Таша Муляр

Любовь без дублей. Истории-перевертыши, которые помогут по-новому взглянуть на жизненные трудности

© Таша Муляр, текст, 2023

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

Часть I

Перевёртыш

Перед глазами мелькали тёмные скользкие стены туннеля, пролетающие за окнами вагона. Непривычно было ощущать себя среди такого количества людей, в самом эпицентре дневной давки – на Кольцевой даже в обеденное время много пассажиров. За последние годы Виктор отвык от метро, которым пользовался в студенческие годы, – купив машину, позволял себе шиковать. Сейчас с деньгами было туго, заказчик находился на другом конце города, и в целях экономии Виктор воспользовался подземкой.

Он ехал в метро с очередной провальной встречи. Покупатель не только отказался внести вторую часть оплаты за товар, но и затребовал назад ранее перечисленные деньги.

В метро можно ездить по-разному. Одни торопятся, ничего не видят вокруг, несутся сломя голову, расталкивая своих сотоварищей по утреннему метро-спринту всеми частями тела. Это особое искусство – умудриться прокатиться в московском метро в час пик. Спасайся кто может! Момент, когда всем резко понадобилось в одно и то же место в одно и то же время, причём каждому туда нужно больше других. Приоритетов нет, забыты все правила приличия, главное – ловко пропихнуться. Особенно тяжело девушкам на шпильках. Как они вообще умудряются выжить в этих экстремальных условиях да ещё сохранить в целости причёску, колготки и сумочку? А потом, вынырнув из пасти подземного перехода, отряхнуться, чуть поправить волосы, протереть туфли от следов мастодонтов и поплыть по улицам Москвы в сторону ближайшей кофейни эдакой павой-лебедью, будто бы вышедшей из шикарного авто. Мастерицы, одним словом!

Другие же, как наш Виктор, например, едут неторопливо, будто без цели, хотя и вправду его цели на сегодня закончились. Ещё утро, а ехать уже никуда не нужно. Хотя нет, нужно – да некуда. Вот и накатывает круги по кольцевой, почём зря протирая вагонное кресло, обтянутое пессимистичным дерматином.

* * *

Витя родился в семье самых простых москвичей. Тут меня кто-то захочет поправить: мол, ага, «простых москвичей»! А Витя никак не влиял на место своего рождения, он родился сразу москвичом, и то, о чём некоторые мечтают и к чему стремятся, досталось ему изначально.

Почему москвичи так кичатся своим происхождением? А вот и не кичатся. Быть рождённым в Москве не хуже и не лучше, чем где-либо ещё. Тебе ничего с неба само по себе не падает, хотя многие так ошибочно думают.

Отец и мать Вити работали в одном НИИ: туда они пришли ещё совсем молодыми, после института, в котором и познакомились. Поженились, создали крепкую социальную ячейку, пусть не сразу, но родили сына. Про такую семью принято говорить «среднестатистическая». Ровненько так жили, работали, отдыхали, весь год копили по чуть-чуть. То мебель прикупят, то сыночка на море свозят. Всё как у всех – средненько и серенько, без фейерверков и шампанского. Жили по строго заведённому графику. Утром – на работу, вечером – домой, ужин под новости по телеку, потом спать. В выходные – на рынок, продукты – по полочкам, уборка, променад вдоль достопримечательностей района, уроки, отбой.

Были у них и тёплые семейные вечера, выкраиваемые из всей рутины бытия. Особенным событием было квашение капусты. В первую субботу октября, когда уже продают позднеспелую капусту, шли на рынок. Отец брал тележку – сумку на колёсах. Витя терпеть её не мог – какой-то позор с ней ходить, хотя везти назад пятнадцать килограммов капусты в ней было удобно, не поспоришь. Осенний рынок выглядел притихшим. Нет такого буйства красок и ароматов, как летом или весной. На всех рядах – морковь, лук, картошка, румяная свёкла, и, словно сбежавшие снеговики, высятся крупные, почти белые капустные шары. Отец долго ходит, с чувством и толком похлопывает кочанчики – те радостно отзываются гулким уханьем из нутра, словно прося взять их с собой, – переговаривается с продавцами:

– Это «Слава» у вас?

– «Слава», «Слава», бери, хозяин, крепкая, отличная капустка получится.

– Да поди врёшь, что «Слава»! Откуда ты её привёз-то?

– Мы из Тамбова приехали, своё хозяйство у нас, вот, хочешь – попробуй, жена сама квасит и квашеную тоже продаёт!

К слову сказать, «Слава» была у всех – этот факт удивлял Витю, ставя под сомнение подлинность слов продавцов. Устав выбирать и напробовавшись, отец наконец определяется, и их заветные кочанчики укладываются в тележку. Потом брали толстенькую короткую морковь, обязательно с круглым кончиком. «Такая – самая сочная и сладкая!» – приговаривал отец, размещая морковь рядом с капустой. На самом верху гордо лежала пара килограммов «антоновки», самых ароматных яблок на свете!

Далее они гордо везли своё богатство домой, где под звук телевизора все вместе резали, мяли и укладывали в десятилитровые эмалированные вёдра пушистые белые перья, оживлённые всполохами натёртой моркови. На дно помещали яблоки – их очень любила мама: они за пару месяцев пропитаются рыжеватым капустным соком, станут восхитительно хрустящими и чуть газированными. Капусту плотно набивали в вёдра, сверху мама выкладывала белое холщовое полотенце, накрывала тарелкой, вокруг которой через пару дней образовывалась рыжая морковная пена. Когда она усмирялась и появлялся прозрачный терпкий сок, можно было пробовать. Вёдра с капустой ставили зреть на балкон, там они и оставались даже в мороз. Здорово было вынырнуть в холод на балкон, впуская в комнату облако морозного воздуха, и набрать себе миску хрустящих витаминов.

Средний Витя средне учился в средней школе, самой обычной, районной. По правде сказать, это был старый район Москвы, застроенный и перестроенный в начале шестидесятых годов. В округе стояли блочные девяти- и двенадцатиэтажки, многие из них были кооперативными. Кухня пять метров и две комнаты, девять и пятнадцать – предел мечтаний родителей, вступивших в кооператив и долгие годы гасивших взносы с каждой зарплаты.

Было ли некомфортно маленькому Витеньке в его мире? Нет. Он просто не знал другого. Как и все мальчишки, учился, гонял в футбол, прогуливал уроки, мечтал о велике, перепробовал массу кружков и, в отличие от остальных, нашёл один, который пришёлся по душе. Примерно в шестом классе мальчик не на шутку увлёкся резьбой по дереву – с учителем повезло.

* * *

После пятого круга воспоминаний под шум подземки Витя решил наконец покинуть Кольцевую ветку метро и следовать в сторону дома. Они привезли партию кофе для крупной сети кофеен. Но после дефолта в кофейнях упали продажи, товар завис, и заказчики решили расплачиваться по факту реализации. Вместо того чтобы доплатить за партию привезённого специально для них кофе, милостиво разрешили оставить её у себя на хранение, затребовав предоплату назад.

Очередная Лена ждала его только к ужину и только с хорошими вестями, которых опять не было.

Ему почему-то хронически попадались девушки с этим именем. Знакомясь с новой претенденткой на звание жены, он уже знал, как её зовут, – Лена. Была даже мысль не начинать отношения, если имя сбудется. Да, с Ленами-Еленами не везло.

Ему было уже почти двадцать восемь лет; постоянной работы нет, семьи нет, и света в конце этого бесконечного жизненного туннеля тоже нет. На дворе стоял 1998 год, в городе и мире после очередного дефолта было, с точки зрения многих, тревожно и бесперспективно. Рублёвые накопления его родителей и многих друзей попросту обесценились. В течение нескольких месяцев курс рубля к доллару обвалился в три раза, инфляция взлетела до небес. А время «чёрного августа» запомнится на всю жизнь тем, кто всю эту самую жизнь копил и откладывал на чёрный день – который, собственно, и настал.

* * *

Перейдя в старшую школу, Витя начал кое-что понимать. В их девятый класс пришли новенькие. Они переехали в только что построенный современный дом из другого района Москвы. Их было несколько человек, и все отличались от обычных Витиных одноклассников. Какой-то особый лоск в них был. Родители новичков не вылезали из заграничных командировок, привозили им какие-то непривычные вещи, а сами ребята ходили на дополнительные курсы, занимались с репетиторами, хорошо знали английский, легко пропускали уроки и дерзили учителям. Они сразу сбились в кучку и к себе никого не принимали – получилась эдакая местная школьная элита. Все девчонки сразу захотели с ними дружить, а ребята стали друг перед другом красоваться и выпендриваться, борясь за внимание элитной группы. У них водились деньги, они постоянно чем-то менялись, что-то доставали, перепродавали импортные сигареты, модные пластинки. Витю они к себе не принимали – он, по мнению лидера этой самой группы, был слишком сер и никчёмен.

В этот тяжёлый период он спасался своим увлечением, хотя в классе никто этого не понимал и многие смеялись. После уроков он шёл не домой, а к Павлу Петровичу в школьный полуподвал. Там находилась столярная мастерская, где проходили уроки труда у средней школы. Здание было старым, построенным в пятидесятом году – красный кирпичный фасад и белые колонны. Спускаешься по трём стёртым ступенькам, а под ногами нет-нет да и попадётся весёлый хрустящий завиток стружки. Влетаешь в класс, а там словно папа Карло трудится над своим Буратино.

Когда Витя в первый раз взял в руки перочинный ножик и под руководством Павла Петровича дотронулся до дерева, произошла магия – он так увлёкся процессом, что не заметил, как пролетел урок. В его руках обычный кусок дерева постепенно, от урока к уроку, превращался в игривого котёнка. Каждый из ребят вырезал своего персонажа. Витя всегда хотел котёнка, а родители не разрешали. С помощью учителя он буквально за несколько уроков вырезал своими руками настолько натурального котёнка, что все в классе восхитились, просили посмотреть, спрашивали, как у него это получилось, какие инструменты он использовал. Впервые он понял, какое это счастье, когда у тебя что-то получается хорошо, сколько радости и удовлетворения от работы ты испытываешь, как это – из ничего сделать что-то, нужное другим.

– Молодец, Витя! Да у тебя способности к нашему делу. Вот будешь приходить регулярно – руку поставим, технику отработаем, и ты сможешь сам придумывать модели и создавать свои авторские вещи, – похвалил Павел Петрович.

Так он начиная с четвёртого класса и пропадал в столярной мастерской, ставшей его отдушиной. Буквально через год его работы стали отправлять на конкурсы, он начал занимать первые места на выставках декоративно-прикладного искусства среди ребят своего возраста.

К седьмому классу он уже достиг такого мастерства, что сам стал придумывать не только модели, но и сложные сборные конструкции. Делал механические игрушки и головоломки. Летом на каникулах ему случайно попалась в домашней библиотеке толстенная книга Виктора Гюго «Человек, который смеётся». Начал читать от скуки – вначале показалось, что очень занудно и затянуто, но потом увлёкся невероятной по нашим временам историей. Про мальчика с изуродованным лицом, Гуинплена, и его светлую любовь к маленькой, хрупкой и слепой Дее, которая не могла увидеть своего возлюбленного, узнать о его уродстве, поэтому считала его самым красивым на свете. Удивительно, как они могли быть счастливы, живя в таком ужасном и полном несправедливостей мире. Витю поразила история перевёрнутой жизни Гуинплена: он оказался сыном титулованных родителей, вернувшим свой титул, но потерявшим при этом свою любовь и ту жизнь, которая читателю казалась невыносимой, а для главного героя была подлинно счастливой.

Находясь под впечатлением от книги, он придумал и вырезал новую игрушку – Перевёртыша. На двух параллельных деревянных палочках двигалась вверх и вниз маленькая фигурка человечка. У него было два лица: одно – с леденящей гримасой вырезанной на лице улыбки, как у Гуинплена, второе – с улыбкой, наполненной счастьем и смыслом, с радостными глазами.

Чтобы привести в движение фигурку, нужно было легонько свести палочки вместе, приближая их друг к другу, – тогда человечек начинал выполнять акробатическое сальто на руках, переворачиваясь и поднимаясь по палочкам снизу вверх. Начинал он свой путь с гримасой ужаса, а заканчивал всегда с лицом, озарённым улыбкой и обращённым на того, кто им управляет. Сможет ли человечек подняться и улыбнуться, полностью зависело от ловкости и сосредоточенности кукловода. Нужно было приноровиться, выбрать точную степень нажатия и сближения палочек, иначе фигурка, не успев дойти до вершины своего пути, резко падала вниз. Эта игрушка заняла призовое место на региональном конкурсе декоративно-прикладного искусства среди школьников средних классов.

– Ты огромный молодец, Витя, – похвалил его Павел Петрович после конкурса. – У тебя большое будущее в этой профессии, ты чувствуешь дерево и имеешь пространственное мышление, думаешь как конструктор, обладаешь добрым сердцем. Не бросай резьбу, ты сделаешь многих людей счастливыми.

– Но это же не профессия! Куда ты пойдёшь и кому нужны твои фигурки?! Будешь поступать в технический вуз и станешь инженером! – Отец был категоричен.

Петрович же, как его между собой звали ребята, за эти годы успел стать для Вити очень близким и авторитетным человеком. Но к окончанию школы Витя всё реже приходил к нему в мастерскую.

– Простите меня, Павел Петрович, но мне в институт нужно поступать, готовиться, отец ругает очень, говорит, что мы тут ерундой занимаемся.

И он поступил в МЭИ – вуз с историей и традициями. Тут тоже было разделение студентов на «крутых» и попроще – даже более жёсткое, чем в школе. В их группе были ребята и девчонки, которые почти не учились: всё время проводили за общественной работой, подготовкой студенческих мероприятий, занимались организацией смен и работ в летнем лагере МЭИ в Алуште. Оценки им ставили зачастую автоматом, с учётом заслуг перед вузом. Среди них было много тех, кто поступил по блату и изначально не собирался учиться, их карьера была распланирована родителями.

Были и такие, как Витя. Поступил сам, с трудом, едва набрав проходной балл – не технический склад ума у него был. Родители никак не могли влиять на учебный процесс – добивайся всего сам.

* * *

Он почти дошёл до дома очередной своей Лены. Да, он ещё и жил у девушки. Это было совсем неправильно, но с его вложениями в бизнес снимать квартиру он не мог. Она предложила съехаться, а он, тряпка, согласился. Теперь как бы зависел от неё. Отношения были более чем неровные, и каждый раз, когда у него опять не было денег – не расплатился клиент или сорвалась сделка, – она упрекала его не просто рублём, а ещё жильём и едой. Нужно было уходить, но к родителям он возвращаться не хотел, а самому снимать… В общем, понимаете.

Витя из-за дефолта пострадал по-крупному. Они с партнёром только в июне заказали новую партию товара из Германии, расплатились валютой, которую заняли на полгода. После «чёрного августа» их долг вырос в разы. Это была не просто тупиковая ситуация – это была катастрофа. Зарабатывали они в рублях, покупательский спрос упал, товар завис, а долг нужно было возвращать.

* * *

К окончанию института Витя научился понемногу крутиться. Нужно было зарабатывать. Мать и отец в условиях перестройки практически перестали получать зарплату в своём НИИ. Точнее сказать, на то, во что превратилась их зарплата, можно было жить не месяц, а от силы три дня. Денег в семье не хватало катастрофически. Как-то раз он застал родителей за выгребанием мелочи из копилки, чтобы купить хлеба и дотянуть до следующей зарплаты. При этом на сберкнижке были накопления, но отец категорически не разрешал к ним притрагиваться.

Многие однокурсники уже работали. Были те, кто организовывал небольшой бизнес или устроился на работу к своим успешным родителям. Отрыв таких ребят от других был колоссальным. У них были шмотки, машины, девушки, вечера в клубах, которые множились в Москве, как грибы. Если в школе социального разделения Витя почти не ощущал, то сейчас оно было налицо. И он был внизу этой общественной пирамиды.

Тогда-то он и познакомился с первой Леной. Учились вместе на одном факультете – он уже почти заканчивал, а она только поступила. Скромная девушка, разговорились в столовой. Мест не было, и она присела за его столик. Слово за слово, он сам себе удивился – не оробел, а заговорил, и как-то хорошо разговор сложился. Он потом её проводил. Через месяц встреч переехал к ней. У неё была своя комната в бабушкиной квартире. Бабушка Лены жила на даче почти круглый год, и они, по сути, были в этой квартире одни.

В совместной жизни мужчина должен быть добытчиком. Особенно тяжело парням в конфетно-букетный период. Витя подрабатывал где мог: ездил курьером для факультета, помогал разгружать товар в соседнем магазине, устроился сторожем в поликлинику. Но большие усилия приносили маленькие деньги.

При всей скромности, Лена хотела подарков не хуже, чем у её подруг, походов в рестораны, ночные клубы и казино. Витя понял, что не тянет. Прожили вместе четыре месяца, и он вернулся к родителям. Точнее, она его выгнала. Эта история наложила отпечаток на всю дальнейшую жизнь. Он очень хорошо помнил тот её обвинительно-обличительный тон, когда она кричала, что он ничтожество, ничего из себя не представляет, что он неудачник и им останется… Помнил и своё возвращение к родителям, которым тоже было не на что жить, и своё обещание окончить институт.

Без девушки с материальной стороны Вите стало легче, а вот с моральной…

Иногда, в редкие выходные, Витя выбирался в центр родного города. В девяностые только в центре Москва была более-менее ухоженной. На окраинах ужасно работали коммунальные службы, царил хаос во всех сферах градоустройства, не до уборки и красоты было властям. В центре же гремели рестораны, сияли вывесками казино, к ним подъезжали шикарные автомобили, оттуда выпархивали волшебные девушки и падали в объятия крутых мужиков.

«Кто эти люди? – думал Витя. – Как заработать? Что нужно делать, чтобы подняться до их уровня?» Витин мозг буквально кипел от неразрешимости этой задачи.

Вечерами он сидел в своей девятиметровой комнате, вырезал из дерева очередную птичку или мышку, размышлял и не видел выхода. С его инженерным образованием по специальности идти было совершенно некуда. Вокруг требовались курьеры и продавцы. Зарплаты мизерные. Тут бы концы с концами свести, а хотелось большего.

В начале девяностых рынок был абсолютно не насыщен. Кругом царствовал тотальный дефицит и зарождалось предпринимательство – так это теперь называлось, хоть всю жизнь это было не более чем спекуляцией и преследовалось по закону. Появилась масса «челноков», как правило, ими становились женщины – мужики в это непростое время пребывали в состоянии некоторой рассеянности. Однако семьи нужно было кормить, и женщины, подставив плечо, найдя друг друга на бесчисленных, ставших стихийными рынках, объединились. Ездили, летали, привозили, продавали – и уезжали за новой партией. На товар накручивали 200–300 процентов и перепродавали его по всей стране. Это был прибыльный, но очень тяжёлый и рискованный бизнес. До сих пор преклоняюсь перед женщинами, которые им занимались.

В 1992 году отменили ценообразование на продукты, что породило новую волну посредников. Они пошли другим путём. Посредник находил выход на руководство магазина, выяснял, какого товара там не хватает, связывался с поставщиком за границей, находил ещё магазины с такой же потребностью, брал с них предоплату, размещал заказ у поставщика, используя полученные средства для аванса. Потом получал товар, отгружал магазину и забирал вторую часть оплаты. Таким образом, удавалось зарабатывать, не имея начального капитала.

* * *

Виктор зашёл в магазин рядом с домом Лены. Это был новый модный супермаркет с никому не ясным названием – «ЛМ-сервис». Может быть, это были инициалы владельцев? История умалчивала. Хозяевами были два предприимчивых парня, они выкупили часть бывшего ателье и разместили там продовольственный магазин. Завезли большой ассортимент импортных баночек и упаковок. Все полки были уставлены консервированными сосисками, анчоусами, маслинами, экзотическими маслами, сырами и многими другими товарами, названия которых ни о чём не говорили местным жителям. Весь район ходил туда как на экскурсию, покупая по чуть-чуть чего-нибудь на пробу. Лена любила захаживать в этот магазин, ощущая там принадлежность к чему-то более высокому, чем окружающая действительность. Виктор хотел купить ей что-то к чаю, выбрал испанский апельсиновый джем в маленькой, почти игрушечной баночке, которая стоила как килограмм хорошей говяжьей вырезки. Купил, надо сказать, на последние деньги. Он так рассчитывал на доход от этой сделки, уже всё было обговорено. А тут опять такой облом…

Как правило, знаковые встречи и изменения в нашей жизни происходят тогда, когда ты ждёшь этого меньше всего.

Редко бывает так, что ты такой весь готовый, напомаженный, в костюме идёшь и знаешь: вот оно, сейчас случится! Мы ждём, ищем, надеемся, набиваем шишки, приобретаем опыт и хорошо ещё, если делаем выводы.

* * *

На последнем курсе и после института Витя хватался за любую возможность заработать, но всё было не то. С места он не сдвигался, капиталами не обрастал. Его копейки добавлялись к родительским, и их еле хватало на продукты.

Как-то утром он выскочил из подъезда, уже опаздывал на очередную подработку. Была зима, дворы почти не чистили. Возле дома стояла машина, вокруг неё бегал новый сосед с их лестничной площадки – он буквально пару недель назад снял квартиру и недавно заходил узнать телефон ЖЭКа. Машина плотно застряла в сугробе и буксовала, извергая из-под колёс фонтаны снега почище снегоуборщика.

– Брат, подсоби, толкани машину, не справлюсь никак! – крикнул сосед проходившему мимо Вите.

Вечером того же дня Виктор зашёл к Роме – так звали соседа – домой. Посидели за чашечкой чего покрепче, пообщались – так и началась их дружба, а потом и совместный бизнес.

Роман был старше на десять лет. Приехал в Москву из Вильнюса, где у его родителей ещё в советские времена были налажены связи по поставкам продуктов в местные лавочки. Оттуда и опыт. Рома быстро встроился в новую систему рыночных отношений и уже успешно привозил и реализовывал партии кофе и бакалеи из Германии. Хотел расширяться. Поскольку сам в Москве недавно, мало кого знал, а помощник нужен, предложил Вите попробовать работать вместе.

– Только давай сразу договоримся: никаких «нет» я слышать не хочу. Работаем вместе, делаем каждый всё, что нужно для общего дела.

* * *

Виктор открыл квартиру своими ключами, не хотел звонить – вдруг Лена занята, а он помешает. Она уже несколько месяцев не работала. Сидела дома, преимущественно болтала с подругами или проходила очередную часть «Принца Персии» на компьютере. В такие моменты её лучше было вообще не трогать – она была там, в виртуальном мире. Убираться в маленькой квартирке хозяйке тоже было недосуг, поэтому везде лежали какие-то коробки, висели вещи прошлого сезона, дожидавшиеся смены времени года, чтобы снова стать актуальными.

Витя разделся и тихо прошёл на крошечную кухню. Из второй комнаты, гордо именуемой «залом», слышался голос Лены, она громко говорила с кем-то по телефону и не слышала, как Витя вошёл.

– Да, опять с утра уехал. Обещал сегодня денег привезти, так что завтра сможем поехать. Да, и не говори, надоел мне уже. Толку никакого от него нет. Вот у других мужики как мужики, а этот только деревяшки свои никому не нужные строгать может, недоделанный.

Витя не слышал, что отвечал Лене невидимый собеседник, а она продолжала:

– Сколько раз говорила ему: пойди устройся на нормальную работу, а он вцепился в этого Ромку бесполезного, такого же неудачника, и держится за него, оба на дно идут. Думаю, что хватит с меня, нужно завязывать с этим идиотом.

Лена с увлечением объясняла кому-то всю его, Витину, никчёмность и ненужность в её жизни и в этом доме.

Он аккуратно достал из кармана баночку с апельсиновым джемом, поставил её на кухонный стол, освободив место среди грязных чашек с засохшим чаем и немытых тарелок, зашёл в соседнюю комнату, служившую им спальней и его мастерской, где иногда вечерами он отдавался своей страсти – резьбе по дереву, сложил в чемоданчик свои нехитрые стамески и ножички, пару новых заготовок, книгу по резьбе, подаренную ему ещё в школе Павлом Петровичем. Пока собирал свои немногочисленные вещи, попалась под руку игрушка со школьного конкурса – «Перевёртыш». Он сблизил палочки, и фигурка человечка послушно заскользила вверх, сменялись эмоции на его маленьком сморщенном личике. Достигнув вершины, он задорно глянул на Витю вырезанной им же когда-то давно улыбкой, словно подмигивая и говоря: «Держись, всё будет!» Вот бы и в жизни так было: перекувыркнулся – и всё по-другому, всё так, как ты хотел.

Витя шагнул в прихожую, надел пальто и тихонько вышел, притворив за собой дверь. Точка. Опять придётся возвращаться к родителям.

* * *

Виктор удачно влился в новый бизнес Романа. Они хорошо поладили, словно нашли друг друга на дороге судьбы. Витя был ведомым, а Рома – неплохим руководителем. Первые полгода прилаживались, один выполнял поручения другого, целыми днями оба носились по всей Москве, договаривались, доставляли товар, получали деньги, заключали новые сделки.

В конце первого месяца Роман рассчитался со своим новым сотрудником. Это были невероятные для Вити деньги! Он сразу закрыл все долги родителей за коммуналку и перед друзьями, у которых те занимали, и ещё осталось на вполне себе приличное существование в текущем месяце. Родители, кстати, не столько обрадовались, сколько перепугались: это откуда же сын столько денег принёс? Успокоились, когда про соседа рассказал и про новую работу – снабжение магазинов. Отец одобрил. Очень уж они переживали, что в это непонятное время он свяжется с теми, с кем не нужно, и окажется там, где не следует.

Ближайшие годы, наверное, где-то до начала двухтысячных, всё у них с Романом складывалось удачно. Нет, конечно, как и в любом бизнесе, были взлёты, а были и падения, но в общем друзья выдохнули. Витя даже купил себе машину – пусть не новый, но «мерседес». Снял квартиру на Чистых прудах в Архангельском переулке, съехав, наконец, от родителей, начал одеваться в престижных магазинах – хорошая обувь, костюм. Вот только резьбу свою забросил. Не было ни вдохновения, ни желания, да и времени не хватало на баловство это несерьёзное. Инструменты так и лежали в квартире родителей, ждали своего часа.

У ребят появился офис, ассортимент рос, количество клиентов увеличивалось. Не подумайте, что всё было так гладко. Выживали сильнейшие и те, кто мог наступать на свою совесть. Иногда нужно было где-то и силу применить, и хитрость, и даже обман. Вот тут-то они и расходились во мнении. Роман, как правило, принимал решения самостоятельно, не советуясь со своим тогда уже партнёром. Витя же, напротив, когда задним числом узнавал, как достался им тот или иной заказ, почему уволили очередного менеджера или сменили поставщика, понимал, что рано или поздно за это придётся платить – иначе быть не может.

В какой-то момент у них «снесло крышу» от успеха и денег. Виктор получал удовольствие от того, что можно было за всё платить, не заботясь о средствах. Наконец-то он приблизился к тем крутым парням, которыми восхищался в юности. Уже стал подумывать, что ещё пару лет – и сможет купить собственную квартиру.

Женщины… А что с женщинами? Вокруг него стали роиться девушки. Он вдруг стал востребован и интересен. Получив до этого отрицательный опыт с Ленами, Витя был насторожен. Не верил. Знакомился скорее для редких и красивых встреч – такую формулировку отношений использовали в газетных объявлениях тех времён, – но жить ни с кем не начинал. Отшучивался, что занят очень, не до серьёзных отношений. Даже позволял себе встречаться одновременно с несколькими дамами.

Город манил к себе. Дорогие машины, рестораны на каждом углу, шикарные женщины. Светящиеся казино, в которые друзья по новой традиции ходили каждую пятницу. Это было как на лифте прокатиться и попасть в другой мир – туда, где тебя как бы ещё не знают и куда ты не вхож, но возникает полное ощущение, что ты причастен. Как наркотик принадлежности к высшему обществу – и неважно, какой ценой это достаётся.

Блеск и нищета столицы в полной мере воплотились в самых известных казино. Туда приходили поиграть с фортуной, блеснуть друг перед другом улыбкой удачи и попытать счастья люди с разным достатком. Казино «Голден Палас» действительно выглядело как дворец: здание всё светилось и переливалось огнями, словно в голливудских фильмах. Вы знаете, что в казино не бывает окон? Это сделано для того, чтобы игроки не ощущали ход времени. В этом заведении всё было устроено для максимального комфорта играющих. Шикарный интерьер, залитые светом залы устланы богатыми коврами. На входе тебя встречает швейцар, покупаешь фишки, проходишь через охрану и попадаешь в другое измерение, словно выпадаешь из времени и реальности.

Вначале тебя поджидает ряд «одноруких бандитов» – игровые автоматы. Они для особых игроков – тех, кто хочет размяться либо примеряется к игре, пришёл в первый раз и не знает, с чего начать. Хотя есть и те, кто именно из-за автоматов приходит. На каждом автомате висит инструкция, всё просто. Клади деньги и крути барабан, нажимай на кнопку, пилик-пилик – и опа, выигрыш! Получите и распишитесь!

Дальше – огромный зал со столами для покера и штук восемь рулеток. Рулетки, как правило, оккупируют плотно, сидят вокруг стола, общаются, наблюдают, лениво делают ставки, перекидываясь словцом и потягивая горячительные напитки. Что касается напитков и еды – это всё бесплатно для игроков. Подзываешь официанта – они стоят наготове, только моргни – и заказываешь всё, что хочешь. Начиная от блинов и заканчивая чёрной икрой. Не выиграешь – так хоть поешь. Любые спиртные напитки, чай, кофе, сладости. А можно самим пройти к накрытым столам и выбрать себе закуски.

Официанты вместе с крупье начеку: когда видят, что человек входит в азарт, один начинает активнее спиртное и сигареты носить, второй – внимательнее следить за гостем, охрана за спинами играющих тоже наготове. Бывает, что кто-то крупно выигрывает и сразу уходит – это казино не нравится, таких проверяет служба безопасности. А если кто проигрывается, то, бывает, срывы у людей случаются, в обмороки падают, напиваются и дебоширят – глаз да глаз нужен. Персонал не расслабляется: обстановка такая, знаете, вроде праздник у всех, а на этом празднике все работают. На втором этаже тише. Там ресторан и сцена. Круглосуточно артисты популярные выступают. Казино анонсы даёт, привлекает зрителей на концерт, а там – и за игру.

Роман играл так, что не мог остановиться. Это было опасно в первую очередь для их бизнеса. Витя понимал ситуацию и старался ходить с ним не столько играть, сколько контролировать компаньона. Он сам не пил практически: не то чтобы не хотел, но ему повезло – организм не дружил со спиртным, поэтому удавалось сохранять трезвый ум. Пока Роман играл, Витя знакомился с девушками. Чаще всего они тоже оказывались там на работе, но были и те, что пришли отдохнуть, поиграть и познакомиться. Вот только явно не то место он выбрал для поиска своей второй половины.

Они были все какие-то искусственные, не имеющие индивидуальности, что ли, похожие друг на друга. Виктор не интересовал их как человек, отношения выстраивались однобокие – как игра в одни ворота, когда один старается, а другой только потребляет.

Теперь, с высоты приобретённого жизненного опыта, он по-другому воспринимал отношения отца и матери. То, что раньше ему казалось обыденным, привычным и скучным, на деле было очень редким и ценным – родители действительно любили, ценили и уважали друг друга. Он хотел такие же отношения, но понимал, что найти их дано не каждому. Ему с этим не везло.

В конце 90-х в Москве расплодилось огромное количество продовольственных палаток, рынков, стихийных торговых точек у метро, открылось множество мелких частных супермаркетов. Роман с Виктором бойко снабжали эту систему товарами первой необходимости, зарабатывая свой нелёгкий и не всегда честный хлеб. Продукты портились, поставки срывались, кредиты уходили в просрочку, сотрудникам задерживали зарплату. Балансируя на грани рентабельности и влезая во всё большие долги, Роман ощущал себя крупным бизнесменом, сорил деньгами направо и налево, а Виктор, доверяя партнёру и занимаясь логистикой, а не финансами, верил, что всё у них хорошо.

В это же время крупные челночные рынки стали отходить на второй план. «Лужники» и «Черкизон» стали сдавать позиции более удобным и комфортным для покупателей многофункциональным торговым комплексам. В 1997 году открылся первый «Рамстор» на Ярцевской, торговый комплекс «Охотный ряд» на Манежной площади, а в 2002-м появился «Крокус Сити Молл» – это было начало конца бизнеса тысяч мелких предпринимателей и наших героев.

Как-то незаметно большинство их клиентов стали работать с крупными сетевыми поставщиками, которые могли обеспечить оперативную доставку, товарооборот и ассортимент. Роман с Виктором не успели вовремя перестроиться. Параллельно пришло несколько проверок, был досрочно расторгнут договор на аренду офиса из-за перепрофилирования здания.

С каждым днём работать становилось всё труднее, сети и монополии напирали. Роман, живущий на широкую ногу, не менял своих привычек, финансовое положение в их фирме было плачевным. Начались суды с поставщиками, обязательства перед которыми они не выполнили, с сотрудниками, зарплаты которым не выплачивались, с налоговой – за долги по налогам. Одновременно склады разрывали договоры аренды места, нужно было куда-то вывозить товар, когда его не брали заказчики, продукты портились и утилизировались, а кредиты, взятые под поставки, нужно было погашать.

Вите пришлось опять вернуться в родительскую квартиру. Отец к тому времени умер, мама была совсем одна. Она стала какая-то маленькая и худенькая, как девочка. Она родила его поздно, почти в сорок. Сейчас их разница в возрасте очень ощущалась. Всегда подтянутая и собранная, теперь она сильно сдала и в свои семьдесят с небольшим выглядела намного старше. Горе от потери мужа иссушило её. Витя старался оградить её от своих проблем, хорохорился, держался и не показывал уныния, что давалось ему нелегко. Депрессия накрыла их дом.

Оставаясь вечерами наедине с собой, Витя размышлял о ситуации, в которую попал. Вот говорят, что Москва – для москвичей. А что, они, эти самые москвичи, чем-то отличаются от других людей? Сам по себе город стремительный, он влечёт своими пульсирующими артериями проспектов, манит сиянием витрин бутиков, обещая сказку, показывает тебе красивую картинку жизни, где всё просто и легко. Утренний капучино, дорогой костюм, жена – шикарная блондинка с ногами от ушей, милые детишки в частной школе, отдых на Мальдивах, огромная квартира, друзья с яхтами. Как этого достичь, и у кого из окружающих реально есть такая жизнь?

Когда в обеденное время, именуемое теперь модным словом «ланч», ты идёшь по центру города, кажется, что все вокруг тебя именно так и живут. Рестораны и кафе переполнены, в них сидят люди, упакованные с ног до головы в бренды, они приветливо улыбаются друг другу, выделяют себе двадцать три минуты на порцию фузилли с лососем, чашечку эспрессо, непременно с водой, чмокают друг друга в щёчку и разлетаются. Куда улетают эти люди, чем они занимаются, о чём думают и мечтают, счастливы ли они? На эти вопросы не просто нет ответов – их никто не ищет. Просто нет времени остановиться и хотя бы задуматься: гонка по вертикали затягивает – беги, а то упадёшь, а встать не то что не помогут – не дадут…

Ему уже было под сорок, и он несколько раз был у самой своей цели, но потом опять оказывался в начальной точке. Всё заработанное куда-то исчезало, ничего не накапливалось и не прирастало, разве что тот старенький «мерседес» всё ещё оставался при нём.

Ситуация с судами и кредитами достигла своего апогея. На Романа завели уголовное дело как на генерального директора их организации. Нужно было как-то выкручиваться и спасать товарища. Рома же был не местный, он так и снимал квартиру, своей купить не смог, всё проигрывал или вкладывал в товар. После переговоров с адвокатом о перспективах дела стало ясно, что нужно искать деньги, тогда срок мог стать условным.

Виктор заложил родительскую квартиру и взял очередной кредит, на себя лично, как физическое лицо, так как на их фирму кредиты уже не давали.

– Спасибо, друг! Мы обязательно перекрутимся и отдадим, – уверял Роман. – Я уже договорился о новой поставке для той сети универсамов, нужно немного подождать, пока нам производитель отгрузит товар.

Витя просто похлопал товарища по плечу, мол, всё хорошо. Сказать тут было нечего. Оставалось только верить и работать ещё больше. Хотя на душе было ужасно противно, даже представить страшно было, что случится, если они не перекрутятся и квартиру родителей придётся отдать банку за долги.

Пытаясь встроиться в новую реальность, они стали выпускать линейку круп под собственным брендом, планируя раскручивать его и предлагать через тендеры крупным сетям. На это тоже нужны были деньги. Разработка фирменного стиля, упаковка, реклама и продвижение. Обратились в брендинговое агентство. Им придумали марку – «ВиРо». Фирменные персонажи – два хомяка с мешками зерна стоят, обнявшись, на фоне колосящегося поля. Работа над этим проектом была интересной, ребята попались молодые и креативные. Заключили договор с оптовым поставщиком, с фасовочным производством. Первая партия упаковки была готова.

На этот проект они оба и рассчитывали, когда брали очередной кредит под залог Витиной квартиры. Мать он в известность не поставил. Она всегда была далека от финансовой стороны жизни, всё решал отец. После его смерти она написала дарственную на сына, так что квартира стала принадлежать ему.

* * *

Сегодня Витя ехал в типографию, утверждать сигнальный образец упаковки для новой партии. Роман в этот день встречался с адвокатом, его вызвали к следователю. Все вопросы по производству новой партии товара и запуску бренда Витя разруливал сам.

Днём в Москве всегда пробки. Когда кредиты на автомобили стали раздавать как горячие пирожки, предлагая всем подряд оформление прямо в автосалонах, количество машин на улицах увеличивалось буквально ежедневно. Витя стал иногда «бомбить» на своём «мерседесе», поскольку денег катастрофически не хватало. Сейчас они были в состоянии жесточайшей экономии: суды и выплаты зарплат сотрудникам, своевременное погашение платежей по многочисленным кредитам съедали весь ежемесячный доход, которого сейчас толком и не было, денег на собственную зарплату практически не оставалось. Да и как платить себе, когда не можешь с людьми рассчитаться?

Вот и сегодня по дороге в типографию он стоял в пробке на Таганской площади, когда увидел голосующую на остановке девушку, видимо отчаявшуюся попасть на автобус. Решил, что если она дождётся, когда он вырвется из намертво стоящего потока и доедет до неё, то предложит подвезти. Правда сказать, частенько он делал это бесплатно, стеснялся просить денег за свою услугу. Девушки воспринимали парня на крутой, по их мнению, тачке не как таксиста, а как доброго самаритянина.

Вы когда-нибудь видели Таганскую площадь пустой? Мне удалось её такой застать. В моём детстве и молодости, когда я, приехав в гости к двоюродной сестре мамы, гуляла там вечером, можно было поймать момент, когда вечерний трафик закончился, все разъехались отдыхать, а утренний ещё не начался. В это время Таганская площадь погружалась в редкую тишину – она отдыхала. Особенно хорошо это чувствовалось в конце мая, когда над Москвой царят белые ночи, почти как в Питере, только более прозрачные и насыщенные красками затянувшихся закатов. Стремительно охлаждающийся воздух накрывал площадь, от асфальта шло еле заметное испарение. Площадь круглая, в её центре раньше был сквер, точно маленький заблудившийся лес посреди шума машин. В сквере встречались парочки, все со своими интересами. Двухэтажные особнячки, взявшие площадь в кольцо, тихо засыпали, улучив момент тишины между вечерним и утренним потоком автомобилей. На универмаге «Звёздочка» задорно мерцала вывеска, напоминая всем участникам вечеринки: «Скоро, скоро будет утро».

Время и тут внесло свои коррективы: площадь расширили, транспортные потоки оптимизировали, сквер ликвидировали. Витя уже подобрался к съезду на Большие Каменщики, на пересечении с которым и заприметил девушку. Там была автобусная остановка, а вот автобуса не было и явно не предвиделось – он, как и все, заснул где-то в пробке.

– Девушка, вам куда ехать? Может быть, нам по пути? Готов подвезти. – Он наконец-то преодолел пробку и вырвался на Большие Каменщики, там, как правило, уже не было препятствий. До типографии, которая находилась в районе Павелецкого вокзала, можно было домчаться достаточно быстро. Витя специально выбрал такой маршрут, чтобы и в пробке дальше не стоять, и девушку подвезти.

– Спасибо за предложение, не стоит, я дождусь автобуса. – Она как-то испуганно сделала пару шагов назад, когда он остановился и опустил стекло.

– У вас нет шансов на автобус, вам меня прислали, – улыбаясь, сказал он. – Садитесь, не бойтесь, я, может, и страшный, но точно не кусаюсь… Еду на Летниковскую, если вам по пути, могу захватить.

– Ой, надо же, и мне туда же! Точно, вас прислали, – улыбнулась она в ответ.

– Я же говорю вам, что за вами и приехал. – Витя вышел из машины и, как галантный джентльмен из фильма – ему почему-то живо представилась такая сцена, – открыл пассажирскую дверь, приглашая девушку сесть.

В машину-то она села, но сразу как-то притихла, ехала почти всю дорогу молча. Хотя он пытался шутить, но разговорить её не смог. Она только молча кивала, рассматривая дорогу, и была напряжена. Поставила маленькую чёрную сумочку на колени, придерживала её рукой, зажав снятую перчатку. Полы лилового пальто разошлись, из-под них виднелись аккуратные коленки, обтянутые прозрачными и тонкими не по сезону колготками. Девушка коленок явно стеснялась, смешно ёрзала на сиденье, стараясь прикрыть их той самой сумочкой. Витя видел её только в профиль, она сосредоточенно смотрела на дорогу, специально не оборачивалась на водителя.

– Так вам куда точно на Летниковской? Улица-то длинная.

– Мне семнадцатый дом, там типография.

– Вот это совпадение! Мне туда же!

Девушка Вите начинала нравиться. Что-то такое неуловимо трогательное было в её естественной стеснительности, в нежелании специально понравиться или познакомиться. Она отстранялась от него и этим привлекала ещё больше. Профиль был очень милым – тонкие черты лица, выразительные карие глаза и густая чёлка, выглядывающая из-под шапки с помпоном, словно детской, но смешно сдвинутой набок и так подходящей к этому лиловому пальтишку с меховой оторочкой. Маленького роста, худенькая, незнакомка казалась очень хрупкой.

– А вы зачем к нам едете? – всё так же, не поворачиваясь к нему, спросила девушка. «Профиль осмелился заговорить», – отметил про себя Витя.

– Мы у вас тираж разместили. Этикетки и упаковку для нового бренда продуктов заказали, там ещё хомяки нарисованы. Может быть, видели?

– «ВиРо»? – уточнила она.

– Да, именно так. Вот я и есть «Ви» от этого самого «ВиРо», меня Виктор зовут. – Он притормозил на светофоре и, пока пешеходы, несмело двигаясь по обледеневшей улице, перемещались с одной стороны дороги на другую, протянул девушке руку.

Справа от них был Новоспасский мужской монастырь, а за ним – Москва-река. Выглянуло солнце, и над колокольней монастыря показалась двойная радуга, одна над другой. Они оба её заметили, удивлённо переглянулись.

– Радуга – на счастье, – сказала она.

И, улыбнувшись, сняла вторую перчатку и вложила свою озябшую ладошку в его руку.

– А… Так вы – наш заказчик! Надо же, какое совпадение! Меня Еляна зовут, я дизайнер.

Еляна. Да, да, да – опять Лена, почти Лена. Её звали Еляна. Он даже сразу не понял, переспрашивал два или три раза – такое непривычное имя.

Она заняла своё место в сердце и душе Вити сразу, как-то незатейливо, совсем не стараясь ему понравиться, и поселилась там прочно и навсегда. Ему хотелось, чтобы навсегда. Когда приехали на место, расстегнула сумочку и попыталась заплатить за проезд. Он отказывался, отшучиваясь, что всё оплачено, его ведь за ней прислали. Она сначала не поняла шутки и начала выяснять, кто заплатил, потом поняла, что он смеётся, и, покраснев, улыбнулась в ответ – третий раз за их маленькую поездку озарила его необыкновенной искренней улыбкой.

Знаете, бывают такие люди, такие встречи, когда у тебя мурашки по всему телу, когда ты понимаешь, что ждал этого человека, знал его всегда, потерял когда-то давно и ждал.

Даже более того, ты просто был уверен, что он обязательно найдётся, а когда это происходит – осознаёшь, что жизнь твоя теперь изменится, ведь ты больше не один. Не всем даны эти встречи. Но у каждого есть такой человек, только бывает так, что путь к нему – это вся твоя жизнь.

Прошло около года. Романа осудили. Дали десять месяцев условно. Теперь раз в месяц он ходил отмечаться в отделение службы исполнения наказаний. Виктор стал больше внимания уделять финансам их компании. Если раньше он вообще ничего не контролировал и не вникал, то сейчас убедил Рому взять нового бухгалтера и еженедельно выяснял у того, как обстоят дела. А дела шли с трудом – крупные сети монополизировали весь рынок. Мелкие магазины предпочитали работать с большими оптовыми поставщиками, которые обеспечивали огромный ассортимент, сервис, предоставляли свой склад, забирали просрочку, отслеживали документооборот.

Ребят штормило. Для того чтобы стать крупным сервисным поставщиком, у них не хватало ресурсов и оборотного капитала. Пробовали выпускать продукцию под собственным брендом, дизайн которого заказывали ранее, хотели участвовать в ставших популярными тендерах как производители, но и здесь столкнулись с трудностями. Рынок был излишне монополизирован и коррумпирован. Тендеры выигрывали одни и те же компании, там всё было проплачено заранее, и прорваться «с улицы» не представлялось возможным. Но если ты вдруг и выигрывал, то условия были зверскими. Нужно было поставить товар, обеспечив логистику и упаковку, а оплата – после реализации товара продавцом через 60 дней. То есть средства замораживались в товаре, на закупку нового опять не хватало, а они были по уши в кредитах и долгах.

Иногда Виктору казалось, что он сходит с ума. Это был какой-то замкнутый круг, из которого как будто нет выхода. Он постоянно был кому-то должен. Арендодателям, сотрудникам, поставщикам, заказчикам, госорганам. Все ежедневно от него чего-то требовали. Когда ты учредитель, а не один из наёмных сотрудников, у тебя нет шансов проснуться свободным от всего этого. Ты – в тисках обстоятельств, причём с осознанием, что в эти тиски ты сам же себя и поместил в погоне за призрачным счастьем быть не хуже других.

Единственное, что спасало его сейчас, – их отношения с Еляной. Буквально через три месяца после знакомства – а в этот период он часто стал ездить в типографию, придумывая всё новые задачи для своего хрупкого дизайнера, – они съехались. Он предложил ей переехать к нему – пусть в малюсенькую, но свою комнату. Она некоторое время раздумывала. Еляна жила вместе с отцом и матерью на западе Москвы, в районе Филёвского парка, привыкла и не хотела переезжать, да и родителей оставлять тоже не хотела – а он думал, что она в нём сомневается. Сам себя считал нестабильным каким-то. Что ценно было в их отношениях – и этого, кстати, никогда не было у него с предыдущими Ленами, – они в самом начале договорились друг другу не врать, доверять и проговаривать проблемы. Это сразу, как только они начали встречаться, предложила Еляна. Так было заведено в её семье, и она хотела привнести это в их отношения.

Виктор сказал ей, как ему важно быть рядом с ней, знать, что она ждёт его дома, каждый день к ней возвращаться. Вариант отношений для редких и красивых встреч его совсем не устраивал. Он на физическом уровне ощущал, что она ему необходима. Чувствовал, что он может и хочет о ней заботиться. Она казалась такой хрупкой и ранимой, тонкой творческой натурой. Постоянно чем-то увлекалась, чему-то училась, при встрече увлечённо рассказывала, что узнала сегодня интересного, как прошёл день, интересовалась его жизнью. Именно это – интерес к его делам, к его жизни – было новым для Виктора. До этого в отношениях с женщинами его как бы и не было. То есть он был в позиции «должен». Тут было всё по-другому.

В первый же совместный вечер в его квартире Еляна подружилась с Витиной мамой, как-то легко и почти с порога, обаяв её буквально двумя-тремя фразами, измерив ей давление и обсудив мамин любимый сериал. А затем, повязав фартук, отправилась на кухню готовить любимый Витин борщ. Причём всё это было сделано настолько естественным образом, будто бы она всегда знала Витю, его маму и вообще жила в этой квартире. Дальше был борщ, довольная, словно очнувшаяся от своего горя-небытия мама, счастливый Витя и буквально порхающая среди всего этого благоденствия Еляна.

Витя подумывал сделать ей предложение. Но что он мог ей дать? Квартира в залоге, бизнес в упадке, и ещё неизвестно, смогут ли они с Романом его поднять. По найму он почти никогда не работал, не считая подработок в молодости, куда идти – не представлял, денег толком нет. Ну что из него за муж для молодой – а она была моложе его на шесть лет, – красивой женщины? Поэтому он уже несколько раз почти решался сделать предложение, но всё откладывал, ждал, что ситуация с бизнесом изменится.

Что до их бизнеса, казалось, что хуже быть не может, что они уже прошли через всё, но с каждым новым витком неприятностей выяснялось, что раньше было очень даже неплохо, а вот теперь… Этого он боялся больше всего на свете. Банк, в котором он брал кредит под залог квартиры родителей, обанкротился, и права на кредиты передали другому финансовому учреждению, которое потребовало погасить кредит досрочно.

Еляна шла с работы и планировала вечер: сегодня она будет готовить домашние котлеты по рецепту бабушки.

* * *

Бабуля жила под Рязанью в деревне Головачёво. Три века назад её основали потомки рыцарей Ливонского ордена, как они сами себя называли, осевшие в этих местах после кровопролитных сражений отнюдь не по своей воле. По сохранившемуся поверью, в конце XVIII века в эту местность сослали людей в потрёпанном европейском платье, в самый центр Мещерского леса, бежать откуда было делом бесполезным – либо сам в болотах утонешь, либо зверь разорвёт. Еляна так и представляла себе этих вельмож в потрёпанной, прежде богатой одежде, когда бабушка рассказывала очередную историю, дошедшую до неё от родителей или односельчан. Будучи людьми образованными, дальние предки, оказавшись в глухом лесу, проявили смекалку и приложили все свои знания на создание человеческих условий для выживания – своего и своих потомков. Не хотели пришлые люди делиться навыками по строительству и обработке полезных металлов с местными. Зато деревню знатную заложили. Дома крепкие по науке построили. В итоге соединились родственными узами с местным населением – куда же без этого? Нарожали детишек и прочно слились с землёй русской.

В 1913 году к деревне была проложена узкоколейная железная дорога, она обслуживала предприятие по заготовке леса и торфа. Родители бабули приехали работать на это предприятие совсем молодыми, обустроились, поставили дом, в нём и остались. На лесозаготовке трудилось всё местное население. Коров доили, детей кормили, оставляли на стариков, когда взрослые уходили валить и обрабатывать лес. Из леса брёвна тащили хлыстами, а потом грузили в вагоны. Село разрослось, насчитывало около 800 человек. Там и родилась Марфа Семёновна, бабушка Еляны, и её сёстры, там прошло всё их детство и молодость. Там же бабушка пережила войну, помогая эвакуированным из Ленинграда. В их доме жило несколько семей. Все вместе переносили тяготы судьбы, вместе работали и готовили. Этим рецептом с бабулей поделилась пожилая женщина, которая жила в их доме в то тяжёлое время. Котлеты получались невероятно сочными и воздушными.

«Мой дед служил у одного генерала, его жена частенько устраивала богатые застолья. Дед был поваром, – рассказывала эвакуированная ленинградка. – Тогда уже модно стало подавать блюда по очереди. Такая подача, во-первых, давала возможность гостям отведать пищу горячей, а во-вторых, грамотно чередовать вкусы. Во Франции в это же время всё приготовленное выставляли на стол одновременно, это было свидетельством богатства приёма. Несмотря на спиртовки, горелки и поддоны с горячей водой, еда быстро остывала, заветривалась и становилась невкусной. Французы долго сопротивлялись русской подаче, якобы так пустым выглядит стол… На самом деле у них просто не хватало персонала, а точнее, средств на его содержание. На банкетах у генерала, по рассказам деда, стояло аж по три лакея за каждым гостем, пировали с размахом и изысканным меню, соревнуясь между собой. Оттуда в их семью и пришёл рецепт скобелевских битков, а по-простому – котлет по-скобелевски».

Далее коренная жительница Ленинграда, оказавшаяся в глухом рязанском селе, так живописно и с таким смаком описывала приготовление этих волшебных битков, что все, слушавшие в избе, словно отведали их сами и побывали на том генеральском приёме, – уж очень артистичная была женщина. Готовить их во время войны всё равно было не из чего, про них только говорили, вспоминая как что-то хорошее из той, обычной жизни. Словно на спектакль сходили. Рецепт записали и убрали в дальний ящик, но потом, в более сытые времена, котлеты стали особенным праздничным блюдом на столе в доме бабушки. Марфе Семёновне уже почти девяносто, а рецепт она помнила и передала внучке, с наказом хранить и детишек своих баловать. Каждый раз, когда они приезжали к бабуле, на горячее были эти самые любимые битки по-скобелевски.

* * *

Еляна специально съездила после работы на Баррикадную, в знаменитую высотку, там был такой богатый гастроном. Цены, по правде сказать, тоже космические, но и выбор огромный, не как везде. Долго рассматривала витрину, примеряясь, что же лучше взять, а потом решила: гулять так гулять!

– Взвесьте мне, пожалуйста, вон тот кусочек телятины и пару куриных филе из грудки. Да, и сметану дайте, вон ту, жирную.

Вошла в квартиру, открыв дверь уже своим ключом. Витиной обуви в прихожей не было, значит, опять задерживается.

– Добрый вечер, я вернулась. Сейчас котлеты будем делать, те самые! – поздоровалась она с матерью Виктора, заглянув в её комнату.

Прошла на кухню – какая всё-таки тут маленькая кухня, никак она не привыкнет. У её родителей кухня была двенадцать метров, квартира просторная, новой планировки, да и у бабули дом был хоть и старый, но большой. Его несколько раз расширяли, ремонтировали, сохраняя центральную часть, сложенную крепко и на века родителями бабули из заготавливаемого леса.

Еляна выложила на стол свои покупки, надела фартук и принялась готовить. Знала точно, что сейчас и Раиса Николаевна подойдёт, попрощается с подругой по телефону – и скорее к Еляне. Ей самой нравилась мама Вити. Она была очень спокойной, хозяйственной и щедро делилась тем, что знала. Витя рассказывал, что мама тяжело перенесла смерть мужа, замкнулась, а с Еляной стала потихоньку оживать. Всё-таки одной дома целыми днями тяжело. Сын возвращается поздно и уставший, не поговоришь особо. А тут такое солнышко в доме! Да, именно так Раиса Николаевна и звала Еляну – «наше солнышко».

Пока продукты подготавливала, картошку чистила, тут и Раиса Николаевна пришла из своей комнаты.

– Чем помочь тебе, солнышко?

– Вы сидите, я сама справлюсь, лучше расскажите мне что-нибудь про Витю.

А что ещё матери нужно, как не о сыне поговорить? Потёк ручейком женский разговор.

Виктор сидел возле дома в машине и не мог найти в себе силы подняться в квартиру. Днём он съездил в банк, кредит ведь был на нём, и официально Роман никакого отношения к нему не имел, как, собственно, и компания, ради спасения которой эти деньги добывались в своё время.

Виктор частенько не успевал в срок погасить ежемесячный платёж, денег в компании просто не было, а у него отсутствовали другие источники дохода. В банке разговор был короткий: девушка-операционист по работе с должниками абсолютно бесцветным голосом сообщила, что ему следует в трёхдневный срок вернуть кредит либо банк выставит на торги квартиру, находящуюся в залоге.

Сильно встревоженный, хотя нет – просто в ужасе, он поехал в офис, к Роману.

– Рома, всё плохо. Банк требует срочно выплатить весь кредит, расторгает кредитный договор либо будет продавать мамину квартиру. Нужно что-то срочно решать, ты же понимаешь, что будет с матерью, если я ей об этом скажу? Она лишится квартиры, да и я тоже.

– Вить, ты прости, но я тут никак не могу тебе помочь. Ты же знаешь, что денег на счетах компании нет, заложить мне нечего, когда мы раскрутимся с новым брендом – неизвестно. Даже не знаю, что тебе сказать. Да плюнь ты на них! Симку смени, будут в квартиру приходить – милицию вызывай, мол, неправомерно требуют выселиться. Пока разберутся, там как-то всё и образуется.

– Как же так? Мы же с тобой договаривались, я же для нас эти деньги брал, мы их в общее дело вложили, за суды твои платили. Я не могу так поступать ни с матерью, ни с банком, ты же знаешь.

– Не можешь? А нечего было лезть в бизнес, раз ты такой порядочный, тут таким не место! – Роман резко встал, поднял портфель, забросил туда документы, лежавшие на столе, и вышел из кабинета, хлопнув дверью.

«Вот и приехали…» – подумал Витя.

Еляна ловко разделала телятину, нарубила её острым ножом. Витя ещё в школе научился отменно точить ножи, сказал, что его преподаватель по труду обучил, что это было очень важно для работы с деревом – острый нож. «Не порежься только, он как бритва», – предупредил, передавая ей только что заточенный нож. Это, кстати, редкость – острые ножи в доме. В ту же миску порубила куриное филе, добавила соли и перца, стала отбивать фарш.

– Как у тебя хорошо получается. Это бабушка научила? – спросила Раиса Николаевна.

– Да, я всё детство эти котлеты делала, когда в гости к бабуле приезжала. И мама моя их тоже готовит, отец любит. У бабушки раньше вся деревня собиралась, когда сын к ней приезжал. Такие все весёлые были, песни пели, соленья ели. Грибы, помидорки там разные. А мы, дети, вокруг крутимся, пирожки таскаем. Соседи всё больше пельмени лепили, когда гостей много, а у нас эти скобелевские битки прижились… Очень тепло бабуля о той женщине из Питера рассказывала, так много они вместе пережили в войну.

Еляна закончила отбивать фарш, обваляла каждую котлету в заранее нарезанных мелких кусочках хлеба и выложила на сковороду с разогретым топлёным маслом.

– Солнышко, а тебе Виктор мой предложение-то не сделал ещё?

Еляна вытерла руки о фартук, перевернула котлеты и присела на табуретку за их маленький складной стол, покрытый новенькой клеёнкой с ромашками.

– Да вот не решится никак, Раиса Николаевна, я сама очень переживаю. Вижу, что хочет, но не осмеливается, думает, наверное, что нечего ему мне предложить, вот и тянет.

Послышался звук открываемой двери.

– Ой, Витя пришёл! – Еляна выключила газ под котлетами и поспешила в прихожую.

– Ну, как вы тут, девчонки? – Виктор старался выглядеть насколько возможно весёлым.

– У нас всё отлично! Мы вот тут котлеты жарим. Еляночка молодец, уже почти всё приготовила. – Раиса Николаевна тоже стояла в прихожей и смотрела то на сына, то на будущую, как она надеялась, невестку, думая: «Как же они подходят друг другу. Какое счастье, что Господь свёл их!»

– Еля, – так ласково он называл Еляну, специально не хотел сокращать её имя до Лены – ну, вы понимаете почему. – Я вот тут хлеба принёс, через сколько будем ужинать? – Ему казалось, что голос предательски дрожит и он не сможет справиться с тем ураганом, который сейчас происходил в его мыслях.

Он смотрел на своих самых дорогих и любимых на свете женщин, которые удивительным образом так поладили друг с другом, словно мать и дочь, смотрел и не понимал, что ему делать, как он вообще может озвучить ту страшную новость, которую принёс.

* * *

Витя всю жизнь – от рождения и до своих почти сорока лет – прожил в одном и том же городе, районе и квартире. И ничего ему, как москвичу, с неба так и не упало, не приросло, легко не далось. Вся его жизнь была сосредоточена вокруг этой родительской квартиры. Школа, рынок, спортивная площадка, школьные друзья, соседи и даже старушки на лавочке – всё было родным и стабильным. Он мало путешествовал в своей жизни, разве что с родителями на море в Крым ездил да с Романом пару раз в Таиланд летал. Да, он жил несколько раз у женщин, однажды снимал квартиру на Чистых прудах, недолго и затратно, но это другая история. Самое главное – он не представлял, как можно объяснить матери переезд, это же может вообще убить её! Вспомнить только, сколько лет она оплакивает отца.

* * *

– Ладно, ты раздевайся, мой руки и приходи на кухню, мы с мамой пока стол накроем, а я соус доделаю.

Скобелевские битки положено было подавать с картофельным пюре и поливать соусом. Соус вроде простой совсем, но со своим секретом и особенностью. Когда квадратики хлеба обжаривались, биточки вынимались из сковородки, середина котлет за это время прожариться не успевала, иначе сгорит хлеб, поэтому их помещали в духовку доходить, а в масло с ароматным мясным соком после обжарки добавляли сметану и муку, чуть водички, соли и мускатного ореха. Соус получался в меру густым, сливочным и по вкусу за счёт ореха похожим на грибной жульен. В деревне с мускатным орехом было туго, бабуля частенько клала растёртые в порошок сушёные белые грибы, которые они вместе в конце августа собирали среди сосен в лесу, окружавшем деревню.

Еляна вытащила кругленькие, как на подбор, хрустящие биточки из духовки, разложила на тарелки с пюре, полила соусом, выставила на стол квашеную капусту, предварительно принеся её с балкона. Раньше Витин папа квасил её по своему рецепту, а в этом году они вместе ходили на рынок, а потом Раиса Николаевна рассказала, как всё нужно сделать, и у них получилось! Восхитительно получилось! Их первая совместная капустка!

– Все за стол! – весело возвестила Еляна. – Ужин готов!

Витя стоял в ванной над маленькой раковиной и смотрел на убегающую сквозь пальцы воду. Так и время его убежало, ускользнули мысли и мечты… Только вроде всё начинало складываться, как тут же разваливалось, утекало куда-то, словно не его это всё было, а чужое, которое он себе взять собирался. А тут раз – и будто по рукам его бьют, да не один раз, а снова и снова. Что-то не то он делает, а что – не поймёт. Вроде все так живут, только у него ну совсем не выходит. Он присел на край ванны, чуть не оборвав занавеску. Оглядел стены, кафель, который ещё отец выкладывал, сам он ремонт так и не собрался сделать, хоть мать и просила сколько раз. Всё куда-то бежал, бежал на одном месте. Теперь и это заберут. Не нужен больше тут ремонт. Он вытер руки, закрыл воду и пошёл на голос Еляны – девушки, без которой больше не представлял своей жизни.

Утром он отвёз её на работу. Прощался долго. Держал за руку в машине, прижимался к её тонкой, невесомой, такой родной ручке губами и не мог отпустить, еле сдерживаясь от слёз. Она, не понимая, отчего он так растрогался, пыталась его развеселить, говорила о планах на вечер, предлагала встретиться в центре и пойти на каток… Таким восхитительным ручейком журчала её речь, когда Еляна рассказывала про подругу, которая не умела кататься и научилась, про каток возле сада «Эрмитаж». Он никак не мог наслушаться…

Вернулся домой и начал смотреть в интернете варианты съёма. Для себя он уже принял решение, что будет закрывать кредит квартирой. Другого варианта не было.

Ближе к шести вечера написал Еляне сообщение в мессенджере: «Прости, нам нужно расстаться. Я всё решил. Соберу твои вещи и привезу тебе в выходные. Не пиши мне больше. Конец».

Долго смотрел на свой текст и не решался отправить, понимая, что убивает всех – её, себя и маму, которая привязалась к Еляне, как к родной дочери. Немного помедлил и отправил, в этот момент словно оборвалось что-то внутри. Пару часов сидел у окна и смотрел в одну точку, в сторону своей школы, которая была оттуда видна. Сколько надежд было в то время, и к чему он пришёл? Бизнесмен недоделанный, даже любимую женщину не смог сохранить! Но он не мог с ней так поступить. Еляна жила всю жизнь с родителями, они – обеспеченные люди, вырастили её в любви и достатке, разве может он её в съёмную квартиру тащить, без работы, перспектив, с пожилой матерью на шее. Эгоизм высшей степени. «Ей так будет лучше», – решил он для себя, засунул поглубже свою боль и начал жить сначала.

Около трёх месяцев длился процесс передачи квартиры банку, подписание документов, переселение в другое жильё, обустройство. Виктор боялся и переживал перед предстоящим разговором с матерью: как она перенесёт новость о потере квартиры, на которую они с отцом зарабатывали долгие годы, выплачивая значительную часть зарплаты и во всём себе отказывая. Но всё прошло достаточно спокойно. Он решил сказать ей всю правду. Рассказал про свой бизнес, суды, как пытался спасти друга и компанию, про предательство Романа. Разговор получился длинным и откровенным. Наверное, они ни разу в жизни так не разговаривали. Из него бесконечным потоком лились слова: вначале он пытался себя сдерживать, оберегая её, боясь, что она не поймёт многих ситуаций, фраз и терминов, а потом его словно прорвало. Он и плакал, и смеялся, а она жалела его и понимающе кивала.

– Да, сынок, я понимаю. Я всё понимаю. Как же тебе тяжело в этом мире с твоей честностью, отец тоже поэтому простым инженером так и остался, не мог против совести идти. Ну, ничего, сыночек, мы справимся. Что нужно делать? Я с тобой. Хорошо, что ты всё рассказал, так легче будет.

– Мам, я хочу нам квартиру снять. Временно туда переедем. А там я что-нибудь придумаю, работу найду другую, две работы, ты только не волнуйся. Я много всего вынес из этой истории и уже повзрослел.

– Витенька, можно я задам один вопрос?

– С Еляной всё закончено. Я сам так решил, не хочу её в это впутывать. Ей детей нужно рожать, а какие со мной сейчас дети? Так ей будет лучше.

Мать прижала к себе его голову и, покачивая, как маленького, приговаривала: «Всё образуется, всё обязательно образуется, мы справимся, я тебя не подведу».

И действительно, она как-то вся собралась, по-деловому подошла к сбору вещей, он даже удивился. Витя искал варианты съёмных квартир. Учитывая, что дохода у него не было, как и на что снимать, он толком не понимал. Мать активно подключилась к решению этого вопроса. Стала обзванивать многочисленных подруг, двоюродной сестре позвонила, с которой редко общалась. О том, что у них забирают квартиру, не рассказывала, спрашивала совета, мол, Витеньке с девушкой снять хотим, может быть, что посоветуете? Многие обещали помочь, но вариант не находился. В этот период они много всего выбросили.

Оказывается, за годы жизни в квартире такое количество ненужного собирается! Просто освобождение какое-то произошло. Виктор разбирал свою комнату и антресоли – такие закуточки под потолком были, наверное, во всех советских квартирах, где пространства катастрофически не хватало, и хваткие граждане проявляли инженерную смекалку. Антресоли были у всех разные, чаще над коридором. У кого-то просто полка, кто-то дверцы мастерил, а кто-то по всей квартире их делал, даже в микроскопическом санузле – зачем такой потолок высокий? Раз – и туда антресоль! Витин папа не отставал от других в этом антресольном поветрии. У них в квартире эти хранилища имелись, и не в одном месте. Вообще, антресоли – это удивительное место, как чёрная дыра. Туда складываешь что-то очень ценное и нужное со словами «обязательно пригодится», а вытаскиваешь совершенно бесполезное и совсем ненужное. Удивительное рядом!

Виктор на антресоли в своей комнате обнаружил давно забытые инструменты для резьбы по дереву. Вытащил старый дипломат – отец ему отдал своё сокровище, когда оно поизносилось и стало неактуальным, – так в нём всё и хранилось, путешествовало с хозяином по городу. Когда у девушек жил и квартиру снимал, всегда с собой брал – думал повырезать на досуге, а досуга-то и не было. Сохраняя спокойствие, Виктор отщёлкнул замки, ощутив холодный металл окантовки дипломата. Изнутри пахнуло деревом. Это непередаваемый запах – кто работает с деревом, тот знает. Всё лежало на своих местах. Со дна чемоданчика на него грустно смотрел Перевёртыш.

– Да, давненько мы с тобой не виделись, дружок! – Витя взял игрушку в руку и аккуратно свёл концы палочек вместе, загадав, что Перевёртыш успеет от его усилия доползти до верха и обернуться к нему лицом с улыбкой, а не печальной гримасой.

Раз переворот, два, три, и… не хватило чуть-чуть. Человечек рухнул вниз, взирая на Витю глазами, полными вселенской печали.

– Понимаю тебя, дружок, не до радостей нам с тобой сейчас. Но ничего, всё наладится.

Он заметил лежащую в дипломате недорезанную им когда-то птичку. Отложил в сторону вещи, которые спустил с антресолей и собирался разобрать, сел поудобнее, поточил свой ножик и стал работать, доделывая то, что отложил когда-то. Не заметил, как увлёкся. Наступила глубокая ночь, на столе стояла законченная птичка с резным хвостиком и филигранно прорисованными пёрышками крыльев.

«Помнят руки, – с удивлением подумал Виктор. – Надо будет в школу зайти, посмотреть, как они там… Столько лет прошло, наверное, всё изменилось».

На следующий день, возвращаясь после очередного посещения банка, и правда, зашёл в школу – благо по пути. Входил с дрожью в коленях и холодком в области сердца. Школа, конечно, изменилась, хотя в чём-то осталась прежней. Хороший современный ремонт, новая мебель.

На первом этаже, при входе, на стене висели большие стеклянные витрины с достижениями учеников школы – и там, среди кубков и конкурсных работ, он увидел своих птичек и копию Перевёртыша рядом со своим фото. Вот это да! Неожиданно. Он думал, что в школе его никто не помнит, ведь он был совсем обычным сереньким Витей. А тут такое! Здорово!

С замиранием сердца спустился в полуподвал – всё те же три стёртые ступеньки – там по-прежнему располагалась столярная мастерская. В ней почти ничего не изменилось – та же дверь, обитая дерматином, и запах свежеструганного дерева. Он потянул дверь на себя, увидев, что там горит свет, зашёл внутрь и заметил знакомый силуэт – к нему спиной сидел Павел Петрович и что-то привычно вырезал из дерева. Витя замер на пороге, совсем не ожидая увидеть учителя. Когда он был школьником, ему казалось, что Павел Петрович старый совсем, а сейчас, с высоты собственного возраста, он понял, что тогда учитель был примерно ровесником его сегодняшнего.

Павел Петрович обернулся. Всё те же серые добрые глаза, изрядно поседевшие виски, морщин прибавилось, а вот голос почти не изменился:

– Витя? Глазам своим не верю! Как я рад тебя видеть! Проходи, проходи.

– Здравствуйте, Павел Петрович! Да я и сам не ожидал, не представлял даже, что встречу вас, столько лет прошло!

– Ты же вроде рядом жил… Или переехал? Чего не заходил-то совсем? Я тебя часто вспоминаю, ребятам в пример ставлю. Показываю твои работы и приёмчики. Как ты? Чем занимаешься?

Они проговорили до поздней ночи. Виктор рассказал всю свою историю. С Павлом Петровичем, как и в детстве, было легко и интересно, он действительно слушал, а не делал вид, сопереживал, советовал. Витя разоткровенничался, даже про ситуацию с квартирой рассказал, хотя старался таким, по его мнению, позором ни с кем не делиться.

– Слушай, Витя, мой младший брат эмигрировал в другую страну, а квартиру пока решили оставить, не продавать. Сдавать он её тоже не хочет, переживает, вдруг вернуться придётся, а жильцы её испортят. Я за ней присматриваю, хожу туда, цветы поливаю, жена моя прибирается раз в месяц. Давай я с ним поговорю, и вы с матерью там поживёте, думаю, что пару лет точно можно будет.

– Неудобно, как же мы там жить будем? Она, наверное, большая, а я платить столько не смогу. Нет. Спасибо, не нужно.

– Ты не понял, мы не хотим её сдавать, чужих пускать не хотим, сейчас кого только нет, времена такие. А вашу семью я знаю. Нам с женой тяжело присматривать – ходить туда нужно всё время, а так вы бы с матерью цветы содержали в порядке, уборку делали, коммуналку платили. Квартире тоже плохо стоять без присмотра, мало ли что, а так – люди живут. Давай завтра созвонимся, и я тебе всё расскажу и покажу.

Эта встреча стала поворотной в жизни Вити. Они с матерью переехали в квартиру брата Павла Петровича. Находилась она буквально в соседнем квартале. Мама была очень довольна, что в привычном районе, недалеко от всех знакомых ей магазинов и подруг.

В школе была вакансия второго учителя труда, и с протекцией Павла Петровича Витя устроился на работу. Вечерами долго задерживался в школе, брал дополнительные часы, занимался с мальчишками и сам оттачивал мастерство.

Как-то поехал на вернисаж в Измайлово, увидел, что подобные работы из дерева там можно продавать на ярмарке выходного дня. Набрался смелости – как-то поделки свои продавать стыдно было, арендовал место и попробовал. В первые же выходные почти все его игрушки раскупили туристы: их привозили на ярмарку автобусами, и они, как стрекозы, налетали на продавцов антиквариата, шапок-ушанок, картин и различных товаров ручной работы. Витины птички и перевёртыши стали пользоваться спросом.

Так у него оказалась вторая работа, да ещё и с приличным заработком. Вначале он стеснялся продавать дорого, а потом, перезнакомившись с другими мастерами, сравнив стоимость и уровень исполнения игрушек, рискнул и поднял цену. Не прогадал. Его стали приглашать и на другие подобные ярмарки. Пару своих учеников, уже окончивших школу, он привлёк к работе в качестве резчиков. Один из них учился на программиста, предложил сделать сайт и разместиться на «Ярмарке мастеров». Это такой портал в Интернете, где мастера выкладывают фото своих работ, создавая виртуальные магазинчики.

Постепенно расширился ассортимент. Теперь были не только птички, но и различная кухонная утварь из дерева, предметы интерьера. Пару раз изделия Виктора вошли в обзоры журналов по дизайну. В общем, он вернулся к тому делу, которое ему действительно нравилось, где у него получалось, а самое главное – куда он вкладывал душу и чувствовал, что это приносит радость людям.

Вроде бы жизнь стала налаживаться. Удивительным образом всё складывалось само по себе. Как звенья одной цепочки, события последовательно выстраивались друг за другом по нарастающей. Это был такой успех и прогресс, которого никогда не было в его жизни. Только одна мысль тревожила, свербела и не давала покоя – как он поступил со своей Еляной.

Каждую свободную минуту его сердце и совесть напоминали о ней. Мысленно он разговаривал с Елей, советовался, жил с ощущением её присутствия.

Почему же не звонил? Было стыдно за своё решение, оправдывался, что так для неё лучше, а сам знал, насколько больно ей сделал. И ждал, когда она придёт к нему сама. Имея, в общем-то, неоднократный отрицательный опыт отношений с женщинами, которые его использовали, он хотел подтверждения своей нужности. Первый месяц после расставания был уверен в правильности своего решения. Она тогда звонила несколько раз, настойчиво писала, предлагая встретиться, а он считал, что поступает правильно и так будет всем лучше, поэтому не брал трубку и не отвечал на сообщения. Ещё через некоторое время стал сомневаться, болезненно ощущая её отсутствие. Вечером, сидя за письменным столом, вырезая очередную игрушку и посматривая в окно, мечтал, что Еляна сейчас приедет.

Следил за ней в соцсетях, видел, чем она делится с друзьями. Вот фото, как в деревню поехала, смешная такая, с корзиной грибов и в панаме, а вот в парк Горького пошла с подругами, на колесе обозрения встала в кабинке, волосы развеваются, за ней облака – будто летит. С экрана улыбается, а глаза грустные, бездонная печаль в них, от него не скроешь. Витя надеялся, что время вылечит и её, и его. Всё-таки почти год прошёл. Но ничего подобного, становилось только хуже. На самом деле время не лечит, оно разводит ещё дальше и тушит то, что только разгоралось.

Виктор успокаивал себя тем, что она моложе его, натура творческая, увлечённая, переключится на что-нибудь, а там, глядишь, и встретит кого-нибудь стоящего, достойного её, не то что он.

Избегал ходить в гости туда, где парами собираются. Почти все друзья-приятели были уже женаты и с детьми. Конечно, когда тебе за сорок, быть одиноким на таких вечеринках – хуже некуда. Все пытаются тебя сосватать, подбирают тебе подходящие, на их взгляд, варианты, чересчур заботятся. Возникает ощущение собственной неполноценности. Хотя почему ощущение? Он и был неполным, не целым, он был отрубленным куском – без неё. Страдал без неё и привык без неё – тупик.

Казалось бы, они живут в одном городе, час на метро – и всё. Вместе. Но, как правило, в подобных ситуациях люди загоняют себя в какие-то рамки, следуют правилам приличия, берегут гордость. Зачастую ошибочно думают, что им ещё раз выпадет шанс встретить своего человека, а шанс этот вообще не всем выпадает.

Сколько же людей осталось одинокими, руководствуясь условностями, создавая себе собственные тупики в голове, додумывая за других и не решаясь услышать своё собственное сердце, не сделав, может, и безумный, но шаг навстречу другому!

* * *

Еляна вышла из дома. Небо потемнело, собирался дождь, нужно было срочно пойти накрыть клубнику. Ягода в этом году крупная, сочная и тяжёлая, жалко будет, если намокнет. Часть она с утра собрала, потом звонок по работе её отвлёк, и пришлось сидеть, выполнять срочный заказ. Во второй половине дня должен плотник зайти, наконец-то дверь входную поправить, ещё весной повело косяк, и плотно закрыть было невозможно, а жить одной с открытой дверью было как-то не по себе.

Уже полгода, как она окончательно переехала в деревню, в бабушкин дом. Сначала была наездами. Когда Виктор её бросил – да, именно бросил, нужно иметь мужество называть вещи своими именами, – некоторое время она не могла в это поверить. Им было настолько хорошо вместе, как могло всё так закончиться? Первые дни после того самого послания в WhatsApp она почти не могла дышать, ведь он её не просто оставил – он расстался с ней, всего лишь написав сообщение, не поговорив, ничего не объяснив. Она не понимала, что случилось, что она сделала не так. Перебирала в уме каждый день, проведённый вместе, искала ошибки в своём поведении. Может, словом обидела, может, на работе задержалась, а он подумал невесть что, может, перефантазировала, планируя совместное будущее, дом, детей, внуков? Детей испугался?

Она пыталась ему звонить и писать. Не отвечал. На работе у неё всё стало валиться из рук. Работа-то творческая, для неё вдохновение требуется. Больнее всего было оттого, что она ему доверилась. В очередной раз в своей жизни так сильно доверилась мужчине – и опять с таким финалом.

* * *

Несколько лет назад у неё был бурный роман с мужчиной старше её на пятнадцать лет. Она тогда влюбилась без памяти. Первая любовь – она не видела берегов и границ. Ей казалось, что он – лучший мужчина на свете. Родителям рассказала – те, хотя всегда во всём её поддерживали, были против и слышать о нём ничего не хотели. Отец сразу, как только познакомился с ним, сказал, что это проходимец и чтобы она думать о нём забыла. Мужчина был очень обеспеченный, возил её всюду – рестораны, отели, курорты, одевал и баловал. По молодости просто голова кругом шла. А потом, как в дешёвой мелодраме, выяснилось, что отец был прав – женатым её избранник оказался, просто, пока жены в стране не было, с Еляной встречался, врал, что одинокий. Потом выяснилось, что его устраивала такая ситуация, планировал так и дальше жить – на два фронта. В общем, вляпалась она тогда, долго в себя прийти не могла.

* * *

Когда с Витей познакомилась, пару месяцев была настороже, не пускала к себе в душу. Но Витя – он совсем другой. Честный, порядочный, добрый… А как он про свою семью рассказывал, про отца и мать! Когда она познакомилась с его мамой, сразу стало понятно, что семья хорошая.

Еляна после расставания работать не могла, всё время слёзы текли. Родители не на шутку перепугались, что с ней как в прошлый раз будет, когда едва до суицида не дошло. Мать настояла, так что Еляна взяла отпуск и уехала к бабуле в деревню.

Стоял солнечный август. Благоухали цветы в саду, в лесу начались грибы, в теплице наливались круглые ароматные помидоры, пахло сеном и разогретыми на солнце соснами. Днём в деревне полно работы. Она вставала рано утром вместе с бабулей: той хоть уже и за девяносто, но она такая же шустрая, как и в Елянином детстве, – не поспеть за ней. С утра – тесто, пирожки, молоко от соседки, потом быстро в лес за грибами и ягодами. Пока грибы переработаешь, уже обед, потом огород поливать и полоть, ужин готовить, дом прибирать. В общем, к вечеру падали без ног. Тут-то и наступало время тоски. Еляна ложилась в постель и уносилась в вихре воспоминаний. Она, кстати, ещё потому в Москве оставаться не могла, что все улицы и маршруты напоминали, как они гуляли с Витей, о чём тут говорили, куда шли.

Садилась за компьютер, специально с собой ноутбук привезла, начинала рисовать. Нравилось ей рисовать диковинных птиц. У неё даже совместный проект был с писателем-сказочником, который к Еляниным птицам писал сказки. Именно так: не она сказки иллюстрировала, а писатель, видя птицу, писал про неё сказку. Очень красивое издание получилось. А теперь даже птицы не удавались, получались грустными и тусклыми – Елянина боль сквозила в их глазах.

Она понимала: чтобы в этот раз тоже выжить, нужно понять, простить и забыть. Ну не могла она поверить, что он вот так просто её бросил! Не похож он на такого человека. Она точно знала, что он любил её. Значит, что-то случилось такое, чего он не мог ей сказать, а потом принял решение за них обоих. Теперь, может быть, и жалеет, а отступиться не может. И она опять пыталась звонить…

Через месяц, когда отпуск Еляны подходил к концу, бабуля умерла. Просто заснула вечером, попрощавшись, поцеловав её перед сном, сказала про счастье, Еляна тогда не поняла, к чему это.

– Внученька, человеку несчастье нужно так же, как и счастье, через него душа учится любить.

Утром она просто не проснулась.

После похорон Еляна совсем застыла, словно заморозилась. Несколько дней лежала ничком на кровати и тихо скулила. Внутри неё соединились две огромные боли, образовав чёрную пустоту. О чём бы ни начинала думать, все мысли возвращались то к Вите, то к бабулечке – обоих не увидишь никогда. Как с этим жить?

Ходила по дому, на автомате прибиралась, работала в саду, потом потихоньку затеяла красить бабушкину печь. Наступила осень, но Еляна не захотела возвращаться в Москву. Несколько раз приезжали родители, пытались её увезти, а она не могла бросить бабушкин дом. Ей было тут хорошо.

* * *

В послевоенное время бабушкина деревня процветала. Многие отстроились заново, приехала молодёжь, лесокомбинат работал, снабжая необходимым для восстановления страны пиломатериалом окрестные сёла и города, узкоколейка шумела почти круглосуточно. Так было до девяностых годов, когда деревообрабатывающее предприятие прекратило работу в связи с убыточностью. Пару раз его пытались выкупить и реанимировать частники, но толку не вышло. От лесозаготовки остались только старые доски. Узкоколейка ещё функционировала и использовалась теперь для пассажирских перевозок. Вплоть до 2008 года местные жители пользовались ею для поездок в райцентр и ближайший городок. А потом и её разобрали, якобы для ремонта. Обещали построить хорошую дорогу к деревне и пустить автобус, но так ничего и не сделали.

* * *

Сейчас доехать в Головачёво можно только на внедорожнике, и то в сухую погоду. Поэтому родители так и переживали, как Еляна там останется одна зимовать. Отец настаивал, чтобы она вернулась, а дочь всё откладывала и откладывала; потом наступила зима, и она вовсе отказалась уезжать.

– За домом нужно смотреть. Печь у бабули хорошая осталась, дом тёплый, если бабушка в девяносто лет могла тут зимовать, что же я, взрослая и здоровая, не смогу?

И осталась. Работала удалённо, благо профессия позволяла.

А потом была зима. Долгие зимние вечера, ворох нарисованных птиц и написанных стихов. Она изливалась в творчестве, лечилась им и постепенно выздоравливала. Так ей казалось.

На качелях любви ты меня прокатил,

То взмывая со мной,

То бросая одну…

Ты, наверное, просто

Немного забыл —

Мне кататься нельзя,

Я болею…

Я недавно упала с качели…

И разбилась в осколки,

И долго потом по кусочкам себя собирала.

Шлифовала, лелеяла и оттирала.

А потом всю себя я тебе отдала —

И надежда во мне засияла.

На качелях любви ты меня увези,

Только ввысь, где паденью нет места.

Будем вместе лететь,

Сочиняя в пути

Нашу самую лучшую песню!

* * *

«Мерседес» хоть и старенький, а на трассе чувствует себя уверенно. Скорость хорошо держит, сто сорок совсем не чувствуется – наверное, потому, что гружёный. Зима в этом году выдалась холодная как никогда. В машине тепло, ехать долго, остановки на кофе-чай редкие. Когда едешь один в машине на приличное расстояние, нужно хорошо рассчитывать свои силы, можно ненароком уснуть за рулём. У Виктора не было опыта поездок на большие дистанции. Дальше трёхсот километров от Москвы как-то не приходилось отъезжать одному за рулём. Это был первый такой опыт.

На Рождественскую ярмарку в Таллин его позвали неожиданно. Ещё осенью он посылал свои работы на очередной конкурс декоративно-прикладного искусства, которые стали проводиться повсеместно. Участие в конкурсах было необходимо для продвижения его имени как мастера и преподавателя. После очередной победы с ним связались из оргкомитета ярмарки и предложили участвовать на льготных условиях.

Согласовав своё отсутствие на работе и поручив присмотр за матерью соседке по лестничной площадке, Людмиле Михайловне, работавшей медсестрой в районной поликлинике, решил поехать.

Почти месяц готовился, продумывал, что повезёт, ещё осенью разработал новые модели игрушек – «птиц счастья». Маленьких таких пичужек с красным клювиком и разноцветными перьями. Они были все разные, ни одна не повторялась. Вырезал их сам, а раскрашивали ребята, его ученики. Специальные краски подобрал для дерева, чтобы они не впитывались, не выцветали и оставались яркими, потом сверху матовым лаком покрывали в несколько слоёв. Птички получались – любо-дорого посмотреть.

Ближе к Новому году ещё Деда Мороза вырезал в стиле советской новогодней игрушки. Дед Мороз пользовался огромным спросом у него на сайте и в виртуальном магазинчике на «Ярмарке мастеров». Словом, было что в Таллин отвезти.

* * *

Ранней весной в Головачёво приезжали искусствоведы из краеведческого музея Рязани, ходили по домам, искали старую утварь, картины и прочие ценности, сохранившиеся на чердаках и в подвалах домов – безмолвных хранителей истории и свидетелей жизни не одного поколения деревенских. К Еляне тоже заглянули. На улице было сыро, моросил дождь, её дом – крайний к лесу, а гости уже устали.

Она пригласила их на чай с вареньем. В доме было тепло и уютно, топилась русская печь, Еляна затеяла хлеб выпекать, закваску тоже сама делала. Караваи получались с хрустящей корочкой, ароматные, румяные. Пекла обычно сразу двенадцать штук, благо печь позволяла, семья-то раньше тут большая жила. Она испечёт – и с соседями поделится, и себе оставит, на пару недель хватало.

Домашний хлеб на закваске лёжкий, долго не черствеет и со временем только вкуснее становится.

Приезжие как по музею по её дому ходили: она всё показала, рассказала историю – ту, что бабуля ей передавала. Как родители Марфы Семёновны приехали в Головачёво, про лесокомбинат, узкоколейку, пожаловалась, что власти её разобрали, а дорогу нормальную к ним так и не сделали… Вон автолавка раз в неделю еле доезжает, а зимой – так, бывает, и месяц не приезжает, как отшельники живут. Благо Интернет есть, повезло хотя бы с этим, вышку недалеко поставили. Упомянула и про потомков рыцарей, которые в детстве владели её фантазиями, хотя история эта настолько быльём поросла, что уже совсем не походила на правду.

Сотрудники музея больше всего впечатлились не старой утварью, которой было полно в доме, – бабушкина прялка, протёртое почти до дыр корыто, в котором бабуля капусту шинковала, три самовара, оставшиеся от разных поколений, безупречно начищенные Еляной и сиявшие с высокой деревянной полки в кухне пузатыми боками, гордо выпячивая их вперёд, – мол, вот, какие мы красавцы. Нет, гостей впечатлило не это. Больше всего они заинтересовались её птицами, которые были развешаны по всему дому на прищепках. Она начинала рисовать их на компьютере, делала эскиз, подбирала цвета, а потом перешла на бумагу.

Акварельные птахи были все разные, с огромными крыльями, с переливающимися, словно настоящие, перьями и выразительными глазами. Каждая была со своим характером, который явственно читался, – у них были женские головы, невероятные шляпы и расписные сапожки. Засидевшиеся гости долго рассматривали птиц, уговаривали Еляну передать несколько рисунков в музей, на выставку народных талантов области. Она сопротивлялась: «Никакой я не талант!» Но потом сдалась, заулыбалась и отобрала несколько самых фантастических.

* * *

Мне кажется, что все дальнобойщики – очень уравновешенные люди; в отличие от многих из нас, особенно от жителей больших городов, они имеют возможность размышлять. У них время раздваивается. С одной стороны, ты должен быть сосредоточен и следить за дорожной обстановкой, с другой – с опытом это происходит на автомате… Километры сменяются километрами, за окном пролетают облака, дома, ели и птицы, в то время как твоя голова занята размышлениями, ведь ты имеешь возможность обдумывать многое и подолгу. Представляете, какие мыслители рождаются за рулём?

Дорога – хороший психотерапевт, особенно когда на длинные расстояния едешь.

Через 100–150 километров обычно входишь в ритм, дорога увлекает, ты сливаешься с ней, трасса ещё и успокаивает. Витя ехал и мысленно разговаривал сам с собой. Один Витя задавал вопрос, другой – отвечал. Какой-то из них был прав, какой-то – нет. Один из них назывался совестью, кем был другой – судить сложно.

«Если бы ты не написал ей то сообщение, вы бы сейчас вместе ехали в Таллин, душа бы у тебя так не болела, семья бы уже была», – говорила совесть.

«Ничего ты не понимаешь. Так всем лучше», – второй голос отстаивал Витин выбор.

«Чем же это лучше? Врёшь ты сам себе, Витенька. Сначала ты не подумал, а потом струсил, сам себе признаться не можешь. Ждёт он её, видите ли! Действовать нужно, если забыть не можешь».

«Да у неё уже точно кто-то есть, может, она уже замуж собирается».

«Может. А ты возьми и спроси – позвони, поезжай к ней, в конце концов».

«Ничего ты не понимаешь! Не нужен я ей, раз до сих пор сама не приехала…»

* * *

Каждый год на Ратушной площади в центре старого Таллина проводится грандиозная Рождественская ярмарка. Она считается одной из самых красивых в Европе. А как хороши улочки старого города! Каждый дом, двор, дерево – всё украшено светящимися гирляндами. Нарядные витрины сияют, словно соревнуются между собой, приглашая заглянуть в волшебный мир магазинчика, купить подарки и унести домой кусочек Рождества.

Везде продаются ароматные пряничные домики – все разные, каждый украшен по-своему: так и кажется, что сейчас в окошках загорится свет, дверь распахнётся, и маленькие человечки высыпят в заснеженный двор и закружатся в праздничном хороводе.

Рождество в Таллине начинают отмечать в середине ноября, и до конца января город остаётся нарядным, пахнущим корицей и имбирным печеньем. По улицам разъезжает важный Санта, машет прохожим рукой и фотографируется с малышнёй на коленях, к их пищащему удовольствию.

Витя расположился со своими игрушками в одном из ярмарочных домиков. Внутри всё было организовано для удобства мастеров – полки, ящики, обогреватели. На ночь закрывались ставни и выставлялась охрана – организация мероприятия была на высшем уровне.

В одном домике размещались два мастера. Соседом Вити был таллинский художник по дереву Кристьян. Организаторы очень грамотно подошли к подбору пар мастеров.

Виктор с Кристьяном отлично поладили. Они были почти ровесниками, оба увлечены резьбой с самого детства, много учились, знали разные техники, прекрасно дополняли друг друга и находили общие темы для разговора в те моменты, когда наплыв покупателей уменьшался. По очереди бегали в соседние ряды, где торговали рождественскими угощениями. Приносили друг другу горячий глёг – традиционный пряный напиток на основе вина – с имбирными пряниками, а вечером, после закрытия, Кристьян провожал Витю до отеля, по пути заводя его то в один, то в другой ресторанчик.

Когда работаешь рядом с человеком часами бок об бок, да и ещё и совпадаешь с ним характерами – а они оба были открытыми, разговорчивыми и трудолюбивыми, – узнаёшь о нём много, а рассказываешь о себе ещё больше. За почти полтора месяца совместной работы мужчины подружились: Виктор звал Кристьяна к себе в гости, рассказывал, какие у них в городе и окрестностях проходят выставки и ярмарки, поделился опытом торговли в Интернете.

– Спасибо тебе за приглашение, Витя, я давно хочу приехать, Москву посмотреть. Был там один раз в детстве с родителями, на летних каникулах. Конечно, уже ничего не помню, только Кремль в памяти остался – и то, наверное, потому, что на фото и видео его часто вижу.

– Отлично! Договорились! Буду тебя ждать. Приезжай в июне – моё любимое время в Москве, у нас почти белые ночи.

После таллинской Рождественской ярмарки потекли обычные школьные будни. Зима закончилась, а за ней почти пролетела и весна. В том году май выдался неожиданно тёплым. Учебный год подходил к концу. Витя всерьёз подумывал уйти из школы в свободное плавание.

Игрушки его работы хорошо продавались, ярмарки отнимали много сил и времени, но приносили неплохой доход. Нужно было принимать решение и двигаться дальше, но ему жалко было бросать ребят, к которым он прикипел душой. Раздумывал, как же лучше поступить.

Как раз в конце мая позвонил Кристьян. Договорились, что он приедет в середине июня и приятели проведут вместе пару недель, посмотрят Москву, поездят по окрестным достопримечательностям, а может, и в Самару махнут. Виктор там никогда не был, один ехать не решался, всё-таки долго за рулём в одиночестве сложно, а тут – компания.

* * *

Живя в деревне, Еляна полюбила огородничать. Тем летом клубника у неё особенно удалась – ещё только близилась середина июня, а уже был такой отличный урожай! Наморозила, варенья наварила, пироги с ягодами каждый день пекла и соседских детишек угощала. Они вообще от неё не вылезали. Задумала с ними занятия по рисованию проводить, краски и кисточки на всех купила. Места в Головачёве живописные, путь отдохнут приезжие детки от своих гаджетов. И им хорошо, и ей: так не хватает общения с детьми, своих нет, а уже очень хочется – природа даёт о себе знать, годы-то идут.

Во время летних каникул из далёкой Москвы и близкой Рязани в Головачёво всегда съезжаются горожане: одни снимают дома, пустующие зимой, другие приезжают в свои, но только летом, вывозя детвору на чистый воздух.

В июне всё в деревне преображается. Сосны купаются в лучах полуденного солнца, подставляя рыжие бока стволов тёплому ветру, мечтая о недоступных им корабельных странствиях. Расцветают поля и луга, напоённые талой водой ушедшей снежной зимы, бегут ручьи, весело играя камушками и с шумом вливаясь в местную речку Горяву, где ребятишки, весело взвизгивая, плещутся с утра до вечера…

Картины, которые она в начале весны передала в рязанский краеведческий музей, очень понравились посетителям. О художнице заговорили и настоятельно звали её приехать, чтобы обсудить сотрудничество с городом по оформлению местного театра. Звонили уже несколько раз, настаивали, говорили, что очень ждут. Ну, она и решилась. Договорились, что приедет на День России, 12 июня. Как раз праздник будет в городе. Концерт в центре, около кремля, а потом культурная программа, экскурсия по реке Трубеж на водном трамвайчике.

* * *

За неделю Витя показал гостю почти все достопримечательности Москвы, которые знал и любил сам. Не туристическую столицу, а город глазами местного жителя. Когда ездили на машине по ночной Москве, пару раз брали с собой маму: она прекрасно ориентировалась и провела им обоим маленькую экскурсию. Вечерами ходили по барам, один раз даже на концерт попали – в клубе «16 Тонн» выступал Сергей Мазаев. Нельзя сказать, что кто-то из них был его поклонником, но посмотрели с интересом.

Двое молодых одиноких мужчин в клубах вызывали интерес у женщин. На дворе начало лета – время открытых платьев, загорелых тел и бурлящей крови.

– Вить, ты извини, я тебя не спрашивал, неудобно как-то было… А что за девушка у тебя на фото в комнате? Жена или сестра? Случилось что-то? Я к тому, что, может, познакомимся с кем-нибудь? Вон, смотри, девчонки какие симпатичные за соседним столом.

– Это моя девушка, только история у нас вышла тяжёлая для меня. Не могу понять до сих пор, как быть. Знакомиться пробовал несколько раз, но не могу. Не готов ещё, видно, всё время её вспоминаю.

– Так она в Москве?

– В том-то и дело, что не знаю, а позвонить не могу. Давай не будем об этом.

Нагулявшись по Москве, решили ехать в Самару. Проложили маршрут. Решили, что будут ехать не торопясь, с остановками, по принципу «куда глаза глядят». Собирая вещи, Витя взял с собой несколько резных игрушек – вдруг попадутся магазины, где ремесленные товары берут на реализацию, сможет предложить, совмещая приятное с полезным. Собирая сумку, достал и Перевёртыша. Привычно сомкнул концы палочек, ожидая, что деревянный человечек доберётся быстро до верха и улыбнётся ему наконец-то. Жизнь-то его перевернулась и стала совсем другой. Раз, два, три оборота, опа… Не хватило чуть-чуть, человечек обиженно рухнул вниз и печально смотрел на Витю исподлобья.

– Ага, и ты туда же, – вздохнул Витя и убрал игрушку обратно в дипломат.

Выехали засветло, летом на выезде из Москвы всегда пробки. Дачники спешат покинуть родной город, и начиная с четверга выехать беспрепятственно невозможно. Тем более что предстояли длинные выходные. Двенадцатое июня, День России, выпал на воскресенье, поэтому у многих было три выходных, о чём Виктор с Кристьяном заранее не подумали.

Первые пятьдесят километров не ехали, а буквально тащились. Зато хорошо разглядели достопримечательность Новорязанского шоссе – дом-слон. Это невероятное сооружение стоит прямо возле дороги примерно на четырнадцатом километре от Москвы, в городе Островцы. Если трафик хороший, то мимо него пролетают, не заметив, а когда плетёшься в пробке, а тебе навстречу вдруг вырастает огромный, высотой с пятиэтажный дом, слон в расписной цирковой попоне – настолько величественный и красивый, насколько и неуместный в окружающем пейзаже, – впечатление создаётся сильное.

Витя сидел за рулём, ожидая, когда же сможет тронуться дальше, смотрел на слона и думал, что есть в нём самом что-то от этого слона – то же одиночество и неуместность, какая-то бессмысленность существования… Трус он всё-таки редкостный!

Тем не менее к девяти часам они доехали до Рязани, о чём свидетельствовал указатель на дороге.

– Слушай, а давай в Рязань? – неожиданно предложил Кристьян. – Мне, кстати, мама рассказывала, что наши далёкие предки были из-под Рязани. Там село какое-то есть, куда в далёкие исторические времена сослали потомков рыцарей Ливонского ордена. Давай в краеведческий музей заедем, разузнаем? Вряд ли я ещё когда-нибудь тут окажусь, а так матери расскажу, ей будет приятно.

* * *

Еляна встала пораньше. У деревни не было никакого сообщения с Рязанью, кроме личного транспорта. Машиной она не обзавелась: живя в Москве, так и не сдала на права, хотя отец уговаривал, а тут и негде было сдавать, хотя машина была очень нужна. Подумала, что со временем решит этот вопрос.

Позавтракала, навела красоту, сделала лёгкий макияж, надела любимое платье. Его Витя подарил ей на годовщину их знакомства в той самой пробке на Таганке, с которой и началось её счастье и одновременно несчастье. У него денег тогда не было совсем. Откуда он это платье взял, так и осталось загадкой. Шло оно ей необыкновенно! Кремовый крепдешин с мелкими полевыми цветочками, вырез обрамлён тройными рюшами разной ширины, по фигуре сидело как влитое.

«Ты словно статуэтка в нём», – говорил Витя, прижимая её к себе.

Она глянула в зеркало и еле сдержала слёзы. Глубоко вздохнула, погрозила себе пальцем, накрасила губы и пошла звонить диспетчеру такси.

До Рязани было около семидесяти километров. Таксисты из большого соседнего села Аляново, что в тридцати километрах от них, зарабатывали доставкой жителей, продуктов, стройматериалов из Головачёва и обратно. В Аляново можно было уже пересесть на автобус и добраться до города, но Еляна собиралась поехать на такси сразу в Рязань. Пусть дороже, но комфортнее, не так уж и часто она ездит.

Таксисты в Аляново объединились и создали частную компанию по перевозкам. Звонишь диспетчеру, заказываешь – и к определённому времени тебя ждёт машина. Она уже знала многих водителей в лицо, ездила с ними за продуктами и хозяйственными товарами. Диспетчером была Ира, жена идейного организатора таких упорядоченных перевозок.

Вся эта система бесперебойно работала с весны до глубокой осени, обеспечивая доход семьям водителей и сообщение между деревней, ближайшими СНТ и селом. Зимой почти никто не ездил, в дождь тоже было невозможно выехать, дороги отвратительные.

– Ира, мне бы машину сегодня часов на двенадцать, до Рязани.

– Хорошо, конечно. Ты надолго туда? Тебя там ждать?

– Если можно, то пусть подождёт. Я часа на четыре и обратно.

– Договорились. Я к тебе Сергея пришлю. У него машина повыше и помощнее. Второй день ливень собирается, а то застрянете ещё на ваших-то дорогах.

– Ладно. Жду тогда к двенадцати. Он пусть к дому подъезжает, а то у меня вещи.

Еляна уже не раз ездила с Сергеем. Он был примерно её ровесником, тоже недавно вернулся в своё село, только из Рязани. По молодости уехал, а теперь решил, что в своём доме лучше жить, чем в городской квартире, а тут и заработок есть, и дом хороший у родителей. Ей казалось, что он с ней заигрывает. Очень уж пах одеколоном и балагурил, когда её вёз. А что, может, и так… Почему бы и нет?

Еляна ходила по дому в поисках сумочки, которую куда-то задевала, а она идеально подходила к этому платью и коралловым босоножкам. Боже, какой же всё-таки большой дом у бабули – заблудишься. Как тяжело ей было отапливать его зимой. А вот если бы Витя и Раиса Николаевна были с ней – всем бы места хватило, да ещё и ребятишкам…

«Опять ты начинаешь?! – одёрнула она себя. – Какой Витя? Вон, иди на Серёгу засматривайся, дурында! Выбрось уже его из головы, сколько можно!» – мысленно отчитала сама себя Еляна. Сумочку нашла, работы в тубус уложила, вышла во двор ждать Серёгу на его большом чёрном джипе.

* * *

Виктор с Кристьяном погуляли по Рязанскому кремлю, зашли в музей, как планировали. Там оказалось закрыто. Был выходной накануне Дня России, все сотрудники вместе с руководством занимались организацией празднования и концерта. Но им повезло встретить разговорчивого вахтёра Михаила Семёновича, который впустил их в музей, несмотря на выходной, и с удовольствием поведал историю края, рассказал про деревню Головачёво, которая очень подходила под описание родового гнезда матери Кристьяна. Тот, в свою очередь, подробно расспрашивал, что и как, а Михаил Семёнович, обретя благодарного слушателя, вспоминал всё больше подробностей.

– А далеко до этой деревни?

– Да нет, километров семьдесят. Сейчас дороги сухие, можно быстро доехать.

– Ну что, Витя, поедем? Я фотографии сделаю, матери покажу.

Пока они разговаривали, Виктор ходил по музею. В одном из залов была выставка работ местных художников. Ему на глаза попались очень знакомые картины – невероятной красоты птицы, нарисованные в особой авторской манере, с женскими лицами и загадочными шляпами. Птички будто отталкивались лапками в узорчатых сапожках от земли перед полётом и взирали на него своими бездонными глазами. Это же были Елянины картины! Он сразу узнал! Как они могли тут оказаться?

– Михаил Семёнович, а чьи это у вас тут рисунки висят?

– О, это у нас, знаете ли, художница из Москвы поселилась. И зачем только молодая женщина в нашу глушь забралась – ума не приложу. Зато картины её теперь радуют всех. Мне самому если грустно, настроения нет, иду в тот зал и рассматриваю. Вам тоже понравились птицы?

– Да, птицы удивительные! А зовут её как? – Виктор никак не мог поверить, что может быть такое совпадение.

– И имя-то у неё чудное, такое же, как и птицы, – Еляна, никогда такого не слышал.

Витя стоял в изумлении. Он дотронулся рукой до картины, и во взгляде птицы ему почудился удивлённый взгляд Еляны. Виктор увидел искорки, которые прятались и разгорались в её глазах, когда она вдруг вспыхивала своей невероятной улыбкой, раскрывающейся, как волшебный цветок. Вспомнил, как она смотрела на него. Ему нравилось то, что она видела – его, каким его не знал и не видел никто, кроме неё.

– А где она живёт?

– Так в Головачёво и живёт, я же вам сейчас рассказывал. Вы только аккуратно езжайте, там дорога отвратительная, одни ямы, одна даже с человеческий рост есть.

Дорога действительно оказалась хуже некуда. А Витя хотел не ехать, а лететь. Всё встало на свои места, как-то сразу сложилось, как будто для собираемого им пазла своей жизни не хватало именно этого вахтёра, Рязани и её, Еляниных, невероятных птиц с живыми глазами, в которых отражался он и её любовь к нему. Эта неровная дорога была последним препятствием перед встречей с ней. В этот момент он не думал о том, что, может быть, её там нет, что она уехала в Москву, что она уже не одна. Ничего не могло помешать, даже Перевёртыш со своими пророческими грустными глазами не мог его остановить – Виктор ехал к ней.

* * *

Деятельная натура проявляется во всём. Вот зачем она в светлом крепдешиновом платье полезла прореживать редиску? Кто её заставлял? Теперь пятно от зелени останется. Вот несклепистая!

Услышав сигнал подъехавшей машины, она пошла к летнему рукомойнику, сполоснула руки, чтобы всей не перемазаться. Подхватила сумочку и тубус, заперла калитку и шагнула в сторону припарковавшегося джипа. Серёга вышел из машины, зашёл с пассажирской стороны и галантно открыл перед ней дверцу – её обдало запахом его парфюма, что, учитывая полуденную жару, выглядело смешно. «Точно кадрится!» – подумала она.

– Привет, Серёжа!

В этот момент на шею Серёги сел приличного размера овод, которого он не замечал, будучи увлечённым Еляной, созерцанием своей неотразимости и важности момента. Она же среагировала быстро. Сергей был гораздо выше её, ей пришлось потянуться, встать на цыпочки и легонько шлёпнуть его по шее, отгоняя злостное насекомое. Потеряв равновесие, она практически упала к нему в объятия.

* * *

Приятели добрались до деревни достаточно быстро, несмотря на плохую дорогу. Витя гнал как сумасшедший, Кристьян даже предлагал сменить его за рулём, видя, как тот взволнован. В деревню въехали, а куда дальше – неизвестно. По дороге попался старик, спросили, где живёт Еляна, художница.

– Художницу не знаю, а вот внучка Марфы Семёновны, покойницы, та, что из Москвы приехала и зимовала с нами, вон там живёт, на краю деревни.

Витя остановился за два дома до указанного стариком. Вышел из машины, чуть прошёл вперёд, в сторону леса. Дом Еляны стоял чуть в низине, с пригорка было хорошо видно чёрный джип, мужчину и женщину в очень знакомом бежевом крепдешиновом платье, обнимающихся около калитки. Женщина смеялась. Мужчина взял у неё сумочку, галантно открыл пассажирскую дверь, дождался, когда она сядет, обошёл машину с другой стороны, сел за руль и поехал, свернув на соседнюю улицу и объехав дом со стороны леса – там дорога была получше.

* * *

На обратном пути за руль сел Кристьян. Виктор был просто не в состоянии ехать. Перед глазами стояла эта картина – как он её нашёл, преодолел свою трусость, примчался к ней и… увидел её в объятиях другого. Почему он, идиот, был уверен, что она одна и ждёт его после всего того, что он сделал с их отношениями? В Самару уже, конечно, не поехали, он извинился перед приятелем, попросил его понять.

Раиса Николаевна не узнавала сына. Друг Вити сказал, что дальше они решили не ехать и вернулись. Так что же там такое случилось, в этой Рязани, что сын вернулся совершенно убитый морально? Мать знала своего Витю. Сразу допытываться нельзя. Когда отойдёт, сам расскажет.

Через пару дней, вечером, оставшись с матерью наедине и измеряя ей давление, он аккуратно завёл разговор, будто бы его не волнует эта тема.

– Мама, знаешь, что мы видели в Рязани в музее? Еляниных птиц, представляешь?

– Так ты из-за этого вернулся сам не свой? Из-за картин?

– Она живёт там рядом. Я, как дурак, возомнил себе невесть что, помчался к ней, а она не одна.

– Ты уверен? Этого не может быть. Я хорошо знаю Еляну. Ты ошибся.

– Я видел своими глазами, как она обнимается с мужчиной около дома.

– Ну и что? Это мог быть брат, родственник, может, ты чего-то не понял. Слушай, сынок, ты тогда своим поступком, решив всё за неё, за себя и за меня, столько дел наворотил… Езжай к ней, поговори. Одна она, не одна – ты должен с ней объясниться.

– Мама, я не могу…

– А ты через «не могу» езжай, говорю тебе.

Утром он достал Перевёртыша из дипломата, повертел его в руках, не решаясь соединить палочки. Вспомнил её глаза, в которых отражался он и их счастье, нажал пальцами на упругое дерево, сближая палочки и наблюдая за кувыркающимся человечком: раз оборот, два оборот, три, четыре – и фигурка достигла вершины, перевернулась в последний раз и застыла, взирая на ошеломлённого Виктора счастливыми глазами, улыбаясь во весь рот.

Опустившись на диван, Виктор выглянул в окно – над Москвой стояли две радуги, одна чуть выше другой.

– Радуга – это на счастье, – сказал он Перевёртышу, положил его в дипломат, подбросил в воздух и поймал ключи от машины и вышел из квартиры.

\ 01.03.2023 \

Часть II

Дети, которых мы не родили

Наступил вечер. Больница угомонилась. Плановые операции закончились, у врачей передышка: пока по скорой не привезут кого-нибудь срочного, можно расслабиться. В тридцать первой палате тоже стало тихо. Беременные на сохранении собирались спать, укачивая свои животики; те, кто на прерывание, сидели вместе и про жизнь разговаривали. Судьбы разные, а вот решение – одно, для всех трудное.

Больничные вечера обычно тихие. В палату зашла дежурная медсестра, в руках у неё была маленькая баночка с жидкостью.

– Девочки, подойдите ко мне, хочу вам кое-что показать.

Все отложили свои книжки, разговоры и потянулись к выходу из палаты, где стояла медсестричка.

В конце восьмидесятых хаос царил везде. В больнице не хватало мест, и в одной палате собралась достаточно разношёрстная компания – и по возрасту, и по положению. Кто-то лежал на сохранении, сроки разные, цель одна – сберечь своего ребёночка, а кто-то пришёл с ним проститься, не желая знать и заранее не любя. Были и невыясненные, как Марина, – то есть она вроде на сохранении, а вроде и не беременна. Но об этом позже.

Марина тоже встала, хотя у неё очень болел живот и хотелось спать, но любопытство было сильнее. Каково же было её удивление, когда она увидела, что именно было в той баночке! В прозрачной жидкости плавал маленький человечек. Размером он был примерно сантиметров семь, но у него было всё настоящее – ручки, ножки, микропальчики, малюсенькие ушки, закрытые глазки, через кожицу век можно было разглядеть глазное яблоко. Ручки перекрещены на груди, ножки сложены и подтянуты к животику. Он был таким трогательным и нежным, как будто прозрачным, сквозь тоненькую розовато-бежевую кожу просвечивались ниточки сосудов.

Девушки замерли, в палате повисла звенящая тишина, все стояли, боясь пошевелиться. Малыш выглядел спящим, но каждый, кто смотрел на него, понимал, что это мёртвый эмбрион, ребёнок, которого не будет, дитя, чья мать приняла решение за него и за Бога, сделав аборт на двенадцатой неделе беременности.

Марине было почти семнадцать. Она первый раз в жизни попала в больницу, и сразу в отделение с необычным и пугающим названием «Гинекология». Хотя нет, мама рассказывала ей, что маленькой она тоже лежала в стационаре – ей удаляли аденоиды, но тогда ей было примерно лет шесть, она этого просто не помнила.

Что же привело её в это отделение?

* * *

Уже полтора года – да, она очень ранняя – Марина встречается со своим Серёжей. Это не потому, что она какая-то развратная. Нет, как раз наоборот. Её очень строго воспитывали родители, выросла она в полной семье, мама и папа инженеры. Ходит она в хорошую московскую школу. Да и вообще примерно с восьмого класса Марина считала себя гадким утёнком – на такую и не посмотрит никто. А вот Серёжа… Это была любовь, причём взаимная, детская, трогательная и чистая. Трогательной и чистой любовь была около года. Потом они обсудили планы на будущее, поклялись быть вместе навсегда и Маринины шестнадцать лет встретили вдвоём на старой даче Серёжиной бабушки.

Там всё и случилось. Не смогли больше только прикасаться друг к другу. «Это жизнь, и она прекрасна», – уговаривала себя Марина. Они были ровесниками, познакомились на турслёте московских школ. Дело было под Наро-Фоминском, на территории одного из пионерских лагерей. Марина в спортивных состязаниях не участвовала, спорт и она – несовместимые вещи. Так, кстати, на всю жизнь и осталось.

Её поставили с другими девочками на кухню. Натянули огромный тент среди сосен – под этим тентом и располагалась их импровизированная кухня. Готовили много, на все школы их района. Серёжа пробежал свою дистанцию по ориентированию на местности, пришёл с другими мальчишками помогать чистить картошку. Труд объединяет, облагораживает, а совместный труд, бывает, ещё и влюбляет. Сквозь сосны на них взирали ангелы, у ангелов всё получилось. Только Марина тогда про них ничего не знала, была комсомолкой – это я вам про ангелов говорю.

Серёжа среди девчонок в своей школе считался видным красавчиком, не одна по нему вздыхала. Высокий, статный, с хорошо развитой мускулатурой и залихватским чубом чёрных волос, он был лидером и заводилой среди мальчишек. Марина же, наоборот, – тихоня, худенькая и невзрачная, как ей казалось.

Хотя, если бы мы с вами присмотрелись к ней внимательно, то увидели бы девочку, которая обязательно расцветёт в будущем и удивит окружающих своей трогательной красотой гадкого утёнка, готовящегося стать прекрасным лебедем. Среднего роста, с почти белыми от природы волосами и бровями, серыми, как ей казалось, бесцветными глазами и пухлыми губами, которые она неизменно обкусывала. Стесняясь своей внешности, Марина старалась особо не высовываться, хотя, если было нужно, везде участвовала, помогала, оставаясь чуть в тени. Но на таких и держатся коллективы – они не лидеры, а костяк, который всегда придёт на помощь.

В больницу её направила врач из районной женской консультации. На плановом приёме Марина, заливаясь краской, призналась, что у неё неровно с месячными, сдала анализы и отправилась на «Соколинку» в отделение гинекологии. От страха она сама не поняла, что с ней – то ли воспаление, то ли сохранение.

* * *

Женщины столпились вокруг медсестры или санитарки – Марина не очень в них разбиралась. Одни перешёптывались, другие, напротив, пребывали в ступоре, не зная, что сказать.

– Михайловна, ты зачем это девкам притащила? Напугаешь же молодёжь до смерти!

Возле окна дремала самая старшая в их палате. Ольга Николаевна была беременна седьмым ребёнком. С животом огромного размера, как будто у неё там все семь затаились, она весь день не вставала – ей было нельзя, давала советы другим женщинам, аборты категорически осуждала, с пришедшими на эту процедуру не разговаривала, игнорировала их полностью.

– Ты права, Оля, именно для этого и принесла, пусть посмотрят, кто у них внутри. Особенно полезно тем, кто расстаться с дитём решил.

Марина стояла в оцепенении. Малыш был настолько настоящим! Не верилось, что он умер, – и казалось, что вот-вот он зашевелит своими ручками и потянется ножками.

От группы женщин, сгрудившихся вокруг медсестры, отделилась девушка, которой аборт сделали утром, метнулась к своей кровати, зарылась лицом в подушку и стала беззвучно плакать. Её звали Ниной, она была Марининой ровесницей, простилась с ребёнком по настоянию родителей, во избежание позора в школе.

Всю ночь Марина плакала, держась за живот. Диагноза у неё ещё не было, что с ней – она не знала, но уже наслушалась историй своих соседок, и во сне ей чудилось всё подряд. То детей у неё не будет, то, наоборот, тройня там, и она лежит такая же громадная, как Ольга Николаевна… То виделось, что из неё достают вот такого младенчика в баночке, а она кричит: «Оставьте мне моего ребёнка!»

* * *

Она всегда хотела детей. Хотя для такой молоденькой девушки всегда – это когда? До четырнадцати лет Марина тихонько играла в куклы, никому не говорила – стыдно уже в её возрасте играть. При этом, когда они с Серёжей стали «этим» заниматься, подошла ко всему ответственно, пошла в женскую консультацию, рассказала, хоть и стыдно очень было. Врач ей всё грамотно объяснила и научила предохраняться, обследовала.

Сергей и Марина поженились через три года после окончания школы. Хотя жить вместе стали почти сразу. Была пустая квартира его бабушки, родители, видя и понимая их любовь, не возражали. Она сразу поступила в институт, а он ушёл в армию. Ждала, училась быть самостоятельной. К родителям забегала иногда, но жить осталась отдельно. Через шесть лет после свадьбы у них родилась первая дочка, ещё через пять – вторая.

С того памятного дня в больничной палате прошло восемнадцать лет. Наступил 2007 год. В стране уже всё более-менее стабильно, наши герои повзрослели, выучились, оба работали. Дочки подросли, и Марине стало полегче. Сергей всё время пропадал на работе, так как был востребованным специалистом в своей области. Выполнял сам заказы, консультировал, обучал молодёжь. Марина пошла работать в школу. Это давало возможность и дома успевать, и профессионально развиваться, опять же – дочки под присмотром. Хотя первые годы было очень сложно, ей зарплату почти не платили, жили на заработки Сергея. Жили ладно, правда, мало общались – оба всё время на работе.

Марина обожала своих дочек и мужа. Какое же это счастье, что они есть в её жизни! Как-то Марина призналась подруге в разговоре: «Мне так нравится рожать, кормить грудью, ухаживать за малышами, будь возможность, я бы и десять детей родила». Она старалась проводить с дочками каждую свободную минутку, ведь они так быстро растут.

Удивительно, что при этом она была совершенно равнодушна к чужим детям. Точнее, она относилась к ним не так, как к своим. Ей не хотелось с ними душевно сблизиться, прикоснуться, поцеловать. Бывают люди, которые восхищаются всеми детьми, сюсюкают, играют с ними, затискивают. Ей это было не нужно. Работая учителем начальной школы, она уважала своих учеников, старалась каждому уделить внимание, дать знания. Но не более. В её сердце были только её дети.

Марина стала замечать, что Сергей всё больше и больше задерживается на работе, много времени проводит в училище от их предприятия, занимается с мальчишками. Сначала мысли были у неё нехорошие: может, с кем-то из преподавательниц училища закрутил? Аккуратно расспросила, чем занимается, что да как. А он с ребятами возится. Интересно ему опыт передавать.

Марина с Сергеем всегда хотели сына. Во время обеих беременностей ждали именно его. В первую беременность им и на УЗИ сказали, что мальчик. Ошиблись. Серёжа расстроился, но вида особо не подал, сдержался. Второй раз тоже, когда узнали, что будет ребёнок, сразу про мальчика стали говорить. Муж ему и имя придумал – Антон – так дедушку его звали, в котором Сергей души не чаял. Тут уж Марина попросила на УЗИ пол им не говорить, а сама сердцем чувствовала, что это девочка. Муж любил и её, и дочек, баловал, возился, отдыхать они все вместе ездили. Но сын – это же совсем другое.

В общем, пошла она к своему врачу обсудить возможность и подготовку к третьей беременности. Решила, что всё выяснит, а потом мужу скажет.

Врач, выслушав Марину, рассказала ей об одном методе, проверенном на её пациентках за долгие годы практики. Этот метод позволял родить ребёнка того пола, которого хотели родители.

Суть метода заключалась в следующем. У женщины все яйцеклетки содержат одну Х-хромосому, других половых хромосом в женском организме просто не существует. Сперматозоиды мужчин бывают двух типов – с Х-хромосомой и с Y-хромосомой. Если яйцеклетку оплодотворит Х-сперматозоид – родится девочка, если Y – мальчик.

Как повлиять на выбор сперматозоида? Вопрос интересный. Существует мнение, что быстрота достижения яйцеклетки тем или иным сперматозоидом зависит от среды, которая их окружает, – кислотная или щелочная. Изменить эту среду в организме женщины можно с помощью длительной диеты. Для зачатия мальчика нужно создать среду, насыщенную натрием и калием, то есть на протяжении четырёх месяцев употреблять примерно такой набор продуктов: мясо, хлеб, рис, картошка, чечевица, черешня, персики, сухофрукты и традиционно мужские напитки – пиво, вино, фруктовые соки.

Марина загорелась и решила всё обсудить с мужем, который, к слову сказать, не хотел третьего ребёнка. Ну не зря же она была преподавателем! Презентация длилась пару месяцев. Марина понемногу склоняла мужа к мысли про ещё одного ребёнка, действовать нужно было сообща. Наконец он дал добро.

Период диеты выпал на их летний отдых. Уже не первый год подряд они снимали домик на Азовском море. У неё, как у преподавателя, отпуск был длинный, а Серёжа прилетал и улетал несколько раз за те три месяца, что они там отдыхали.

Дом, который они снимали, стоял прямо на косе, до моря было рукой подать. Тёплый морской ветер приветствовал их каждое утро за завтраком, весело врываясь в открытое окно и играя со стареньким тюлем. После еды они всей семьёй наперегонки бежали купаться. Марина плохо загорала, оставалась белой даже на солнце, а девчонки были в отца: через месяц все они становились похожими на героев романов Фицджеральда, которые проводили свой отпуск на диких пляжах Лазурного берега.

Девочки смешно увязали ножками в песке, убегая от отца, буквально залетая с разбега в воду и обдавая друг друга радугой сверкающих брызг. Вытащить их из моря было невозможно – плескались часами. Марина с мужем принимали участие в этом искрящемся, полном хохота купании по очереди.

Соседний домик снимала молодая пара с годовалым малышом. Иногда они присоединялись к Марининой семье на пляже, за лето подружились. Марина с удовольствием оставалась с их сынишкой, пока они ездили в ближайший городок за продуктами. Какой же он был сладкий, этот малыш! Она возилась с ним, агукала, тискала его и получала непередаваемое удовольствие от предчувствия своего нового материнства.

Диету она начала соблюдать ещё дома, в отпуске продолжила. Все рассчитала, купила тест на овуляцию, чтобы точно подгадать момент возможного зачатия.

В душе Марина уже была вместе со своим третьим малышом. Представляла его, прогуливалась с ним, держала на руках, кормила грудью. В мечтах он был такой же белобрысый, как она. Нет, не белобрысый, а сероглазый блондин со статной фигурой, сильными руками, умный и любящий мать с отцом. Она представляла, как дочки будут помогать, как они уже впятером будут ездить на отдых.

– А если опять девочка? – спрашивал муж.

– Нет, этого не может быть. Всё продумано, – отвечала Марина.

Гуляя по курортному городку, она наткнулась на магазин с одеждой для новорождённых. Какие же симпатичные вещички стали привозить! Когда её девочки были маленькими, такого не было. Совершенно игрушечные кофточки, бодики, чепчики. Даже держать все это в руках было невероятно приятно! Марина сперва сдерживалась, а потом потихоньку начала покупать детские вещи.

Близился «тот самый» день. Тест показал, что именно завтра или послезавтра им нужно зачать своего сыночка.

Это должна была быть её третья беременность. Всю жизнь она предохранялась. Тот случай в её молодости, когда она увидела эмбрион в больнице, оставил неизгладимый след. Она хотела контролировать ситуацию с беременностью, чтобы никогда ей не пришлось делать аборт. Два раза она сознательно не предохранялась и родила своих дочек. Она была уверена в том, что именно она решает. Всё просчитано, рассчитано и получится.

С утра она была в приподнятом настроении. Сказала мужу, что завтра они должны быть готовы. Сходила к соседям и попросила на следующий день взять девчонок к себе, последить за ними на пляже, хотела, чтобы их с мужем никто не отвлекал, чтобы всё было романтично. Сергей подшучивал над ней, мол, а вдруг я разволнуюсь и не смогу, за что она несколько раз ущипнула его и гонялась за ним с полотенцем по двору, чтобы не придумывал всякие глупости.

Днём ему позвонили. На предприятии, где Сергей работал – а он уже был в руководстве компании, – случилась чрезвычайная ситуация, там работает комиссия по расследованию, его срочно отзывают из отпуска.

Она слышала, каким тоном он разговаривал, видела, как побледнел, с тревогой глядя на неё. Потом подошёл, обнял, прижал к себе её белокурую голову в розовой косынке:

– Собери вещи. Я срочно улетаю в Москву.

Марина часто возвращалась мыслями к тому случаю, который произошёл в её юности в больнице. В памяти осталась девушка Нина, та, которая, увидев малыша в баночке, кинулась рыдать в подушку. Ей же было тогда всего шестнадцать. Они долго разговаривали потом ночью. Она не хотела избавляться от ребёнка, сделала это под давлением взрослых – родителей и педагогов. Не было поддержки ни от кого. Отец ребёнка был таким же малолетним шалопаем, испугавшимся произошедшего; в школе ждал бы позор, в институт не поступишь, родители грозились выгнать из дома… Вот она и решилась, а потом так плакала, так жалела. «Как же сложилась её судьба? – думала Марина. – Каково это потом всю жизнь жить с таким камнем на душе?»

Вот у неё самой вроде бы просто по воле случая не получилось забеременеть в третий раз. Сергей тогда надолго задержался в Москве. Оставшиеся пару недель отпуска она провела одна с дочками, потом собрала вещи, и они вернулись домой.

Лето закончилось. Начался учебный год, навалились новые задачи и проблемы, муж целыми днями пропадал на работе, разгребая последствия той ситуации. Было уже не до диет и не до беременности. Но каждый раз, думая о своём не случившемся сыночке, она словно бы проживала с ним ещё какие-то мгновения, прикидывала, сколько бы ему сейчас было, какой бы он был, что мог бы сказать, чем бы увлекался. Частенько, глядя, как муж занимается с соседскими мальчишками, представляла, что и их Антоша стоит рядом. Жил он в её сердце, и сделать с этим она ничего не могла.

Прошло ещё семь лет. Начался очередной учебный год. Был уже конец сентября, когда завуч привела в её класс нового мальчика.

– Знакомьтесь, Антон Серебряков, – завуч завела его в класс и ушла.

Он был очень высокий для своего возраста и худенький, белобрысый. Хотя нет, не белобрысый – блондин с серыми глазами. Она временно посадила его за первую парту – там было место, кто-то из ребят в тот день не пришёл в школу – и все четыре урока не сводила с него глаз. Что-то такое неуловимо родное и щемящее было в этом мальчишке. Да ещё и имя… Вот ведь бывают совпадения!

Уроки закончились, некоторые дети остались на продлёнке. Марина сейчас брала подработку, ставку воспитателя группы продлённого дня тоже дали ей. Она вышла с детьми во двор школы. Ребята разбились на группы, мальчишки стали играть в футбол, девочки догоняли друг друга, затеяв салки, а новенький Антон сидел рядом с ней на лавочке под большим дубом, величественно возвышающимся во дворе школы.

Она даже поначалу не решалась с ним заговорить, что-то останавливало, будто боялась, что может узнать его. Мальчик был словно из её снов. Он был копией её Антоши. В это просто невозможно было поверить.

Смеркалось; детей постепенно разобрали родители, они разлетались стайками, как воробушки. Школьный двор опустел, и она осталась одна с Антоном. На улице стало зябко, а в школу идти не хотелось, ждали его маму. Марина обняла мальчика, чтобы не мёрз. Расспрашивала его про маму, папу, про то, чем он интересуется. Рассказывала про школу, своих дочек, про ребят в классе. У неё было полное ощущение, что она говорит со своим ребёнком, настолько отчётливое, что она даже испугалась. Её Антон тоже пошёл бы сейчас в первый класс.

Из-за угла здания школы появилась женщина. Она не шла, а почти бежала к ним на каблучках, оправдываясь на ходу:

– Простите, ради бога, я так припозднилась! Антоша, прости, малыш, маму на работе задержали… У тебя всё хорошо?

Что-то во внешности женщины показалось очень знакомым.

– Добрый вечер, я Марина Степановна, учительница, – сказала Марина, протянув руку женщине.

– Ой, а я и не поздоровалась, сразу к Антошке побежала. Извините, меня Ниной зовут.

И тут Марина поняла, откуда её знает. Та самая Нина из больницы её юности.

Нина долго не могла забеременеть после того аборта. Многое произошло в её жизни за эти годы. Она ушла из родительского дома в восемнадцать лет, уехала поступать в другой город – домашних видеть не могла, отношения были ужасные. Потом два неудачных брака, рухнувших из-за отсутствия детей. У неё было бесплодие, мужья уходили. Из-за этого или из-за характера – кто знает? Но вот третий муж её поддержал. Два неудачных ЭКО – очень сложно и материально, и морально, и физически. А вот в третий раз всё получилось. Это было летом, в середине августа.

На этом моменте рассказа Нины Марине стало плохо. Она не смогла сдержать слёз. Женщины обнялись, прижав к себе перепуганного Антошку.

– Как хорошо, что он твой!

Марина подхватила хрупкого Антошку и закружила по школьному двору.

Два ангела, глядящих на эту картину с высоты огромного школьного дуба, умиротворённо улыбались…

\ 30.01.2023 \

Про Лиду, которая была очень одинокой, будучи замужем

Лида стояла на перекрёстке в задумчивости. Домой – направо, не домой – налево. Нужно было домой, но непреодолимо хотелось налево. Немного поколебавшись, она сделала шаг в сторону, выбрав «не домой». Сказав совести: «Молчи!» – сошла с тротуара, осмотрелась по сторонам, нет ли машин, и заспешила в кофейню напротив.

Сеть кофеен «КофеСтрасть» выделялась среди конкурентов высоким ценником, модным интерьером, оригинальным и изысканным меню и, как следствие, определённым контингентом посетителей. Яичница за 700 рублей, овсянка за 600 рублей и кофе за 550 рублей были доступны не то что не каждому, а вообще только некоторым, особо отличившимся чем-то в этой жизни, и с вероятностью попасть не туда, куда все стремятся, в следующей.

Так-то оно так, зато какой это был кофе! Произведение искусства. Отборные сорта собственной обжарки, раскрывающей неповторимый аромат, наполнявший всю кофейню, остающийся на волосах, одежде, щекочущий нос, окутывающий тебя своей тайной раз и навсегда. Кто пробовал, больше нигде кофе пить не мог, он казался пресным и безвкусным – такой своеобразный эффект привыкания, «КофеСтрасть» в действии.

Ещё здесь подавали яичницу или омлет из каких-то супернатуральных яиц с солнечным желтком, с насыщенным вкусом самой жизни. Новогоднее десертное меню – мини-скульптуры из шоколада, мусса, взбитых сливок, сырного крема с мёдом, солёной карамели с кокосовыми кранчами, томлёных ягод и чего-то ещё необыкновенного. Малюсенькие, размером со стопку пирожные стоили как полноценный обед в кафе средней руки, при этом состояли из четырёх-пяти прослоек удивительных вкусовых сочетаний, ломая стереотипы и представления о десертах.

Лиду в этом заведении все знали давно. Она приходила изредка, обычно в районе десяти вечера, когда основная масса посетителей уже отужинала и спешила дальше покорять город. В это время кафе начинало жить размеренной, тягучей, предночной жизнью. Приглушали свет, на столах зажигали свечи. Постоянные посетители, сидевшие в основном в одиночестве и в своих гаджетах по разным укромным местечкам кафе, под джазовые композиции лениво потягивали вино или кофе либо неторопливо перемешивали салаты в огромных ремесленных керамических тарелках. Они всем своим видом показывали миру, что никуда не спешат, у них всё отлично, всё удалось – не только сегодня, а вообще по жизни.

Лида зашла, скинула свою лёгкую норковую шубку цвета топлёного молока – подарок мужа на десятую годовщину свадьбы – пусть уже и не новую, но такую уютную и по-прежнему актуальную. Поправила причёску, прошла к окну и села за свой любимый столик. Частая гостья в этой кофейне, она перепробовала все столики, но выбрала этот – отсюда открывался хороший обзор. Было видно всех, кто входит, кто сидит в зале, и тех, кто проходит мимо по улице. Удобно наблюдать и фантазировать, отвлекаясь от своих мыслей и проблем.

Мужчине, сидящему за столиком напротив Лиды, принесли огромный бургер, высотой сантиметров двадцать. Он смотрел на него с нескрываемым и комичным ужасом, смешно пытался прижать его рукой, сделать пониже, прикидывая, что рот так широко открыть невозможно. И правда, вот как есть такой гигантский бургер? Её любопытство было замечено, они встретились взглядами, она не удержалась и захихикала, но тут же смутилась и отвела глаза. Но этого оказалось достаточно. Бургеропоедатель уже заметил Лиду и теперь нет-нет да и кидал на неё заинтересованный взгляд. «Вот говорила же подругам, что познакомиться сейчас очень просто, нет с этим проблем», – подумала Лида. Нужно было постараться на него не смотреть, а то последует «продолжение банкета», а ей это совсем не нужно.

Официантка принесла её любимый восхитительный кофе в высокой цилиндрической кружке с какао-сердечком на сливочной пенке. Обхватив кружку обеими руками, Лида почувствовала тепло напитка, передавшееся керамике, вдохнула аромат и сделала небольшой глоток – на губах осталась сливочно-молочная пенка, украсив Лиду смешными «усами». Фанат бургеров заметил это и заулыбался. «Ну вот, теперь точно не отделаться», – с досадой подумала она.

Зачем же она приходила сюда долгими вечерами, выбирая «не домой», если не знакомиться и не общаться с подругой? Ответ простой: от банального одиночества. Нет, ею не двигало желание обрести друга или любовника, она была хронически замужем, мужу не изменяла, но и идти к нему не хотела. Дома её ждала «вторая смена». Муж и сын. Угрызения совести, которой она приказала молчать, решая в очередной раз, куда ей отправиться, мучили её именно по этой причине. Нормальная жена и мать должна была пойти домой, а не в кафе сидеть над одинокой чашкой кофе, разглядывая посетителей и размышляя на тему: «Как я дошла до жизни такой?»

Будучи одним из руководителей компании, она работала почти без выходных и зачастую допоздна. Работа ей приносила не только удовольствие и возможность удовлетворить свои карьерные амбиции, но и хороший доход. Она могла выплачивать кредит за квартиру и машину, содержать сына, давать возможность мужу реализовывать попытки получить изобретательский патент и оплачивать его научные эксперименты. По сути, работа и была её настоящей жизнью.

В офисе, в коллективе Лидия Петровна, как её все уважительно называли, была как рыба в воде. Компания занималась поставками медицинского оборудования из Европы в Россию. Нужно было одновременно разбираться в медицине и логистике, знать таможенное право, поддерживать связи с клиниками, медицинскими центрами и больницами, быть в курсе последних достижений медицины, посещать международные конференции, общаться с врачами и чиновниками. Работа была трудная, но интересная.

Лида пришла в компанию пятнадцать лет назад, выросла от простого менеджера до одного из руководителей, входила в совет директоров. У неё было большое количество собственных знакомств, связей и контактов, позволяющих решать вопросы на ходу. Весь день она с кем-то договаривалась, совещалась, что-то координировала, решала сложные задачи и прокручивала схемы. Так что к вечеру у неё голова шла кругом и хотелось одного – переключиться и отдохнуть.

* * *

Муж. С Лёней они познакомились по работе. Ещё будучи менеджером, она приехала на переговоры в клинику, где он работал врачом. Всё как-то быстро закрутилось. Он казался ей необыкновенным – знаете, этакий профессор из голливудского фильма. Большой, взлохмаченный, в смешном фартуке, с подвёрнутыми рукавами, сидящий среди своих колбочек и склянок с горящими глазами, увлечённый идеей создания средства, которое спасёт человечество… Для этого ему не хватало какого-то современного редкого измерительного прибора, поставляемого Лидиной компанией. На его фоне она выглядела тонконогим воробьём с удивлённым и восхищённым пытливым взглядом. Лёгкая дымка каштановых волос, карие глаза, курносый носик, который совался во всё, что интересовало Лёню. Её маленькая фигурка появлялась незаметно, оказывалась во всех уголках его лаборатории и невероятным образом предвосхищала все его вопросы и желания. Она создавала среду, в которой ему было комфортно думать. Её присутствие ничуть не мешало, как бывало с другими женщинами, заходившими в святая святых – его лабораторию. От них, наоборот, возникал хаос, электрические разряды в воздухе, ощущение назойливости и невозможности сосредоточиться…

* * *

Воспоминания прервала вновь подошедшая официантка, которая поставила на стол тяжёлую тарелку неправильной формы с волнистыми краями. Посредине тарелки, на подушке из листьев салата, в окружении микса из авокадо и свежайших томатов возлежало парфе из лосося, контрастируя своим нежно-коралловым цветом с кобальтовой синевой блюда. Так красиво, что жалко есть.

Сквозь оконное стекло были видны пролетающие мимо машины, спешащие по тротуару пешеходы. Город шумел, несмотря на поздний час. В кафе же, напротив, было тихо. Как будто стекло разделило пространство и создало две противоположные среды.

* * *

Лиде нравилось всё красивое и гармоничное. Она сразу определила большого и растрёпанного Лёню как своего, ощутила эту гармонию: есть они и все остальные. Её не смущала десятилетняя разница в возрасте, наличие свекрови, души не чаявшей в сыне, полный хаос в квартире, куда он пригласил её показать ранние результаты его изобретений. Тот факт, что он ещё ни разу не был женат, пугал её подруг, родителей и коллег по работе – но только не её. Все отговаривали, а она буквально вцепилась в него. Он принадлежал ей – и точка.

Сначала жили в его однушке, доставшейся от бабушки. Как он вообще в своё время смог съехать от матери и перейти в самостоятельную жизнь, было для Лиды загадкой. Наверное, той просто стали мешать реактивы и приборы, занимавшие всё большую часть её квартиры. В противном случае она вряд ли бы отпустила сына. Но Лиде повезло, и к моменту их встречи он уже несколько лет жил один. Его дом был не просто холостяцкой берлогой, он был берлогой отшельника. На удивление её это не испугало, а развеселило. Каким-то удивительным образом она умудрилась навести там относительный порядок, не вызвав его возмущения, а, наоборот, упорядочив его и свою жизнь. Умея создавать вокруг себя красоту, гармонию и ощущение радости, она просто укутывала в свою любовь, качала, холила и буквально превозносила. Получив от Бога музу, Лёня стал работать и творить свои препараты с удвоенным энтузиазмом, защитил кандидатскую, подал три заявки на патент.

Им нравилось быть вместе. Находился миллион общих тем. Обсуждали, как прошёл день, новые книги и фильмы, ходили на все выставки подряд. Она ездила с ним на научные конференции и постепенно стала на равных общаться в кругу его друзей. Им было хорошо вместе даже просто молчать. Это молчание было особенным. Оно было заполнено смыслом пребывания рядом, словно их мысли соприкасались и перетекали от одного к другому, чтобы, соединившись, превратиться в один общий взгляд, удивиться, согласиться и раствориться друг в друге…

* * *

В кафе зашла парочка. Ему – лет двадцать пять, ей – от силы восемнадцать. Сели за столик. Долго изучали меню. Было видно, что девушка не готова ограничиться кофе и, несмотря на поздний вечер, намеревается плотно поужинать. «Может, долго знакомы уже», – размышляла Лида, с интересом разглядывая пару. Парень – явно обеспеченный, весь его вид говорил об этом.

Ей было интересно разглядывать и считывать. За годы работы с разными людьми она научилась определять характер и даже род занятий по внешнему виду. Дорогие ботинки, куртка вроде простая, но видно, что не из массмаркета, а брендовая. Чёрная футболка из плотного трикотажа с резинкой под горло красиво обтягивает торс, сверху – твидовый пиджак благородного коричневого оттенка в цвет ботинок. Вот он его снимает и накидывает девушке на плечи. Та действительно слишком легко и даже нелепо одета. Какое-то висящее на ней бесформенное платье, высокие, до колена, ботинки со шнуровкой, на массивной подошве, волосы до плеч, висящие неаккуратными космами. На руках – изрядно отросший, ярко-зелёный маникюр.

В общем, Лиде понравился парень и совсем не импонировала девушка. Она ему не подходила, не было красоты и гармонии в этой паре. Им принесли салаты. Ей – всенародный «Цезарь», ему – карпаччо из тунца. «Точно. Два мира, два детства. Как можно было в этом месте с уникальным авторским меню выбрать “Цезарь”?» – недоумевала про себя Лида.

Девушка стала что-то рассказывать парню. Обрывки фраз со сленгом и матерными словами долетали до Лиды. Парень отвечал совсем на другой манер и снисходительно улыбался девушке. Она рисовалась, а он был так уверен в себе и красив, что Лида невольно залюбовалась им.

С высоты возраста и опыта порой понимаешь, глядя на людей, что им совсем не по пути: они, как два разных рейсовых автобуса, случайно пересеклись в парке на заправке, встретились, а потом – по маршрутам, и эти маршруты не совпадают.

Только вот девушка этого не понимала. Она хотела изменить свой маршрут, а это практически невозможно. Всё предопределено. Смена маршрута – это дорого и больно. Мало у кого получается.

* * *

Через два года у Лиды с мужем родился Лёшка. Копия своего шебутного и громадного отца. Как она умудрилась его родить? Когда ей объявили в роддоме: «Мальчик, 58 сантиметров, 4400 граммов», она не поверила, думала, что ошиблись. Лёша лежал в кюветке с другими младенцами и на их фоне выглядел розовощёким богатырём месячного возраста. Лёня влюбился в сына. Взял на себя все заботы о купании, прогулках, контролировал кормления младенца и вообще превратился в наседку, трясущуюся над птенцом. Забросил свою диссертацию, отложил докторскую, которую готовил, и всё время проводил с ребёнком, изучал литературу по уходу за младенцами, делился с другими мамашами на прогулках. Гулял с сыном долго и по графику, давая Лиде выспаться, чтобы молоко оставалось как можно дольше.

Она просто не узнавала мужа. Из фанатичного учёного он стал не менее фанатичным отцом. Подруги, у которых в большинстве своём мужья мало интересовались детьми и даже умудрялись ревновать к ним жён, завидовали такому отношению Лёни к ней и сыну. А Лиду это как-то смущало и пугало. Ей казалось, что она лишняя между ними, что Лёша – не для неё, а только для отца. Будто она его родила и больше мужу не нужна. Она стала думать, как быстрее вернуться на работу.

Прошёл год, молоко закончилось, ребёнок полностью перешёл на обычный детский рацион. Процесс отлучения сына от груди для Лиды был сродни трагедии. Пока она кормила его, ей казалось, что, несмотря на тесную связь с отцом, сын всё же её. Он не может без неё, она ему нужна для жизни. Малыш сливался с ней во время кормления, прижимался своей пухлой розовой щёчкой к её набухшей груди, клал свою ручонку на голубую жилку, под которой пульсировало живительное молоко, жадно впивался губами и, причмокивая, добывал своё пропитание. По мере опустошения груди Лида физически чувствовала, как она наполняет сына жизнью, отдавая себя. Потом это всё прекратилось. Муж суетился, готовя по утрам детское питание в бутылочке, варил супчик-пюре, ворковал с Лёшей на их языке, а она как-то незаметно осталась в стороне от всего этого.

* * *

Погрузившись в свои воспоминания и размышления о том, что сейчас происходит дома, какие у неё встречи на завтра, Лида не заметила, как съела своё красивое парфе из лосося. От раздумий её отвлёк вопрос официантки, можно ли забрать тарелку. Обернувшись, она увидела за столиком возле противоположного окна пожилую пару. Они, видимо, только что вошли – мужчина помог своей спутнице снять пальто и чуть отодвинул стул, предлагая присесть. Было видно, что они очень внимательны друг к другу. Женщина улыбалась, поглаживала его руку и что-то говорила, склонив к нему голову и показывая меню. От них веяло любовью и взаимопониманием. Какой-то неуловимый флёр обоюдного согласия и единения, словно это были не два человека, а один.

* * *

Лида вышла на работу, когда сыну исполнилось полтора года. Встал вопрос о смене квартиры – в однушке было тесно. Решили её продать и, взяв кредит, купить трёшку. Тогда можно будет сделать кабинет для Леонида, детскую для Алексея, их с мужем спальню и кухню-гостиную. Личного места для Лиды не предусмотрели. Она же всё время на работе. Как-то органично получилось, что с ребёнком стал сидеть муж. Одновременно он писал докторскую; когда ему нужно было отлучиться в лабораторию, приглашали свекровь. Лида работала и оплачивала кредит, продукты, все расходы на ребёнка. У Лёни в то время почти не было дохода на работе – один грант они уже закрыли, а новые никак не получали. Периодически она добавляла денег на препараты для его исследований, вкладывала средства в науку и в мужа.

* * *

Но нет ничего более постоянного, чем временное! В таком режиме они и живут до сих пор. Прошло уже более десяти лет. Сын подрос, муж всё пишет докторскую, пытается получить гранты на исследования и свои разработки, Лида работает и содержит семью.

Подозвав официантку, Лида попросила счёт и уточнила, который час. Забыла телефон в машине, поэтому не смогла посмотреть сама. Оказалось, уже почти полночь. Пора было ехать домой.

Все эти годы они с мужем отдалялись друг от друга. Куда делись их ночные посиделки на той маленькой кухне, походы по музеям с обязательным посещением маленькой рюмочной возле дома, где они всегда брали по стопке текилы с лаймом и солью? Лёня смешно слизывал соль с её руки, а потом расплачивался, щедро давая чаевые, и они устремлялись домой, где он сгребал её в свои объятия…

Когда же наступило это отчуждение? Со стороны их брак был, может быть, странным, но крепким. Муж души не чаял в сыне, заботился о его обучении и развитии, уделял много времени занятиям с ребёнком. Он постепенно перестал интересоваться своей наукой, почти забросил докторскую, отчаялся встроиться в новую систему получения дохода от научной деятельности. Лида много работала, а вечером, приходя домой, вставала к плите, всех кормила, убиралась и падала. Утром снова шла на работу, где нужно было всегда быть собранной, красивой и безупречной Лидией Петровной. Так и получалось, что у неё каждый день как бы делился на две жизни, не пересекающиеся между собой, в каждой из которых у неё свои обязанности и ответственность.

Невозможно было признаться мужу в своей слабости и усталости: это только усугубило бы его профессиональную депрессию, в которой он пребывал уже не один год. Она пыталась с ним несколько раз поговорить, предлагала ему помочь устроиться куда-нибудь на работу, но после таких разговоров он только замыкался, говорил, что она ничего не понимает, что вот-вот у него всё будет, что его берут в новый проект и он ждёт, сосредотачивался на занятиях с сыном и меньше общался с ней.

Несколько раз у неё была возможность закрутить роман, что ей, кстати, советовали подруги, наблюдая за её жизнью со стороны. Один раз она даже пошла на встречу с мужчиной. Коллега по работе сосватала своего брата, якобы тот очень заинтересовался новым оборудованием, которое им должно было прийти из Франции, и хотел закупить его для своей клиники. Она пришла на свидание после работы, опять не отправившись домой вовремя и оставив семью без ужина. Посидела с этим человеком, послушала, выпила кофе, расплатилась сама и ушла. Было противно и мерзко в душе от осознания, что она чуть не предала. Ведь там, дома, они ждали её, а она их очень любила. И мужа, и сына. Хоть и отдалилась от них. Или они от неё…

И правда, как же она не взяла телефон? А вдруг кто-то звонит, вдруг что-то случилось? Её время в кафе, то, которое она себе иногда позволяла, чтобы как-то переключиться и восстановиться для своей второй части жизни, закончилось. Она рассчиталась, накинула на плечи шубку, вышла на улицу. Свежий морозный воздух ударил в лицо и обдал хороводом колючих снежинок. По шоссе так же мчались машины, а по тротуару спешили, поскальзываясь, пешеходы – Москва даже в полночь не спала.

Телефон, лежащий между пассажирским и водительским сиденьем, полностью разрядился то ли от мороза, то ли от звонков. Лида воткнула зарядку, поправила причёску и освежила помадой губы, оттягивая момент возвращения домой ещё на чуть-чуть.

Ехать было недалеко. Выбрала маршрут чуть длиннее – через Яузу. Ей нравилось ездить по набережным. Это давало ощущение путешествия, будто ты попадаешь в какой-то другой город, перемещаешься в другую реальность, где есть отражение неба в воде, романтичные мосты, нет светофоров и пешеходов. Через пятнадцать минут припарковалась у подъезда и включила телефон. Двадцать неотвеченных звонков от мужа. Что-то случилось. Обычно он ей не звонил: знал, что если её нет, то занята, решал все вопросы дома сам. Мог и ужин приготовить, и сына спать уложить – в общем, обходился и без неё.

Встревоженная, она поспешила домой. Стала звонить в дверь – никто не открывает. Открыла своим ключом, во всей квартире горит свет, разбросаны какие-то вещи, как будто тут спешили и не успели их убрать. Прошла на кухню и в комнаты. В квартире никого не было. Лида села на кровать в спальне и начала набирать номер мужа. Недоступен. Прошла в комнату сына. Выдвинуты ящики с его одеждой, кровать разобрана, скомканное одеяло, подушка валяется на полу, на тумбочке лежат использованные ампулы от жаропонижающего, шприц и упаковки от лекарств.

На стене висела фотография – они всей семьёй в Турции на отдыхе. На ней – малиновый летящий сарафан, муж и сын в одинаковых белых рубашках обнимают её с двух сторон и целуют каждый в щеку. Лида сняла фотографию, прижала к себе и опустилась на кровать. Что-то с Лёшенькой… Куда бежать?

Телефон, оставленный в спальне, настойчиво завибрировал, она побежала за ним. Звонил муж: они «в больнице Святого Владимира в Сокольниках, срочно приезжай».

Заперла квартиру, подъехала к банкомату, сняла наличные – мало ли что – и скорее к ним. Пока ехала, вспоминала моменты своей семейной жизни. Вот Лёшка начал ходить. Трогательно так – от неё к Лёне и обратно. Смешной такой: топает, топает, вдруг остановится – и плюх на попу, сидит, смотрит на них по очереди и улыбается.

Вот зимой отдыхать поехали в санаторий, кататься на лыжах и санках. Она ни на чём кататься не умеет, и санки ей с её весом не утащить, а Лёня катает их всех наперегонки с другими папашами.

Когда Лёша в школу пошёл, Лёня стал там кружок по биологии для малышей вести. Сын так гордился, что его папа умнее всех остальных пап. А она все праздники в школе пропускала, работала. Почти не заметила, как сын подростком стал.

Приехала в больницу, влетела в приёмный покой, ей показали бокс и как идти. Открыла дверь, а там Лёня один сидит, такой большой и такой грустный. Увидел её, подошёл, обнял, прижал к себе, даже не прижал, а вжал её в себя:

– Как хорошо, что ты уже тут. У Лёшки температура второй день, не хотел тебе говорить, думал, справлюсь, а сегодня – под сорок и не снижается… Скорую вызвал, тебе звонил сказать, что мы уезжаем, ты недоступна была. Всё хорошо будет, Лидуша, не волнуйся, его уже спасают. Мы вместе.

Лида стояла, задыхаясь от слёз в объятиях мужа: слёзы эти были и по сыну, и по мужу, и по ней самой. Они были настоящими – её слёзы и его объятия, а проблемы, те, что мешали ей домой возвращаться, одиночество её – это всё надуманное, лопнувшее, как пузырь.

Иногда с другими случаются необратимые вещи, которые меняют и тебя.

\ 27.01.2023 \

История про Катю, которая не могла выйти замуж

Наконец наступил тот самый день! Сегодня она пойдёт и купит себе духи, на которые копила последние три месяца, духи, которых у неё быть не могло – но они будут, потому что она смогла поставить цель и добиться её. Это только начало. Теперь у неё всё будет получаться!

Катю воспитывали мама и бабушка. Отца же она почти не помнила – точнее, помнила, но не знала. Так получается, если ты знаком с человеком лишь по фотографиям и со слов других людей. Когда родители расстались, ей было восемь лет. Она не раз спрашивала мать, почему та ушла от отца, но внятного ответа так и не получила. Этот вопрос мучает её всю жизнь. Иногда она даже подумывает, не полететь ли к отцу в ту далёкую страну, в которой он теперь живёт. По ночам ей снятся сны об этой встрече. Причём с разным сюжетом и финалом.

Вот она звонит и говорит, что прилетает завтра, что вышлет своё фото, чтобы он не обознался, – всё-таки тридцать лет прошло, трудно узнать человека спустя такой срок. Потом прилетает: они видят друг друга издалека, узнают каким-то шестым чувством, он стоит с букетом, она – вся такая из себя красотка. Почему-то ей казалось очень важным, чтобы отец увидел, какая она выросла красивая, и расстроился, что всё пропустил. Едут к нему. Там шикарная вилла на берегу океана, жена-фотомодель, трое других детей, её сводных братьев и сестёр. Встречают её радостно, она подарки привезла из России – они даже не знают, где такая страна. Потом отец извиняется перед ней и предлагает остаться.

Или вот ещё один вариант. Она долго его ищет, находит через друзей информацию о том, что он болен и несчастен, летит к нему, обнаруживает где-то на краю света, в каком-то убогом притоне, забирает, отмывает, ухаживает. Он идёт на поправку, понимает, что перед ним дочь, просит прощения и говорит, что будет с ней всегда.

В одном из последних вариантов сновидения он её ищет сам, находит, подкарауливает возле работы. Она пугается, когда ей навстречу с объятиями кидается незнакомый мужчина, потом у них происходит долгий разговор в кафе по соседству с офисом, опять покаяние и предложение быть вместе.

– Вам ничего не напоминают эти сны-истории? – спросила у Кати психолог. – По-моему, возникает полное ощущение, что это не про отца и дочь, а про любовников.

Пойти к психологу была идея Любаши. Они вместе работали в крупной маркетинговой компании. Любаша всех и всё знала. В отличие от нашей Кати, она в свои тридцать восемь лет уже три раза была замужем, сейчас находилась в состоянии перманентного развода, переходящего в новые отношения. С психологами, коучами по выходу из личностного кризиса, тарологами и прочими знатоками жизни без одиночества либо в комфортном одиночестве Люба была на «ты». Поэтому после ещё одного Катиного рухнувшего романа-надежды-на-замуж решительно отправила её к своему психологу.

Нужно сказать, что Катя и сама по себе была достаточно продвинутой и начитанной, имела два высших образования. Она уже много лет размышляла не только над неудачным браком своей матери, так больше и не вышедшей замуж, но и над вдовьей судьбой бабули, и над собственным патологическим одиночеством. При всей её незаурядной внешности миловидной брюнетки с узкой талией и приличным бюстом, глубокими карими глазами и бархатным голосом, потенциальные женихи не задерживались больше полугода. Один даже переехал к ней в её с мамой и бабушкой квартиру, но, застав пару семейных женских скандалов, свалил через неделю, не прихватив при этом Катю.

Чтобы отогнать от себя мысли про родовое проклятие, внушаемые ей мамиными подругами, Катя решилась и пошла к психологу. Это был её первый и довольно интересный опыт. Она ожидала, что с ней будут разговаривать и диагностировать, пытаясь понять, что не так. На удивление, вышло по-другому. Говорила всё время она. Психолог вставила буквально две-три фразы за всю часовую сессию, но именно её слова развязали Кате язык и перевернули что-то в мозгу. Благодаря всего трём сеансам – а больше ходить туда она не стала, решила, что дальше справится сама, – у неё кардинально изменился взгляд на ситуацию «мать – отец», «жена – муж», «Катя – жених».

Толком не понимая, почему разошлись родители, точнее, из-за чего мать ушла от отца, она с детства строила догадки. Катя знала, что отец незримо присутствовал в их жизни до её совершеннолетия. Регулярно высылал алименты, деньги на подарки ко дню рождения Кати. Мать скрывала, что всё это от отца. По каким-то своим соображениям считала, что дочери будет лучше и спокойнее не знать. Она вообще была человеком очень малообщительным и скупым на эмоции. Зачастую Катя не могла себе объяснить поступки матери; поговорить же с ней по душам было практически невозможно – мать замыкалась и всё переживала внутри себя. В итоге маленькая Катя пришла к выводу, что в разводе родителей была виновата она, что все мужчины – ненадёжные подлецы, а женщинам отлично жить одним. При этом другая, взрослая, Катя отчаянно хотела детей и замуж. Точнее, даже не так: хотела детей, а они без мужа не могли получиться, – поэтому нужно было выйти замуж, что она и пыталась осуществить последние десять лет жизни. Не складывалось.

Будучи человеком целеустремлённым, о чём свидетельствовали два высших образования и активное продвижение по службе в крупной компании, в которой она работала уже много лет и была на хорошем счету, Катя решила, что нужно изменить подход, разобраться в причине неудач, найти корень проблемы. Иначе ей предстоит навсегда остаться третьей в компании мамы и бабушки.

Оказавшись без папы, маленькая Катя очень скучала. Он был такой добрый, красивый, большой, от него веяло ароматом кедра, полыни, сандала и ветра. Этот запах так впечатался в её детскую память, что она пыталась найти и воспроизвести его всю жизнь. Может, именно отсюда и началось её увлечение парфюмом, кто знает…

Отец всегда брал её на руки, обнимал, прижимался колючей щекой. Рядом с ним было незабываемо надёжно, как в домике. Помните, как в детстве мы строили домики? Кто из чего. Накрывали стол одеялом – под ним было тепло и уютно, свой маленький мир. Кому-то везло – его домик был на дереве, в лесу около дачи, либо шалашик во дворе дома. Там можно было отгородиться от внешнего мира взрослых, читать любимую книжку или играть в куклы с девчонками.

Тайные домики нужны каждому, не только ребёнку. В них ты чувствуешь себя защищённым, ощущаешь себя дома.

Отец был её «домиком». Затем мать увезла её в другой город, сказав, что папы «пока» не будет, дальше версия из «пока» сменилась на «ещё чуть-чуть», потом «приедет позже», «когда-нибудь», «забудь, он далеко, и мы ему не нужны». Ещё лет через семь она просто забыла. Что забыла? Да почти всё. Её собственный образ отца как бы исчез, заменился тем, что говорили мать и бабушка. Остался только запах кедра и полузабытое ощущение «домика».

Почему Катя сама не звонила ему, почему не писала? Ей было просто стыдно. Сначала она была маленькой, в восемь лет – а тогда не было никаких мобильных, СМС и прочих вариантов – ребёнок не может сам звонить, не зная куда. Мама с бабушкой всячески ограждали себя и её от этих вопросов. Вначале она ждала, когда позвонит он, а потом ей стало неловко. Что она ему скажет? Потом Катя убедила себя, что они для него лишние. Мама же каждый раз, когда она пыталась завести разговор об отце, просто начинала заламывать руки, рыдать и говорить, что Катя её бросит, а кроме Кати у неё никого нет.

Она любила свою маму и бабулю, не хотела их расстраивать. С отцом встречалась во сне, фантазии про мужчин из романов и фильмов переносила на него. Встречаясь с кавалерами, была заранее убеждена, что её обязательно бросят, потому что с ней не всё нормально.

Мама и бабушка воспитывали Катю приспособленной к жизни – во всяком случае, так они считали. Девушка должна всё уметь сама, быть независимой, образованной и полностью самодостаточной. Жили скромно, в роскоши уж точно не купались. Более того, мама считала, что нельзя покупать себе дорогие вещи, а то можно привыкнуть, а когда это хорошее закончится, будет слишком тяжело без него. Лучше просто к этому хорошему не привыкать.

Лет в четырнадцать Катя невольно услышала разговор матери с подругой. Они сидели в гостях и рассматривали журнал мод, в нём была реклама дорогого крема. Мама увидела её и сказала:

– Не бери этот крем, он очень хороший, я пробовала, нам на работу его приносили.

Подруга очень удивилась:

– Как же не брать, если хороший?

– Вот-вот, привыкнешь, а он закончится, денег на новый не будет – представляешь, как тебе будет плохо без него? – ответила мама.

Может, и её уход от отца был своеобразным отказом от хорошего?..

Сами понимаете, что при таком подходе Кате ничего дорогого и модного не покупали. За успехи в учёбе поощряли бабушкиными пирожками или походом в парк на карусели. Она хорошо помнит, когда появились первые книги «Гарри Поттер»: как же ей хотелось такую книжку! У всех в классе были, а у неё – нет. Мама сказала, что у них полный дом книг, пока все не перечитает, покупать новые – это излишество.

Так и выросла наша Катя самостоятельной, скромной и очень целеустремлённой. Откуда взялась эта целеустремлённость? Она очень хотела стать независимой, чтобы пойти и купить всё, что захочется.

Говорят, что трудности формируют человека. Кто знает, может быть, если бы Кате всё разрешали и покупали, то она не получила бы свои два образования, не стремилась бы занять должность повыше и зарабатывать побольше. Для их средней руки городка, в который она вернулась после первого вуза, Катя зарабатывала более чем хорошо. Но всё равно не могла себе позволить всё, что хотела. Платья и туфли из последних коллекций, сумку, новое пальто не из местного магазина, а из Москвы. Духи – именно духи, а не дешёвую туалетную воду.

По сути, Катя сейчас содержала маму и бабушку, в чём-то выполняя роль мужчины в их маленькой семье. Мама работала на полставки в школе: ей было уже тяжело брать полный день, нужно было присматривать за бабулей, которая с возрастом совсем сдала, её нельзя было надолго оставлять одну. Коммуналка, продукты, лекарства – всё было на Кате.

Внутренне она разрывалась. С одной стороны, нужно было помогать семье, много работать, а с другой – в тридцать восемь уже тикают собственные женские часики. Хочется и одеться, и выглядеть так, чтобы встретить «его» и родить «их». Но как при этом оставить маму и бабулю? Тут Катины мысли заходили в тупик, и она шла покупать себе духи.

Ещё учась в институте в другом городе, оторвавшись на время от матери с её строгостями, Катя завела маленькую традицию поощрять себя чем-то дорогим. Она училась на дневном, жила в общежитии, вечерами подрабатывала в том же институте. Денег, конечно же, не хватало, но она умудрялась откладывать по чуть-чуть. К концу семестра накапливалась огромная, по её меркам, сумма, на которую она уже рассчитывала. Гуляя по дорогим магазинам, приглядывала себе какую-нибудь вещь – платочек, заколку, пудреницу, что-то небольшое, но дорогое и милое.

Про себя она называла это «призовой игрой» – как будто она выиграла приз. Надевала своё лучшее платье, туфли, делала макияж, в предвкушении шла в заветный магазин и покупала. Причём не так, как «на последние деньги», а с достоинством, будто для неё это мелочь – зайти и купить платок стоимостью в две мамины зарплаты.

Постепенно за годы у Кати подобрался неплохой гардероб. А особенной страстью стали духи. В бессознательном поиске того самого аромата кедра и полыни она стала неплохо разбираться в парфюмерии, по-настоящему увлеклась этим. Её уже не устраивали дешёвые и синтетические запахи: сначала перешла на дорогие популярные бренды, потом – на нишевый парфюм.

Вот и сегодня наконец-то наступил тот самый день, когда она пойдёт и купит себе те духи, на которые копила последние три месяца, духи, которых у неё быть не могло, но будут – потому что она смогла поставить перед собой цель и добиться её. «Это будет начало. Теперь у меня всё будет получаться», – загадала Катя.

Действительно, это были не простые духи. В их в город таких не привозили. Она увидела рекламу в новом журнале – там была целая статья про модный бренд, созданный молодым предпринимателем Егором Кинчевым. Его компания не имела отношения к духам, это было скорее хобби. Ему нравилось составлять ароматы. Эфирные масла закупались у лучших французских производителей, и на их основе он сам подбирал композиции своих селективных ароматов при участии известных парфюмеров. Духи стоили баснословных для неё денег, но к тому моменту она уже была так сильно увлечена коллекционированием ароматов, что всегда выделяла некоторую сумму, чтобы поощрить себя.

В общем, духи были заказаны, и сегодня она шла за ними в предвкушении нового погружения в аромат. По аннотации, новые духи были построены на российских аккордах: смородина, берёза, её любимый кедр, полынь. На свежем старте кислинка лимона прячется за облачком перца и бадьяна, создавая ощущение того самого ветра. Ветра перемен, как решила для себя Катя.

После походов к психологу и чтения различной литературы на заданную тему Катя поняла свою ошибку при выборе второй половины – отца для ребёнка. Вот как раз в этом «отце для ребёнка» и была её ошибка. Прожив всю жизнь с мамой и бабушкой, будучи в настоящее время главой своей женской семьи, она не представляла себе роль мужа в её собственной семье. Фантазируя о жизни с мужем, поймала себя на мысли, что самого мужа там не видит. Только Катя и малыш. Долгое время даже не понимала, что так – не нормально, что её ребёнку без отца будет так же плохо, как и ей самой. А что будет думать тот самый мужчина, которого она заранее считала исчезнувшим, Катя вообще не представляла.

Видимо, эти Катины фантазии ею же невольно озвучивались – иначе как объяснить регулярное исчезновение всех появлявшихся кавалеров? Им просто не было места в её жизни. Начиная отношения, она испытывала интерес к партнёру как к человеку, буквально за пару дней изучала его, просчитывала, а далее – начинала доминировать. Потом либо сама прощалась, либо её бросали. Те мужчины, которые действительно были сильными, умными и надёжными, не видели себя в её схеме.

Теперь Катя стала направлять свои мысли в другое русло. Начала обращать внимание на семьи своих друзей, коллег, подруг. Хороших примеров, таких, которые бы представляли идеал семейной жизни в её новом понимании, почти не было рядом. Но недавно, придя в гости к своей школьной подруге, которая вышла замуж лет шесть назад, Катя с удивлением заметила, как та разговаривает с мужем, как они вместе ухаживают за своими малышами, вместе накрывают на стол, как уважительно она отзывается о нём, а он – о ней. Их четырёхлетний сын строил с отцом пожарную каланчу из «Лего», а трёхлетняя дочка важно сидела в детском стульчике и лепила из теста шарик, пока подруга делала для всех пирожки. Ощущение тепла, уюта, покоя, любви и надёжности окутало Катю в этом доме. Долгое время она ходила, очарованная этой атмосферой. «Я тоже так хочу, – решила она. – И сделаю».

История с теми дорогущими духами была началом выполнения плана «выйти замуж счастливо». Аромат действительно её очаровал. Название было знаковым для Кати – «Why». Можно перевести с английского как «почему». Именно ответ на этот вопрос она и искала. Запах был горьковатый и свежий одновременно, но горечь не резкая и отрезвляющая, как, например, острый перец в творениях известных люксовых брендов. Это была мужская нота брутальной горечи, смешанная со свежестью и нежностью, дуновением ветра в дюнах, морозного утра в кедровом лесу, с проносящимся над верхушками восточным ветром и ароматом сандала. Волшебный аромат. Мужской и женский одновременно, на разных людях он раскрывался по-разному. Катя вдыхала его и мечтала, видела перед собой отца, представляла мужа.

Вернувшись в офис со своим новым приобретением, она поделилась радостью с Любашей. Та аромат одобрила. На ней он раскрылся совсем по-другому. Свежесть куда-то ушла, уступив место горечи.

– Я загадала, что теперь встречу его, – сказала Катя.

– Ты всё очень усложняешь. На твоём месте я бы уже давно нашла отца, съездила к нему – не на Марсе же он живёт, – закрыла бы эту тему и жила дальше. Тут бы и муж нашёлся.

– Думаю об этом всё время, но боюсь сильно расстроить маму.

– А ты скажи, что в командировку полетела.

Следующий месяц Катя занималась подготовкой поездки к отцу. Чтобы не тревожить мать, сама связалась с ним. За годы телефон сменился, она нашла его в интернете. Имя с фамилией были редкие, это оказалось намного проще, чем она думала. Сделать этот звонок было самым тяжёлым. Несколько дней настраивалась, представляла, что скажет, что он ответит, сложится ли разговор.

Отец очень удивился и так обрадовался, что всё её смущение и чувство вины куда-то улетучились. Поговорили. Расспросил, как она, как мама с бабушкой, сам сказал, что скучает и хотел бы встретиться, посмотреть, какая она теперь. Воодушевившись, Катя осмелела и предложила прилететь в гости. Договорились.

После этого разговора она летала. С неё свалился какой-то огромный тяжёлый груз. Будучи уже взрослой женщиной, она позволила себе допустить мысль, что случившееся между её отцом и матерью – это их собственная история, что сама Катя тут ни при чём.

Люди разные, все имеют право на ошибку. Через понимание можно встать на путь прощения.

Ей нужно было простить мать, которую она внутренне укоряла за то, что та оставила её без отца. Простить и отца, которого обвиняла в своём детстве без него и в безразличии. Простить саму себя за непонимание и то чувство вины, в которое она погрузилась на долгие годы. Это была огромная работа души и сердца. Её нельзя совершить в одночасье, но Катя встала на этот путь – а значит, у неё получится.

Отец встретил её в аэропорту. Как в одном из своих снов, она вышла к нему навстречу: он стоял с букетом мелких ромашек и лаванды, улыбался своей широченной и доброй улыбкой, той самой, из детства. Обнял её, взял за руку и повёл к машине, рассказывая на ходу, куда они едут, какие сегодня планы и как их ждут дома.

В его доме Катю действительно ждали. Там оказалась настоящая семья, такая, какую она себе рисовала в мечтах последних месяцев. Милая, хозяйственная жена, ровесница отца, двое сыновей-близнецов, младше Кати на пятнадцать лет. Квартира была большой и светлой. За огромными окнами виднелся парк. Там росли высоченные кедры, аромат которых проникал в квартиру, разносился в воздухе, нагретом солнечными лучами, сочившимися через летящий тюль.

Катя чувствовала себя полностью своей: даже эта незнакомая женщина, жена отца, каким-то чудом умудрилась расположить её к себе буквально с порога, увлечь за собой на кухню, где они уже вместе готовили и щебетали, как подруги. Семейный обед прошёл в очень тёплой обстановке. Все искренне улыбались, заваливали Катю вопросами. Сыновья отца наперебой предлагали сводить её на экскурсию по городу, в кино, в театр, на танцы. День пролетел незаметно.

Вечером Катя долго разговаривала с отцом на кухне. Он рассказывал про её детство то, чего она не помнила. Показывал фотографии, которые он хранил, а мама все их уничтожила после развода. На этих фото была маленькая весёлая Катя, молодая мама, улыбающийся отец. Они ездили отдыхать в Черногорию каждое лето – как она могла забыть? Те ароматы, которые ей так запомнились, были оттуда. Эти картинки в сочетании с её новыми духами дали толчок воспоминаниям. Моменты её детства стали яснее и отчётливее. И огромный провал в её душе и памяти начал заполняться.

Она хотела спросить отца, почему же они расстались с матерью, – а потом подумала и решила не спрашивать. Уже взрослая Катя всё увидела и поняла сама. Они были разные люди – её отец и её мать. Отец был открыт всему миру, человек-праздник, при этом с твёрдым характером, умеющий настоять на своём, взять на себя ответственность. Про таких говорят, что с ними можно в разведку. А мать – полная противоположность. Замкнутая и сосредоточенная на своих мыслях, не допускающая возражений, малоэмоциональная, всем недовольная. У них были разные жизненные ценности и установки. Это всё объясняло.

Утром Катя с отцом поехала к нему на работу. Они мчались по просыпающемуся городу, вокруг спешили по своим делам ещё сонные люди, открывались кафе, машины стояли в пробках.

Светофор переключился на зелёный. Отец улыбнулся Кате:

– Сегодня я тебя кое с кем познакомлю, – сказал он.

Они приехали в офис. Это было небольшое современное здание в центре города. В стильно оформленной приёмной их встретила секретарь, спросила про кофе и открыла дверь кабинета. Отцу позвонили, он вышел, сказав, что скоро вернётся. Катя ходила по кабинету, рассматривала фотографии на стенах, огромные постеры с пейзажами. На них были фотоработы одного и того же автора. Стояла подпись: «Егор Кинчев». Какое странное совпадение! Так же зовут основателя бренда её новых духов.

На картинах фотограф передал дух ветра, моря и сосен. На переднем плане были крупные ветки с каплями росы на иголках, в них отражалось солнце, на заднем плане – море, на всех картинах разное. То волнительно-зелёное с оттенками бирюзы, то как перед штормом – торжественно-спокойное в ожидании бури, то пронзительно-малиновое с дымкой испарений тёплой воды на закате. Каким-то загадочным образом каждая картина передавала аромат запечатлённого момента. Катя увлеклась рассматриванием пейзажей и не заметила, как открылась дверь. Вошёл отец, а за ним – молодой мужчина, которого Катя не раз видела в рекламных каталогах того самого бренда духов.

– Знакомьтесь, Егор Кинчев, а это моя дочь – Екатерина.

Катя смотрела на Егора, а он – на неё. В его глазах отражалась совсем не та девушка, которую знала Катя. Там была новая, другая она – та, которую он ждал.

\ 09.01.2023 \

Чужой на дачном участке

Это был не первый его побег – до этого он уже сбегал дважды. Каждый раз ловили и возвращали в ещё более жёсткие условия содержания. Но в этот раз всё должно было получиться. Его никто не заметил. Прошло два часа, а погони он не чувствовал. Мороз усиливался; холод начинал сковывать всё тело. Ночь опускалась на лес невидимым плотным покрывалом. Темнота ему на руку, однако нужно искать, где заночевать.

* * *

Людочка порхала по дачному домику. Хотя почему же дачному? Вовсе и нет! Они так уже всё обустроили, что это скорее их маленький коттедж. Нет, коттедж – как-то слишком вычурно и холодно, не отзывается в её сердечке. У них, пожалуй… Как же назвать?.. Точно! Придумала! Усадьба. Пусть это будет их небольшая усадьба.

Они с Витей купили старую дачу с уже имеющимся там домиком. Участок был не большой и не маленький, как у всех – шесть соток. Им в самый раз. На момент покупки участком никто не пользовался уже пять лет, все было запущенное и заросшее. Дело было в конце июля. Трава стояла по пояс, пара старых трудяжек-яблонь склонила ветки под тяжестью поспевающих плодов, многолетние кусты чёрной смородины умоляли обобрать с них уже осыпающиеся ягоды, а два куста можжевельника возле крыльца совсем затянулись вездесущим вьюном, покрылись белыми граммофончиками цветов и были похожи на две приветственно цветущие колонны. Среди всего этого знойного, трогательного, благоухающего великолепия стоял дом – их будущий дом.

Каждый дом имеет душу.

Людочка была в этом уверена. Она свой выбирала сердцем. Её сердце должно было почувствовать дом. Если ей подойдёт, то и Вите тоже подойдёт. На первую встречу с домом она приехала одна, так случайно вышло. Они уже договорились с агентом, но Витю вызвали на работу, и приехать он не смог.

– Работа у нас такая, – процитировал он слова из песни, улыбнулся, поцеловал её и уехал. Решили, что на первый раз она и сама справится, а решат брать – съездят вместе.

По фото участок и дом им очень понравились. Особенно привлекало, что участок близко к лесу. Лес – вековой, сосны и ели. Садовое товарищество очень старое и маленькое. До электрички далеко, но у них машина, да и направление подходящее, до квартиры – пару часов на автомобиле. Боялись упустить такую замечательную дачу. У неё всегда так: долго ничего не может найти – всё не то, а потом раз – и понимаешь, что твоё. В этот раз она почувствовала что-то, уже глядя на фотографии, что-то неуловимо знакомое, как будто она там была когда-то. Удивительное ощущение!

Агент с хозяйкой вышли, а Людочка бродила по пустому дому – мебель и вещи хозяева вывезли заранее. Некоторые стёкла были побиты местными мальчишками, поэтому в комнатах гулял июльский жаркий ветер – в их местности только июль и бывает жарким. «Нужно начинать с окон», – подумала она. Домик был, в общем-то, небольшой. Две комнаты и коридор на первом этаже и две комнаты на втором. Одна из комнат первого этажа была оборудована под кухню, там же стояла старая чугунная печь. Как рассказала хозяйка, эту печь кто-то из друзей её родителей привёз из-за границы. Как они её довезли-то? Она была несоразмерно огромной для этой небольшой комнаты, заполняла собой всё пространство, перетягивала внимание на себя.

Она и была душой дома – это Люда поняла сразу. Такой нет ни у кого. Эксклюзивная, вызывающая печь. Она смотрела на Люду своими вензелями-глазами, закрыв рот-топку закоптившимся стеклом, и словно спрашивала: а ты тут кто? Было в ней что-то жуткое и притягательное одновременно. Люда подошла, погладила её рукой, задержала ладонь на стекле, провела пальцами по вензелям, чёрному закоптившемуся металлу, открыла дверцу, которая заржавела и не хотела поддаваться.

– А давайте затопим печь? – предложила она хозяйке. Провозившись полчаса, та всё-таки смогла растопить. Огонь заплясал сквозь стекло дверки, печь заулыбалась Людмиле, потеплел металл корпуса, из трубы повалил дым. Она присела на стул возле печки и представила себя с Витюшей тут зимой…

– Мы берём! – крикнула хозяйке и стала звонить мужу.

* * *

Темнело действительно очень быстро – зимой всегда так. Уже в три часа пополудни начинает меркнуть день, а потом, часа в четыре, буквально за десять минут – раз – и темно. Он уже сошёл в лес с проезжей части – не нужно светиться на дороге. Уж слишком он приметный, отличается от всех, тут проезжающих. В лесу снежно, холодно, зато безлюдно. Хорошо, что декабрь в этом году не такой снежный, как обычно. Наст ещё не глубокий и хорошо промёрз, бежишь – не проваливаешься. Ишь ты, совсем тут никого, видимо, нет – снег нетронутый, следов не видно.

Он остановился, осмотрелся: показалось, что где-то впереди есть просвет между деревьями и огни – может, там деревня или дачи? В любом случае нужно искать ночлег, а значит, придётся к людям выходить – зимой в лесу без подготовки не переночуешь. Он пошёл в сторону огней, постепенно ускоряя шаг, чтобы согреться, мысленно спасаясь от невидимой, но где-то существующей погони.

* * *

Витя её выбор одобрил. Когда приехали второй раз, уже всё внимательно осмотрели, заглянули во все закутки, подсобки, слазили на чердак и в погреб, обследовали сарай и теплицу. Да, представляете, там даже теплица была! Люда, правда, решила, что от неё они избавятся. Оба работают, приезжать могут только по выходным и в отпуск – когда этой теплицей заниматься? А место под ней пропадает. «Лучше газон сделаю», – рассуждала она. В общем, оба были довольны покупкой и очень воодушевлены переменами.

Им обоим было уже чуть за сорок. Общих детей не было. У Виктора было два сына в предыдущем браке, а у Людмилы как-то не сложилось с детьми – да и, наверное, уже не сложится. Она очень переживала по этому поводу. В ней был огромный потенциал неизрасходованной любви. Первый муж не хотел детей – а точнее, как она потом поняла, просто не любил её. Ей было так тошно в том браке, что она, чтобы быть кому-то нужной, завела себе кота. У кого-то дети, а у неё хотя бы кот. Было бы смешно, если бы не было так грустно. А потом сначала муж ушёл, а потом и кот погиб. Вот такая история.

С Витей они нашлись около четырёх лет назад. Бурный отпускной роман неожиданно перерос в единение душ. Оба признавались друг другу в том, что всю жизнь ждали этой встречи. Удивительно, что в их возрасте к моменту встречи оба были свободны.

Почти сразу стали жить вместе. Виктор при разводе оставил квартиру жене, а у Люды была квартирка, доставшаяся от бабушки. Маленькая, зато своя. Они много путешествовали по выходным, подбирая себе дачу. Очень уж им хотелось иметь что-то общее, своё, где можно быть вместе. Вместе готовить, гулять, любоваться природой и цветами, отдыхать от города и работы.

Пока искали дачу, много рассуждали о том, какая она будет. Непременно хотели рядом лес, только настоящий, дремучий, с грибами-ягодами, зайцами-птицами. Домик с печкой, чтобы зимой можно было приезжать, встречать Новый год, удивляясь снегу, которого так мало в городе.

* * *

Сколько он уже прошёл? Всё тело и конечности так замёрзли, что он почти не чувствовал, что идёт. Огни оказались его выдумкой – нет ничего, впереди просто темно. Может быть, он кругами ходит? Пошёл снег, и поднялся ветер; в какой-то момент ему почудился запах дыма. Остановился, стал крутиться на месте и прислушиваться, стараясь понять, в какую сторону идти. Нет, ночевать в лесу – совсем не вариант, не для того он в очередной раз сбежал, чтобы замёрзнуть насмерть. Он ещё будет жить, и жить лучше всех! Очередной порыв ветра принёс отчётливый запах дыма. Значит, нужно идти туда, навстречу ветру. Там люди. «Придумаю что-нибудь».

* * *

Весь август и всю осень они обустраивали дом. Наняли строителей из местных, обсудили план работ – цель была сделать дом пригодным к зимнему проживанию. Хоть они и приезжали по выходным, но оба мечтали проводить на своей новой даче отпуск и зимние каникулы. Новый год решили встречать тут. Первым делом заменили все окна. Поставили стеклопакеты. Дом был бревенчатый, бревна от времени почернели, но Люда с мужем решили, что внешним видом будут заниматься на следующий год. Сейчас нужно было проверить и утеплить полы, проконопатить все щели в стенах, подлатать крышу, сделать скважину, провести воду в дом и ещё много чего.

Каждые выходные они приезжали контролировать рабочих, все деньги уходили на дом. Люда, расчищая участок от травы и зарослей бурьяна, обнаружила много всего интересного. Розы были разбросаны по всему участку, два огромных куста гортензий и какие-то ещё неизвестные ей жёлтые цветы разрослись и цвели буквально везде. Она полола, выкапывала, высаживала заново – неуклюже, неумело, но с огромным удовольствием. Виктор занимался мужскими делами. Ему в его городской жизни тоже не хватало такой простой работы руками. Он что-то плотничал, сам переделывал, мастерил, помогал рабочим. Выходные пролетали очень быстро. «Лучший отдых – это смена вида деятельности», – шутили они и с удовольствием мчались на дачу.

* * *

Наконец впереди действительно замаячил свет фонарей. Ещё чуть-чуть – и он выйдет из леса. Где он находился? Ему было неизвестно. Он умудрился выбраться из машины на стоянке, когда охрана неосмотрительно оставила его одного, и сразу ломанулся в лес, не успев сориентироваться. Судя по домам и количеству фонарей, которые скудно освещали местность, он пришёл в какое-то СНТ – дачи, как называют их люди. Ну что же, неплохо. В таких местах всегда есть где схорониться, остаться незамеченным и найти еду. С его внешностью быть незамеченным трудно. Он уродился крупным, рыжим и с пронзительно голубыми, колдовскими, как говорили женщины, глазами. Короче, сильно выделялся на фоне остальных.

Лес расступился: он увидел перед собой тёмные, местами полуразрушенные домики, стоявшие близко друг к другу, практически без заборов и занесённые снегом. «Точно дачи», – обрадовался он. Обойдя буквально два-три дома, нашёл тот, где дверь легко поддалась, зашёл внутрь и рухнул на первую попавшуюся кровать. Нервы, холод, усталость сделали своё дело – вырубился сразу, едва успев забраться под хозяйские одеяла.

* * *

Это был лучший Новый год в её жизни! Они были вдвоём, оба взяли отгулы, прихватив дни к новогодним праздникам. Получилось почти две недели. Было только первое число, у них впереди столько прекрасных дней, всё успеют! Они хотели спать, смотреть фильмы, гулять на лыжах по лесу и дышать, дышать – надышаться друг другом и пьянящим лесным воздухом их дачи.

Традиционное оливье и селёдку под шубой она сделала заранее дома, чтобы тут сильно не возиться. Приехали тридцать первого рано утром. Витенька сразу стал растапливать печь. Дверца опять нехотя открылась, ледяной металл был неприветлив, и только вензеля на верхней части печи улыбались им. Потом уже печка раздухарилась, потеплела, стала радостно потрескивать пылающими поленьями, словно радуясь востребованности своей красоты и теплоты. Дом прогревали долго, почти шесть часов, но к бою курантов всё было готово. Люда накрыла стол: немного закусок, пара салатов, холодец – незатейливо, зато душевно и на природе. С собой привезли новенький телевизор, Витя уже наладил интернет, нашёл нужные каналы и настроил приложение с фильмами.

Около месяца Виктор уговаривал её завести кота. Видел, как она страдает без детей, сколько в ней неотданной любви. Сам он много работал, и Люда часто оставалась одна, ей нужен был кто-то ещё. Частенько вспоминала того погибшего кота, который, по её словам, был какой-то особенный. Витя хотел сделать ей приятное, выбрать вместе нового пушистика в их дом, но она была категорически против. Отшучивалась, мол, дом нашёлся, и кот найдётся. «Не думай об этом, всё хорошо», – заверила его Люда. Витя подарил ей духи, а она ему – новую бритву, как в «Иронии судьбы, или С лёгким паром!» – банально и приятно одновременно.

* * *

Наступило утро. Он проснулся от холода и голода, причём неясно, от чего именно. Встал, размялся, чтобы согреться; нужно было начинать думать, как и где устраиваться. Если это дачи, то здесь где-то есть люди и продукты. Вчера, пока бродил, заметил, что домов, где светились окна и шёл дым, совсем мало. С одной стороны, это хорошо – никто его не сдаст; с другой – плохо, меньше шансов найти еду. Сейчас праздники, люди приезжают на несколько дней, потом уезжают. Нужно пошариться по домам, может, где-то что-то осталось, найти дом, пригодный к проживанию, и там остаться на пару недель, пока не решит, куда податься. Он вышел из дома, притворил дверь, чтобы не оставлять следов, и пошёл искать новое пристанище.

* * *

Они проснулись первого января почти в три часа дня. Это было великолепно! Люда давно так долго не валялась в постели. В городе всё время куда-то нужно бежать. Даже в выходные – то фитнес, то продукты покупать, с подругой встретиться, маме помочь – неутомимая она. А тут можно просто валяться, объявив День подушек. Здесь их некому беспокоить. Всю ночь где-то вдалеке грохотали петарды. Редкие жители их СНТ – а зимой тут почти никого не было – отмечали праздник вместе. Витя с Людой были новенькими, их мало кто знал, только охранник на въезде, увидев, что они приехали, поздоровался и предложил оставить машину на стоянке в центре СНТ, чтобы не чистить их улицу. Так что их дом и двор были в снегу, свет они сегодня не включали, закрылись в комнате с печью, завесили окна шторами, включили телевизор со своими фильмами. Она сделала нехитрый завтрак из оставшихся салатов, и, в полном ощущении отрыва от всех и вся, они погрузились в мир кино.

* * *

Он обошёл уже несколько улиц. Навстречу пару раз попадались люди, и он скрывался за домами и сараями. Шёл по колее дороги, чтобы не оставлять следов. И вот наконец ему встретился подходящий дом, который стоял в конце улицы, у леса, на краю всего дачного массива. Свет не горел, но было видно по следам от калитки, что тут недавно кто-то был. Машины тоже не было. «Значит, были и уехали», – подумал он. Дом небольшой, аккуратный, есть крыльцо и дверь не железная, на веранде вообще дверь не закрыта. Можно попробовать проникнуть.

Он перелез через забор, прошёл, оглядываясь, через двор, тихо проник на веранду. Там стоял холодильник, а на полу – судочек с холодцом, накрытый полотенцем. Вот это повезло! В этот момент порывом ветра захлопнуло дверь.

* * *

– Может, давай ещё что-нибудь поедим? – предложил Витя.

– А ты холодец будешь?

– Давай!

– Найди пока следующую серию, а я схожу за ним, – сказала Людочка, выбираясь из постели.

Она накинула пуховик, всунула ноги в войлочные тапки со снегирями, взяла в руки тарелку и выскочила на веранду. От неожиданности вскрикнула и выронила тарелку из рук. Попятилась назад в ужасе.

На полу сидел, расположившись, как у себя дома, и доедал её холодец огромный рыжий кот. Услышав грохот разбившейся тарелки, от страха он буквально взлетел на холодильник и смотрел оттуда на Людочку полными ужаса пронзительно-синими, какими-то не кошачьими глазами.

– Витя, иди скорее сюда!

Кот сидел на холодильнике, боясь пошевелиться, прикидывал в уме, не отвезут ли его опять в ту клетку, в ту страшную комнату, где каждый сидит в своей ячейке и ждёт, что с ним будет, туда, откуда он опять сумел убежать. Надо же было так вляпаться!

Женщина смотрела на него уже каким-то совсем другим взглядом, в нём было море доброты и любви, почему-то он захотел ей поверить. Осторожно спрыгнул на пол и стал тереться о ноги. Она взяла его на руки, внесла в дом и показала мужчине.

– А вот и твой новогодний подарок, – улыбнулся он и обнял женщину с котом. На кухне радостно затрещала печка, возле которой уютно расположился рыжий кот, мечтающий больше никогда не быть чужим.

В этот Новый год дом и кот обрели свою семью и новую историю.

\ 04.01.2023 \

Чужое желание, или Как Ира ошиблась в новогоднюю ночь

В этот раз к бою курантов она подготовилась основательно. Теперь точно должно всё получиться. Больше она не промахнётся. Тётя Лена, мамина подруга, по секрету выдала ей самый надёжный и проверенный способ загадать желание. Она сложила бумажку в четыре раза, превратив её в совсем маленький квадратик, и для надёжности спрятала в бюстгальтер.

Ира выросла романтичной девушкой. Как это вышло в наше время гаджетов и мемов, не совсем ясно. Мама, выглаживая ей на работу медицинский халат с рюшами – да-да, именно с рюшами, она его сама для себя сшила, – причитала:

– Откуда ты у меня такая, вся из себя принцесса, получилась? Господи, где ж мы тебе сейчас прынца-то найдём? Вона они, эти прынцы, все в пуховиках и коротких штанишках, с голыми ножками да в наушниках ходят и электронки свои курят, – сказала мама, намеренно коверкая слова, с интонацией старой бабки. Мама была ещё совсем не бабка, ей всего-то сорок шесть лет. Но как начнёт ворчать – бабка и есть.

Мама любила всё утрировать. «Нормальные у нас ребята, – подумала Ира. – Где же только своего встретить? Да такого, как хочется».

Ей было уже 23 года, а она ещё ни с кем не встречалась. Позор какой-то! Вон, все одногруппницы или уже выскочили замуж, или в отношениях. А она – как белая ворона, всё в книжках своих сидит. Причём не в детективах или фэнтези, а в любовных романах.

Начала их читать ещё лет в тринадцать. У мамы стащила «Ночь нежна» Фицджеральда и погрузилась в неё с головой. Сначала вжилась в образ красивой и экзальтированной Николь. На этом этапе ненавидела легкомысленную разлучницу Розмари, ветреную актрисульку. Потом решила, что нет, она – всё-таки скорее взбалмошная Розмари, любящая Дика всем сердцем. Точно не Николь. В любом случае мечтала о Дике Дайвере, представляла, что встретит своего Дика. Умного, сильного, элегантного и настоящего джентльмена из той далёкой эпохи двадцатых годов. Мечтала о платьях как у героинь того времени, шляпках и перчатках. Одновременно сама ходила в джинсах и худи, как все девочки в школе. Приходить в юбке было непривычно и странно. Понятное дело, что глубина романа и мысль автора о том, что бесцельная жизнь в достатке не приносит ничего, кроме разочарований, прошла мимо нашей Иришки, оставив в ней только флёр девичьей влюблённости в дорисованного воображением Дика Дайвера.

Дальше были Андре Моруа, Франсуаза Саган, Дафна дю Морье и много всего ещё из маминой библиотеки. А дочь-то выросла вся в мать – Ира и обсуждала все свои чувства и переживания именно с мамой. Подруги читали совсем другое или не читали вовсе.

Как вы сами понимаете, такая девочка, конечно же, верила в чудо и Деда Мороза. Ну, не в самого Деда Мороза, а в то, что новогодняя ночь – это время тех самых чудес. Сегодня или только через год.

Вот так вот. Ошибиться было нельзя: годы же идут, двадцать три – это не шутки вам.

Чего она только не перепробовала! Выпивала шампанское залпом и про себя шептала желание – не помогло. В другой год перед самым боем курантов вставала на стул и представляла, что она уже встретилась с ним, с последним ударом спрыгивала со стула «в их новую жизнь» – опять мимо.

Пару лет назад весь декабрь клеила вырезки из разных журналов, создавая «карту желаний». Всё туда наклеила. И Дика – составила его из фото аж из десяти разных актёров – немного непропорциональный он получился, но всё равно красавец, – и их дом, машину, детей, собаку и кошечку не забыла, и розовую коляску, как у Маши из соседнего подъезда. Маша родила в восемнадцать лет; муж, старше её на десять лет, купил ей такую коляску для малыша, что все подруги, не наигравшиеся в куклы, обзавидовались. Ира нашла её в каталоге Mothercare и наклеила себе в «карту». Короче, тоже не сработало.

В прошлом году загадывала как в фильме «Ёлки». Там героиня во время боя курантов быстро написала своё желание на листочке, пока бой не закончился, подожгла листочек, кинула пепел в бокал, залпом выпила шампанское, а в конце серии встретила своего принца на пожарной машине. Ира, во-первых, обожгла палец, во-вторых, подавилась шампанским. В общем, ничего не вышло.

В этом году уже точно нельзя промахнуться. Ира решила делать всё совсем не так, как раньше. Это всё был какой-то детский сад. Теперь она взрослая, и действовать нужно по-другому.

Начала с того, что решила праздновать не дома. Она ещё ни разу без мамы и папы Новый год не встречала. Это же дети так поступают, а детям женихи не нужны. Вот в чём её ошибка.

Её пригласили отмечать праздник в одну компанию. Там будут почти все из больницы, где она работает после медучилища, в основном все старше её на два-три года. Ещё пара её подруг с мужьями и какие-то знакомые знакомых. В общем, человек пятнадцать.

Пригласили её поздно – до праздника оставалась всего-то неделя. Совсем нет времени подбирать наряды. Они с Ниной – это её лучшая подружка, с училища вместе, – пошли в торговый центр. Перемеряли полмагазина, но всё-таки нашли по шикарному платью за две тысячи пятьсот рублей, как раз в стиле Гэтсби – это она в журнале высмотрела, что в этом стиле вечеринки модные проходят. Ну где ещё такой наряд за такие деньги найдёшь! Мама платье одобрила и даже разрешила взять её свадебные туфли и бусы из жемчуга. Вот только Ирочка всё время переживала: она же не очень хорошо знала, как принято в той компании одеваться, – вдруг будет смешно выглядеть?

Дальше нужен был сам способ загадывания желания – такой, чтобы наверняка. Способом поделилась мамина подруга тётя Лена. Конечно, она никакая не тётя, но Ира привыкла с детства её так называть. Лена была авторитетом в этом вопросе. Таким способом она загадала себе мужа, машину, квартиру и даже собаку, все свои туфли и платья. Ира всё это видела своими глазами, а своим глазам она доверяла.

Бумажку с желаниями нужно было написать заранее. Писать в настоящем времени. Как будто она, Ира, уже живёт со своим Диком. Да, вот ещё важно! Лена сказала, зная о мечте Иры про Дика, что нужно назвать его по-другому.

– У нас нет Диков. Мы в России. Ты уменьшаешь себе шансы, – авторитетно заявила она, помешивая кофе на их кухне.

Кофе был её коньком: она всегда варила его им с мамой, когда приезжала погостить и поболтать о своём, о девичьем. Это был целый ритуал. Она привозила именно свою турку, ложку с длинной ручкой и какой-то сбитень, пахнущий пряниками. Потом колдовала над ним полчаса. Кофе и правда был шикарен.

Над сменой имени избранника Ира раздумывала долго, но так и не решилась. Для неё он был Дик – и точка. В общем, нужно было на протяжении пары месяцев подробно расписывать и представлять, как они уже живут вместе, семьёй, как и что он говорит, что они делают, какого он роста, какого цвета волосы, глаза и так далее. Учитывая, что Ира грезила им лет с тринадцати, то есть почти десять лет, ей было несложно. Она всё исправно писала очень мелким почерком. Получилось несколько тетрадных листочков. Их-то она и сложила в маленький квадратик и убрала в бюстгальтер, чтобы не потерять.

– В Новый год, когда будут бить куранты, тебе нужно достать листочек, положить его возле бокала с шампанским, самой прокрутиться вокруг своей оси 12 раз, повторяя при этом то, о чём написано на листочке, представляя это в настоящем времени. А на последний удар взять листочек в руку и произнести: «Желание тайно, но станет реально». Потом убрать листочек в коробочку и весь год к нему не прикасаться. В течение года всё должно произойти, – инструктировала тётя Лена Иру, попивая кофе.

Тридцать первого декабря Ира пораньше выдвинулась к друзьям. Ехать нужно было в незнакомый район – сначала на метро, потом ещё на маршрутке. Это оказался какой-то новый микрорайон – все дома одинаковые, ветер свистит между ними, ни одного деревца, серые сугробы среди спящих разномастных машин. Долго плутала, не могла найти нужный корпус. Пока шла, зазвонил телефон, ребята сказали, что задерживаются, решили по дороге подхватить ещё одну компанию. В общем, будут минут через сорок. Это звонила подруга, через которую её и пригласили. Ира была недавно на этой работе, мало кого сама знала. Но ей же важно было отмечать не дома, помните?

Она уже порядком замёрзла, пока нашла нужный дом и подъезд. Стояла у входа, переминаясь с ноги на ногу от холода, ждала свою компанию. Тут из дверей вышли Дед Мороз и Снегурочка, нарядные такие и весёлые, в руках у Деда – посох и мешок с подарками. Падал снежок, стоял морозец – и тут они наткнулись на нашу Иришу, продрогшую и похожую на Настеньку из фильма «Морозко», в выглядывающем из-под пуховика кружевном платье в стиле Гэтсби.

– Что же ты мёрзнешь, красавица? Загадывай желание, у нас всё сбывается! – сказал весёлый Дед Мороз, сел в машину и умчал свою Снегурочку. Ира стряхнула снег с лавочки у подъезда, присела, стала отогревать дыханием озябшие руки и шевелить пальцами в осенних сапожках, которые больше подходили к платью и пуховику, чем её зимние дутики, но были очень холодными. «Нет уж, ничего я загадывать не буду, а то опять не получится, я по тёти-Лениной схеме буду», – решила она. А снег сыпал и сыпал на её платье, сумку и почти голые коленки в тонких колготках.

– Господи, скорее бы они уже приехали! – сказала Ирочка в сердцах, когда уже окончательно перестала чувствовать ноги.

Именно в этот момент из-за поворота показались три машины, одна за другой: из них высыпали ребята и девчонки из её компании, подхватили её, ошалевшую от мысли о том, что ведь сбылось молниеносно её желание – прозвучало и сбылось! Вот ведь как! Нужно, нужно было загадывать, а она…

Настроение было испорчено. Еле взяв себя в руки, Ира решила всё-таки следовать намеченному плану.

Бой курантов, шампанское, все кричат, поздравляют друг друга, поднимают бокалы, обнимаются. Рядом с ней Нина, тоже в шикарном платье. Из всей компании только они с листочками. Обе написали свои желания на страницах тетрадок, как маленькие школьницы. Положили сложенные квадратиками листочки возле своих бокалов.

Ира крутится на каблучках маминых свадебных туфель. Один, два, три… двенадцать! В мыслях у неё Дик, умный, сильный, элегантный. Вот она с ним у них в доме, готовит ему борщ, а он читает ей книгу, они разговаривают, рядом их малыш Колька… Стоп, почему Колька? Дальше этого шло туго, часы уже заканчивали бить. Она остановилась. Взяла свой сложенный во много раз листочек, лежащий возле бокала, достала из сумочки приготовленную коробочку с замочком, ей мама специально такую купила где-то, закрыла на микроключик. Подошла к окну, открыла створку, в лицо ударило мелкими колкими снежинками и новогодним ветром перемен, бросила ключик в ночь, обернулась в комнату.

Праздник был в разгаре. На всю окутанную дымом вейпов квартиру орали Мияги и Эндшпиль:

«Это всего лишь игра, может быть, наверное,

Даже твоя нагота.

Вау, детка, я не верю!

Падай в руки ко мне, моя красота!

Мы с тобою без гида, так надо,

Тронула душу твою, мне мила ламбада,

Чтобы попой крутила, есть бит, не жаль саба,

Я горю с тобою, как шмаль в пабах, день – жара!»

* * *

Ира тихо оделась и пошла на улицу, плохо понимая, куда вообще нужно идти. Дорога заметалась колкими снежинками, вокруг грохотали петарды, раздавались крики радостных людей, высыпавших из своих домов почувствовать ветер и снег, ощутить зиму и Новый год.

Пройдя пару кварталов, она уже не чувствовала коленок в тонких колготках и пальцев ног в осенних сапожках; руки просунула в рукава навстречу друг другу – получилась своеобразная муфта. Что же её так расстроило? Какая-то бесполезность всего этого, чужой дом, чужие люди, и она там чужая в своём кружевном платье и мамином жемчуге… Лучше бы дома с родителями осталась около их ёлки, танцевала бы сейчас с мамой и папой под песню их любимого Криса де Бурга «Lady in Red» – когда он поёт, всё внутри неё переворачивается и мир становится сказочным.

Неожиданно она набрела на трамвайный круг. Увидела, что один трамвай светится и собирается ехать. Подошла и постучала в дверь. Ей открыл вагоновожатый, парень примерно её возраста, может, чуть постарше. Крупный такой, высоченный и широченный, в два раза больше неё, щёки румяные, на голове шапочка Деда Мороза, нарядился – новогодняя ночь ведь.

– Ой, вы прямо Снегурочка, замёрзшая и красивая такая, – заулыбался он. – Проходите скорее, у меня термос есть с кофе, сейчас вас греть буду!

Трамвай тронулся, в нём было тепло, уютно, празднично и как-то очень душевно. Она взяла крышку от термоса с горячим кофе, половинку мандарина, и аромат Нового года сразу заполнил весь вагон.

– Как тебя зовут, Снегурочка?

– Ира, а вас?

– Дик. Только не смейтесь, это меня мама так назвала, она обожает «Ночь нежна» Фицджеральда, а мне приходится с этим жить, – он засмеялся. – Да я привык уже. Дик – большой, как бык.

Ира стояла и не верила своим глазам. Может, получилось? Хотя её Дик должен быть совсем не таким, но почему-то ей хотелось, чтобы этот трамвай никогда не останавливался, а кофе, мандарин и уютный «не такой» Дик были всегда с ней.

* * *

Наступил следующий Новый год. Встречали дома у её родителей, чуть не опоздали. Маленький Коля расплакался, а она никак не могла вспомнить, куда дела его костюмчик Деда Мороза, который они купили заранее в Mothercare. На коляску из этого магазина им, конечно, не хватило, а вот от костюмчика с колпачком оба не смогли отказаться.

Наконец доехали, стали садиться за стол, тут Ира вспомнила прошлогоднюю записку в коробочке, прошла в свою комнату, достала из тумбочки. Стало любопытно, что же она там писала про своего «другого» Дика.

Сломала ножничками замочек, развернула, а там какой-то другой листок. И всего одно предложение:

«Хочу сыночка Коленьку».

\ 28.12.2022 \

Как Марина стала любовницей своего мужа и встретила Новый год не одна

Дрова стремительно заканчивались – осталось буквально на две-три растопки. Печь такая огромная, да и дом тоже. «Зачем мне теперь такая печь? Для кого отапливать эти спальни и санузлы?..» – Марина вздохнула, поправила пуховый платок, прижала поленья к груди и пошла растапливать. На улице холодало. Вечер начал захватывать двор, окутывать дом тёмной дымкой вперемешку с липким снегом. Новогодняя ночь обещала быть морозной и пронзительно одинокой, как свет фонаря, раскачивающегося на ветру на краю её большущего, как лес, участка.

Она была замужем уже очень давно. Их с мужем роман закрутился ещё в институте. Сергей учился на два курса старше. Встретились в трудовом лагере, на картошке. Как особо ответственных, Марину с подругой определили на сортировку. По длинной ленте, присыпанной пылью, весело подпрыгивая, едут картофелины… Стоишь рядом и выбираешь из этой картофельной реки клубни-неудачницы, откидываешь их в сторону. Среди этого потока попадались иногда очень любопытные экземпляры, похожие то на лицо с огромным носом, то на зайку-ушастика, то на смешную черепашку с четырьмя лапками.

Однажды Марина выудила оттуда чёткое «сердечко». Картофелина была очень крупная. Побежала показать подруге, которая стояла на другом краю ленты и завязывала мешки, наполняемые картофельным водопадом. Они откладывали свои находки и вечером делились с девчонками в общей комнате. По пути неловко споткнулась об ящик, который кто-то оставил не на месте, – «сердечко» вылетело из её рук, описало пируэт в воздухе и приземлилось аккурат в ладони проходившего мимо бригадира их студенческого отряда. Это и был Сергей.

Институт потом оканчивала очень долго. Два раза брала академ: дети рождались один за другим – три сыночка и лапочка-дочка, почти как в советском мультике. Недаром он в детстве ей так нравился. Она себе и мужа представляла таким же трудолюбивым зайчишкой, как тот кролик из мультика. Встретила, сразу наделила всеми качествами принца из своих девичьих грёз, а потом полюбила – целиком, окончательно и бесповоротно.

* * *

В детстве Марина читала запоем. Мама всё время одёргивала её, боялась, что зрение испортит. Ела с книгой, в туалет – с ней же. Кстати, туалет – это же отдельный кабинет. Место, где можно уединиться с книгой, о тебе могут забыть и долго не вспоминать. Дома была огромная библиотека, которую начинали собирать ещё бабушка с дедушкой, а её родители продолжили. Дедушка бережно запасал макулатуру, сдавал её в приёмный пункт, в обмен получал драгоценные марки, вклеивал их в талон, а когда тот заполнялся, шёл в книжный магазин и получал новенькую, пахнущую типографской краской книжку. Так было добыто полное собрание сочинений Джека Лондона, Александра Дюма, трёхтомник Пушкина и многое другое. Освоив всё это богатство, Марина открыла для себя школьную библиотеку. Читала под одеялом с настольной лампой, а когда лампу отобрала бдительная мама, стащила у деда фонарик на трёх огромных батарейках, который светил несколько часов, пока она не засыпала в обнимку с книгой и с грёзами о своём герое.

* * *

Девочка выросла натурой впечатлительной, трепетной и мечтающей о принце. Принц быстро стал многодетным отцом, а трогательная принцесса, не успев насладиться конфетно-букетным периодом, – даже, можно сказать, минуя его, – превратилась в молодую мать и домохозяйку, с трудом окончившую институт.

Марина взяла топор и пошла на крыльцо нарубить щепок. Топор затупился. Вот ведь, всё одно к одному! Как будто дом чувствует, что это его предали, а не только её. Или, наоборот, подсказывает ей: скорее, мол, принимай уже решение. Кое-как наколов щепок, Марина заложила в печь последовательно сначала бумагу, коробки от яиц – соседка так научила, – потом щепки и полную топку поленьев. Открыла заслонку и подожгла. Огонь затрепетал, поглощая бумажную упаковку, перекидываясь и весело пожирая щепки и с наслаждением подбираясь к самому вкусному – дровам. Вот уже язычки пламени начали облизывать полешки, печка запела, затрещала, заухала.

* * *

Такая тоска… А раньше она так любила этот момент! Когда Сергей растапливал, он чуть приоткрывал дверцу, запуская немножко дыма в дом, чтобы запах печки наполнил жилище. А потом Марина пекла для всех на ней блины – солнышки кружевные, с домашним вареньем и со сметанкой деревенской. Серёга любил с мёдом – всегда с пасеки брал у деда Ивана. А мальчики – они с икрой любят. В молодости на икру у них денег не было, разве что, бывало, дадут премию Сергею, так он купит им баночку на Новый год. Вот праздник был!

* * *

«Зачем так много детей?» – часто спрашивали её знакомые и не очень. Мало кто в то время понимал и принимал многодетность, да и сейчас тоже. Но она всегда знала, что их будет много, иначе что это за семья? Сергей был к этому как-то не готов, после третьего даже разговор завёл: давай, мол, остановимся. Но, когда узнал про дочку, обрадовался больше всех. Сейчас ей уже 14 лет. Взрослая совсем.

Печка уже разогрелась, тепло от её огромных кирпичных боков стало обволакивать дом, проникая во все комнаты, наполняя ароматом уюта и покоя каждый уголок этого остывшего для её души «корабля счастья», находящегося в разгаре кораблекрушения.

Марина убрала остатки щепок, подмела пол от дровяного мусора, принесла с веранды варёные овощи и села резать незыблемый оливье.

* * *

Долгое время всей большой и дружной семьёй они жили у её матери. Это была типичная московская трёшка-распашонка. Проходную комнату разделили перегородкой, за ней жила мама с младшей. Во второй комнате жили их трое мальчишек. В третьей – они с мужем. На пятиметровой кухне ели поочерёдно – в зависимости от времени выхода на работу или в школу и детский сад.

Всегда мечтали о даче. Казалось, что мечтам сбыться не дано, – работал у них только Сергей, Марина же не вылезала из декретов, простуд и кружков с секциями. Но жизнь как-то устаканилась: он с другом открыл свой небольшой бизнес, занимался сначала обслуживанием, а потом и поставками сельхозтехники и оборудования для птицеферм. «Так из экономиста стал почти колхозником», – шутили они. У неё тоже появилась подработка, переросшая в хороший заработок. Подруга пригласила к себе в фирму. Работа по её профилю, но дома, удалённо – бухгалтером-экономистом.

Однажды Сергей вернулся из очередной поездки на ферму в Рязанскую область и после ужина рассказал Марине, что нашёл для них участок – огромный, почти в лесу, недалеко от большого села, в котором и школа есть. До ближайших соседей – три километра. Участок ровный, с прудом, соснами, черничными полянами. Продают целиком три гектара. Она ужаснулась: куда нам столько? Землю отдавали почти по бартеру, за оборудование и работу компании Сергея. Такой шанс редко выпадает. Решили, что лишнюю землю потом продадут. Так и появился у них свой собственный лес с черникой.

Сергей снял квартиру в селе – как бы офис, и чтобы было где переночевать, пока дом строится. Первые три года Марина с детьми приезжала только на лето. Поставили две бытовки, в них и размещались. Она потихоньку завела огородик, теплицу поставила, сначала одну, потом, войдя во вкус, ещё одну. Мама приезжала помогать им, научила выращивать овощи, накупили вместе с ней цветов и деревьев. До Москвы – около 230 километров. Встречали её с электрички в селе – и к себе. Так что летом были все вместе. Дети в восторге – речка, велосипеды, друзья, поля и простор, которого нет в Москве. Осенью она с ребятнёй съезжала – начинались сад, школа, кружки и секции. А Серёжа проводил там всю неделю, домой приезжал на выходные. Строил их огромный дом и работал.

* * *

Если режешь салат одинаковыми по размеру кубиками, то получается особенно вкусно. Когда у тебя на вилке не отдельно картошка и кусочек морковки, а весь букет вкусов, то салат становится настоящим, гармоничным оливье – таким, каким Марина всегда его делает, и все его обожают. Только вот кому она сейчас его готовит? Себе и собаке, Найде, которая лежит в углу и укоризненно на неё смотрит.

Через три года муж закончил строительство их дома. Участок огромный – это дало возможность построить большой дом, как он и мечтал. Для всех. «Дети же вырастут, своих нарожают, всем нужны комнаты. А ещё баня, чтобы прямо в доме, каминный зал, охотничья комната, тренажёрный зал, кухня с панорамным окном в пол», – объяснял он свой проект. Всё так и сделал. Работал на него круглосуточно. Да и сейчас ещё есть что делать и кому долги отдавать.

Дом выглядел как терем – они такие видели в Суздале, когда с детьми туда ездили. Тогда у них было только два старших сына. Бревенчатый, из массивного бревна огромного диаметра, двухэтажный, с большой верандой и открытой террасой. Огромные окна, русская печь в большом просторном зале со «вторым светом». Марина до сих пор не верит, что это их дом.

* * *

Когда старшему сыну было пятнадцать, а дочке – семь лет, они переехали туда жить. Мальчишки сопротивлялись, не хотели в сельскую школу ходить. Сергей договорился и перевёл их в гимназию в небольшом городке за 40 километров от дома. Возили детей на учёбу по очереди. Дочку в первый класс отдали в соседнюю школу, в село. Марине понравилась учительница, решили рискнуть. Сергей так и работал с фермерами и хозяйствами, она – удалённо бухгалтером. Ещё через годик привыкли, и жизнь зажурчала спокойным ручейком.

* * *

Она закончила резать оливье. Подбросила дров в прожорливую печку. Нет, зимой с таким объёмом топки и дров ей очень тяжело одной. Налила себе полбокала вина, вышла на террасу. Это небо в объятиях сосен было тем, что покорило её в этом месте, когда они приехали смотреть участок. Не могла оторваться от него, напиться им – воздух пьянил, и дышать здесь всегда было особенно легко.

* * *

Через пять лет двое старших сыновей окончательно переехали обратно в Москву к бабушке. Младший сын и дочка учились в гимназии в городке поблизости: Сергей отвозил их с утра, потом ехал в свою квартиру-офис. Марина работала из дома, параллельно готовила, сажала, убирала и ждала их всех.

* * *

Она вернулась в дом, всё-таки холодно на улице. Хотя декабрь был тёплый. Минус пять в Новый год – это редкость в их краях. Накинула шаль, достала свёклу, решила, что всё-таки и «шубу» сделает. Привыкла так.

* * *

В какой-то момент она начала испытывать тревогу. Непонятное сосущее чувство проникало в душу и сверлило мозг назойливым сверчком – что-то не то… Вроде всё хорошо: младшие дети с ней, старшие с мамой, Сергей работает, всё в дом, подарки привозит, её целует. Но какой-то другой он, что ли, стал. Или просто много лет они уже вместе, может, так у всех? Нет тех лучиков вокруг глаз, когда на неё смотрит, не обнимает после близости в постели, какой-то невнимательный стал. А может, что случилось у него, а она не замечает?

Это был обычный день, но она решила проявить внимание к мужу – вдруг и правда он просто очень устаёт, всё позже приезжает из своего офиса, однажды ночевать там остался. Вечером накормила детей, собрала ему поесть. Борща налила его любимого, зеленью щедро присыпала, хлеба свежеиспечённого положила, котлет, винегрет сделала, надела любимое платье, села в машину и поехала к нему в офис.

* * *

Сельдь под шубой – вроде простой салат, а есть свои нюансы. Вниз она всегда кладёт слой картошки – так потом селёдка не остаётся в салатнике. Все слои трёт на тёрке прямо в салатник, после картошки – лук, она его маринует. Марина сосредоточенно тёрла овощи, стараясь думать о хорошем. А что у неё сейчас хорошего? Все мысли, куда бы она их ни направила, приводили к её личной беде. Паршивое настроение…

* * *

Что-то не так – она это внутренним женским чутьём ощутила ещё на подходе к той квартирке, которую они вместе снимали и выбирали. Вместе и покупали туда мебель, чтобы в офисе солидно было, но и уютно, удобно, если задержишься. Позвонила в дверь, он ей открыл – и правда уставший такой, аж сердце всколыхнулось: так тяжело их дом до сих пор достаётся. Удивился, не ждал, вроде обнял, чмокнул в щёку – всё как обычно, а холодок в ней шевелится, живот скручивает, сердце леденеет. Прошла на кухню, накрыла стол. Поел. Сказал, что действительно очень устал, ты, мол, езжай, а у меня с утра рано переговоры, я тут останусь, пойду уже прилягу. Она стала прибираться на кухне, а он и правда заснул.

* * *

«Зашла в комнату, стою над ним, спящим, так жалко его. Каждая чёрточка родная, за эти годы слились уже, как одно целое. Тут телефон у него тренькать начинает, никак не угомонится. Сообщения от кого-то одно за другим. Взяла телефон со стола, подумала, что надо звук выключить, а на экране уведомления, и там такой текст!.. Женщина пишет ему, мол, приду скоро, выбирала нам бельё, чемодан тебе занесу и так далее. В общем, связь у него, далеко уже всё зашло. Съезжаться с ней он собирается.

У меня дыхание перехватило, просто воздуха не было. Я плохо помню, что творила, но перебудила весь дом, соседи в дверь стучали, а они нас за все эти годы хорошо знали, боялись, что убивают кого-то. Посуду била, телефон – в стену, его – с дивана, и реву белугой. А он меня в охапку, в машину – и домой. Я по дороге несколько раз пыталась из машины на ходу выйти. Привёз, собрал вещи и уехал.

Полгода мы не разговаривали вообще. Я не знала, как детям в глаза смотреть и что объяснять. Сказала, что вы, бывает, с друзьями ссоритесь, ну вот и мы с отцом вашим поссорились. Так самое страшное, что ведь всё на виду. И нас, и её все знают и всё видят.

Через полгода он стал в дом наведываться. То трубы поправит, то котёл перед зимой запустит, то в сарае что-то сидит работает. Спросила его:

– Что ты всё ходишь сюда, душу мне рвёшь? Кому строишь-то?

– Себе, – буркнул в ответ.

Потом стал оставаться с сыном и дочкой уроки делать, хотя до этого и не делал их никогда. Я за тот год похудела на двадцать килограммов, стала как тень. С психологом по скайпу занималась, вытащила она меня, иначе бы руки наложила на себя. У меня ведь в жизни никого, кроме него, не было. Столько всего передумала. Что и где я упустила, почему он так со мной? Чего ему не хватало?

Один раз, когда уже почти два года прошло, у нас зимой случилась проблема со скважиной. Сын ему позвонил. Муж приехал быстро, полночи возился, а потом сказал, что ночевать останется. Намёрзлись мы оба, пока ремонтировали, я помогала, дети тут же крутились. Постелила ему в гостиной, перед печью. А ночью он ко мне пришёл. И будто не было этих двух лет друг без друга. Такая нежность, полёт, космос какой-то! А я тогда как раз уже решила для себя, что всё – вылечилась.

В общем, я уже почти год как любовница собственного мужа. Приходит ко мне в будни. Вечером прощается, планирует следующую встречу и уходит домой. К ней.

Связь эта наша, с одной стороны, тешит моё женское самолюбие, что он от неё ко мне бегает, а с другой стороны – уничтожает меня. Не могу поверить, что это вообще со мной происходит.

Этот Новый год он отмечает в новой семье. Точнее, не семья там, а женщина, которая разлучила нас. Вчера у нас разговор был. Ультиматум ему поставила: выбирай – я или она. Так больше не может продолжаться. Перед детьми стыдно. Годы идут, буду жизнь свою устраивать. А он послушал и ушёл опять к ней».

* * *

Марина закончила делать селёдку под шубой – опять огромная порция получилась, ну никак она не научится меньше готовить, привычка. Раньше ведь семья была большая, а нынче – разлетелись все… Старший сын уже давно работает, недавно в Турцию уехал: он айтишник, а там контракт с компанией. Средний институт оканчивает, в Москве квартиру снимает со своей девушкой, они на Новый год к её родителям пошли. Младший сын и дочка живут в Москве с Марининой мамой. Когда вся эта история с их отцом приключилась, дети очень переживали, и мама предложила Марине их к себе забрать, в московскую школу перевести. Неделю назад мама уехала к сестре в Беларусь на все праздники. Младший сын первый раз попросился с друзьями отмечать Новый год, а дочка вместе со своей студией танцев на фестивале в другом городе. Ну а муж, который уже давно не муж, – известно где.

Она пошла в спальню, раскрыла свой любимый шкаф – огромный, с зеркалом от пола до потолка, просторный, внутри множество полочек и секций. Серёжа специально для неё этот шкаф на местной фабрике заказывал – в маминой квартире, где они жили все вместе, даже мечтать нельзя было о таком. Сняла с плечиков своё любимое платье из эластичного бархата винного цвета, по фигуре, асимметрия с запахом и кружевной отделкой на рукавах. Муж купил ей это платье на пятнадцатилетие их совместной жизни. В последние годы она поправилась, но платье хранила, чтобы дочери отдать. А после всей этой истории так похудела, что теперь оно на ней болталось.

Надела платье, подобрала серьги, туфли, заколола волосы, сделала лёгкий макияж. Встала перед своим зеркалом, взглянула на отражение – на неё смотрела молодая самостоятельная женщина с хорошей фигурой, роскошными волосами и огромными грустными глазами. «Ну что, моя дорогая, пойдём в новую жизнь? – спросила она у отражения, и тут же ему ответила: – Пойдём!» Решительным шагом прошла в гостиную, накрыла стол на одну персону, налила себе шампанского и взглянула на часы. До Нового года оставался час. «Ну что же, начнём провожать», – подумала она и подняла бокал. По телевизору в тысячный раз показывали «Иронию судьбы, или С лёгким паром!»: одинокая Надя сидела возле ёлки.

Тут Найда залаяла и бросилась к входной двери; фары приближающейся машины осветили двор. Марина вышла на террасу – из такси по одному вышли все её дети. Дочка бросилась к матери, сыновья выгружали из машины бесконечные пакеты. Найда, обезумев от счастья, не знала, кого скорее облизывать, и носилась от одного к другому.

– Сюрприз! – закричали все хором.

Дом ожил, весь засветился изнутри, даже унылая, как казалось Марине, ёлка начала весело подмигивать огоньками. На столе появились всякие вкусности, которые привезли дети, поставили ещё четыре тарелки с приборами.

– Давайте уже провожать, – сказал старший сын.

Разлили шампанское. И только подняли бокалы, как Найда опять бросилась к двери. «Это кто же ещё мог к нам пожаловать?» – успела подумать Марина.

Дверь распахнулась, и вошёл улыбающийся Сергей.

– Что это вы без главы семьи празднуете? – спросил он. Повисла неловкая пауза.

Дети смотрели на Марину. А она… Она обвела взглядом по очереди всех детей, читая в глазах каждого надежду, посмотрела на мужа, мысленно представила, как они будут уютно стареть вместе в этом тёплом доме – их доме. В этот момент к ней подбежала Найда, ткнулась носом в колени, завиляла хвостом, побежала от неё к хозяину. Марина вздохнула, улыбнулась, подошла к мужу:

– Проходи, они все тебя ждут.

\ 26.12.2022 \

Как успеть за новогодний стол, или Как важно опоздать вовремя

Варвара Петровна стояла на краю тротуара и не решалась шагнуть на дорогу: под ногами было море разливанное, и разлилось оно поверх льда. Проехавшая на зелёный свет огромная блестящая машина, напоминающая хищного таракана, обдала зазевавшуюся старушку водопадом ледяной воды. Город сиял нарядными вывесками, свет отражался в холодных лужах, огоньки подтанцовывали в такт проезжающим машинам, все вокруг куда-то неслись. Тридцать первое декабря. Апофеоз суеты. Завтра наступит Новый год.

* * *

Тоненькая и хрупкая Вика на самом деле была женщиной со стальным стержнем. Она всё сама и везде сама. Родилась в Москве, выросла под крылом Ма и Па. Долгое время смотрела родителям в рот, ловила все советы от мамы и приказы от папы, человека военного, с чётким командным голосом и лучшей в мире улыбкой. Мама всегда была за папой. Она хоть и работала, но действительно работающим человеком в семье считался только отец. Так думала мама, а с ней и Вика. Почему именно он стал примером для маленькой Вики, а не мама – она не знала. Ей нравилось, как отец разговаривает с людьми – вежливо, уважительно, с искренним интересом к словам собеседника. Его все уважали, но многие и побаивались. Везде и всегда первый, он много работал, хоть и держался наравне со своими подчинёнными. Пока работу не закончит, есть не садился, людей не отпускал и сам не уходил.

Вика боготворила отца. Когда ближе к 18 годам он сказал ей, что пора начинать взрослую жизнь и жить отдельно от них с матерью, она сначала подумала, что он шутит: как это возможно, любимую Викусю – так только он её называл – отселить отдельно? Потом, когда отец помог ей вместе с подругой снять квартирку недалеко от её института, поняла его. Не сразу, но поняла. Хотел, чтобы она училась быть сама, жить без них и стала самостоятельной, без опеки мамы, которой иногда было чересчур много.

«Квартирку я купила сама! Мне не помогал никто! Накопила пятьдесят процентов, взяла ипотеку, выплачиваю её ровненько, ещё пять лет – и она будет совсем моя! Пусть далеко от работы, путь до родителей – как до Америки, но зато сама! Перепланировку сделала на свой вкус. С ремонтом помогла подруга, с которой мы долгие годы снимали квартиру. Она иногородняя, планирует со временем вернуться к своим. Живёт теперь вместе со мной. Сказала, что бесплатно ко мне переезжать не хочет. Договорились, что она будет оплачивать коммуналку и делать ремонт. Теперь у нас комнатка и кухонька с эркером, там поставили ширму, диванчик для подруги, умудрились даже гардеробную отделить. Вот такая я молодец», – делилась Вика своими успехами с новым соседом, который выкупил последнюю свободную квартиру в их подъезде и каждый день по возможности подбрасывал её до метро. Квартирка была маленькая, Тридцать восемь квадратных метров, находилась в замкадье, в новостройке, окружённой лесом и другими новостройками. Посёлок Изумрудный, получивший своё название благодаря пушистым соснам, находился в пяти километрах от метро «Щёлковская». Вроде близко, а доберёшься только маршруткой. Пробки жуткие, а вечером, если на последнюю опоздаешь, так хоть ночуй на улице.

Сегодня она закончила работу пораньше. Купила селёдку, красную икру, ещё с утра сварила овощи. Хотела 31 декабря не выходить на работу, но она же – как папа. Не могла кого-то просить себя подменить. Всё сама. После работы ещё заехала на Таганку, нужно было забрать в офисе интернет-магазина подарки для мамы и папы. Родители уехали встречать Новый год к друзьям на дачу, а она отмечала с подругой – первый раз в своей новой квартирке. Торопилась домой.

Хоть и Новый год, а погода – как весной. В Москве плюс три, всё тает, просто кошмар! Под ногами – практически коктейль «Маргарита», только не с клубникой – крошево изо льда и грязи, лежащее поверх ледяной корки. Она сдуру надела сегодня новые сапожки на каблучке, хотелось пощеголять, поэтому передвигалась почти на цыпочках, выбирая, упасть или замочить сапожки. Как канатоходец.

Светофор переключился на зелёный, Вика стояла и раздумывала, куда безопаснее наступить, и тут промчалась большая чёрная машина, обдав новые сапожки «не клубничным мохито». Вика в сердцах развернулась и стала топать, стряхивая грязные льдинки с новой обуви, сделала шаг назад, вдруг с кем-то столкнулась, не удержала равновесие и упала. Ну вообще! Мало того что новенькие сапожки уже все в разводах от реагента, так и светло-бежевое пальто, подарок мамы на Новый год, теперь насквозь пропиталось тем самым «не клубничным»… Раздосадованная, она поднялась и увидела старушку. Та стояла буквально впритык к Вике: с её чёрного, когда-то остро модного, а теперь изрядно потёртого, но аккуратного пальто стекала та же жижа. Машина обдала ледяным душем обеих. Будучи всё-таки раза в три моложе, Вика бросилась помогать старушке отряхнуться. Светофор переключился на красный. Они остались стоять. Переглядывались друг с другом, стараясь улыбнуться.

Так и пошли через переход две мокрые женщины – молодая и пожилая, одна поддерживала другую под руку, вторая доверчиво опиралась на свою нежданную помощницу. Доведя Варвару Петровну до тротуара на другой стороне Больших Каменщиков, Вика поняла, что та просто не может идти дальше одна. На таком «катке» и молодые-то равновесие не удержат. Вызвалась проводить до дома. Пока шли, Варвара Петровна рассказывала про своё детство в этом районе: какие были дома, улицы, где стояла булочная, какой хлеб там пекли, как в монастырь бегали за молоком, про катание на коньках рядом с площадью…

Вика понимала, что уже начинает опаздывать, может не успеть на свою маршрутку, а такси стоит дорого, она со своей ипотекой старалась не шиковать. Но было что-то в этой бабушке такое настоящее, сейчас редко встречающееся, напоминающее ей детство и папу с мамой. Шла медленно, в темпе бабулечки, слушала всё внимательно, с искренним интересом, и попутно гнала от себя мысль о маршрутке. Периодически тренькал телефон – это подруга выясняла, куда же она запропастилась и почему до сих пор не выехала. От чая, предложенного старушкой, Вика категорически отказалась. Объяснила, что ей ехать за город. Хотя потом ещё долго жалела, что не осталась на чай. Было от этих мыслей как-то тепло и очень грустно.

Доведя Варвару Петровну почти до квартиры, вылетела из подъезда и помчалась к метро, благо было совсем близко. Пальто уже чуть подсохло, и кофейного цвета пятно смотрелось на светло-сливочном фоне почти как дизайнерский акцент – так она представляла, чтобы не заплакать от расстройства. Сапожки тоже были совсем в плачевном состоянии.

Когда влетела на автовокзал у метро «Щёлковская», даже очереди на маршрутку уже не было – Вика опоздала на 30 минут. Всю дорогу надеялась, что из-за погоды маршрутка задержится, но нет. Видимо, водитель тоже спешил к новогоднему столу, хотел развезти всех быстрее.

Расстроившись и ещё не сообразив, что же делать, Вика села на лавочку. Вокруг сновали спешащие и занятые собой люди, пролетали машины, сияли гирлянды. Только Вика не сияла и никуда не летела. Всё, приехали. Здесь и будет её праздник – на остановке. «А что? Зато запомнится», – подумала Вика и с досадой улыбнулась. Достала телефон, написала подруге, что застряла на остановке, начала листать поздравления от друзей и коллег в своих мессенджерах.

Машина сигналила всё настойчивее. Вика очнулась от своих фантазий про Новый год на остановке, посмотрела, кто же так упорно мигает фарами и кричит что-то в окно машины. Тем временем Сергей – а это был он, тот самый сосед по лестничной площадке, – уже вышел из машины, забрал её пакеты с продуктами, стоявшие рядом.

– Ты давно меня ждёшь? Прости, задержался, поехали скорее, а то праздник пропустим! – сказал он и улыбнулся самой лучшей в мире улыбкой.

Конечно, они попали в длинную пробку – длиной в целый год. Выехали в этом году, приехали в следующем. Зато было всё по-новогоднему! Праздничное угощение из мандаринов, которые Сергею привёз друг из Абхазии, красной икры с хрустящим хлебом, которые она везла с собой, а ещё – салют над Москвой, приветствие тысяч гудков машин, застрявших в пробке, как и они, улыбки соседей по несчастью, а на самом деле – счастью. Трогательные воспоминания и пузырьки шампанского – уже дома, куда они ввалились со смехом и шумом, наполненные волшебством этого вечера и ожиданием праздника на всю жизнь.

Как вовремя она опоздала!

\ 23.12.2022 \

Толстенькая Оля и худенькая Тоня, или Сколько весит счастье?

Жили-были две девочки – толстенькая Оля и худенькая Тоня. Учились в одном классе, дружили. Одна хотела похудеть, вторая – поправиться. Что же из этого вышло?

Олина бабуля любила печь пирожки. Пирожочки получались – просто загляденье, красивые и вкусные. Выставочные пирожки! Начинки разнообразные – тут тебе и капуста с яйцом и жареным луком, с тыквой, с брусникой, расстегаи с судаком. Бабуля на рынок специально ходила, а потом фарш крутила, чтобы Оленьку и её родителей откормить. Да-да, она считала, что все вокруг вечно голодные, поэтому старалась и целыми днями с увлечением пекла. Несколько раз Оля хотела помочь бабушке – ей было интересно лепить из теста, но получалось не очень ровно. Бабуля расстроилась и больше не давала Оле крутиться на кухне.

– Иди лучше уроки делай, – говорила она внучке.

Оля не хотела делать уроки. Она хотела играть. Оставшись одна в комнате, примеряла мамины платья и туфли, красила губы, выходила к бабушке со словами:

– Я буду модель!

– Деточка, для модели у тебя ни роста, ни веса. У нас в роду не может быть моделей, – отвечала бабушка, разворачивалась и продолжала готовить свои пирожки. Ещё и борщи!

– Первое обязательно, – приговаривала бабуля, – второе, третье и компот с пирожками.

Оля бабушку любила, отказать ей не могла, да и пирожки обожала. В свои тринадцать лет она весила 75 кило при росте 162 сантиметра. «Маленькая и толстая», – думала про себя Оля, с тоской глядя в зеркало и уминая очередной пирожок. Ближе к пятнадцати Оля узнала, что такое целлюлит, и с удивлением обнаружила его на своём теле.

Одноклассницы, журналы и телевизор активно пропагандировали худышек. «Худой быть модно, стильно, престижно», – кричали отовсюду заголовки. Только худые выходят замуж, идут вверх по карьерной лестнице, котируются в обществе. Но отказать бабушке в поедании пирожков не было никакой возможности. Она и мёртвого накормит.

Оля стала хитрить. Забирала пирожки с собой, а по дороге скармливала собакам и котам либо угощала в школе мальчишек – те всегда голодные. В школе ничего не ела, стала практиковать рвоту после сытного семейного обеда. Твёрдо решила, что будет худой. В шестнадцать лет она уже весила 60 килограммов, стала ходить на аэробику, делать утром зарядку.

С родителями был конфликт. Полные от природы мама и бабушка с ужасом воспринимали трансформации их Оленьки-плюшечки. Но при всей видимой целеустремлённости Оля очень страдала. У неё начались головные боли, ныл желудок и всё время хотелось есть. Голод она запивала томатным соком. Начала курить – ей так было легче голодать.

Тоня уродилась из серии «не в коня корм», чему, кстати, очень удивлялась и завидовала Оля. Её тоже, конечно, кормили дома – но совсем с другой интенсивностью. Жила она с мамой и старшим братом: её родители развелись давно, когда Тоня была ещё маленькая. Отец почти не появлялся в её жизни, а мама была всё время на работе, готовить ей было некогда. Утром варили овсянку, по дороге в школу Тоня грызла яблоко, и ещё парочку брала с собой – к вечеру было голодно. Тоня любила, когда Оля приносила в школу пирожки. Мама такие печь не умела.

Она очень переживала, что такая худющая. Вон у Оли уже и грудь, и попа – всё на месте. А она – как та царевна, тоща, как полвесла… Ноги-ниточки торчат из-под юбки, кто на такую посмотрит?

Тоня с мамой и братом готовили в выходные – пекли пиццу из всего того, что завалялось в холодильнике. Это была самая вкусная пицца в жизни! В ход шло буквально всё. Мама делала тесто на кефире на скорую руку: один стакан кефира, можно даже не первой свежести – чаще всего такой и был в их холодильнике, два с половинкой стакана муки, одно яйцо – больше обычно и не было, чуть соли, соды на кончике ножа, сбрызнуть соком лимонной дольки, чайная ложка сахара, три столовые ложки растительного масла. Кефир мама всегда грела. Потом в тёплый кефир разбивала яйцо, бросала соль, сахар, масло, муку. Получался колобок. Его нежно заворачивали в пакет и убирали в холодильник на полчаса.

Тем временем все вместе резали колбаску, помидоры, тёрли засохший сыр. Брат Лёшка нарезал колечками тугую луковицу – мама от лука плакала, поэтому Лёшка был ответственный за её жизнь без слёз. Чего они только не пробовали добавлять в свою семейную пиццу! Всегда было вкусно. Потом колобок раскатывали, смазывали кетчупом или краснодарским соусом, сверху выкладывали всё, что нарезали, потом лук, щедро – сыр, а завершал композицию майонез. С майонезом – это что-то! А ещё маринованные огурчики, если были. Разомлевшее под одеялом начинки тесто помещали в разогретую на полную мощь духовку – и через десять минут вкушали с горячим чёрным чаем это божественное блюдо.

Тоня ждала их пекарских выходных всю неделю – хотя они с Лёшкой могли и ночью иногда пойти на кухню, испечь пиццу, слопать её всю подчистую и завалиться спать, пока мама была на дежурстве. Так Тоня и жила – от еды до еды, вечно голодная, но это её никогда не расстраивало. Она всегда находила чем заняться, была полна энергии и деятельной радости жизни.

Прошло пятнадцать лет, наши героини выросли. Уже совсем взрослые тёти – им по тридцать. Худющая Оля и толстенькая Тоня. Да, вы не ослышались, а я не перепутала.

Хохотушка и вечная худышка Тоня рано вышла замуж. Познакомилась с другом брата, старше её на десять лет. И буквально на пороге совершеннолетия выскочила замуж. У неё трое чудесных пацанов и дочка. Первой была двойня – муж сказал, что это наследственность и у них в семье часто бывают двойни. Так что наша Тоня – богатая мама. Страдавшая в детстве от излишней худобы, после трёх родов она раздалась, превратившись в пышнотелую рубенсовскую красавицу. Животик, целлюлитик, ручки, ножки, даже второй подбородок – всё при ней.

В одежде Тоня перешла на бохо-стиль – Оля посоветовала. Стоя перед зеркалом в своём широком платье, сделала пару пируэтов вокруг своей оси, встав на цыпочки. «Нужно начинать худеть», – подумала она. Мимо проходил муж.

– Ты только не вздумай худеть! Ты же Машку ещё кормишь. Мы тебя и такой обожаем, правда, пацаны? – произносит он, и все бегут обнимать хохочущую Тоню.

– Пойдёмте печь пиццу! – зовёт она, увлекая всех за собой на кухню.

А что же Оля? Она умерла месяц назад… Сердечная недостаточность. Почувствовала слабость днём, собирались с мужем на прогулку, легла на часик поспать и не проснулась… Ей было тридцать.

Начав худеть в пятнадцать лет, она не смогла остановиться. Видела в этом смысл жизни. Постепенно дошла до веса пятьдесят килограммов: нужно было прекратить худеть, но нет. В восемнадцать переехала из дома. Познакомилась с девочками-моделями. Стали вместе квартиру снимать. Моделью из-за роста она стать не могла. Крутилась рядом. Стала визажистом. Старалась соответствовать окружающим её девчонкам. Природа пыталась взять своё обратно – как только она нарушала диету, сразу прилипали ненавистные килограммы. Она почти не ела, и после двадцати лет её вес составлял уже сорок с небольшим. Родственники стали бить тревогу: мама плакала и уговаривала идти к врачу. Оля избегала мать и бабушку – их забота шла вразрез с её образом жизни.

Она вышла замуж: муж был фотографом, и она ему нравилась любой. Он просто хотел быть с ней, с живой. Видел опасность, уговаривал лечиться, старался и ухаживал. Не справился. Последние пару лет организм Оли отторгал еду, и она питалась томатным соком. И однажды Оля легла спать и не проснулась – сердечная мышца износилась, так врач объяснил.

Тоня приехала домой после похорон Ольги с тяжёлым сердцем. Не могла поверить. В последние годы они мало виделись вживую: переписывались в соцсетях, общались по скайпу – там не видно. На фото – худенькая девушка в платье, в скайпе – одни глаза. Как она пропустила?.. Наверное, все, кто знал Олю, думали сейчас так же. Мало кто вообще задумывался, что от этого умирают.

Тоня разогрела борщ, достала пирожки, о которых мечтала в детстве и которые научилась печь, пока сидела в декрете. Накрыла стол, позвала своих малышей и мужа. Села за стол, взяла на колени малышку-дочку, в пухлую ручку, потянувшуюся за пирожком, вложила кусочек яблока.

– Ты у нас самая красивая, помни об этом! – сказала она, прижимая её к сердцу.

\ 20.12.2022 \

Брусничные слёзы

Лада сидела одна в огромном коттедже. Ждала боя курантов. Всё в ней замерло. Слёзы стояли в глазах, но плакать не было сил. Смотрела в одну точку, вспоминала жизнь.

Стол накрыт – всё самое лучшее. Скатерть, сервиз, посуда – дизайнерские, сервировку делала крутой декоратор. Ёлка вошла в топ журнала интерьеров. Меню составил и приготовил шеф-повар лучшего ресторана в городе. Через огромное панорамное окно виднелся двор, а там – высоченные голубые ели в мерцающих огоньках гирлянд. Медленно спускались, сияя в свете фонарей, последние снежинки этого года. Всё ожидало праздника.

Дом был действительно огромный – пятьсот квадратных метров. Три этажа, шесть спален, семь санузлов. На верхнем этаже – зимний сад и бассейн. Да, именно на верхнем. По проекту бассейн должен быть внизу, так надёжнее. Но она хотела с видом на лес – как в Альпах. Архитектор сделала перепланировку, выполнила и эту её прихоть.

Всю жизнь Лада пахала и старалась соответствовать своим представлениям о нужном месте в обществе и уровне благосостояния. Она родилась в Москве в семье самых обычных служащих. Её мама в молодости приехала из небольшого сибирского посёлка, поступила в институт, там же познакомилась с её отцом и вышла замуж. Отец же был москвичом. Жили они в квартире его родителей, где и родилась Лада, уже считавшаяся москвичкой. Квартира бабушки была в старой части города – рядом парк «Сокольники», Лосиный остров, Ботанический сад. В детстве Лада много гуляла с родителями – отсюда любовь к природе, лыжам, конькам и походам.

Ладе всегда хотелось большего. Не устраивала их маленькая квартира, дешёвые вещи, которые ей шила или покупала мать. Поступив в МГУ, – а она очень хорошо училась, – старалась общаться с теми, кто обеспечен. Копировала их манеру одеваться, ходила в гости, засматривалась на интерьеры богатых квартир, на общение в тех кругах, слушала разговоры. После университета устроилась на работу к отцу одного из одногруппников в крупную химическую компанию.

Потом работала, училась, знакомилась, доставала, пробивала, покупала и так далее. Всё, что у неё есть сейчас, в её сорок с небольшим, – результат этой гонки. Это не было так гладко, как пишется. На том пути были и предательства, и разочарования, и сделки с совестью. А ещё была брошенная любовь… Лада налила себе шампанского. Посмотрела на весёлые пузырьки, стремящиеся вверх. Сделала глоток. Это было особенно трудно вспоминать.

* * *

Он был очень добрым и душевным человеком. Хотел заботиться о ней, семью, детей. Она тогда не могла. У неё были другие цели. Сама с ним рассталась. Думала, что встретит потом ещё такого, с её-то ресурсами.

С родителями отношения тоже не ладились. Ей было всё время некогда. С собой в компании она их звать не хотела, стеснялась – не дотягивали они до её крутых друзей. Постепенно отдалилась.

Отец умер рано. Мама приняла непонятное Ладе решение вернуться на родину, в дом своих родителей. В этот глухой, а сейчас – почти брошенный посёлок. Сказала, что больше не может в этом огромном каменном городе.

В Сибирь к бабушке ездили редко, но Лада запомнила эти семейные поездки навсегда. Она встала, прошла через зал к комоду, взяла в руки альбом с фотографиями. С фото на неё смотрели молодые смеющиеся родители с хохочущей Ладой на руках. Вот фото: в тот день отец поймал щуку, они собирались варить уху. День был пронизан солнцем. Его лучи мягко светились сквозь еловые лапы, нависшие над бревенчатым домом, в котором пахло печкой, шанежками с морошкой и счастьем.

Она захлопнула альбом. Сделала ещё один глоток шампанского. Стол ломился от деликатесов, но аппетита не было вообще.

Бой курантов и речь президента прошли мимо Лады. Она находилась в вязком тумане воспоминаний.

Квартиру московской бабушки продали. У Лады тогда были проблемы в бизнесе, которые она закрыла этими деньгами. Мама уехала.

Очнулась она от телефонного звонка.

– Мама? Да, всё хорошо. У меня гости. И тебя с праздником. Как здоровье? Да, да, приеду когда-нибудь. Целую. Будь здорова! С Новым годом!

Она отложила телефон в сторону, огляделась вокруг. От одиночества на этом празднике ни для кого ей хотелось выть. Каким-то удивительным образом все, кого она пригласила на Новый год, постепенно отказались. Лена с Лёшей улетели в Дубай, там собиралась вся их семья – не смогли отказать свёкру. Галка и Катя пошли праздновать к родителям: те, против обыкновения, не уехали в Швецию, а остались в своём особняке и позвали дочерей к себе. Ещё несколько друзей тоже выбрали не её. А были у неё вообще друзья? Каждый раз, когда нужно было помочь, никого не оказывалось рядом – зато, когда что-то нужно было от неё, телефон разрывался. Для кого она строила этот дворец? Влезала в кредиты, шла по головам, не отдыхала, не любила, не рожала…

Лада допила шампанское и подошла к огромному окну, за которым уходила вдаль аллея голубых елей, – всё, как ей мечталось, – прислонилась щекой к стеклу и не заплакала, а завыла – на тонкой такой ноте. Ноги подкосились; она присела на паркет, окинула взглядом свой роскошный мир ни для кого, замерла. Потом встала, сбросила платье, посмотрела на своё отражение в стекле окна. Стройная, подтянутая, с высокой грудью, узкими щиколотками, длинными русыми волосами. Всем на загляденье. Через силу улыбнулась отражению – тренинги про любовь к себе не прошли впустую, – допила шампанское, аккуратно поставила бокал и лёгкой походкой ушла спать. Завтра нужно было лететь на переговоры. Её ждали Альпы. Некогда расслабляться.

Лада умела брать себя в руки, не поддаваться минутным слабостям. Просто в этот раз отсутствие людей на её тщательно спланированном празднике выбило из колеи. И это пройдёт. Новый деловой сезон начался, как всегда, бодро. Ладе просто некогда было думать про свои женские слабости и одиночество.

Детские походы с родителями не прошли даром. Лада очень любила природу: а потому начале осени частенько выбиралась в Карелию. В бизнесе в это время было небольшое затишье, и она позволяла себе отпуск в середине сентября. Недавно с тренером освоила сапборд – это такая длинная, лёгкая, юркая доска для гребли стоя, которая управляется одним веслом. Стоишь на ней ногами и скользишь по воде – только ты и природа. На воде она отдыхала и наконец-то отключалась от бизнес-задач.

Лада готовилась к поездкам всегда основательно и заранее. Уже как два года подряд ездила на Ладожские шхеры: познакомилась по Интернету с ребятами, у них был стояночный лагерь на одном из островов. Они забирали её из Лахденпохьи и отвозили туда. Там она ночевала в своей палатке, сама себе готовила и весь день бороздила Ладогу на своём сапе. Возвращалась в Москву перезагруженная – и снова в бой.

В этом году она задержалась, работа не отпускала. Нужно было закрыть несколько сделок, от которых зависели очередные транши и перекредитование. Короче, приехала на две недели позже – в конце сентября.

В это время года Ладога становится непредсказуемой, погода может меняться несколько раз в течение часа. Лада посмотрела прогнозы – синоптики обещали бабье лето. Ребята уже сворачивали лагерь, но она уговорила своих «робинзонов» задержаться ещё на неделю. На пирсе в Лахденпохье, пока ждала свой катер, встретила пару байдарочников – ими оказались муж и жена из Санкт-Петербурга. Они разговаривали с местными капитанами, выясняли, на каком острове лучше встать лагерем. Те тоже сказали о погоде, которая сейчас таит опасности, и рекомендовали ни в коем случае не выходить в открытую Ладогу, обменяться телефонами и каждый день выходить на связь.

На следующее утро Ладога была ровная, как зеркало. Светило чуть тёплое сентябрьское солнце, небо было ясное. Лада надела гидрокостюм, встала на сап, оттолкнулась от серой, словно маслянистой воды и заскользила вдоль берега. Ребят в лагере не было. Они ещё затемно уехали в город встречать очередных туристов.

Обычно Лада прогуливалась вокруг острова, на котором стояли лагерем. Он было около двух километров в диаметре. Прогулка занимала порядка трёх часов. Но в тот день погода была прекрасная, и она решила, что вряд ли будет ещё один такой солнечный день, нужно успеть позагорать. Легла на сап, надела наушники, включила на телефоне любимый плейлист, расслабилась и не заметила, как задремала. Гладкое зеркало Ладоги чуть покачивало сап, постепенно относя его в сторону от стояночного острова. Когда проснулась, не сразу сообразила, где она. Все острова шхер – групп мелких скалистых островков – похожи друг на друга. Если ты не местный и у тебя нет навигатора, понять, где находишься, почти нереально.

Лада решила причалить к огромному валуну, на котором стояла одинокая, как и она сама, крепкая сосна. Вытащила сап на берег, огляделась. Все камни покрыты нереальной красоты мхом разных оттенков – от белоснежного, с легкой голубой дымкой ягеля до темно-зелёного пушистого сфагнума. Среди мхов – россыпью брусника. Ярко-красные ягоды буквально просят: «Съешь меня!» Она села на корточки и стала собирать терпкие ягоды, закидывая горстями в рот, чтобы отвлечься от своих забот. Как в детстве, когда с бабушкой в лес за морошкой ходила.

Тем временем стало ветрено: небо потемнело, по воде пошла рябь, стал накрапывать дождь. Лада хотела было возвращаться, но, увидев косую волну, поняла, что не справится с управлением. Нужно было переждать. Взяла телефон – сообщить ребятам, что заблудилась и не знает, на каком она острове. Телефон не включался – видимо, сел, пока она слушала музыку. Осенью темнеет стремительно, а если ещё и дождь, то вообще моментально. Небо как будто падает на тебя, опрокидывает темноту и щедро разливает её.

Она сидела одна на берегу. Шёл косой дождь, гидрокостюм уже не спасал, было холодно, темно, страшно, и начинался шторм.

До того момента Лада как-то не задумывалась, что может остаться тут на ночь. Слишком расслабилась и увлеклась красотами природы. Снова включив аналитический ум, проанализировав произошедшее, поняла, что, собственно, произошло: она одна на острове, о её местонахождении не знает никто. В это время года движение по реке почти закончилось. Штормит каждый день, туристы разъехались, рыбаки не выходят – кричать некому. Где её искать – никто не знает. У неё нет связи, спичек, вещей, продуктов, одежды… Нет ничего.

Это была страшная и трудная ночь. Не переставая лил дождь, сопровождавшийся хлёстким ветром. Огромные волны накатывали одна за другой, с гогочущим шумом разбиваясь о камни. Лада ушла в глубь острова, нашла огромный камень, покрытый мхом. Села с подветренной стороны, соорудив себе навес из сухих веток. От мысли, что её не найдут, было страшно до дрожи внутри. Будучи натурой деятельной, она пыталась придумывать пути решения сложившейся ситуации. Откидывала одну версию за другой. Постепенно перешла к размышлениям о своей жизни.

А ведь она, в общем-то, никому не нужна. Если её завтра не станет, то и её бизнес, и дом со всей богатой обстановкой, коврами, сервизами, шмотками, с таким трудом собранными, – останутся никому не нужны. Пока она всё это зарабатывала и добывала, представляла, что, когда всё это материализуется в её жизни, она будет счастлива.

Ещё чуть-чуть до счастья. Ставила цели, достигала – а счастья не было. Новые цели – опять не было.

Только один раз, с тем парнем, действительно было то самое женское счастье, ощущение нужности. Ему была нужна она сама, причём без всего, что у неё было, – это даже мешало ему. Она его не поняла. С другими мужчинами не складывалось: выходить замуж за деньги ей уже не было смысла, а остальные не дотягивали до её уровня, с ними было неинтересно. Так и не сложилось. По инерции продолжала улучшать своё положение и всё ждала, что вот-вот оно будет, это счастье.

* * *

Родители. Лада всегда поражалась их отношениям. Не было у них ничего из материального, не стремились они особо, потому мать и не понимала Ладу, говорила ей: не гонись, дочка, за всем этим, не в этом, мол, счастье. При этом они до самой смерти отца ходили, держась за руки, были лучшими друзьями, понимали друг друга с полуслова, везде вместе. Когда он умер, мама не смогла жить без него в той квартире и уехала в глушь, в лес.

* * *

Шалаш Лады стал протекать. Она сидела в полной темноте, стараясь закрыть лицо от ветра. Вокруг неё бушевала стихия.

Прошло два дня – два рассвета и заката. Лада стала думать, что искать её уже, скорее всего, не будут. В третью ночь, замёрзшая и голодная, – только брусника и спасала, – она вспомнила, как бабушка учила молиться. Слов Лада толком не знала, но искренне, стоя на коленях, она плакала и молилась, обращая залитое слезами лицо к небу. Просила прощения, простого женского счастья, любящего, как её отец, мужа, ребёнка. Обещала, что если выберется отсюда, то поедет к матери.

Ладога успокоилась. Буквально через несколько часов она услышала приближающийся шум мотора, увидела свет бортового прожектора. Откуда-то возвращался рыбацкий катер. Лада спустилась к воде и стала кричать:

– Я здесь! Я жива!

Потом был берег, лагерь с радостными ребятами. Она отогрелась, собрала вещи, и они повезли её на большую землю. Лада стояла на носу катера, волосы развевались на ветру, слёзы текли по щекам. Зазвонил телефон. Она взяла трубку и сказала:

– Мама, я скоро буду, жди меня. Да, надолго. Навсегда.

\ 19.12.2022 \

Мамины судочки

Вместе с мужем Лена получила в подарок от судьбы новую свекровь. Это был бонус. Просто призовая игра.

В первом браке от одной мысли о свекрови у Лены всё переворачивалось внутри, ощущение липкого страха не покидало. Она никогда не знала, чего ждать от этой женщины. Самое главное, что Лена не могла понять смысла её поступков. Это и было страшно. Возникало устойчивое ощущение, что её сын, Ленин муж, вовсе ей не сын, а враг.

Всё, что изощрённо творила эта женщина, шло вразрез с Лениными представлениями о семейной жизни, общении матери с сыном. Вела себя она не как мать, желающая добра своему ребёнку, а как ревнивая любовница. Всё время требовала внимания, выдёргивала мужа из семьи без всякого повода, бесилась, когда видела, что у них с Вадиком всё хорошо. При этом она уже не работала и была на полном их с мужем обеспечении. Жила в своё удовольствие, ни в чём себе не отказывала. В бюджете Лениной семьи была графа «свекровь» – ей шли ежемесячные перечисления, обеспечивающие её комфортное существование. Три раза в год отдых в лучших санаториях и на курортах, круизы, экскурсии по Европе. Всё это вменялось её сыну в обязанность, которую он безропотно исполнял.

Лена же для свекрови как бы не существовала. Точнее, она всячески принижала значимость Лены в жизни Вадика. Десять долгих лет Лена пыталась мирно урегулировать эту ситуацию. Видела, как тяжело мужу метаться между матерью и любимой женщиной, старалась его поддерживать, абстрагироваться от агрессии свекрови. Закончилось всё плачевно – свекровь победила. Не буду углубляться в подробности, но произошло то, чего следовало ожидать. Вадик выбрал маму, потому что мама не может жить без Вадика. Точка. Больше Лена не боролась, а Вадик так никогда больше и не женился – жил при маме.

Страдала Лена от несправедливости, рухнувшей семьи и любви около трёх лет. Потом начала искать мужа – одной ей было трудно. Точнее, она не хотела быть одна, хотела семью, детей и верила, что всё должно получиться. Только боялась, что опять со свекровью не повезёт. Может, замуж нужно за сироту выходить?

Со вторым мужем познакомилась на дне рождения подруги. Как-то всё быстро закрутилось. Он был точно как в её мечтах. Высокий, широкоплечий, с сильными руками и добрыми глазами, в которых она и утонула. Буквально на третьем свидании сделал предложение, увёз отдыхать. Приехали и сразу стали вместе жить. Лена в каждый момент их общения ощущала вселенскую заботу о себе и о них. Появилось в её жизни заветное «мы». Ей было надёжно рядом с будущим мужем. Планировали через полгода свадьбу, всё было идеально. Но Лена боялась встретиться с новой свекровью. Илья так тепло отзывался о своей матери, рассказывал про её многочисленные таланты, их доверительные отношения, её значение в его жизни, что Лена невольно представляла повторение знакомой истории.

Однако Ольга Леонидовна оказалась полной противоположностью той женщины. Она была невероятная! Лена долго не могла поверить, что такое возможно. Свекровь действительно обожала сына, было видно, что она искренне желает ему счастья. Этим счастьем сын считал Лену, а раз так, значит, Лена – наша. Да-да! Наша. И она чувствовала, что это по-настоящему.

Познакомившись поближе, Лена поняла, что Господь подарил ей не только мужа, свекровь и свёкра, а сразу семью – такую, как она мечтала.

Где все уважают друг друга, поддерживают, искренне интересуются, как прошёл день, хотят порадовать – не для вида, а по-настоящему.

Ольга Леонидовна была центром семьи, она объединяла и сплачивала, при этом уважая семью сына и Лены. Она была образованной, интеллигентной, трудолюбивой, аккуратной, творческой натурой и образцом женственности. Лена наблюдала за отношениями между ней и Ильёй. Это была сильная любовь матери к сыну и сына к матери, но в этой любви не было эгоизма. Каждый хотел счастья для другого. И она пошла в этот брак смело, зная, что её там ждали все.

На основные праздники – Новый год, дни рождения, День Победы, Пасху и Рождество – они приезжали навещать родителей мужа. Свекровь встречала всегда нарядная. В доме пахло чистотой, пирогами и счастьем. Засиживались допоздна. Вспоминали былое, смотрели фотоальбомы, пели, обсуждали планы.

А потом Ольга Леонидовна собирала им судочки в дорогу. Аккуратно заворачивала голубцы – они всегда были маленькие и нежные, как будто капустку для них специально где-то вырастили. Все одинаковые, ровненькие и ладненькие, в особом соусе, невероятно вкусные. Их, как спелёнатых малюток, укладывали в судочек, накрывали крышкой, заворачивали в газетку, потом сверху – два пакета, чтобы не протекло. Дальше собирались блинчики с мясом, любимое блюдо Илюшеньки. Блинчики были близнецами голубцов. Свекровь выпекала их на специальной маленькой сковородке, фаршировала мясом с яйцами и жареным луком, потом обжаривала ещё раз. Они были на один укус – блинчики-детки. Дальше шли котлетки, фирменное блюдо папы Ильи, а ещё фрукты и конфеты. Всё это заворачивалось, упаковывалось и складывалось тщательным образом.

Это была традиция семьи – не отпускать никого с пустыми руками. Буквально. Разворачивая и доставая дома все эти судочки и свёрточки, Лена каждый раз представляла руки Ольги Леонидовны, которые пекут и заворачивают блинчики, складывают голубцы, понимала, как тяжело ей в её возрасте было делать всё это для них. И знала, как важно ей было, чтобы она это делала. Это были судочки любви, надежды и веры в то, что у Ильи с Леной всё будет хорошо, что её сын будет счастлив.

Прошли годы. У Ильи и Лены уже успели вырасти дети. Они привели в родительский дом своих половинок. Теперь Илья и Лена принимают своих детей с их семьями. Накануне они с мужем ходят по магазинам, покупают самое лучшее, составляют меню. В день приезда детей Лена готовит стол, наряжается. Встречают, угощают, общаются. А потом она достаёт судочки. Собирает в них вкусности. Представляет, как они будут всё это распаковывать, и радуется, что у детей есть те, кого они любят, есть семьи, что дети счастливы. Это и есть материнская любовь – мамины судочки.

\ 18.12.2022 \

Неудачное свидание

Утро не заладилось ещё с будильника. У Аллочки сел телефон: будильник в нём звенел, но никто об этом не знал, кроме самого телефона. Проснулась она из-за кота, который стоял у неё на груди и смотрел в лицо. Смотрел, нужно отметить, с укором. Мол, ты что спишь, когда пора меня кормить. Она подскочила шустрее кота, который от неожиданности плюхнулся на пол. Сегодня был важный день. Именно сегодня нужно было встать пораньше. Подобрать платье и сумочку, нанести макияж, успеть выпить свой кофе с размышлениями – и скорее на работу. Нужно было всё успеть, закончить пораньше – и бегом на свидание.

Дальше не задалось с кофе. Она так торопилась, что в любимой турке варить было некогда – там нужно минимум шесть минут ждать, медитировать над ней, быть созерцательно-спокойной. Турку подруга привезла Аллочке на день рождения из Турции. Турка из Турции – замечательно. Она была ручной работы, медная снаружи и серебряная внутри. Кофе в ней был просто подарочный – такой больше ни в чём не получался. Так что сегодня и без него осталась, заварила просто кипятком в чашке. Только начала пить, как кот, про которого, если честно, она забыла, прыгнул на колени. От неожиданности чашка вылетела из рук. Результатом забывчивости стала разбитая чашка, испорченное платье, брызги и лужи кофе по всей кухне. Выдав коту порцию корма и подтерев быстро пол, она надела совсем другое платье, схватила не ту сумку и вылетела из дома. До начала рабочего дня оставалось 20 минут. Катастрофа.

* * *

Она работала сама на себя, так это теперь называется. Снимала небольшую комнату, граничащую с магазином «Ткани». Оказывала услуги по ремонту и переделке одежды: пуговицы переставить, брюки подшить, рукава укоротить и тому подобное. Шила она с детства – мама научила. Поэтому, когда много лет назад приехала в Москву и не поступила в институт, то сначала устроилась швеёй на фабрику одежды, потом перешла в частную мастерскую. А через несколько лет вместе с приятельницей сняла эту комнату и стала сама себе хозяйка. С одной стороны, это давало определённую свободу и ощущение собственного бизнеса. С другой – полную незащищённость от внешних обстоятельств. Всегда была тревога, что не хватит средств на аренду или помещение отберут и все клиенты пропадут. Придётся заново всё начинать в другом месте.

Да, забыла вам рассказать, какой красоткой была наша Аллочка. Миниатюрная, 156 сантиметров роста, с медными струящимися по плечам волосами, зелёными глазами и очаровательным ротиком, который вечно изображал детское удивление. Фигурка ладненькая: всё, что нужно, – там, где положено. Несмотря на такую подаренную природой внешность, Аллочка была хронической холостячкой, мечтающей исправить это положение.

* * *

На работу она влетела с той же скоростью, какой вылетела из дома. Как будто не ехала через пол-Москвы, а в соседний подъезд вошла. Клиентка уже стояла под дверью, демонстративно поглядывая на часы. Извиняясь на ходу, Алла сбросила плащ, схватила вешалку с платьем, которое ушивала, отдёрнула шторку примерочной и предложила сварить кофе. Всем своим видом выказывая недовольство Аллочкой, женщина пошла примерять платье. Нужно было ещё заузить. Пальцы не слушались, булавки выскальзывали. Она уколола клиентку – женщина так кричала, будто она не в себе. Было ощущение, что у неё тоже день не задался, и виновата в этом была именно опоздавшая Аллочка. Что ж за напасть!

Рано или поздно всё заканчивается. До конца рабочего дня осталось полчаса. Потом магазин «Ткани» закрывался, а с ним и ремонт одежды.

В течение дня Аллочка всё-таки нашла минутку и ещё раз заглянула на сайт знакомств. Хотелось получше рассмотреть того, с кем у неё вечером встреча. Ей категорически не везло на этих сайтах. То совсем не тот типаж, то подозрительный какой-то, то легкомысленный. Но, с оптимизмом глядя вперёд, она продолжала попытки обрести своё счастье. То и дело посматривая на часы, закончила очередной заказ, выдала готовое пришедшим клиентам. Подкрасила губы и глаза. Заперла мастерскую, побежала через улицу в парикмахерскую. Хотела сделать высокую причёску с локонами – так она будет казаться чуть выше и изысканней.

Аллочка ступила на тротуар и не заметила, как из-за поворота выскочило такси. Оно колесом попало в вечную яму в асфальте и обдало Аллочку серой холодной водой сверху донизу. Она стояла и буквально плакала, ощущая, как рушится очередная надежда на свидание, семью, детей и счастливую жизнь с любимым человеком. Таксист остановился. Обошёл машину, увидел эту обтекающую мокрую курицу, стал выговаривать Алле на непереводимом языке всё, что о ней думает. Как будто и у него день сегодня не сложился из-за неё. Всё одно к одному…

Причёску всё-таки сделала. Крупные локоны медных волос были собраны высоко и заколоты шпильками. Красивый лоб мастер открыла и пустила над ним волной пару завитков. Красота! Платье Аллочка переодела, благо у неё, швеи, много чего было в запасе. На свидание уже опаздывала. Написала СМС, что задержится.

Поехала на метро – так быстрее. Договорились встретиться в центре. Своего суженого – а Аллочка каждый раз, идя на новое свидание, представляла, что это именно он, – она ещё не видела. Переписывались две недели, говорили по телефону, общались в «Телеграме». Решилась встретиться. Это всегда волнительно, и чаще всего эти мужчины в жизни не совсем такие, как в телефоне и на фото. Но должно же когда-нибудь повезти!

Алла вошла в вагон. Народу было полно – час пик. Кольцевая всегда перегружена. Но ничего, ехать ей всего четыре остановки. Протиснулась в центр вагона, чтобы не вынесли на следующей станции, – когда ты такая маленькая и худенькая, приходится быть осторожнее. Женщина перед ней встала и начала пробираться к выходу. Сев на освободившееся место, Аллочка достала телефон. Услышала звук уведомления от «Телеграма», открыла. Он писал, что не дождался. Просил больше не беспокоить его – с необязательными людьми не общается.

Перед глазами Аллы, как в калейдоскопе, пронеслись сначала все неудачи сегодняшнего дня, потом все мужчины, с которыми она пыталась встречаться, потом все замужние и счастливые подруги с малышами на руках. Ей за сорок. Она одна в этом городе. Сидит с причёской в вагоне метро и готова заплакать.

В этот момент она почувствовала что-то постороннее на голове, точнее, на её шикарной высокой причёске. Подняла от телефона глаза, полные ещё не прорвавшихся слёз, посмотрела вверх. Парень, повисший над ней и придавленный толпой, открыл пакетик с солёными орешками. Поезд дёрнулся, и весь пакет высыпался на её причёску.

Парень встретился с ней взглядом – было видно, что он уже готов отразить её гневную тираду. Но вдруг Аллочка улыбнулась ему. Явно не ожидающий такой реакции, парнишка улыбнулся в ответ. Потом они и вовсе начали хохотать. Напротив сидел такой же загруженный жизнью мужчина, как и Аллочка. Оценив эту ситуацию, он стал улыбаться вместе с ними. Постепенно начало хохотать полвагона, а Алла вошла в образ и как-то залихватски стала подыгрывать происходящему. Следующая остановка была её, хотя идти ей уже было не к кому. Решила, что пойдёт в кафе одна.

Мужчина, сидевший напротив, так впечатлился Аллочкиной улыбкой, смехом, глазами, а главное – неунывающим настроением, что вышел следом за ней. Ему как раз не хватало такой искрящейся жизнерадостности. Нагнал, взял под локоть и предложил проводить.

Всё-таки не зря она сделала причёску, думала Аллочка, когда Никита помогал ей вытряхивать орешки из завитков локонов. Что же за день такой!

\ 14.12.2022 \

Откровение небес

Юля окинула взглядом класс. Всё на месте, новенькое и чистое. Завтра прозвенит звонок, и её первые ученики, как воробушки, рассядутся за заботливо намытые для них Юлей парты.

* * *

Она родилась в маленьком селе на берегу большой и красивой реки. Была пятой в семье – средненькой, после неё – ещё два брата. Мама – коренастая женщина с русой косой, подпоясанная передником и тепло пахнущая молоком и солнцем, – работала с утра и до поздней ночи. Начинала в коровнике, а заканчивала, штопая деткам платьишки и штаны. Отец ездил на работу в ближайший райцентр, дома его почти не было. Только утром всегда заходил и целовал перед тем, как уехать. Глаза-лучики – никто, кроме папы, на Юлю так не смотрел. Детство для Юли – это мама и сёстры с братьями: так с ними навозилась, что решила посвятить себя детям. Ей казалось, что она это умеет и любит больше всего – учить.

На краю их села жила старая бабка Захара, знахарка. Юля звала её Сахара, как пустыню из книжки, и немного побаивалась. В низкой тёмной избе пахло травами, печкой и чем-то ещё неведомым. Сладковатый такой запах, с дымной горчинкой и туманом. Тайнами пахло и слезами. К Захаре нет-нет да и наведывались женщины из окружающих деревень: кто с хворью, кто с глазами, полными слёз, и вопросами. От неё все выходили совсем другими.

Один раз, после рождения ещё одного братика, и мама пошла к Захаре. Юля бегала с девчонками неподалёку и увязалась за мамой. Захара дала Юле яблоко и велела ждать на крыльце, так что та послушно уселась на лавке, играть прутиком с пушистыми разномастными котятами. Вскоре мама с бабкой вышли. Захара подошла, положила свою сухую ладонь на Юлину голову и в глаза заглянула – этот взгляд она до сих пор помнит. «Не наша ты скоро будешь. Уедешь отсюда. Замуж выйдешь за ребёнка. С детьми навсегда связана будешь», – сказала и ушла в свою избу. Только шлейф этого удивительного запаха остался.

Юля уехала из дома в шестнадцать с небольшим. Светка соседская утянула с собой в Москву. За компанию как-то не так страшно – она никуда не выезжала из своей деревни за все свои шестнадцать лет. Только один раз в трудовой лагерь отправили в Молдову, отцу путёвку дали. Ей понравилось – там было много солнца, винограда и какая-то другая жизнь. Иногда вспоминала, что ей Захара сказала. Мол, не наша будешь, уедешь. Вот, видно, и уехала. А про «замуж за ребёнка»… Бред. Скоро и вспоминать перестала.

Поступили обе в педагогический. Светка через год вернулась в деревню, а Юля осталась, втянулась. Скучала только очень без мамы, сестёр и братьев, скучала по реке своей и полям бескрайним. Забывалась учёбой, почти никуда не ходила из общежития, читала и готовилась. Сдавала всё на пятёрки.

После института Юлю как отличницу забрали в московскую школу, да не в простую. Школа недавно получила статус педагогической гимназии, считалась престижной и соблюдала традиции. Старшие классы в ней готовили будущих педагогов: каждому старшекласснику давался подшефный класс младшей школы.

* * *

Наступило первое сентября, и влетели в класс её «воробушки». Хотя и сама Юля была почти такой же неоперившейся – было ей всего-то двадцать с небольшим. Но, когда начинала урок или общалась с коллегами-учителями, чувствовала себя совсем взрослой. Да ещё и жизнь в большом городе вдали от родных помогла стремительно повзрослеть. Семьи особенно не хватало по вечерам: так хотелось прижаться к маме, отведать её вареников с картошкой и грибами да с домашней сметанкой…

Буквально через неделю после начала занятий свой подшефный класс пришли проведать вожатые-старшеклассники. Их было двое – Семён и Катя. В девятом педагогическом классе были в основном девочки и всего пять парней, которые тоже хотели быть педагогами. Поступали в этот класс по конкурсу.

Потом было знакомство с Юлей и её малышами. Так получилось, что все в этой компании были новенькими в школе – всё было незнакомое и интересное. Юля только после института, Семён и Катя поступили в эту школу из разных районов Москвы, а первоклашки – вообще новички во всём.

Летели дни и недели; Юля училась сама и учила своих «первенцев». Катя навещала подшефных редко – всё больше в театральном кружке была. А вот Семён зачастил. Каждый день заходил, возился с ребятами, а потом с Юлей чай пил. Зимой провожать начал – темно ведь идти, беспокоился. Так и подружились. Юля относилась к нему как к ученику, хоть младше её он был всего на четыре года. И всё же интересно им было вместе.

Весной повезли малышей на экскурсию – гуляли в Лужниках и добрели до Новодевичьего монастыря. Посидели у пруда: дети уточек кормили, а Юля с Семёном за ними присматривали. По дороге к метро прошли мимо самого Новодевичьего. Весёлая ватага детей влетела в арку ворот – не успели остановить, пришлось идти за ними следом.

Юля чуть отстала, увидев, как дети окружили Семёна. Стоит среди них – статный, широкий в плечах, а они его облепили, как птенчики. Лучики возле глаз – ровно как у отца её, аж сердце зашлось. Остановилась в сторонке, стоит, дом вспоминает, отца в окружении сестёр с братьями. Вдруг ощутила, что в воздухе пронеслось что-то знакомое, из детства. На мгновение почувствовала дух – чудный, сладковатый, с дымной горчинкой и туманом. Один раз в жизни такой чувствовала, но где? Мистика какая-то. Пытаясь вспомнить, она унеслась воспоминаниями куда-то далеко, в своё детство. Неожиданно налетела весёлая ватага хохочущих детей, заключив её в тёплые объятия и вырвав из воспоминаний.

После этого случая Юля некоторое время избегала Семёна. Гнала от себя мысль, что она не просто дружит с ним, а в сердце он у неё. А тот как почувствовал, стал даже на переменах заходить.

Осенью следующего года, на каникулах, старшие классы и команда преподавателей поехали на турслёт на четыре дня. Костёр, песни под гитару, прогулка по лесу, палатка. Там Юля с Семёном поняли, что не могут друг без друга.

В школе свои отношения старались не афишировать – всё-таки она на работе, а он несовершеннолетний. Семнадцать ему, восемнадцать стукнет в октябре, когда уже школу закончит.

На выпускной Семёна Юля не пришла, уже большой живот был. Ждали двойню. Расписались перед последним звонком – родители помогли, и директор школы слово замолвил.

В 2018 году, когда прожили вместе 30 лет, нажили детей и внуков, решили венчаться. Храм выбрали в старой Москве. Небольшой и очень уютный. На венчании были только их взрослые уже дети. Во время таинства в узкое окно храма заглянуло солнце: в этот миг Юля отчётливо услышала тот мистический запах из детства – запах ладана: сладковатый, с дымной горчинкой и туманом. И вспомнила слова Захары: «Выйдешь замуж за ребёнка». Точно! Муж-то её моложе, и поженились они в школе.

Всю жизнь Юля старалась забыть слова Захары, боялась и не понимала их. А слова-то её были откровением небес.

Сбылось пророчество.

\ 12.12.2022 \

Предсмертная уборка

Надя сидела и смотрела на свою маленькую квартирку – вроде прибранную, но, как и у всех, имеющую запасы очень нужных когда-то вещей. Антресоль в туалете и маленькой кухне, балконные ящики, ниши в диване – всё это хранило историю долгих лет желаний и стремлений.

Неделю назад Надя помогала прибираться в квартире умершей соседки, тёти Клавы. На свете та пожила – покинула этот мир почти в девяносто годков. Квартирка покойной была такая же малюсенькая, как и у неё. Вещи лежали везде – их-то она и помогала убирать. Внучка соседки выставляла квартиру на продажу; всё то, что бережно собирала и складывала долгие годы своей насыщенной жизни художница Клавдия Николаевна, стало вмиг никому не нужно. Покрытые пылью журнальные подборки лохматых годов, отрезы модной когда-то ткани, китайские девайсы, скупаемые продвинутой старушкой в магазине, посуда нескольких поколений, фотоальбомы, груды бижутерии. Всё это отправлялось в вызванный родственниками контейнер. Картина была даже не печальная, а просто удручающая, и Надя, вызвавшаяся помочь, ушла с тяжёлым сердцем.

Пришла домой, поставила чайник и включила YouTube – умный алгоритм знал, что нужно Наде. В рекомендациях было видео про «предсмертную уборку». Жизнерадостная женщина из Швеции, эмигрантка, брала интервью у своей свекрови.

Уборка как в последний раз – это шведская традиция, смысл которой – самостоятельно избавиться от всего ненужного, чтобы после тебя осталось всё самое хорошее и светлое, нужное кому-то ещё.

Делается это для того, чтобы не обременять близких людей заботами об утилизации вещей, которые ты сам ценил, а им они ни к чему. В основе – простая мысль: что станет со всеми этими вещами, когда не станет нас? И в самом деле, мысль о том, что в доме должны быть только нужные и полезные вещи, которыми мы реально пользуемся, является очень здравой.

Надя не заметила, как закончился чай. Встала на табуретку и открыла дверцы антресоли между коридором и кухней. Начала вынимать всё «нажитое непосильным трудом».

В свои 67 лет Надя была ещё очень даже – ходила в бассейн, занималась йогой. Только ничего ей не хотелось. Жила одна, муж умер несколько лет назад. Двигалась как на автомате – депрессия. Но вот недавно оживать стала. За последние годы совсем запустила дом. Как представила, что будут делать с её вещами, когда и она… Нет. «Правы эти шведы – буду каждый день по чуть-чуть разбирать. Глядишь, и самой легче станет», – решила Надя.

Почитала ещё в Интернете про эту уборку. Там и правила нашлись.

«Не спешить».

Надя убиралась со вкусом. Перебирая свои и мужа вещи, вспоминала, смаковала и прощалась. Складывала отдельно то, что на выброс, и то, что можно пристроить куда-то.

«Вторая жизнь вещей».

Она раздумывала, кому какая вещь могла бы пригодиться. Бережно раскладывала по пакетам, перестирывала и гладила, протирала пыль. Относила приятельницам, в храм, в благотворительный фонд и отдавала на барахолку. Постепенно в доме становилось легче дышать. А Надя, оказавшись при деле, даже как-то воспряла духом и посвежела.

«Рассказать близким, чем вы занимаетесь».

В гости собиралась приехать дочь. Надя понимала, что та испугается за её состояние, за явные изменения в квартире. Встретив и напоив чаем, рассказала про соседку, про свою уборку. Сказала, что от появляющегося в квартире пространства и порядка в душе у самой Нади тоже воздух стал появляться и дышится легче. Дочка даже обрадовалась, что мама такую деятельность развила, подключилась помогать. Перебирали в шкафах вместе, вспоминали, хохотали, щебетали. Такой хороший день получился!

«Соблюдать последовательность».

Начала с антресоли и спускалась ниже. Шкафы, полки, чемоданы. Вообще, их давно следовало очистить, не правда ли? Раздумывая над очередной коробкой с сокровищами, задавала себе вопрос: «Кому станет лучше, если это останется в доме?»

«Не забудьте себя похвалить».

Надя придумала себе маленькое поощрение за сделанную работу – ароматный какао и просмотр очередной серии любимого сериала. С таким подходом дело заспорилось.

«Как бы ни звучало название уборки по-шведски, это не подготовка к последнему пути, а способ пересмотреть ваше отношение к вещам. Оставить только действительно нужное и ценное. Не десять пыльных сервизов, а один, но любимый, и пользоваться им каждый день. Навести порядок не только в доме, но и в мыслях», – читала она в Интернете.

И правда, буквально через месяц её жилище расцвело. В нём появилось пространство для новых впечатлений. Солнце буквально ворвалось в комнаты, всё дышало весной и чистотой. Сама Надя и её квартирка были готовы к чему-то прекрасному.

Позвонил новый сосед Вячеслав Дмитриевич, купивший квартиру тёти Клавы. Пересеклись в лифте, и он спросил у Нади, как у них тут электрика вызвать. Обменялись телефонами, а сегодня идут в парк гулять.

Надя подкрасила губы, взяла с трюмо сумочку – купила себе взамен тех шести, с которыми простилась. Им было лет по двадцать. Обернулась в зеркало, поправила волосы и с улыбкой шагнула в свою новую жизнь.

\ 11.12.2022 \

Сервиз

Был у Юли дорогой её сердцу сервиз. Достался от мамы, та его в молодости по случаю приобрела. Белые тарелки с шишками и пушистыми сосновыми веточками, по краю – нежная каёмочка позолоты, а на дне – клеймо японского завода Yamatsu, с номером. Yamatsu в Японии – как Ломоносовский фарфор в России. Где уж она его в 70-е раздобыла, Юле было неведомо. Только помнила она, что мама его очень берегла. Хранила в буфете. Всё время повторяла, что это – для особого случая.

Случай этот как-то не наступал. Простоял он всю свою сервизную жизнь за стеклом, только два раза в год его тщательно мыли и протирали. Маленькой Юля всё норовила рассмотреть шишечки поближе и пыталась их перерисовать – но мама одёргивала, просила не трогать. «Вдруг разобьёшь. Будет некомплект», – говорила она. На каждый день они использовали обычные тарелки. Соседка тётя Маня их как-то из своей столовой принесла – с синим ободком, тяжёлые такие. Не то что те, с шишечками.

Недавно мамы не стало. А её сервиз так и стоит – теперь у Юли. Убрала в коробку на антресоль, как память.

Кира с Ларисой долго спорили, что же подарить Юле на юбилей. В итоге купили духи. Новые, дорогущие, в невероятно красивом голубом гранёном пузырьке. «Побалуем подругу, столько всего ей в этом году выпало. Пусть порадуется!» – решили они.

Юля никогда не получала таких волшебных духов. Пузырёк был словно из кусочка живого льда, переливался на солнце. Аромат был на сто процентов её. Верхние ноты лёгкие и кокетливые. Роза манит и заигрывает, сопровождаемая магнолией и ландышем, и вдруг неожиданно раскрывается тонкими нотами тёплого янтаря и кедра… Как на маминых тарелочках – кедровые шишки в нежной позолоте.

«Не буду пользоваться, – решила Юля. – Оставлю для особого случая». Поселила духи на видном месте – на полочке под любимой картиной, где сделан специальный светильник. Пузырёк переливается всеми гранями и каждый день поднимает настроение!

Прошло около года. Юля так ни разу и не воспользовалась подаренным ароматом, лишь любовалась и мечтала.

Как-то, придя вечером с работы, с порога почувствовала аромат своих неприкосновенных духов. Любимая картина валялась на полу – рама треснула. При падении она задела полку и разбила духи.

Соседи за стеной затеяли ремонт – малыша ждут, перепланировка, сносят стены. Вот, видимо, и упала картина.

Бросилась вытирать духи своими платками и шарфами, пытаясь хоть как-то сохранить любимый запах. Подмела пол, налила кофе. Расстроилась жутко.

Наутро была суббота. Юля поставила табуретку и решительно залезла на антресоль. Вытащила мамин сервиз, распаковала, выставила в шкафчик на кухне. «Будем пить из него каждый день», – решила она.

Не стоит откладывать жизнь.

\ 22.11.2022 \

Пять платьев Беатрис

Есть два способа прожить жизнь: или так, будто чудес не бывает, или так, будто вся жизнь – чудо.

Альберт Эйнштейн

«О чём думали родители, давая такое экзотическое имя ребёнку?» – спрашивала я себя каждый раз, когда смотрела на эту тонкую, почти прозрачную девочку.

В нашей, считай, сельской школе – а работаю я учителем биологии в очень маленьком провинциальном городке – все дети были в меру шебутные, в меру подвижные и в меру воспитанные. Выделявшихся чем-то никто не любил. Как, в общем-то, и в любой школе.

Наш Янск статус города получил совсем недавно, а до этого долгое время был придатком ещё одного, такого же грустного городка. Потом приехала какая-то комиссия и решила, что наша окраина может уже именоваться городом, и присвоила нам имя собственное – Янск. Почему Янск, не знал никто. Но многие догадывались, в честь кого назван теперь этот новый отдельный населённый пункт…

Но я, собственно, не об этом. Я про девочку, Беатрис. Вы представляете? Он назвал её Беатрис. Чтобы вы понимали, в нашей местности духи с названием «Хлоя» считались ругательством. В классе были только Маши, Тани и Наташи. И тут… Беатрис!

В пионерском прошлом Василий – а именно так зовут отца нашей нимфы – переписывался с девочкой из Франции. Тогда принято было писать письма детям из ГДР, Польши, Болгарии, а его подругой по переписке стала француженка. Так гордился этим, хотя оно и вышло случайно. Оленька, пионервожатая, была очень увлечена французским. Поэтому, развивая интернациональную работу, написала в посольство Франции в Москве и попросила контакты детей именно из этой страны. Это был очень смелый и неординарный поступок. Когда пришли первые письма, Оленька распределила французиков среди своих подшефных мальчиков и девочек. За одной партой с Васей сидела Маша – именно она и получила задание писать Беатрис. Вот всё встало на свои места… Но, как часто бывает, судьба распорядилась иначе. Маша поскользнулась зимой на уроке физкультуры, попала в больницу и писать отказалась. Чтобы не портить статистику, продолжить переписку поручили Василию.

Вася писать не хотел, тем более – девчонке. Но: «Партия сказала: надо! Пионер ответил: есть!» Сначала было совсем неинтересно. Письма получались сухими и совсем неживыми. Так как писал он на французском, пришлось ходить на факультатив. Но мама строго сказала, что это может пригодиться в жизни. И он послушался.

Его завораживали буквы латинского алфавита на конверте, которые он поначалу с трудом мог прочитать. Но по мере обучения буквы стали обретать смысл, и вся эта переписка превратилась в увлекательную игру.

Она посылала ему обёртки от шоколадок – они так вкусно пахли, их можно было нюхать без конца. Тогда у нас не было таких, и вкладышей от жвачек, естественно, тоже не было, и наклеек. Были переводные картинки, он посылал их в ответ.

Думал ли Василий, как выглядит Беатрис? Конечно. Начав переписку в десять лет, он постепенно втянулся. Знания французского улучшались, и этому немало способствовала сама девочка. Он представлял её какой-то эфемерной, в общем-то, девочкой, наверное, кем-то вроде Алисы Селезнёвой из фильма «Гостья из будущего». Фантазировал, как она гуляет или идёт в школу по солнечным старинным улицам. Франция виделась ему чем-то вроде Бремена из мультика про бременских музыкантов.

Ни про что серьёзное или дружеское писать не получалось. Вначале переписка была скорее корыстной, потому что чаще всего в письмах были слова: «Посылаю тебе то-то и то-то…»

Так продолжалось шесть лет. Они выросли. Письма стали более личными. Но фотографий друг другу они почему-то не высылали, и тут уж наш герой пофантазировал вволю. Начитавшись романов и насмотревшись фильмов, он нарисовал в своём воображении, придумал и полюбил первой юношеской любовью свою маленькую француженку.

Потом всё резко оборвалось. Письма перестали приходить. Он долго не мог понять почему: спрашивал в школе, просил мать помочь разобраться, писал в посольство. Ответа не было. Потерял Вася свою француженку.

Он долго не женился – не мог найти в нашей округе подобную. Потом, отчаявшись и смирившись, под давлением друзей, которые все переженились, и родственников, намекавших на внуков, женился на той самой Маше, соседке по парте, а в будущем – бухгалтере в местном совхозе. Так и жили. Ночью он видел во сне придуманную Беатрис и, оставшись наедине с собой, перебирал её письма, а днём шёл на работу – от звонка до звонка, принуждая себя не мечтать, а жить в моменте, как все. Жена жила своей параллельной жизнью – с хозяйством, мамой, работой и подругами. Постепенно письма доставались всё реже, а потом и вовсе куда-то пропали.

Прошло несколько лет. Его ровесники уже втянулись в эту серую, такую предсказуемую и безысходную жизнь. Жизнь, в которой отсутствовала та любовь, что Вася придумал себе, отсутствовали нежность и взаимопонимание, про которые он читал в романах. К жене, в общем-то, претензий не было. Работает, готовит, стирает, не гуляет. Но и не любит. Хотя все вокруг примерно так и жили, и что-то другое нормой не считалось.

И тут, совершенно для всех неожиданно, родилась дочь. Жене ещё в юности установили воспаление придатков и что-то там с трубами. Вася не знал точно, но детей много лет не было. Он уже и не думал, что появятся. А тут вдруг дочь!

Какие он испытал чувства? Сначала было недоверие к жене. Что-то не то, какой-то подвох. Потом, за время её беременности, привык к этой мысли. Но, когда он первый раз взял на руки этот тёплый пищащий свёрток, увидел её фарфоровое личико, эти огромные голубые глаза, прозрачную кожу, малюсенькие пальчики с прозрачными ноготками, он влюбился по-настоящему первый раз в жизни. Больше не отпускал дочку от себя. Кормил, пеленал, гулял, разговаривал и, конечно, назвал. Именно он дал ей имя. Точнее, он его не давал – у неё сразу было имя, она с ним родилась. Сомнений быть не могло. Беатрис.

Отношение Маши к дочери поначалу удивляло его. Как можно не любить этот маленький и такой живой кусочек себя? Эти внимательные и лучистые глаза, которые следят за тобой и словно пронзают тебя до глубины, изучают, насколько ты заслуживаешь доверия, а потом широко раскрываются в ответ на улыбку.

Ты словно проваливаешься и купаешься в этом счастье, поглощающем тебя целиком, понимая, что больше не принадлежишь себе.

Как можно оставаться равнодушным, видя вопросы в этих глазах, когда эти маленькие ручки просят помощи, а ножки только начинают ходить и идут к тебе, а потом она вся падает в твои объятия и хохочет?

Маша как-то сразу определила дочь чужой. Сначала пыталась что-то делать, агукать, играть, но как-то не получалось у неё. Тогда она самоустранилась от возни с младенцем, ушла в общение с подругами и работу. Определила сама для себя границы отношений с дочерью и мужем и продолжила свою собственную историю параллельно с ними, почти без пересечений.

Дочь всегда знала, что папа её очень любит. Что она самая красивая и хорошая девочка. Хотя вокруг было много других. Они были физически и психологически более крепкими, чем она, которая болела семь месяцев в году – то отит, то гайморит, то ОРЗ, то ещё что-нибудь. В сад Беатрис почти не ходила. Отец перевёлся на сменную работу, не доверял дочь никому и всегда был рядом. Она жила в книгах и сказках вместе с отцом, учила с трёх лет французский, которого никто не знал и не понимал, кроме него. Потом она спрашивала папу, был ли он когда-нибудь во Франции, на что Василий отвечал, что они вместе обязательно поедут, поэтому нужно учить. Потом началась школа. Это было ужасно, ведь такое имя было только у неё. Среди Маш, Тань и Наташ быть Беатрис очень непросто. Только ленивый не склонял её имя – хотя по имени вообще почти никто не звал.

Я не буду вам, дорогой мой читатель, перечислять всё то, что выпало на долю этой не похожей на всех девочки в детском коллективе. Поверьте, что ей было нелегко. Но откуда-то в ней был внутренний стержень. При всей внешней хрупкости и почти эфемерной прозрачности она была как кремень, как несгибаемый прут со своими ценностями, целями и пониманием своей особенности. Уча с трёх лет французский с отцом, к десяти годам она пошла в поэтический кружок в доме культуры, увлеклась танцами, стала неплохо писать и играть на фортепиано. Училась средне, но отличалась прилежностью. Красивой в классическом понимании её назвать было нельзя, но было в ней что-то такое, как бы неземное. Про таких говорят – не от мира сего, а потом воспевают и поклоняются.

Когда девочке исполнилось десять лет, Василий получил посылку из Франции. Это было удивительно и неожиданно одновременно. Принёс домой, распаковывали вместе с дочерью. Жена, как обычно, самоустранилась, сказав, что на такую ерунду у неё нет времени. В коробке было пять платьев. Пять восхитительных платьев для девушки на возраст примерно 18 лет. На тоненькую и воздушную – на Беатрис в будущем.

Целый месяц наша маленькая героиня рассматривала эти платья по вечерам. Прикладывала и примеряла, разглядывала ткань и пуговки, изучала фасоны и мечтала. Отец сказал, что это от родственницы из той далёкой Франции, в которую они обязательно поедут. Мечты отца передались дочери. Теперь она представляла, как там, какие там волшебные люди и дома, машины и наряды. Перебирая платья, она хотела скорее вырасти, чтобы можно было носить их и показать всем, что она красивая, умная и самая замечательная.

Платьев, как уже говорилось, было пять.

Первое – серого мышиного цвета, облегающего фасона, из тонкой шерстяной фланели, с длинным рядом мелких пуговок через всю спину. Очень элегантное и где-то даже деловое.

Второе было бледно-розовое, из тафты, с корсетом вверху и пышной юбкой с подъюбником. Такие платья были у принцесс в сказках. Но это было сказочным и реальным одновременно.

Третье – фиолетовое, полностью из гипюра. Юбка средней длины заложена крупными складками, лиф облегает грудь, на спине – молния. Платье художницы или дизайнера.

Четвёртое – чёрное. Классическое маленькое чёрное платье «Шанель». Простое и изысканное одновременно. Платье-футляр.

Пятое – белое, полупрозрачное. Свадебное – или похожее на свадебное.

До своего совершеннолетия девочка изучила наизусть каждый шовчик на своих платьях. Именно платья стимулировали её лучше учиться, овладеть в совершенстве французским и английским, окончить музыкальную школу в нашем районном центре, получить премию по литературе на областном конкурсе, научиться великолепно танцевать и поступить в МГУ в столице на факультет журналистики. Её мечтой было жить и работать во Франции – и забрать с собой отца.

К сожалению, я утратила связь с Беатрис. Она уехала из нашего теперь города, когда окончила школу и поступила в МГУ. Со временем Василий ушёл от жены и переехал в Москву к дочери. Потом до нас долетали слухи о том, что она вышла замуж и уехала вместе с отцом во Францию. А вчера мне случайно попалась заметка в одном журнале интерьеров про дом русской журналистки во Франции Беатрис Васильевны Котовой. Нашей девочки. И на одной из фотографий я увидела её в том самом первом платье, а в гардеробной на манекенах стояли и все остальные платья-талисманы. От французской Беатрис для Беатрис русской через года…

Я листала журнал, смотрела на фотографии счастливой Беатрис, её заметно постаревшего, но очень элегантного и даже неузнаваемого отца, на платья, не потерявшие свою актуальность, а, наоборот, вернувшиеся в, казалось бы, свой дом – и снова и снова убеждалась в том, что кругом одни чудеса. Только с кем они случаются, и знал ли об этом Василий?..

\ 15.10.2021 \

Непрощённая в воскресенье

Михалыч был бомжом. Да, в прямом смысле этого слова – без определённого места жительства. Зимой он ютился на пустующих дачах, благо они начинались сразу на окраине города, иногда спал рядом с теплотрассой, а летом обустраивался в лесу – там, в паре километров от города, были заброшенные дома. В своё время рабочие там построили времянки, недалеко был песчаный карьер; когда песок закончился, карьер оставили, а с ним и времянки никому не нужны стали. Так и курсировал с места на место, борясь за эту жизнь.

Выйдя на пенсию, Зинаида Петровна передохнула полгодика и поняла, что дома сидеть невмоготу: ей требовался коллектив, размах, нужно было кем-то командовать, знания свои применять, так сказать, на практике. Всю жизнь она отработала поварихой, вставала рано, кормила людей в заводской столовой. Ближе к её пенсии завод почти прекратил своё существование, столовая стала не нужна, как и рабочие. На пару лет перевели её вахтером – охранять вход на ещё не определившийся с новым статусом завод. Пока вахту свою несла, научилась вязать от безделья.

Совсем не по её характеру была эта новая работа. Поваром – и людям польза, и дом всегда полная чаша – то мяса прихватишь, то молочку принесёшь… Работая в столовой, Зинаида Петровна продукты почти не покупала, умудрялась и начальству вкусно приготовить, и людям подать согласно меню, и мужа с дочерью прокормить. Вот только муж у неё оказался неблагодарный, ушёл в один день, тридцать лет совместной жизни – коту под хвост. Да, не подарок он был, конечно, толку он него, собственно, и не было никакого, разве что дочь. Хотя и дочь вся в отца пошла, такая же бестолочь неблагодарная. Именно так она рассуждала по пути на работу. Да, не смогла дома сидеть, устроилась поваром в благотворительный фонд – дело нужное и благое.

Город Кирилловск был совсем маленький – не город, а, скорее, городок. Но для жизни было всё необходимое. Доступная электричка как связь с внешним миром, рынок, где можно было прикупить в одном месте что угодно – от трусов до картошки. Работал он, правда, до двух часов, но кому нужно, те успевали. Был и гипермаркет, как теперь модно везде, свой кинотеатр и храм, сохранившийся с тех времён, когда города ещё не было никакого, а Кирилловск был обычной деревней. В храм мало кто ходил из города, местный батюшка знал всех прихожан в лицо и по именам. В будние дни на службе вообще почти никого не было, а по церковным праздникам народ подтягивался и съезжался даже из окрестных деревень. Сегодня было Прощёное воскресенье, последний день Масленицы, крайний день перед Великим постом. Всё утро съезжались в храм прихожане, здоровались на пороге, просили друг у друга прощения.

Михалыч выбрался с очередной облюбованной дачи пораньше. «Ишь ты, день какой тёплый, уже к весне идёт, скоро все эти дачники-удачники понаедут, и негде опять ночевать будет», – раздумывал он по дороге к городу. Ему было всего-то за пятьдесят, хотя при таком образе жизни выглядел он намного старше. Зная, что сегодня церковный праздник, шёл он целенаправленно к храму – там будет много народу, глядишь, и милостыню собрать удастся, да ещё и Масленицы последний день. «Схожу потом к благотворителям на Каланчёвскую, вдруг блинами накормят, а то и борща нальют. Хотя у них там повариха новая, так что навара в борще не жди, зверь баба», – рассуждал он, прихрамывая. Идти по дороге в ботинках, больше на три размера, чем нужно, было сложно, да ещё и правая нога разболелась – не пойми, что с ней, то ли нарыв, то ли застудил где-то. Так и шёл, размышляя про свою проблемную жизнь и приволакивая свою проблемную ногу.

Зинаида Петровна с утра любила выпить кофейку с булочкой. Булочки заранее пекла сама – с вечера ставила опару, утром делала тесто. Вставала она в пять, привыкла так на работе, к восьми утра уже были и булочки, и кофе. Тут и дочка-лентяйка выходила умываться, на работу она шла к одиннадцати, рано вставать для неё было пыткой с детства, нашла себе занятость с удобным графиком.

– Почему ты всегда валяешься до восьми? Всю жизнь тебе талдычу: вставай раньше.

– Мама, ну сколько можно делать замечания? Мне уже тридцать лет, ты думаешь, я не знаю, когда вставать? И вообще, сегодня Прощёное воскресенье, вон, куда ни зайди в соцсетях, все друг друга прощают, давай и мы попросим прощения. Прости меня, мама.

Зинаида Петровна глянула на дочь:

– Бог простил, и я прощу. Ты хоть знаешь, как отвечать нужно правильно? Тоже мне, верующая нашлась!

Дочка хотела было мать обнять, но после последних слов остановилась, словно наткнувшись на препятствие, развернулась и пошла умываться.

Зина налила себе кофе, который недавно купила в интернет-магазине по совету одной блогерши. Кофе оказался на удивление хорошим – ароматным и в меру крепким. Положила булочку, восхитительно пахнущую корицей и утром, поставила перед собой планшет и стала листать ленту в «Телеграме», просматривать, что нового на YouTube.

После ухода мужа она была в шоке – не в печали, а именно в шоке от того, как он, в которого она столько вкладывалась, посмел её бросить, не оценив всех её усилий. Получается, что зря столько времени на него, неблагодарного, убила. На этом фоне дочке, которую Зинаида Петровна и так всю жизнь пилила своими советами, стало доставаться за двоих – за неё и за отца-предателя. Профессию себе дочь выбрала дурацкую – мастер маникюра. Вот придумала – тёткам ногти красить! Да ещё и врёт, что к ней в очередь записываются – видите ли, она там какой-то дизайн на этих самых ногтях им рисует! А всё из-за этой дурацкой художественной школы, куда дочь ходила без спросу. Говорила же ей мать: иди в медицинский! А она на маникюршу выучилась. Эстетка… А куртку какую себе купила! Матрас розовый огромного размера, похожа она в нём на розовую тучу. Жуть какая-то!

Пока Зина про себя чихвостила дочь, и кофе закончился. Налила ещё и включила новое видео от любимой блогерши – той, что кофе посоветовала. Женщина на экране была у себя в доме, на красивой кухне, и рассказывала с экрана, как эффективней помыть кухонные шкафчики. Её голос лился ручейком, она улыбалась и с чрезмерным энтузиазмом делилась радостью от открытия нового средства и быстро очищенных шкафчиков.

– Фу, какая же она противная сегодня, – пробормотала Зина и стала писать комментарий.

«Вы мне, конечно, очень нравитесь, подписана на вас давно, но вот ваш голос нужно изменить. Очень противный, такой визг и писк – то ли дело три года назад. Вы изменились. Сделайте что-нибудь, а то я отпишусь. С Прощёным воскресеньем вас!» – начиркала под открытым видео Зинаида Петровна.

Собралась, убрала булочки в шкаф – не дай бог эта толстуха их найдёт, худеть нужно девке, а то никак замуж не выйдет… Зина накинула новенький ярко-красный пуховик, подкрасила в тон губы и пошла на работу.

Вера вышла из ванной, как только услышала, что за матерью захлопнулась дверь: «Ушла, слава богу, хоть скандала не случилось сегодня».

Она любила мать, но жить с ней было невмоготу. Зинаида отваживала своим характером всех дочкиных женихов и подруг, постоянно была всем недовольна, высказывала людям своё мнение об их внешности, давала неуместные советы, ворчала весь день.

«Нужно что-то делать. Съезжать нужно, как отец», – всё чаще думала Вера. Она накинула своё любимое пальто-матрас ярко-розового цвета, села в машину и поехала на работу. Там её ждала невеста для свадебного маникюра – Вера была лучшим мастером в области, и сделать маникюр у неё считалось к удаче.

Благотворительный фонд помогал бездомным, особенно в зимний период. Директор фонда находил таких людей, разговаривал, выяснял, что произошло в их жизни, есть ли родственники, устраивал на работу, помогал восстановить документы. В его ведение входил не только Кирилловск, но и окрестные села, деревни, СНТ. По выходным фонд устраивал благотворительные обеды для малоимущих. Для этого и наняли повариху – Зинаиду Петровну. Волонтёры помогали разливать, раздавали, следили, чтобы всем досталось. Директор фонда собирал пожертвования с крупных предприятий области и на эти средства кормил и пристраивал людей.

Михалыч пришёл к храму и встал у ворот на входе. Калитка узкая, и пройти мимо него, не заметив, было невозможно. На улице – плюс три, начинался снег, да ещё пронизывающий ветер – руки совсем озябли. Привалившись к ограде, он закрыл глаза. Мимо по шоссе пролетали воскресные автомобили, обдавая его брызгами раскисшего снега. Михалыч опоздал: служба уже шла, теперь нужно было ждать, пока народ пойдёт из храма обратно. Он не заметил, как от холода задремал. Проснулся от грубого толчка, больная нога затекла и от удара резко заныла.

– Ты что тут развалился? Совсем обнаглели, уже и в храм не войдёшь, лежат и воняют при входе!

Какая-то женщина в ярко-красном пуховике стояла над ним и кричала, чтобы он убирался и не мешал верующим людям заходить в храм.

– Прости меня, если обидел чем, – пробормотал он.

– Ишь, наглый какой, ещё и прощения просит! Не получишь ничего, иди, иди отсюда! – сотворив доброе дело по расчистке дороги в храм, Зинаида Петровна перекрестилась, пробормотала слова молитвы, зашла в храм, поставила свечи, попросила прощения у тех, кого встретила и знала, вышла и побежала на работу кормить людей.

Вера сидела за рулём. Дорогу заметало снегом, видимость – ноль. Она то и дело отвлекалась на телефон, читая новости в «Телеграме» и стараясь отвлечься от утреннего разговора с матерью. Вроде каждый день одно и то же, а привыкнуть не можешь. Ну за что мать её так не любит, не видит и не понимает? Подступившие слёзы окончательно снизили видимость дороги. Вдруг боковым зрением она заметила собаку, перебегавшую дорогу, и, резко затормозив, увидела, что у входа в храм лежит человек.

Михалыч сел на землю и стал разминать затёкшую ногу, встать на которую не получалось. Снег усилился, лез в глаза, колол лицо, руки закоченели и не слушались. Обернулся, услышав звук остановившейся машины. Сквозь метель к нему приближалось огромное розовое облако.

– Что у вас случилось? Давайте помогу! – сквозь хоровод снежинок голос прозвучал как ангельский, Михалыч не поверил своим ушам.

Девушка присела на корточки и стала помогать ему встать.

– Ой, как вы замёрзли! Пойдёмте, я вас подвезу.

– Благодарствую, розовый ангел! – Михалыч улыбнулся и стал растирать затёкшую ногу ещё интенсивнее, устраиваясь поудобнее и желая отправить нежданную помощницу восвояси – служба заканчивалась, сейчас должен был пойти народ.

Вера оценила обстановку – ситуация была достаточно абсурдной и несвойственной для неё. С одной стороны, она понимала, что мужчина тут, скорее всего, по делу, не просто так же он на входе в храм в праздничный день оказался. В другой раз она бы ушла, но сегодня что-то такое в ней всколыхнулось…

Она «включила заботушку» – так её отец говорил, когда дочь начинала хлопотать вокруг него. Отвертеться было невозможно, и столько любви и сопереживания было в её причитаниях, что Михалыч сдался.

– Знаете, моя мама работает поваром на Каланчёвке. У них сегодня обед благотворительный. Я вас туда отвезу, а потом с их директором поговорю, что-нибудь придумаем.

Зинаида Петровна открыла кухню, стала разводить тесто на блины и поставила варить бульон. Поздно, конечно, пришла – но ничего, сейчас девчонки-волонтёры подойдут и помогут напечь. Она вообще не понимала, что это за деятельность такая – кормить бомжей и нищих, асоциальных элементов. Тут, вон, пенсионеры недоедают, а они бомжей кормят. А директор фонда, в который она устроилась по объявлению, Сергей Николаевич, был и вовсе каким-то малахольным. Носился со всеми этими отбросами общества, как с детьми. Ей-то что, она отработала и ушла, да ещё и продуктов домой прихватила. А он? Что он в них находит? В чём его выгода? Лучше бы жену себе нашёл – тридцать лет мужику, а он всё один шастает. Но долго раздумывать над этим она не могла, да и не видела смысла.

Когда тесто уже было сделано, а бульон почти сварился, дверь в пищеблок открылась, и на пороге показалась её дочь. «Вот ещё принесла нелёгкая! Этой-то чего тут нужно? Опять не на работе!» – подумала Зина, вытерла руки о фартук и пошла к Вере навстречу.

– Мама, я тут мужчину привезла, накорми его пораньше, пожалуйста, он совсем замёрз.

За спиной дочери Зинаида Петровна увидела того бомжа, которого оттолкнула у церкви.

– Ты с ума сошла! Зачем ты его подобрала, да ещё приволокла сюда? Точно такая же малахольная, как отец! Что я с ним тут делать буду?

– Мама, ну как ты можешь? Это же человек, и он замёрз! Ты же в храм ходишь, Богу молишься, прощения сегодня просила.

– Я-то Богу молюсь, а ты всякую шваль подбираешь!

В этот момент приехал Сергей Николаевич. Увидев эту сцену, он отвёл Михалыча в сторону и усадил возле обогревателя.

На кухне рядом с новой поварихой крутилась девушка. Налила огромную тарелку бульона, отмерила толстую стопку блинов, водрузила это всё на поднос и, балансируя, как канатоходец, боясь поскользнуться, потащила замёрзшему мужчине.

– Не, ну точно – розовый ангел! Спасибо, дочка! – изумлённо произнёс тот.

«Ангел» обернулся к Сергею, милое лицо озарилось счастливой улыбкой:

– Какой вы молодец, что фонд придумали! Я раньше не понимала, а вы столько для людей делаете!

Зинаида, облокотившись грудью на откидной столик у окна выдачи, наблюдала, как дочь кормит бомжа, с каким удовольствием тот ест, поглядывала на Сергея, не сводящего глаз с Веры… И такая благодать была во всём этом, что у неё в душе невольно родилось желание написать мужу. «Попрошу прощения в такой день. Да и с Верой нужно поговорить вечером, зря я с ней так, хорошая у меня дочь, человечная», – подумала она, захлопнула дверцу окна выдачи и принялась снова печь блины.

Наступил вечер Прощёного воскресенья. Храм закрылся до утра.

Зинаида Петровна сидела дома и с недоумением читала обнаруженную на столе записку, в которой дочь сообщала, что съехала от матери и больше с ней жить не будет.

\ 26.02.2023 \

Ссора

В звенящей тишине отчётливо слышны собственные мысли. Посторонние звуки не отвлекают, и ты с удивлением обнаруживаешь тихий диалог внутри своей головы.

Юля шла по зимнему лесу, пытаясь отвлечься от ссоры с мужем, а получалось совсем наоборот – мысли сталкивались одна с другой, спорили, доказывали друг другу свою правоту, не в силах примириться.

Девушка легко ступала по свежевыпавшему снегу в своих красных валенках со снегирями, подаренных мужем на этот Новый год. Зима в этот раз была снежная как никогда. Все дорожки в лесу замело – не пробраться, пришлось идти вдоль леса по просёлочной дороге. Мысленно пытаясь отстоять свою правоту, со слезами вспоминая несправедливый разговор, который состоялся буквально пару часов назад, она и не заметила, как отошла на приличное расстояние от дома. Начинало смеркаться.

Зимой темнеет очень быстро. Чуть зазеваешься – и можно остаться одной в лесу в полной темноте. Дорога не освещается, с двух сторон над ней нависают деревья, ели-великаны протягивают к ней свои лапы-ветви в пышных боярских рукавах с оторочкой из пушистого снега. Сегодня ещё и облачно, луны совсем не видно, небо – мрачное, давит на Юлю сверху, не поддерживает, сердится.

Она шла по дороге, уходя всё дальше от их посёлка, утирая слёзы, всхлипывая и мечтая в глубине души, чтобы Коля за ней приехал, прибежал, пришёл, наконец. В общем, ей так хотелось, чтобы он пошёл её искать!

А в это время Николай затопил печь, поставил чайник, закончил жарить картошку, накинул тулуп, доставшийся от деда и так хорошо вписавшийся в их загородную жизнь, и спустился в погреб за банкой с солёными огурчиками. Огурчики были его страстью. У его Юлечки они всегда получались изумительными. Она выращивала их сама, долго подбирала сорт, пробовала разные рецепты, они вместе дегустировали разные варианты, пока не нашли то самое идеальное сочетание всех ингредиентов. За их огурцами друзья в очередь выстраивались! Ароматные, настоящие бочковые, с укропчиком, зерновой горчицей, чесночком, острым перцем в меру и листьями хрена – куда же без него? А какой хруст!

Накрывая ужин, он поставил две тарелки, себе и жене. Куда она запропастилась только, неясно.

Пока жарил картошку, параллельно разговаривал с коллегой по работе, обсуждали предстоящую командировку. Там много сложностей и проблем, не удалось пожарить с чувством и удовольствием. Вообще, Николай готовил сам очень редко. Всегда ему стряпала жена – она это очень любила, это была её вотчина. Он ел то, что она подаст, особо не заморачиваясь. Всё, в общем-то, было вкусно – не всегда для него привычно, но точно всегда вкусно.

Они с женой выросли в совсем разных регионах, и кухни с детства, как и пищевые привычки, у них отличались. Коля любил простую русскую еду. Обязательно суп, второе из гарнира с подливой плюс мясо-рыба, компот, салат не обязателен. Ему нравился борщ, куриный бульон с яйцом – это когда в прозрачной воде, как себе это представляла Юля, плавало одинокое разделённое пополам варёное яйцо желтком вверх, и пара кружочков вареной моркови под паутинкой укропа – для украшения. Картошку любил в любых её видах, простые котлеты, пельмени, а на завтрак – яйца. Можно сказать, что гурманом он не был, но ему нравилось, чтобы было вкусно и качественно.

Юля же с увлечением осваивала кухню, популярную в ресторанах, которые она обожала посещать. Италию она уже прошла, освоив все эти пасты, антипасты, равиоли, пиццы, фоккачи и прочие премудрости, которые Коля ел не без удовольствия последние полгода. Теперь она перешла на азиатские блюда. Дом наполнился ароматами куркумы, имбиря, мускатного ореха. На полках поселился нут, чечевица, кускус, кокосовое молоко, арахисовое масло и многое другое.

Вот с Азией у Коли не заладилось. Не приживались специи в организме, привыкшем к картошке. Он терпел, жену похваливал – очень любил свою Юлечку, масенькую мышку, как он её называл. Видел, что она старается, вот огурцы солёные освоила великолепно, чтобы его радовать, но с этой кухней азиатской – ну никак.

Сегодня было воскресенье, Юля опять приготовила что-то дурно пахнущее, по мнению носа Николая. Этим «чем-то» было карри. С карри у него вообще не сложилось. Как-то ещё в детстве он ездил с родителями куда-то в гости, и там их этим карри угощали. Он тогда есть не хотел, а его буквально заставили. Отделили от всех, посадили на кухне и заперли до тех пор, пока не съест. Вот так на всю жизнь любовь к карри была отбита.

Поэтому, когда в обед он вышел на кухню чмокнуть жену в персиковую щёчку перед прогулкой за дровами и почувствовал запах этого самого карри, то не сдержался и сказал ей что-то резкое. Тут нужно заметить, что на критику его жена совсем не умела реагировать. Сразу в слёзы, сразу обиды. Ну как ей деликатно объяснить, что он не может это не то что есть, но даже нюхать?

В результате Юля вылетела с кухни в слезах, на ходу крича, что она – всё для него, всё лучшее, вкусное, что сегодня хотела праздничный ужин накрыть и у них, оказывается, какая-то годовщина пятого или седьмого свидания, а он всё испортил и её не ценит… Уф! Женские слёзы и ссоры – это что-то недоступное пониманию Коли.

* * *

Уже окончательно стемнело. До ближайшего населённого пункта было около пяти километров, в полной темноте идти туда одной страшно. Присесть на дороге негде, если только в сугроб. «Нет, ну почему он так со мной? Это же несправедливо! Я – всё для него. Готовлю, стараюсь – первое, второе, третье, компот, как просил… И выращиваю всё сама, консервацию освоила по рецептам Колиной бабушки, дом убираю, хлеб учусь сейчас печь такой, как ему нравится. И опять всё не так! Он ещё и картошку себе сам жарит, будто бы меня не существует, а всё, что я готовлю, есть нельзя!» – думала Юля, и от этих мыслей слёзы начинали бежать по её персиковым щёчками ещё сильнее.

* * *

Отчего мы, женщины, плачем? Чаще всего от жалости к самим себе. От несправедливости, недооцененности, недолюбленности. Но это же всё про нас, а в ссоре – всегда двое.

После того разговора Юля пулей вылетела из дома, едва успев накинуть пуховик, быстро всунуть ноги в валенки и набросить на голову связанную бабушкой Коли пушистую шаль. Он хорошо знал свою жену. Сразу мириться нельзя – будет хуже. Сейчас погуляет рядом с домом, остынет, поразмыслит и придёт мириться.

Достав штук пятнадцать крупных картофелин, он почистил их, разогрел сковородку и собрался жарить картошку. В этот момент Юля вернулась, увидела происходящее, остановилась посреди кухни в изумлении.

– Ах, ты так! Походу, я тебе вообще не нужна! Ты и сам себе всё можешь.

После этих слов она резко развернулась и выбежала из дома, хлопнув дверью.

* * *

С тех пор, как она ушла, прошло уже пару часов. Коля накрыл на стол, выставил огурчики, нарезал хлеб – тот, который вчера испекла его волшебница, поставил бутылочку и стопки.

– Отметим что-то там, – сказал он сам себе. – Что – не помню, но раз ей приятно, почему бы не отметить?

Но Юля не возвращалась.

* * *

Оставшись одна в темноте на дороге, она подумала и повернула в обратную сторону. Прошла уже прилично, не заметила, сколько времени прошло. Выбегая из дома, телефон не взяла, даже вернулась за ним – а потом, увидев, что Коля как ни в чём не бывало жарит картошку, так расстроилась, что и про телефон забыла. Вдали дорога осветилась фарами приближающейся машины, и Юля отошла к обочине. Автомобиль ехал в сторону её дома. Стало почему-то жутко. Кроме них в посёлке зимовало только ещё две семьи. У них не было такой машины.

Водитель притормозил, опустил стекло:

– Девушка, ночь уже, может быть, вас подвезти?

Тучи на небе чуть рассеялись, дорогу робко осветила луна, словно подглядывая за происходящим.

За рулём сидел мужчина лет тридцати, примерно ровесник Юли. Садиться в машину к незнакомцу на тёмной дороге в лесу было сродни безумию. Что же её побудило это сделать? Может, жалость к себе, может, желание досадить мужу – Юля не знала.

– Вам далеко ехать?

– Нет, я живу в Некрасовке, это буквально три километра… А вы как в наших краях оказались?

Парень оказался очень разговорчивым. За те пятнадцать минут, что они ехали, успел пересказать ей всю свою жизнь.

Ехал он к матери, которая живёт в их посёлке. Недавно развёлся с женой, находился в депрессии и решил отвлечься в деревне. Видимо, рассказывал с целью познакомиться – так Юля подумала.

– А отчего развелись?

Раз пошёл такой разговор, она осмелилась задать невозможный в другой обстановке вопрос.

– Это долгая история, но, если коротко, никак не могли договориться. Она считала, что заботится обо мне, а в реальности делала всё то, что нравится ей самой. В наших отношениях не было меня. Это, знаете, как игра в одни ворота. Я ловил каждое её желание, знал все её привычки, старался обеспечить всем лучшим, а она в ответ делала всё, что нужно ей, и рассказывала, что это для меня. В какой-то момент почувствовал, что я лишний на её празднике жизни. Ушёл.

Машина подъехала к воротам их посёлка.

– Остановите. Я тут выйду.

– Хорошо. Вас кто-нибудь встретит?

– Обязательно. Муж мой, думаю, меня уже ищет. А вы… попробуйте с ней просто поговорить. Рассказать, что нравится вам. Может, это её удивит. Удачи вам! Спасибо!

* * *

Закончив накрывать на стол, Николай оделся и пошёл искать жену. Уже темно, куда же она могла деться? Обычно Юля не уходила от дома далеко; если ссорились, ей всегда нужно было уйти на некоторое время, остыть и вернуться. А тут долго её уже нет.

Вышел за ворота. Дорога у них извилистая, поворот за поворотом. Чуть отойдёшь – и тебя не видно, да ещё и пара развилок направо и налево. Куда она ушла?

Юля дошла до дома, но Николая не встретила. Зашла в дом, разделась. А вот и её телефон. На плите стояла жареная картошка, стол был накрыт так, как любит муж. Русская кухня – её огурчики, хлеб, хрен с горчичкой, тоже она сама делает, вкусно получается. Вспомнила, что у них ещё холодец остался, Колина мама передала.

Присела она на табуретку, окинула взглядом дом. А ведь здесь всё Колиными руками сделано так, как ей нравится, и каждая мелочь – для её удобства. Он скрупулёзный такой, расспрашивает её, рисует модели мебели, полочки подбирает, а потом делает, чтобы ей уютно было. А огород и сад как он для неё оформил! Хотя сам равнодушен к цветочкам, но любуется вместе с ней. И чего она упёрлась с этим карри и кухней мира? Ну, любит человек картошку, трудно пожарить, что ли? Мысли в её голове наконец-то пришли к согласию и нашли выход. Юле полегчало.

* * *

Только она собралась звонить, искать мужа, как дверь отворилась, и в дом влетел Коля.

– Мышка, ты куда делась? Я чуть с ума не сошёл!

– Прости. Долго проветривалась, – улыбнулась она. – Ты такую картошку пожарил! Потрясающе вкусно! Я её уже грею, давай скорее садись. Ты меня извини, что-то я увлеклась своим экзотическим меню. Хочу для тебя что-нибудь приготовить завтра. Давай блюда обсудим, что бы ты хотел? – спросила Юля.

* * *

На улице закончился снегопад, ели-великаны успокаивающе покачивали своими рукавами, обильно украшенными свежим кружевом снега.

Коля с Юлей праздновали своё примирение как точку отсчёта нового витка их дружной семейной жизни.

На ясном ночном небе одобряюще сияла луна.

\ 28.01.2023 \

Люди

Это была первая любовь. Когда они встретились, она была невероятно стеснительна, а он – уверен в своей мужской неотразимости. При этом оба только перешли в девятый класс. Буквы разные – А и Б, а должности одинаковые – комсомольские организаторы.

На осенних каникулах классные руководители повезли своих подопечных в Ярославль. В электричке ехать долго – вот там и познакомились. Он был окружён ребятами и девчонками, что-то увлечённо рассказывал. Для неё школа была новой, перешла после восьмого, из соседней, в класс с узкой специализацией по предмету. Стояла в сторонке и наблюдала за его блистательной речью. Подойти стеснялась – никого не знала, да и считала себя слишком худой и некрасивой.

Потом всё как-то закрутилось. Об их романе знала вся школа; к концу десятого класса и учителя привыкли, с уважением относились к их чувствам. Он встречал и провожал её после школы. Вместе делали уроки и ходили за продуктами. Исходили и объездили весь город – зимой на лыжах, летом на великах. Уже не представляли себя друг без друга. Когда расставались летом на время отпуска родителей, писали письма. Сейчас, перечитывая эти письма с высоты прожитых лет, она даже не понимает, как могло быть столько мудрости и чувств в девятикласснике. Всё шло к свадьбе.

Но её не случилось. Отчего они расстались после четырёх лет такой трогательной первой любви? Юношеский максимализм, амбиции, неумение ценить отношения. В молодости кажется, что такое будет у тебя ещё не раз. Точнее, что так же будет и с другими. Ты не можешь осознать ценности отношений и человека, который пришёл в твою жизнь. Гордость, предубеждения, неумение уступить, обиды – вот причины. А ещё, наверное, взрослых не встретилось, которые смогли бы поддержать и вовремя сказать: «Это он, береги его!»

Прошло много лет; у каждого из них своя семья и дети. Она хранит его письма, перевязанные лентой от букета, а он бережёт её фотографии, сделанные на его старенький фотоаппарат ФЭД. Иногда они встречаются во сне. Он берёт её за руку и ведёт домой из школы. На улице светит солнце, и они ещё не знают, что проходят свой самый большой урок в жизни.

Самый ценный подарок, который нам даёт судьба, – это люди.

\ 17.11.2022 \

Content

Таша Муляр
Любовь без дублей. Истории-перевертыши, которые помогут по-новому взглянуть на жизненные трудности

Часть I

Перевёртыш

Часть II

Дети, которых мы не родили

Про Лиду, которая была очень одинокой, будучи замужем

История про Катю, которая не могла выйти замуж

Чужой на дачном участке

Чужое желание, или Как Ира ошиблась в новогоднюю ночь

Как Марина стала любовницей своего мужа и встретила Новый год не одна

Как успеть за новогодний стол, или Как важно опоздать вовремя

Толстенькая Оля и худенькая Тоня, или Сколько весит счастье?

Брусничные слёзы

Мамины судочки

Неудачное свидание

Откровение небес

Предсмертная уборка

Сервиз

Пять платьев Беатрис

Непрощённая в воскресенье

Ссора

Люди