолеты летают…

Командоры чуть не стали Америкой в 1867 году, когда российский император Александр II продал США за 7,2 млн долларов Аляску, а вместе с ней Алеутские острова. Передаваемые земли император условно обвел кружком – Командоры в него не уместились… Поэтому и остались за Россией[111].

Так и открыли-то их случайно… Экспедицию Витуса Беринга море вынесло на эту неприветливую землю, здесь командир и умер – в болезнях и лишениях.

В 1980-х на остров Беринга после окончания мореходки командировали моего отца, он отработал два года океанологом на ветреном и дождливом краешке земли в Тихом океане, вспоминает: «После каждого шторма на берегу вылавливали американские бутылки, графины…»

Развлекал себя бегом, музыкой, даже играл в театре – старшину Васкова («А зори здесь тихие». – Авт.). Говорит, жить здесь было выгодно, народ зарабатывал по тысяче рублей, когда на берегу, в Москве, людям по сотне платили. Трудились люди на зверозаводе, норок разводили.

С острова шагнул – в океан. Понесло отца на польском «паруснике» в кругосветное плавание. Такая в морском институте у штурманов была преддипломная практика. Кончив учебу, пересел с «паруса» на корабли посерьезнее: большие траулеры, супертраулеры – целые плавающие заводы, что заходили в Тихий океан на добычу в районы, богатые рыбой, и там же производили из улова рыбные консервы.

– Красную икру, Андрюх, ложками ели… Под конец рейса уже видеть ее не мог. Был хлопец у нас, молодой, дурной, после армии пришел. Жадный, обжирался этой икры и все время дристал… А еще болтанка… В северных водах идешь – льды начинают сходить. Трясет, колошматит конкретно. Засыпаешь в одежде, иначе сползать будешь, ездить. Лежишь, руками расперся в стороны, чтобы не сваливаться. Как краб цепляешься и спишь…

Для демонстрации отец раскинул тяжелые ручищи крестом на полкомнаты, будто пытаясь удержать падающую стену. Как положено большому человеку, сидел он насупившись, широко расставив ноги и слегка покачиваясь взад-вперед. Тяжелые веки наваливались на внимательные глаза, говорил он неспешно, чуть глуховатым голосом, вытягивая слова и оставляя паузы, на манер молодого Ельцина.

– Такие бабки зашибали… Несколько месяцев на воде, возвращаешься – не знаешь, куда деньги потратить! Но работа, конечно, на износ. Здоровье гробит конкретно. Вахту сдаешь – сразу на подвахту, простым рыбообработчиком идешь. План по рыбе ж надо выполнять… На сон – четыре часа, так еще помыться, переодеться…

Когда Советский Союз рухнул, в судоходстве начались разброд и шатание. Платить стали черт-те как, и смысл этой изнурительной работы, да еще и в отрыве от дома, просто исчез…

И моряк пошел гулять по просторам материковой Руси: торговал японскими автомобилями, гнал лес из Сибири. Стал психологом в Москве… Открыл ресторанчик в Крыму… Перебрался в Словению, вернулся в Россию. Где-то в промежутке вышеизложенных событий оказался во Владимире, не дал моей матери закончить учебу в медицинском, затем что ей пришлось рожать меня. А после двух лет моей бессознательной жизни наши пути разошлись – на двадцать пять.

Меня с матерью-студенткой взяли на попечение дед с бабкой. Они меня и подняли. Поставили на ноги.

До двадцати семи лет об отце я ничего почти и не знал… Встречал его с десяток раз, подростком был. Помню, мы с мамой останавливались в крымском пгт Новоозерное у отцовской матери, бабы Тани, жила она в квартире с ожиревшим угольной черноты котом, крепко любила меня и все время норовила чем-то одарить внука, которого ей удавалось увидеть только раз в два года, да я и не отказывался. В последней поездке в Крым, мне было тринадцать, бабу Таню я уже не застал. Умерла.

– Помни своих предков, Андрюх! – сказал мне отец. Тогда же пообещал подарить свой кортик, когда мне исполнится восемнадцать, но обещание пока не выполнил – мне двадцать восемь. В следующий раз мы встречаемся в 2021-м, когда отец с матерью съехались спустя двадцать пять лет раздельной жизни…

Он думал заняться бизнесом и накупил партию промышленных ботинок, покупателей не нашлось, и я помог ему сбыть товар на «Авито», чтобы отбить затраченные вложения. После этого отец устроился в «НОВАТЭК». В этом году ему шестьдесят один. Бегает на лыжах по выходным и ходит на бокс. Мы видимся, когда я приезжаю погостить в мой родной город – Владимир.

В детстве мне часто повторяли: «Андрюх, у тебя нет отца. Отец участвует в воспитании ребенка, а ты сам растешь…» Но годы проходят, и я понимаю, что начал кочевать по отдаленным уголкам страны и исследовать мир не просто так. Любовь к пространству и стремление нырнуть за горизонт передались мне от отца, и, хоть я не видел его большую часть своей жизни, унаследовал от него столько, что нелегко осознать…

Знаю ли я, зачем странствую и с чего это началось? Твердо могу сказать, что путешествия никогда не были делом моей жизни, только эпизодическими сценами, навязчивым сновидением. С самого раннего подростковья я считал необходимым однажды выйти на дорогу и пойти топтать горизонт. Эта мысль освежала мой ум бризом надежды в самые липкие ватные дни. В самой мысли о далеких путешествиях слышался призыв к опасной игре: смогу ли я оставить дом? что ждет меня там? способен ли я выжить? готов ли на риск? как далеко я могу зайти? и на что вообще способен?

Странствие казалось мне нераскрытой тайной, с избытком обаятельной женщиной, что влюбляет в себя всех мужчин через одного, в особенности мечтателей, так, что те ходят в дымке, закруженные и растерянные, надеясь на сближение, которого не случится. Дистанция непреодолима…

Первые встречи с дорогой доказали, что детство только забыто, но не потеряно вовсе. В календарных назойливых обстоятельствах трудно сохранять непосредственность реакции, ясную вовлеченность. Здесь все занято тобой и личной привычной рутиной. Но в пути жизнь перестает быть предсказуемой и цикличной, замкнутой внутрь. Пространство снова развертывается, вырастает во все стороны, становясь огромным и неизведанным, и, главное, оно не принадлежит тебе. И ты здесь вновь – крошечный мальчишка, удивленный и беззащитный… затерянный в джунглях хлебных полей….

Волшебно найти себя идущим по дороге к краешку материка, но также приятно и возвращаться домой. Хорошо, когда можешь найти в своих календарях время для странствий, а главное – волю и жажду отправиться в путь.

Путешествие не дает ответы, но позволяет по-новому задать вопросы самому себе, определить свои координаты на карте жизни, но главное – тренирует детский непосредственный взгляд, не оценивающий, не критикующий, не отрицающий, напротив – открытый и удивленный, любопытствующий и азартный, влюбленный в жизнь.

Примечания

1

Веригин С. Г. О двух Петрозаводсках / беседовала Агранович А. / Информационное агентство Карелии «Республика». URL: https://rk.karelia.ru/special-projects/uchenyj-sovet/o-dvuh-petrozavodskah/.

2

Трубин А. М. Почему Петрозаводск сожгли свои и почему не полностью / Трубин М. / «Московский комсомолец в Карелии» / 2020 – 1 окт. URL: https://karel.mk.ru/social/2020/10/01/pochemu-petrozavodsk-sozhgli-svoi-i-pochemu-ne-polnostyu.html?ysclid=ld4pj163rf183976489.

3

Основные показатели социально-экономического развития в Республике Карелия за январь – сентябрь 2022 года: Новости Карелиястата / 2022 – 7 нояб. URL: https://krl.gks.ru/news/document/186476?ysclid=ld4v1u91tf975020492.

4

Постановление Правительства Российской Федерации от 7 июля 2021 г. № 1126 «О подведении итогов Всероссийской переписи населения 2020 года». / Федеральная служба государственной статистики.

5

Жители Москвы и Петербурга скупают жилье в Карелии, что приводит к росту цен / Интернет-газета «Столица на Onego.ru» / 2022 – 11 авг. URL: https://stolicaonego.ru/news/zhiteli-moskvy-i-peterburga-skupajut-zhile-v-karelii-chto-privodit-k-rostu-tsen/?ysclid=ld5keh7e8h474429463.

6

Жители Петербурга и Москвы ринулись в Карелию за гектарами земли / Karelia.rbk / 2022 – 06 апр. URL: https://karelia.rbc.ru/karelia/06/04/2022/624d949f9a794755c1168858?ysclid=ld5kdbs7i1946383902.

7

Хаски. Панелька.

8

Петров И. «Ильинский лесозавод» закрыт / Петров И. / Еженедельник «Аргументы и Факты» № 49. «АиФ – Карелия» 08/12/2010 URL: https://pskov.aif.ru/gazeta/number/8873.

9

Есенин Сергей. Русь.

10

Блок Александр. На железной дороге.

11

Коллективная монография 36 советских писателей под редакцией Горького М., Авербаха Л. Л., Фирина С. Г. / «Беломорско-Балтийский канал имени Сталина» / Глава 15. Первый опыт.

12

Фомина Е., Лукьянова М. Беломорско-Балтийский канал / Информационное агентство Карелии «Республика». URL: https://rk.karelia.ru/special-projects/100-simvolov-karelii/belomorsko-baltijskij-kanal/.

13

Фомина Е., Лукьянова М. Беломорско-Балтийский канал / Информационное агентство Карелии «Республика». URL: https://rk.karelia.ru/special-projects/100-simvolov-karelii/belomorsko-baltijskij-kanal/.

14

Витковский Д. П. Беломорканал: Полжизни / Витковский Д. / Журнал «Знамя». 1991.

15

Витковский Д. П. Беломорканал: Полжизни / Витковский Д. / Журнал «Знамя». 1991.

16

Земсков В. Н. Число умерших заключенных по отдельным лагерям в 1931–1940 гг: Заключенные в 1930-е годы: социально-демографические проблемы / Земсков В. / 1997.

17

Гнетнев К. / беседовала Фомина Е. / Беломорско-Балтийский канал / Информационное агентство Карелии «Республика». URL: https://rk.karelia.ru/special-projects/100-simvolov-karelii/belomorsko-baltijskij-kanal/.

18

Громова Н. Узел. Поэты. Дружбы. Разрывы. Из литературного быта конца 20–30-х годов / Громова Н. / 2006, 2016.

19

Чернов А. С. Оптимизация транспортных путей северных регионов России / Чернов А. / Вестник МГТУ. Т. 14. 2011. № 1. С. 69–73.

20

Беломорканал находит резервы развития / Морские вести России / 2018 – 14 июн. URL: http://www.morvesti.ru/analitika/1690/72020/?ysclid=ld5s8pe1rg836820125.

21

Новый импульс развития / Морские вести России / 2021 – 24 фев. URL: http://www.morvesti.ru/analitika/1690/88361/?ysclid=ld5sleby2x930938634.

22

Потаева К. Реконструкцию Беломорканала оценили в 100 млрд рублей / Потаева К. / Газета «Ведомости» / 2021 – 5 дек. – URL: https://www.vedomosti.ru/business/articles/2021/12/05/899066-rekonstruktsiyu-belomorkanala?ysclid=ld5qrm0oqc361876990.

23

Потаева К. Реконструкцию Беломорканала оценили в 100 млрд рублей / Потаева К. / Газета «Ведомости» / 2021 – 5 дек. – URL: https://www.vedomosti.ru/business/articles/2021/12/05/899066-rekonstruktsiyu-belomorkanala?ysclid=ld5qrm0oqc361876990.

24

Растеряев Игорь. Песня вахтовика.

25

Леннрот Э. Карело-финский поэтический эпос «Калевала» / Э. Леннрот / 1849.

26

Ерошкин А. «Старухе Лоухи было всего 35 лет». Архив газеты «Карельская Губернiя». № 8 (508), 22.02.2006. URL: https://rep.ru/daily/2006/02/22/10735/.

27

Организация признана Верховным судом России экстремистской и запрещена на территории страны.

28

Северный морской путь. Досье / Информационное агентство ТАСС / 2018 – 1 март. URL: https://tass.ru/info/4999806?ysclid=ld5tdwse51858648316.

29

Литова А. Россия активно обновляет свой флот: к 2035 году планируется построить более 1000 новых судов / газета «Ведомости». 2022 – 15 дек. URL: https://www.vedomosti.ru/industry/infrastructure_development/articles/2022/12/15/955368-rossiya-aktivno-obnovlyaet-flot?ysclid=ld5tiw71tc819633871.

30

Блок Александр. Россия.

31

На краю ночи. Что ищут китайцы в заполярном селе Териберка / Журнал «Огонек» / 2019 – 23 дек. URL: https://www.kommersant.ru/ogoniok.

32

Месторождения Кукисвумчорр и Юкспор. Nedra Expert – IT-платформа для недропользователей и геологоразведочных компаний. URL: https://www.nedraexpert.ru/subsurface/1144749093/1?ysclid=ld5u9pz0oz553567466.

33

Блок Александр. На поле Куликовом.

34

Lumen. Гореть.

35

История нашего села. Сайт села Бурши Лакского района Республики Дагестан. URL: http://burshi-dag.narod.ru/.

36

Реестр туристических маршрутов КБР. Туристический портал КБР. 2021. URL: https://xn-07-9kc9a5a.xn-p1ai/archives/2692?ysclid=ld5uvnmsok161086767

37

Количество погибших на Эльбрусе стало рекордным за последние 10 лет. Информационное агентство ТАСС. 2016 – 21 окт. URL: https://tass.ru/mchs/3722785

38

Шишкевич М. И. Глава 7 – Персидская война 1926 года. История русской армии и флота. URL: http://www.runivers.ru/bookreader/book9717/#page/66/mode/1up.

39

Кудияров С., Волков Р. В одном окопе. Журнал «Эксперт» 2022 – 27 нояб. URL: https://expert.ru/expert/2022/48/v-odnom-okope/?ysclid=ld5vllfxda133730994.

40

Террористическая организация, запрещенная в России.

41

Правила въезда в Иран для россиян (2023). Путеводитель Туту. ру. 2023 – 10 янв. URL: https://www.tutu.ru/geo/iran/article/open/?ysclid=ld5wh45nyz421726779.

42

Западная музыка пагубно влияет на иранскую молодежь / Российское информационное агентство Iran.ru / 2005 – 21 дек. URL: https://www.iran.ru/news/interview/36219/Zapadnaya_muzyka_pagubno_vliyaet_na_iranskuyu_molodezh?ysclid=ld5ymywkr1932783033.

43

Выступление немецкого музыканта SCHILLER в Тегеране. 2017 – 11 дек. URL: https://www.schillermusic.com/new-gallery-klangwelten-live-2017/.

44

Югринова Н. Шах и джаз: опальная судьба джазовой сцены в Иране. 2021 – 18 янв. URL: https://jazzist.club/author/natalia-yugrinova/.

45

«Иранцы за рубежом по странам». iranian.mfa.ir. Министерство иностранных дел Исламской Республики Иран. 2021. URL: https://translated.turbopages.org/proxy_u/en-ru.ru.3e7cb092-63cbe83c-9bf02c7b-74722d776562/https/iranian.mfa.ir/files/mfairanian/Amar.pdf.

46

Беленькая М. Хиджаб пошатнул Иран. Смерть задержанной полицией нравов девушки привела к мощным протестам. Газета «Коммерсантъ». 2022 – 18 сент. URL: https://www.kommersant.ru/doc/5570019?ysclid=ld5zx63ar0637685280.

47

Кашф-е хиджаб: как шах запретил хиджабы в Иране. Исламосфера. 2020 – 25 дек. URL: https://islamosfera.ru/kashf-e-xidzhab-kak-shax-zapretil-xidzhaby-v-irane/?ysclid=ld60jrp8jz619036709.

48

Белоусова К. А. Ирано-иракская война (1980–1988) и политика США в Ираке. Вестник Рязанского государственного университета им. С. А. Есенина. 2005.

49

Кортоев Р. Ю. Ухудшение отношений США с Ираном после победы исламской революции и попытки президента Соединенных Штатов Дж. Картера освободить американских заложников в Тегеране (1979–1981 гг.). Журнал «Вестник Адыгейского государственного университета». 2011. URL: https://cyberleninka.ru/article/n/uhudshenie-otnosheniy-ssha-s-iranom-posle-pobedy-islamskoy-revolyutsii-i-popytki-prezidenta-soedinennyh-shtatov-dzh-kartera-osvobodit?ysclid=ld615nkeh3746187096.

50

Арабаджян А. З. Иранская революция 1978–1979. Причины и уроки / М.: Наука, 1989. – 557 с.

51

Арабаджян А. З. Иранская революция 1978–1979. Причины и уроки / М.: Наука, 1989. – 557 с.

52

Белоусова К. А. Ирано-иракская война (1980–1988) и политика США в Ираке. Вестник Рязанского государственного университета им. С. А. Есенина. 2005.

53

Попова О. В. Политические аспекты «ресурсного проклятия». Вестник СПбГУ. Сер. 6. 2015. Вып. 2.

54

Стеблин-Каменский. И. М. Гаты Заратуштры. Йасна 30.3. / Перевод с авестийского, вступительные статьи, комментарии и приложения – СПб.: Петербургское Востоковедение, 2009.

55

Бойс М. Зороастрийцы. Верования и обычаи. Перевод с английского и примечания Стеблин-Каменского И. М. Послесл. Грантовского Э. А. М., Главная редакция восточной литературы издательства «Наука», 1988.

56

Дорошенко А. Р. Зороастрийцы в Иране (Историко-этнографический очерк). М., Главная редакция восточной литературы издательства «Наука», 1982.

57

UNHCR / Asia & The Pacific Regional Population Trends Analysis – Forced Displacement 2020 / unhcr.org / URL: 210716_Forced_Displacement_2020_V22.pdf.

58

Деятельность организации признана террористической и запрещена на территории России решением Верховного Суда от 14 февраля 2003 года.

59

Kelly Clements, deputy U. N. High Commissioner for Refugees. Reported Reuters / 2021 – 27 august. URL: https://www.reuters.com/world/asia-pacific/half-million-afghans-could-flee-across-borders-unhcr-2021-08-27/.

60

Kurşun M., Ekberova E. Иран: За 4 месяца из Афганистана прибыло 800 тыс. мигрантов. Агентство «Анадолу». 2022 – 7 янв. URL: Иран: За 4 месяца из Афганистана прибыло 800 тыс. мигрантов (aa.com.tr).

61

Доклад ASA 11/5897/2022 – Правозащитная организация Amnesty International, головной офис в Лондоне, финансируется Госдепом США, Министерством международного развития Великобритании и западными фондами, в т. ч. фондом Сороса Open Society Foundation. URL: https://www.amnesty.org/en/documents/asa11/5897/2022/en/.

62

Orooj H., Rupam J. Afghans condemn Iranian police after refugees killed in car blaze. Reuters. 2020 – JUNE 6. URL: https://www.reuters.com/article/us-afghanistan-iran-migrants/afghans-condemn-iranian-police-after-refugees-killed-in-car-blaze-idUSKBN23D0AW.

63

Refugees in Iran – People of concern to UNHCR in Iran (2022). URL: https://www.unhcr.org/ir/refugees-in-iran/.

64

ООН похвалила Иран за обращение с беженцами. Iran.ru. 2017 – 17 марта. URL: https://www.iran.ru/news/politics/104894/OON_pohvalila_Iran_za_obrashchenie_s_bezhencami?ysclid=ld7oozm5rh456966726.

65

Афганские шииты-хазарейцы пострадали от очередного зверства. Human Rights Watch. 2016. URL: https://translated.turbopages.org/proxy_u/en-ru.ru.949bee33-63cd7ab5-55d4d9a7-74722d776562/https/www.hrw.org/news/2016/10/13/afghanistans-shia-hazara-suffer-latest-atrocity.

66

Террористическая организация, запрещенная в России.

67

Ахмади А. Эксперт объяснил атаки ИГИЛ* на шиитов в Афганистане. Regnum.ru. 2022 – 22 апреля. URL: https://regnum.ru/news/polit/3572858.html.

68

Иран ежегодно расходует на борьбу с наркотиками $ 800 млн. Агентство IRNA. 2011. URL: https://www.iran.ru/news/politics/75164/Iran_ezhegodno_rashoduet_na_borbu_s_narkotikami_800_mln?ysclid=ld8dn9wns6340224474.

69

Тахери Т. Беседовала Кеворкова Н. «Мафии все равно, кому она везет наркотики – христианам или мусульманам». Независимая газета. 2010 – 21 июня. URL: https://www.ng.ru/dipkurer/2010-06-21/11_afgan_mafia.html?ysclid=ld7vz6y0cf732437866.

70

Саджади Р. 15 вопросов о женщинах в Иране. Блог иранского политика, бывшего чрезвычайного и полномочного посла Исламской Республики Иран в России. Саджади Р. sajjadi. 2015 – 10 августа. URL: https://sajjadi.livejournal.com/417109.html?ysclid=ld7xd8bawm938253197.

71

Rochholl A. The Female Voice of Iran Free full documentary (2020). YouTube. URL: https://www.youtube.com/watch?v=sQD3Mav3vas.

72

Сапаров А. Гражданская война в Закавказье 1918–1921 с точки зрения социальных, этнических и политических процессов. Петербургский исторический журнал № 3 (2018) – УДК 94(47).084. URL: https://cyberleninka.ru/article/n/grazhdanskaya-voyna-v-zakavkazie-1918-1921-s-tochki-zreniya-sotsia(https://www.kommersant.ru/doc/4101813?ysclid=ld8ozpl6re707530592.

73

Цикл статей к 85-летию Гражданской обороны России (статья № 28): Землетрясение в Армении, 7 декабря 1988 года. История гражданской обороны – Главное управление МЧС России по Краснодарскому краю (yandexwebcache.net)). URL: lnyh-etnicheskih-i-politicheskih-protsessov?ysclid=ld8e3ynb4j744185910

74

Аветисян Р. С., Ланцов С. А. Проблема признания геноцида армян в современных армяно-турецких отношениях. Вестник СПбГУ. Сер. 6. 2012. Вып. 1 – УДК 327. URL: https://cyberleninka.ru/article/n/problema-priznaniya-genotsida-armyan-v-sovremennyh-armyano-turetskih-otnosheniyah?ysclid=ld8hz66829354670940.

75

Армения и Турция договорились открыть границы для иностранцев. Информационное агентство РБК. 2022 – 1 июля. URL: https://www.rbc.ru/politics/01/07/2022/62bf149a9a794796e529ca4f?ysclid=ld8l12p8mv256654112.

76

Агазаде М. М. Постсоветские исследования. Конфликтный потенциал. Вторая карабахская война: кто на самом деле победитель? Постсоветские исследования. Т. 4. № 2 (2021). URL: https://cyberleninka.ru/article/n/vtoraya-karabahskaya-voyna-kto-na-samom-dele-pobeditel?ysclid=ld8kfvclfj153806052.

77

Демоян Г. А. Карабахский конфликт и Турция. Историко-сравнительный анализ. «История Армении». Ереван – 2012. URL: https://vk.com/doc16716709_644387108?hash=AwJu5VwGMWnfcBCUm5DftqInCslM46a5uXNOH0ybxzc.

78

Puerrtto. Армянские железные дороги, которые обречены на закрытие, если не решится карабахский конфликт. Блок на платформе livejournal.com. 2015 – 28 сентября. URL: https://puerrtto.livejournal.com/798999.html?ysclid=ld8pars4hj976790038.

79

Карта Южно-Кавказской железной дороги (АРМ). Сайт railwayz.info. URL: https://railwayz.info/photolines/rw/56.

80

РЖД и Армянские железные дороги подписали концессионное соглашение. 13.02.2008. URL: https://company.rzd.ru/ru/9401/page/78314?id=61999&ysclid=ld8phefqs677394584.

81

Халатян А., Скорлыгина Н. Армения сходит с рельсов. Газета «Коммерсантъ». 2019 – 22 сентября.

82

МЧС России проводит памятные мероприятия, посвященные 25-й годовщине землетрясения в Спитаке. Официальный сайт МЧС России. 2013. URL: https://mchs.gov.ru/deyatelnost/press-centr/novosti/1433752?ysclid=ldte5suh8w946212028.

83

Жиляев Е. Беседовала Симанкова Е. «Не волнуйтесь, я в Спитаке». Православный портал о благотворительности Милосердие. ru. 2018. URL: https://www.miloserdie.ru/special/spitak/?ysclid=ld8rjtwwfk197377817.

84

Жиляев Е. Беседовала Симанкова Е. «Не волнуйтесь, я в Спитаке». Православный портал о благотворительности Милосердие. ru. 2018. URL: https://www.miloserdie.ru/special/spitak/?ysclid=ld8rjtwwfk197377817.

85

Брухтий Анастасия. Девушка-армянка.

86

Андреева Ю. О. Религиозное сообщество молокан современной Армении. Музеи антропологии и этнографии им. Петра Великого (Кунсткамера) РАН, Санкт-Петербург. 2021. URL: https://cyberleninka.ru/article/n/religioznoe-soobschestvo-molokan-v-sovremennoy-armenii?ysclid=ld96rfafhw493243206.

87

Тюрбеева С., Фролов Д. Фильм «Молокане». 2018 – 8 февраля. YouTube. URL: https://www.youtube.com/watch?v=XyAnzjcI46A&t=7s.

88

Вода течет вверх, предметы катятся в гору. Настоящее время. YouTube. URL: https://www.youtube.com/watch?v=2f4CksDiuJk.

89

Граница времен: жизнь на космической станции в Армении. Интерсвязь Медиа. URL: https://intersvyaz.media/aragats?ysclid=lcvp82bvrg585704229.

90

Баласян Л. До Арарата – по прямой. Газета «КоммерсантЪ». 2022 – 1 июля. URL: https://www.kommersant.ru/doc/5445432?ysclid=ld98a357sz954211539.

91

Барсегян М. Чем на самом деле занимаются мормоны в Армении? «Собеседник Армении». 2012 – 18 февраля. URL: https://yerkramas.org/article/28176/chem-na-samom-dele-zanimayutsya-mormony-v-armenii?ysclid=ld98°78ltw528973123.

92

Амарян А. Почти все секты в Армении финансируются из-за рубежа. Sputnik.Armenia. 2018 – 12 марта. URL: https://ru.armeniasputnik.am/20180312/amaryan-pochti-vse-sekty-v-armenii-finansiruyutsya-iz-za-rubezha-10873286.html?ysclid=ld98to4twm172221605.

93

Армении угрожают мормоны-разведчики и депутаты-сектанты. 2011 – 27 мая. URL: https://www.aysor.am/ru/news/2011/05/27/mormon/290431.

94

Геворкян З. Области тьмы фонда Сороса. Армянский акцент. 2017 – 28 сентября. URL: https://www.golosarmenii.am/article/58130/oblasti-tmy-fonda-sorosa-armyanskij-akcent?ysclid=ld9vx2yfri283775897.

95

Вердиян А. Культ Пашиняна не был бы возможен без сектантской обработки населения Армении. Газета армян России «Еркрамас». 2021 – 25 января. URL: https://yerkramas.org/article/178986/kult-pashinyana-ne-byl-by-vozmozhen-bez-sektantskoj-obrabotki-naseleniya-armenii?ysclid=le4f0lhq71212536142.

96

Геворкян З. Зачем нам этот альянс – секты плодить? «Голос Армении». 2020 – 24 июня. URL: https://www.golosarmenii.am/article/88895/zachem-nam-etot-alyans-sekty-plodit?ysclid=le4ffr21nv922758904.

97

Нагапетян А. Беседовала Геворкян З. Антиармянские планы и роль «Слова жизни». «Голос Армении». 2020 – 22 июля URL: https://www.golosarmenii.am/article/91012/antiarmyanskie-plany-i-rol-«slova-zhizni»?ysclid=le4ezhi9zt782605400.

98

Каземзаде Ф. Борьба за Закавказье (1917–1921). Институт стратегических исследований Кавказа / Отв. ред. Исмаилов Э.В.; перевод Умаевой А. Баку: CA&CC Press®, 2010. 328 с.

99

Сапаров А. Гражданская война в Закавказье 1918–1921 с точки зрения социальных, этнических и политических процессов. Петербургский исторический журнал № 3 (2018). УДК 94(47).084. URL: https://cyberleninka.ru/article/n/grazhdanskaya-voyna-v-zakavkazie-1918-1921-s-tochki-zreniya-sotsialnyh-etnicheskih-i-politicheskih-protsessov?ysclid=ld9z785mk123268713.

100

Кадишев А.Б. Интервенция и гражданская война в Закавказье. Москва. 1960.

101

Муханов В. М. Кавказ в переломную эпоху (1917–1921 гг.). М.: Модест Колеров, 2019. 360 с. (SELECTA. XXVII). Серия гуманитарных исследований под редакцией Колерова М. А.

102

Геворгян А. О. К вопросу о зарождении карабахского конфликта. Российская академия народного хозяйства и государственной службы при президенте РФ – Воронежский филиал (Воронеж, Россия) УДК 327.2. Журнал «Развитие территорий». 2016. URL: https://cyberleninka.ru/article/n/k-voprosu-o-zarozhdenii-karabahskogo-konflikta?ysclid=ld9z4hbfgg512504800.

103

Ибрагимов А. Г. Нагорнокарабахский конфликт: предыстория, развитие, последствия. Бакинский государственный университет, Баку, Азербайджан. Постсоветские исследования. Т. 1. № 2 (2018) 147. URL: https://cyberleninka.ru/article/n/nagorno-karabahskiy-konflikt-predystoriya-razvitie-posledstviya?ysclid=ld9yh102a849352349.

104

Ваал Т. Черный сад. Армения и Азербайджан между миром и войной. М.: Текст, 2005. 250 с.

105

Ваал Т. Черный сад. Армения и Азербайджан между миром и войной. М.: Текст, 2005. 250 с.

106

Дудина Г. «Мы будем просить признать Нагорно-Карабахскую республику». Газета «КоммерсантЪ». 2020 – 19 ноября. URL: https://www.kommersant.ru/doc/4577008?ysclid=lda54poma5603818054.

107

Девять штатов США признали независимость Карабаха, заявили в Степанакерте. 2019 – 17 апреля. URL: https://ria.ru/20190517/1553562607.html?ysclid=lda5frhivz163633140.

108

Шуваева-Петросян Е. Казаки на страже Карабаха: вчера и сегодня. Армянский музей Москвы и культуры наций. 2020 – 15 ноября. URL: https://www.armmuseum.ru/news-blog/kazaki-v-armenii?ysclid=lda5mtae6f400396589.

109

Гольц Т. Азербайджанский дневник: приключения бродячего репортера в нефтяной постсоветской республике во время войны. Издательство M. E. Sharpe, Нью-Йорк, 1998.

110

Почему не удается разблокировать Лачинский коридор и о чем говорили Путин и Пашинян на встрече в музее. Агентство РБК. 2022 – 27 декабря. URL: https://www.rbc.ru/politics/27/12/2022/63ab057d9a794751b871740f?ysclid=lda5d0h1fp824556625.

111

Горбатовский В. Беседовала Петренко Т. Тихое чудо в океане: суровое очарование Командорских островов. Русское географическое общество. 2023 – 27 января. URL: https://www.rgo.ru/ru/article/tihoe-chudo-v-okeane-surovoe-ocharovanie-komandorskih-ostrovov.

Content

Андрей Дубровский
Нешелковый путь
Автостопом на край Земли и путешествие на вершины России, Армении и Ирана

Описание книги

Глава 1 На краю материка

Глава 2 За полярным кругом

Глава 3 В центре европейской России

Глава 4 Затерянные в снегах Дагестана

Глава 5 Вершина России

Глава 6 Оболганная страна

Глава 7 Игра Кавказских престолов

Глава 8 Карабах, непризнанная страна и неоконченная война

Глава 9 Россия в Тихом океане

Примечания