Оксана Бутузова

Дом

Дом первый

Дорога

Дом… дома… дому… домом… о доме… Я иду домой, и пока это лучшее, что выпало на мою долю. Лучше, чем весна, последний месяц которой выдался весьма благоприятным. На дороге, впрочем, это не отразилось. Она вне времени года и вне времени вообще. Всегда прямая, скупая на колориты, однообразная и однозвучная, хрустящая под ногами песком и щебенкой. В дороге не ощущаешь влияния всего, что находится за ее пределами, — окружающего ландшафта, погоды, людей, мимо которых тоже проходишь незамеченным. Если спешить и размахивать энергично руками в такт шагам, тепло так же быстро распространяется по телу, и становится жарко. Но стоит притормозить или остановиться, мурашки по коже забегают еще шустрее. Я не собираюсь останавливаться. Спешу. Меня ждет мой дом.

Я стряхну все неудобства пути на пороге, войду в гостиную и сяду напротив камина. Не стану разжигать его, согреюсь одним видом истлевших углей. Мягкое кресло поглотит меня. Закрываю глаза… Черт! Обо что я споткнулась?.. Об камень. Нужно быть осторожнее, иначе целой до дома не доберусь. Ну вот, кровь пошла. Больно. Ничего страшного, приду — перевяжу… И опять сяду в кресло, вытяну ноги и забуду про боль и про дорогу. А потом приготовлю ужин: мясо или рыбу с гарниром — все равно каким, овощной салат, свежий хлеб. Что еще? Кофе. Обязательно чашку горячего кофе. Мне ведь немного надо — просто чтобы было куда прийти, а там что-нибудь придумаю.

Сейчас все мои мысли о нем — о доме. Сами собой они выстраиваются в два этажа и распахивают двери входящему. То есть мне. Куда ни зайдешь, всюду дом: комнаты, коридоры, снова комнаты. Их так много, что я начинаю путаться, в какой уже была, а в какой нет. Лучше выйду и посмотрю со стороны.

Слышу чьи-то шаги сзади. Разумеется, я все еще на дороге. Оглядываюсь… Никого. Показалось. Или это была одна из моих мыслей. И вдали никого — ни души. А жаль. Мне бы хотелось рассказать кому-нибудь о своем доме. Да что там, просто распирает от желания похвастаться. Может, в том лесу есть люди. Их не видно из-за деревьев, но я чувствую, что они там. Притаились и наблюдают за моей прогулкой.

— Ау! — кричу я им. — Я иду домой! Слышите?!

Я стараюсь кричать в просвет между стволами, но ответа все равно нет. Как невежливо с их стороны — не реагировать на мои искренние порывы.

— Люди, где вы?! — снова пытаюсь я. — Откликнитесь хоть кто-нибудь!

Тишина.

— Ну и сидите в своем лесу! А мне некогда: я иду домой. И не вернусь вытаскивать вас, когда вы окончательно заблудитесь…

В конце концов, каждому свое. Я прохожу лес и забываю о человеческом равнодушии… Итак, сажусь в кресло. И никто мне не нужен. Напротив камин. Я смотрю в его разинутую пустую пасть. В его зев. Сегодня он не получит корма. Мне и так тепло. Я перевожу взгляд на гостиную. В окне мелькнул угловатый силуэт прохожего. Присматриваюсь. Это не совсем прохожий — почтальон. Он возится возле моего почтового ящика. Единственный приличный человек во всей округе, приносящий радость или хотя бы надежду. И если уж на то пошло, он один способен оценить достоинства моего дома, даже не заходя внутрь.

Мой дом такой высокий и красивый, что виден издалека и отовсюду. С дороги особенно. Дорога — лучшее место для любования им. Мне еще неоднократно представится такая возможность, когда я буду подходить к дому и уходить от него по несколько раз в день, освежая в памяти его образ. До этой дороги была другая, но мне не хочется о ней вспоминать.

Я возьму из почтового ящика кипу журналов по благоустройству жилищ и окружающих территорий. Начало месяца обещает много новинок: беседки, рабатки, водоемы и дорожки, что паутиной из мелкого гравия набрасывают петли на все вокруг — деревья, гараж, летнюю кухню, на клумбы и распахнутый шезлонг у пруда с моими кремовыми кувшинками. Эти тропинки проникают всюду, извиваются возле крыльца, добегают до калитки, но окончательно не ведут никуда.

Эта дорога — совсем другое дело. Широкая, прямая, самодостаточная и бесконечная, она суть всех дорог, потому что у нее только одно направление — мой дом. Перед ним она тает. Растворяется, превращаясь в сплошной длинный коридор без дверей и звонков, который отныне принадлежит только мне… Однако кто это вторгся в мои владения?

Я вижу незнакомую женщину. Молодую и, возможно, привлекательную. Пока не понять. Ее лицо проявляется яснее по мере нашего сближения. Это женщина, девушка, такая же, как я. Теперь это четко видно. Скорее всего, она тоже идет домой. Если бы у меня было время, обязательно поболтала бы с ней. Но я спешу. Она тоже. Но это не мешает ей неотрывно следить за каждым моим шагом. Она наверняка считает меня своей гостьей. Кто здесь у кого в гостях?

Вот уже сократившееся до минимума расстояние позволяет нам обменяться взглядами. У нее, в отличие от меня, правильные черты лица, короткие светлые волосы, темные глаза. Единственное, что смущает меня, так это то, что она совершенно голая и даже не старается прикрыть свою наготу. Я опускаю глаза… Она прошла. Не хочу оглядываться. Она сбила мои мысли.

Я поднимаю голову и смотрю на небо. По нему ползут тучи. Некоторые уже обогнали меня. Успеть бы до дождя. Хотя, если я вымокну, дом все исправит, даже небесные катаклизмы. Я поднимусь на второй этаж, где у меня есть собственное небо, правда, искусственное — всего лишь небольшой круглый витраж в проеме стены. Дневной свет проходит сквозь стекло, заставляя сиять мои тусклые представления о звездах, а вечерами, когда зажигается электричество, одомашненная Галактика разворачивается в окне горящими штрихами созвездий.

Быстрее, быстрее… Шагаю… Бегу… Лечу… Плетусь. Остановилась, потому что устала. Совсем измотала меня эта дорога… Не рано ли? Долой усталость! Дома отдохну. В кресле. У камина. С ворохом журналов на коленях и горячим ужином на столе. Я могла бы идти сколь угодно долго, лишь бы в конце меня ожидало все это. Я продвигаюсь… Стоп! Развилка. Мне налево. Осталось еще немного. Я так соскучилась по домашнему теплу. Не сбавляю шаг. Из последних сил. Я уже не хочу никого видеть, ничего рассказывать. Мне надоела эта дорога. И небо. И все остальное. Может показаться, что за время пути я сама изменилась не в лучшую сторону. Человеку свойственно часто меняться, как небу и миру вокруг. Но нет ничего реальнее и неизменнее дома…

Наконец-то пришла. Я стою перед огромным пустырем, простирающимся по правую сторону от дороги до самого горизонта. Он атакует по трем направлениям одновременно. Кое-где по обочине пробиваются сухие травинки и разбросаны мелкие камешки. Очень мелкие. Остальное — просто земля. Сбитая, твердая, выжженная, мертвая почва. Никакого рельефа — ни кочек, ни впадин, ни канав, сплошная равнина. Похоже, здесь все заранее тщательно подготовили. Я долго всматриваюсь, но ничего не могу различить. Хотя точно знаю, что он здесь. Он уже начал выманивать меня из моего прошлого. Я стараюсь не тратить силы на эмоции, то и другое мне очень скоро понадобится. И все-таки убийственно трудно оставаться невозмутимой, когда первый раз в жизни видишь свой дом.

Земля и ветер

Я все еще стою как вкопанная перед голой пустыней. Холодный ветер дует в спину, затем разворачивается и обдает грубым порывом лицо. Ветер — первый признак того, что у тебя нет дома. Сейчас появится и второй признак — дождь. Долго я еще буду тут торчать? Пока не просквозит все внутренности?

— Вы уже видели свой дом?

Сбоку бесшумно подошли люди и встали возле меня. Откуда они взялись? Должно быть, из того наблюдательного пункта у обочины. Ничего не предпринимают, ни к чему не обязывают. Стоят и терпеливо ждут.

— Нет, не видела, — обернувшись, отвечаю им.

— Хотите посмотреть?

— Еще бы! Не только посмотреть, но и пожить!

— Пойдемте.

Они неторопливо двинулись налево. Я за ними. Слежу за их спинами. Драповые пиджаки непроницаемого цвета, стоячие воротники, начищенные ботинки, которых будто и не касается пыль дороги. Таким спинам не страшна даже гроза с громом и молниями. Наверняка у них и зонты имеются, и по хорошему теплому дому на каждого. Мне бы такую работу. Хотя неизвестно, через что им пришлось пройти, чтобы оказаться здесь. В любом случае всегда безопаснее занимать свое место.

— Вот ваше место.

Они остановились. Участок ничем не отличался от того пространства, что мы покинули. Та же сухость, безжизненность и не годная ни на что земля. Ни кустика, ни деревца и ни одного намека на их возможное появление в будущем.

— Это ваш дом, — повторили раздатчики.

— Который? — попыталась уточнить я.

— Выбирайте сами. Только обязательно у дороги. Иначе вы не сможете выйти. По чужим участкам ходить запрещено.

— Тогда вот этот, — я ткнула в землю напротив того места, где стояла.

Они не возражали и мигом окружили указанный ориентир с трех сторон. Один достал рулетку и принялся отмерять жилплощадь. Другие вбили по краям колышки и протянули тонкую проволоку. После чего обернулись ко мне.

— Как освоитесь, приходите — мы вас зарегистрируем.

— А дальше? — я хлопаю глазами.

— Дальнейшие инструкции получите с обретением номера. И не расстраивайтесь раньше времени. Все в порядке. Владейте, — они развернулись — ни «здрасьте», ни «до свидания» — и так же неспешно зашагали восвояси. А я пошла домой…

Мне отмерили на жизнь — чудовищно! — всего лишь метр в ширину и метр в длину. И в этом огороженном проволокой (спасибо не колючей) воздушной камере я должна теперь существовать — есть, пить, спать, работать, вести хозяйство, читать книги, принимать душ. Как они себе это представляют?! Но они уже далеко. Вздыхая, я вхожу в свой дом, точнее, делаю шаг с дороги и оказываюсь внутри. Пробую усесться… Ноги мешают, но не отрезать же! А если расположиться по диагонали, их можно выпрямить. Так совсем неудобно. Подгибаю под себя.

Ну вот я и дома. И пока его как такового нет в наличии, земля — первый признак того, что он будет. Пусть небольшой, пусть тоже метр на метр, но это только пока. Мне вдруг стало смешно. Я подумала, что на этом квадрате как раз уместилось бы кресло. Однако в нем не развернуться. Может, представить, что у меня уже нет ног? Пора отбросить лишние ощущения, на время, конечно. Отвлечься от дома и посмотреть, например, на небо. Что там с погодой? От нее я сейчас завишу в большей степени.

Туч не наблюдается — прошли стороной. Выходит, предназначались не мне. С запада немного прояснилось, и я жду, что ветер разгонит последнюю хмарь. Небо похоже на мою мечту, не осязаемую, но всегда присутствующую. Мой теперешний дом — тоже сплошное небо, и мне еще предстоит долго и упорно опускаться на землю. Нужно врасти в нее, прежде чем, как дерево, начать подниматься все выше и выше: первый этаж, второй, третий…

Конечно, можно углубляться и внутрь. Метровый клочок земли только с поверхности такой маленький. Вглубь же он уходит на тысячи километров, и они тоже все мои. Хотя я плохо представляю, как ими воспользоваться. Можно вырыть землянку, соорудить ступеньки вниз и земляной свод. Но это все не то. Дом непременно должен находиться между землей и небом, чтобы две стихии поддерживали его и оберегали одна от другой.

Он все-таки пошел, этот пакостный дождь. Не мог подождать капельку. Вот тебе еще одна стихия. Как-то сразу стало зябко и безысходно. Я вспоминаю ту женщину с дороги. Есть ли у нее какое-нибудь подобие дома или такой же квадратный метр? Ведь она была совсем голой. У меня хоть есть небольшое прикрытие в виде грязной тряпки, которая сейчас станет окончательно мокрой и чистой. Мне повезло ухватить ее, когда нас вышвыривали на дорогу. Выжимаю ее и наматываю обратно на тело. Она прилипает и пузырится от струй, стекающих с моих волос. Вода смыла кровь с пальца, и я дрожу от предчувствия новых испытаний. Но клянусь, скоро я заколочу эту огромную серую дыру, чтоб не мозолила глаза и не выливала на меня свои помои. Впрочем, не так уж скоро.

Я продолжаю обживаться. Чувствую себя словно на необитаемом острове. Вокруг большие хлюпающие лужи, соединяющиеся между собой. Ветер не дает покоя, лупит дождем в спину и в лицо. Я обхватываю колени и сжимаюсь, чтобы удержать последнее тепло. Вода размывает границы моего островка. Он плывет… или мне только чудится. Рукой вычерпываю воду с участка. Страшно холодная — а еще весна называется. Голова кружится от холода. Хватит! Больше не могу находиться здесь. Еще чуть-чуть, и сведет ноги. Я подымаюсь.

Я снова на дороге, на этот раз чтобы отогреться, размять конечности, попрыгать, пробежаться взад-вперед и идти к контрольному пункту. Чем там меня еще огорошат?

— Уже обустроились?

Казалось, они были удивлены раннему визиту.

— Дождь, — кратко объясняю я. Челюсти не разомкнуть для развернутого ответа.

— Да, не лучшее время знакомиться с домом. Что ж, ознакомьтесь тогда с нашими установками.

— Скажите прежде всего, где ближайший туалет?

— Какой туалет? — снова удивляются они. — Кусты. Ближайшие находятся на юго-востоке, если ориентироваться от вашего дома. Пройдете по дороге в эту сторону, справа увидите крутой спуск к реке. Возле нее и растет то, что вы называете «туалет». Кстати, в речке будете мыться. Вода там грязная, но другой вам не предусмотрено.

— И долго мне предстоит бегать по кустам?

— Все зависит от вас.

— А еда? Тоже в каких-нибудь кустах? — я немного раздражена.

— Не угадали. Пищу вам дадут, коль скоро вы своей не имеете. Получите ее в городе, до которого нужно будет еще добраться. Путь не близкий. Помните развилку?

— Конечно. Я дорогу помню до мельчайших подробностей.

— Хорошо. Пойдете в другом направлении до конца. До города, где и будете ежедневно получать пищу. Там же и работу подыщете.

— Какую работу?

— Какую найдете. Наш совет: поначалу ни от какой не отказывайтесь. Что бы ни пришлось делать. Помните, у вас ничего нет.

— Как нет?! А дом?

— Да, насчет дома. Возвращайтесь к развилке и идите по дороге, которая привела вас сюда. До леса. Там тоже находится пост, где вы получите инструкции, как собирать материал для строительства. Вначале следует выстроить забор.

— Но как я буду строить дом, если мне уже сейчас в нем неудобно? Даже ноги некуда девать. Скажите, нельзя ли их хотя бы на дорогу вытянуть?

— Вы вправе делать все, что заблагорассудится, — они невозмутимы, и это подозрительно.

— И что будет, если я их вытяну?

— Ничего хорошего. Самодеятельность еще никого до добра не доводила.

— Что, кто-то уже пытался?

— Разумеется, не вы первая.

— И?..

— Им переехало ноги.

— Чем?

— Машиной, чем же еще. Трасса у нас оживленная. Вы и моргнуть не успеете, как подкатит какой-нибудь автомобилист и оттяпает вам конечности. А без них еще никому не удавалось построить дом.

— Но как же его строить на такой крошечной территории?! — продолжаю я.

— Приобретете еще один земельный участок, — втолковывают мне по-прежнему спокойно. — Земля стоит денег. Только первый квадрат дается бесплатно, исключительно чтобы обозначить присутствие человека.

— И какова цена?

— Следующего — один рубль. Еще одного — два рубля. И так по нарастающей, до пяти рублей включительно. На шестом цена стабилизируется.

— Понятно?

— А где мне взять этот рубль? Ведь здесь и копейки не сыщешь, — глупо улыбаюсь я.

— Заработаете. — Их простота ставит в тупик. — По мере того как у вас будет что-нибудь появляться, мы будем поднимать ваш индекс. Смотрите сюда.

Они открывают передо мной журнал с разграфленными листами.

— Вот вы, — мне указали на мое имя. — А это ваш индекс на сегодняшний день, или уровень жизни, как хотите.

В графе напротив значилось: 000000.

— Почему одни нули? У меня есть одежда и дом.

Я решила, что настало время отвоевывать уровень.

— Эта тряпка и земля достались вам бесплатно. В дальнейшем будет по-другому. Пора вам начинать строить.

— У меня еще много вопросов.

— Придете, когда накопится еще больше. Заодно что-нибудь зарегистрируете, — они захлопнули журнал.

— А та женщина? Она у вас числится?

— Какая?

— Та, что на дороге.

— Здесь много всяких женщин. Об этом вам рано думать.

— Но я видела всего одну.

Они меня уже не слушали. Я вышла и направилась к кустам.

Как это все-таки неудобно и болезненно — справлять нужду в колючках. Заросли хоть и редкие, но шипы достают из любого положения. Опять наткнулась. Опять кровь. К тому же чуть не порвала свою единственную одежду. Лучше пораниться, чем остаться без нее. На четвереньках выползаю из кустов. Следующий раз возьму правее. А вода холоднющая! И мутная. Что за источник, из которого вытекает эта речка? Не иначе в нем скопилась гадость со всего света… Фу, и на вкус отвратительная. Мертвая вода.

Надо возвращаться домой и сидеть там, никуда не выходя, потому что везде одно и то же. Этот мир плохо приспособлен для жилья. В нем все, что не твое, ненавистно и чуждо. Выбираюсь на дорогу. Уже темнеет. Как быстро. А ведь я даже не успела хорошенько рассмотреть свой дом. Придется ждать до завтрашнего рассвета… Вот контрольный пункт. Ни огонька, ни шевеления, и тишина сродни утробному зову небытия. Уверена, они там и заняты делом — следят за мной. Я это чувствую. Ну и пусть! Мне нечего скрывать. У меня ничего нет… А может, все-таки разошлись по домам? Где они живут? Неужели на этом пустыре. Оглядываюсь. Ничего не слышно и не видно в сумерках. Что будет, если я сейчас постучусь? Попрошу обсушиться после дождя. Бесполезно. Они не откроют. Они пошлют меня домой. А я и иду туда.

Да где же он, мой дом? Темно, хоть глаза выкалывай, только нечем. Неужели я пропустила его? Немудрено, это ведь просто клочок земли, не отличающийся от окружающего пространства. Стой, говорю я себе, там же была проволока, которая постоянно мешала разворачиваться в моих владениях. Теперь она мне поможет. Подхожу к обочине, наклоняюсь и шарю по земле руками. Здесь нет. Наверное, я действительно оставила свой дом позади. Если принять это за свершившийся факт, то, следовательно, нужно идти обратно.

Я опускаюсь на колени и ползу по краю дороги. Вот так! В первый же день умудрилась потерять дом. Что же будет дальше? Какая жесткая земля, с непривычки болят колени. Наверняка уже содрала кожу. А если попробовать их немного приподнять, не отрываясь руками от земли. Видел бы меня сейчас кто-нибудь, покатился бы со смеху. А ведь эти шпионы всё видят…

Вот он, мой домик! Нашла! Пальцы нащупали тонкую металлическую нить. Осторожно переползаю. Обыскиваю со всех сторон. Метр на метр, ровно. Он! Опять не умещаюсь в его границах. Сворачиваюсь в клубок, не ощущая ни холода, ни боли, только усталость. Был трудный день. Я засыпаю сразу, не успевая даже помечтать о доме.

В город

Просыпаюсь от невыносимого чувства голода. Спина и ноги затекли из-за того, что всю ночь провела скрючившись. Пробую хотя бы повернуться на другой бок, но это невозможно сделать, не натыкаясь на проволоку. Больше так не могу — сейчас вытяну ноги. Все это полная ерунда, про машины. Я еще не видела здесь ни одной. А это что за звук?.. Надо же, едет одна. Не успела я подумать, она тут как тут. Пожалуй, дом действительно самое безопасное место. И если бы не голод… Куда мчится эта машина? В город? Вчера мне говорили, в городе бесплатно кормят. Хотя, даю ноги на отсечение, даром в этом мире ничего не бывает. Придется топать неизвестно сколько и неизвестно куда. Сегодня буду умнее. Отмерю расстояние до первого ориентира в шагах, чтобы опять не заблудиться, возвращаясь затемно. Один, два, три, четыре… Двадцать семь, двадцать восемь, двадцать девять, сорок, сорок один… Нет, не то. Похоже, сбилась. Возвращаюсь на исходную позицию и снова: один, два, три…

…Тысяча девятьсот шестьдесят три, тысяча девятьсот шестьдесят четыре, тысяча девятьсот шестьдесят пять. Прохожу контроль. Тысяча девятьсот шестьдесят шесть. Привет! Опять никого.

Как-то невежливо с их стороны. Или вид делают. Кому интересен мой 000000 — моя единственная цифра для предъявления. Встретить бы кого-нибудь, чтоб предъявить. По левую руку все тот же незаселенный пустырь, справа туалетные кусты и речка. Слышу плеск воды. Сама по себе она не может шуметь. Значит, ее кто-то мутит. Или моется. Не буду этого кого-то смущать. У меня слишком низкий уровень для вторжения в чьи-либо дела. Да и своих забот хватает. Нужно использовать каждую минуту, пока сезон подходящий.

Я прибавляю шаг. Но по такой дороге не разбежишься. Особенно босиком. Снова где-то поранилась. Не стоит обращать внимания на всякие мелочи, тем более останавливаться из-за них. Смотрю по сторонам, не встречу ли чего любопытного. До развилки точно никто не живет. По всей видимости, я одна заселяю этот огромный пустырь.

Сегодня заметно теплее, чем вчера. Скоро лето, а значит, самое время обзаводиться хозяйством. Вижу первых людей. Можно подумать, они просто сидят на земле. Но я-то знаю, что на самом деле они находятся дома, им хорошо, и вряд ли их чем-нибудь выманишь… О, кто-то уже построился! Крошечный, кривобокий, но все же дом. Вон еще… и еще. Вокруг копошатся люди. Издали они кажутся насекомыми — муравьями или пчелами, и каждый мастерит свой индивидуальный улей или муравейник. Хотя где это видано, чтобы пчелы слыли индивидуалистами? Скорее уж гусеницы, неторопливо кружащие на одном месте. Жизни людей так же мимолетны и целенаправленны. Они только и успевают, что окуклиться, соорудив вокруг себя прочный кокон, чтобы после выпорхнуть из него прелестными бабочками.

Начинаются большие дома — высокие кирпичные коконы, намертво воткнутые в землю в глубине участков. Они предназначены для продолжительного окукливания, за время которого успеет произойти не одна метаморфоза. Чему способствуют и многочисленные пристройки, прилепленные со всех сторон к главенствующему сооружению. Еще дальше от дороги совсем огромные дома, которые переросли деревья и закрывают небо. В них гнездятся личинки гигантских бабочек, уже сейчас пробующих летать, благо размеры коконов позволяют. Кажется, я начинаю догадываться: у этих домов тоже были предшественники — лачуги, ютившиеся впритык к дорожной щебенке. Но чем дальше отодвигались они от нее, тем могущественнее становились. Дорога принижает человека, равняет его с остальными, но всем дается шанс отодвинуться от нее. Ведь не случайны такие большие расстояния между домами. Они измеряются не метрами, а шансами, возможностями расширить свое существование. Вспоминаю мой дом: вокруг никого на тысячи шагов во все стороны. Даже дух захватывает от таких космических перспектив.

Но вот я наблюдаю уже другую перспективу: горизонт заметно оживился и на дороге появились люди. Много людей. Меж ними разыгрываются целые сценки. Словом, разворачивается город. Я спешу туда, потому как очень голодна. Первые встреченные горожане не замечают меня вовсе. Я не из их числа, поскольку состою пока из одних нулей. А эти люди прилично одеты, некоторые даже в обуви, что-то тащат в руках, толкают впереди себя на тележках и, вероятно, уже сыты. Одна я с пустыми руками. И с пустым животом. Что ж, придется искать голодных.

Многие ходят толпами, суетятся, чего-то ищут, но как узнаешь, что их мучает: голод или тоска по хорошему дому, сшитому из крепких бревен? Примерно таких, как несут несколько весьма довольных мужчин. Все они одеты, и я начинаю понимать, что это самый верный показатель достатка и что только в скоплении наготы мне следует искать бесплатный обед.

Наконец замечаю группу стоящих без дела людей. Они переминаются с ноги на ногу, искоса поглядывая в одну и ту же сторону. Еще один показатель — и главный! — у некоторых в руках поблескивают миски. Я пристраиваюсь рядышком, не смея задать им вопрос. Задаю себе: «Неужели еда?» Точно! Она приезжает сама, без всяких вопросов. Это небольшой грузовик. В кузове на бидонах сидят два раздатчика, у каждого по поварешке. Вот они загремели крышками, и на звук повалила толпа, выстраиваясь в очередь. Я примыкаю с краю — вдруг мне не положено. Очередь растет, расползаясь во все стороны.

Мы стоим очень долго. Периодически кто-нибудь падает в обморок. Его выносят на задворки. Я не могу упасть, хотя меня мутит от голода. Не имею права — иначе пропущу свою порцию. Раздатчики работают молча, доносится лишь тихое позвякивание посуды. Хорошо быть раздатчиком. Я стою на полусогнутых ногах и предвкушаю скорую трапезу… Я уже близко. Звон поварешки над самым ухом. Спина передо мной исчезает.

— Давай миску! — строгий окрик сверху и застывшая перед глазами еда.

— У меня нет, — вырывается откуда-то из моего живота.

— Может, у тебя и рук нет?! А ну, подставляй! Живо!

Я со всей силы сжимаю ладони и подставляю под поварешку. Слава богу, не горячее. Завороженно гляжу, как в мою «тарелку» плюхается какая-то бурда зеленоватого цвета с ошметками неустановленного происхождения. Устанавливать некогда — и это скудное варево может в любой момент оказаться на земле. Я делаю шаг в сторону и быстро заглатываю то, что не успело просочиться сквозь пальцы. Вкус премерзейший — гниль пополам с тухлятиной, но тем не менее… Я уже могу двигаться дальше.

Выбираюсь из очереди. Она меня больше не интересует. Теперь мне интересен город. Только я не вижу его самого. Ничто вокруг не соответствует моим представлениям о нем. Кроме обилия людей, потоками двигающихся в противоположных направлениях, есть еще несколько бараков и деревянный забор с центральными воротами, которые больше всего прельщают меня. Слишком уж счастливыми выходят оттуда люди. И все непременно что-то несут — хозяйственные вещи или одежду, которую тут же на ходу натягивают на полуобнаженные тела. Те, кто только заходит, особенно спешат, толкаются, стараясь протиснуться вперед других. Я осторожничаю, пропуская всех, потом захожу.

За забором, как я и думала, рынок. Базар. Торжище. Глаза разбегаются от пестроты, контрастирующей с убогостью основного пейзажа. Вся земля заполонена продавцами и их товаром. С вещами посолиднее пристраиваются на шатких лотках, ну а группы зажиточных торговцев оккупируют целые лавки. Выбирай по уровню и достатку. Передо мной великое множество домов, самых разных, правда, в разобранном виде. Я закрываю глаза, и они выстраиваются сами собой — кирпич к кирпичу, доска к доске, вырастают ступеньки к порогу, наслаивается черепица, и из печной трубы уже струится едва различимый дымок.

Вот где настоящий город из не построенных домов. Здесь есть все — от иголок и гвоздей до оконных рам и лестничных балясин, от цокольных плит до позолоченных флюгеров. Все эти вещи кочуют из дома в дом на старых и ржавых машинах, стоящих поодаль. Как я понимаю, они тоже продаются, но туда доходят лишь немногие покупатели. Основная масса оседает среди мелочей. Я оглядываю себя — что мне требуется в первую очередь. Составляю в уме внушительный список, пока взгляд не опускается на ноги. Они снова в крови и пыли. Зато я сыта. Ноги — единственное, что меня кормит. Поэтому в первую очередь нужно подумать о них… Через несколько рядов нахожу женщину с сандалиями моего размера, ну или близкого к моему. Она держит их бережно, ежеминутно поправляя пряжки то на одной, то на другой, и они того заслуживают, даже несмотря на стертые носки и надорванный ремешок.

Я задержала дыхание.

— Сколько стоят?

— Один рубль, — ответила женщина, скептически взглянув на мои пустые руки.

Я ошарашена.

— Сколько?!

— Один рубль, — повторила она и отвернулась.

Но у меня и есть один только рубль. Это мой дом. Если продам его, куплю сандалии и буду ходить всю жизнь по дороге. Тут меня поразила совершенно очевидная, как мне тогда показалось, мысль: вдруг, пока я тут прицениваюсь, мой участок уже продали и мне некуда возвращаться? Я так испугалась за свой дом, что сразу поспешила к выходу. Расталкивая всех, просочилась в ворота и оказалась в мощном людском водовороте. За время моего отсутствия в городе что-то произошло. Люди заметно оживились и двигались целенаправленно и молча. Лишь изредка вскрикивал тот, кому наступали на ноги.

Я сопротивлялась напору полуголых тел, как могла, но они окружили меня и понесли так быстро, что иногда я даже отрывалась от земли, зажатая плечами неожиданно взбесившихся горожан. В конце концов толпа прибила меня к одному из бараков. Я стукнулась головой прямо о дверь, которая не замедлила отвориться. В проеме появился представительный (по меркам собравшихся) мужчина: ботинки, штаны, чистая рубашка и жилетка поверх нее.

— Каков твой коэффициент? — мужчина наклонил голову.

Я не сразу сообразила, о чем он спрашивает, а сообразив, сбивчиво залепетала:

— Ноль… ноль, ноль… ноль…

За моей спиной сейчас же возроптали.

— У меня уже единица!

— Да мой вообще тройка!

— А четверку не хочешь! У меня четверка. Я должен быть первым.

— Цыц! — гаркнул мужчина в жилетке. — А ты, — он оторвал меня от косяка, в который я упиралась, чтобы не упасть, — приходи завтра. Затемно приходи. Надо ж с чего-то начинать.

После этого напутствия я снова очутилась в толпе, и людской поток вытеснил меня на дорогу. Я еще долго смотрела в ту сторону, пытаясь понять, во что ввязалась. На всякий случай сориентировалась по месту, чтобы завтра впотьмах не заблудиться. И тут вспомнила про дом.

Только бы с ним ничего не случилось, никто не завладел им, не разграбил и не разрушил. Конечно, в нем еще нечего рушить, но мой первый вопрос к этим бездельникам из сторожки будет по поводу сохранности дома. Кто следит за ним в мое отсутствие? Уж не они ли? Следят как за мной, так и за всеми, кто попадает в поле их зрения, поле зрения их бинокля, подзорной трубы или чего там еще. Обязательно осведомлюсь, как только дойду. Меня уже не трогают каменные особняки. Мой дом под угрозой исчезновения!

Чтобы как-то успокоить себя, начинаю считать шаги. Ноль. Ноль. Ноль. Ноль. Ноль. Ноль. Это мой уровень. Коэффициент, как сказал этот, жилеточный. Выходит, меня еще нет на свете. Потому что нет дома. Ничего нет. Ноль… ноль… Черт! Зато не собьешься. Сколько еще коэффициентов, индексов, уровней, гром их порази, уместится в этой проклятой дороге?! О, небо! Оно темнеет с каждым шагом. И как ни ускоряйся, все равно застанешь дом в полной темноте. Если он еще там… Не видно ни зги. Здесь, кажется, спуск к кустам — хочу, но опасаюсь потерять ориентир. А вот и он.

— Здравствуйте…

Какие-то незнакомые рожи. Бреду дальше. Торопиться нет сил. Впереди будка. Сторожевая или нет? Стучать боюсь. Попробую просто отсчитать от нее шаги.

Получилось! Это моя проволока и моя земля. Не украдена и не присвоена. Я чувствую на ней запах моего тела. Заваливаюсь на участок, укладываюсь на бок, сворачиваюсь в клубок, глаза слипаются, образуя собственную темноту. Лежу, словно в утробе. Скоро рожусь. Вроде бы нет такого слова. Но для меня есть. Для меня оно единственное и есть на сегодняшний, благополучно закончившийся день.

Стены

Сколько времени? По этому мраку не поймешь. Наверное, проспала. Я вскакиваю, заворачиваю вокруг бедер тряпку потуже и выхожу на дорогу. Иду направо… Стоп! Разворачиваюсь. Мне же налево. Считать шаги не в состоянии. Просто иду, причем с закрытыми глазами. Спотыкаюсь, иногда падаю, стараюсь не пропустить кусты. Хочу еще со вчерашнего вечера. Время от времени приоткрываю правый глаз. Есть!

Не пропустила. Несколько раз ополаскиваю лицо холодной водой. Помогает. Теперь совсем другое дело. У развилки с другой дороги меня нагоняет человек. Впотьмах не различишь, мужчина это или женщина. Некоторое время идем рядом. Шаги размашистые и резкие. Вряд ли женщина.

— Вы не скажете, в какой стороне восток? — обращаюсь я к тени.

— Почти там, куда вы идете, — отвечает она мужским голосом. — Чуть правее.

— Спасибо, — я беру правее, вплотную к обочине, и учащаю шаг, чтобы избавиться от преследователя. Вдруг он туда же, куда и я? Вчера я убедилась воочию, насколько сильна в здешних краях конкуренция.

Его шагов уже не слышно. По-прежнему темно. Теперь постоянно смотрю на восток. Небо вроде тускло светлеет. Или же мои воспаленные глаза видят его в таком свете. Шагаю больше по инерции, не чувствуя ни ног, ни рук, а лишь приближение рассвета… И все-таки попадаю в город раньше солнца. Оно до сих пор не взошло. Долго ищу «свой» барак. Темные крути перед глазами. Тупо смотрю на пуговицы наглухо застегнутой жилетки.

— Что, пришла? — усмехается ее владелец. — Ну пойдем.

Мы заходим в барак, и я сразу натыкаюсь на что-то тяжелое и неприятно гремящее. Падаю. Сверху обрушивается груда инструментов. Хозяин недовольно бурчит и помогает мне подняться. Но в руке вместо его теплой ладони я ощущаю шершавое дерево. Вместе с ним меня выводят наружу. Из-за горизонта медленно вылезает солнце и заполняет окрестности. Есть повод оглядеть себя. Опять стерты ноги, но это не главное. Главное то, что я крепко сжимаю огромную кривую лопату, которую еле отрываю от земли. Меня ведут к какой-то траншее, где уже роются люди. По их блестящим от пота телам я понимаю, как им трудно. Это и есть работа. Оказывается, мое место тоже там. В ужасе оборачиваюсь на широкоплечего работодателя.

— Лезь! — грубо командует он.

— А что потом? — мое сердце мгновенно сжимается.

— Что, что? — передразнивают меня снизу. — Деньги получишь — вот что.

Через секунду я уже была внизу. Мне отвели угол, в котором и следовало окопаться на целый день.

Как я ворочала землю, с какими усилиями вырывала куски ее плоти и бросала на носилки, лучше не вспоминать. Но разве перспектива приобретения начального капитала не стоила этой экзекуции? Мои основные достоинства — одежда и длинные волосы — постоянно мешали. Волосы так и норовили намотаться на древко лопаты, а тряпка спадала с бедер. Тогда я обвязала ее вокруг головы. Как я и надеялась, никто не обратил внимания на мой оголенный вид. Люди здесь слишком увлечены добыванием денег.

Шатаясь, я поднимаю облепленный спрессованными комьями заступ и думаю обо всем, что происходит. Простая до примитивности схема города вырисовывается достаточно четко: работа — деньги — товар. Ну еще еда для поддержания работоспособности. И по домам. Ничего лишнего, никаких отвлечений, тем более развлечений. Никаких чувств. Основная жизнь сердца происходит дома. Я вспоминаю о моем пустом заброшенном доме и рьяно вгрызаюсь в землю. Куда девались усталость, голод, недосып и прочая дребедень, сопутствующая моему состоянию? Временами являются проверяющие, смотрят сверху вниз, подгоняют, некоторых даже пихают палками в спину. Меня несколько раз пихнули и один раз похвалили. Я уже не понимаю за что.

Мы успели закончить засветло. Кое-как выбрались из траншеи и потащились с инструментами обратно в город. Там нас уже встречали сотни две завистливых глаз. Плевать! Только бы донести лопату и избавиться от нее. В бараке стоял ужасный грохот. Он заглушал другой звук — тихий мелодичный звон отсчитываемых монет. Но это легкое перестукивание сыпавшихся из ладони в ладонь копеек я, пожалуй, смогла бы различить среди громыхания отбойных молотков или грохота гигантских водопадов. Кто получил тридцать копеек, кто сорок. Мне дали аж пятьдесят.

Сжимая деньги в кулаке, я двинулась прямиком к воротам базара. Пот все еще струился ручейками по телу, оно остыло и покрылось крупными пупырышками. Я сообразила, что до сих пор голая и одежда все еще на голове. Быстро сдернув с волос тряпку, обмоталась, насколько ее хватало, чтобы прикрыть самые замерзшие места, и чуть не выронила деньги. От нестерпимого холода и напряжения меня пробил озноб. Тряпка не спасала. Я попыталась завернуться в волосы. Но они у меня не такие длинные и густые, чтобы служить покрывалом. В полном отчаянии я бродила среди ворохов одежды с деньгами в кулаке и не знала, что делать.

Наконец мое рассеянное внимание начало различать кое-какие вещи. Платье. Я увидела его на невысоком мужичке. Вблизи оказалось, что он держал его за плечики и тряс перед проходящими, повторяя снова и снова, словно заклинание:

— Недорого… недорого…

— Сколько? — с опаской спросила я.

— Шестьдесят копеек. Всего шестьдесят копеек.

— У меня только пятьдесят, — я разжала кулак.

Мужчина погрустнел. Я уже хотела уходить, но не могла повернуться. Меня держало платье. Оно было неописуемо красивым — цельнокроеное, без рукавов, не слишком короткое, скорее всего до колен, неопределенно землистого цвета, видимо, когда-то белого, но зато без единой дырочки, плотное, если и ношеное, то очень недолго. Мы смотрели с тоской друг на друга — я и продавец. Он сдался первым.

— Хорошо. Леший с ним! Пусть будет пятьдесят… Осторожно! Не порвите!

Не слушая, я уже натягивала платье, а он собирал по земле монеты, выпавшие из моего разжатого кулака.

Дрожь постепенно прекращалась. Какое-то время я еще слонялась по городу в ожидании бесплатной кормежки. Когда ее привезли, все происходило, как во сне. Помню, как стояла в очереди. Вернее, делала вид, что стояла. На самом деле меня со всех сторон подпирали другие голодающие, не давая упасть, и в таком положении подвели к поварешке. Я сомкнула ладони, которые тут же обдали все той же плесневелой похлебкой. Пальцы ощутили тяжесть ее падения и… непроизвольно разжались. Добрая половина порции оросила землю, остатки я почему-то вдруг выплеснула себе на лицо и застыла в недоумении от собственного поступка. Окружающие тоже недоумевали, но значительно острее.

— Совсем очумела! Умываться нашим супом вздумала!

— Прямо у нас на глазах! Ни стыда, ни совести!

— Ишь, вырядилась! Дома небось жратвы по углам припрятано, и сюда подъедаться ходит.

— Да она над нами издевается!

Пока я слушала отзывчивых очередников и слизывала остатки со щек и подбородка, меня выпихнули из толпы и оттеснили к базарному забору. Я была уже совершенно без сил. Рухнула, где стояла, прижалась к сырым оплеванным доскам и задремала. Мельком я видела сон. Будто иду по дороге, той самой, на которой находится мой дом, а справа и слева от меня высятся другие дома. Именно высятся — они красивые, новые, прочные, все окружены садами и заборами, и ворота гостеприимно распахнуты. Меня приглашают выбирать. И я выбираю, но никак не могу остановиться на каком-нибудь одном. Нравятся все подряд. Подхожу к высокому, в три этажа, с ротондой и летним флигелем.

— Сколько? — спрашиваю человека, любезно открывающего передо мной калитку в тенистый туевый сад.

— Недорого, — улыбается он. — Всего шестьдесят копеек.

— Но у меня нет таких денег, — предупреждаю я. — Вот, только пятьдесят.

Я разжимаю кулак, показывая ему наличность, и снова сжимаю.

— Нет-нет, пятьдесят никак нельзя, — как можно доверительнее сообщает он. — Шестьдесят, и ни копейкой меньше.

— Ах так!

Я размахиваюсь и запускаю этот самый кулак с деньгами прямо ему в ухо. Он наклоняется, но, вместо того чтобы упасть, отвешивает мне зеркальный удар по левому уху. Я не ожидала. Я падаю и ударяюсь спиной о забор.

— А вроде прилично одетая, — повторяет его слова один из двух мужчин в униформе, склонившихся надо мной.

— У вас есть дом? — спрашивает другой, видя, что я открыла глаза.

— Да, — слабо отзываюсь я.

— Тогда идите немедленно домой! Здесь вам не место.

Я прохожусь взглядом мимо городского забора, под которым забылась неизвестно сколько времени назад. В сумерках ясно различимы люди, много людей. Одни, в той же форме, что и мои опекуны, освещают фонариками лежащих на земле. Те, другие, совершенно голые, одетые лишь в слои спрессованной грязи, неохотно поднимаются и идут вслед за первыми. Но некоторые не могут самостоятельно подняться. Их особенно тщательно обшаривают фонарями. Боже, у них нет ног! «Машины», — мелькает у меня в голове.

— Они продали свои дома, — поясняют те, что высвечивают меня. — И теперь приходят сюда ночевать. Каждый раз новые. Это их единственное укрытие — стены, так сказать.

— Что же вы с ними делаете?

— Отлавливаем и отправляем.

— Куда?

— Обратно, разумеется. Ну все, хватит. Подымайтесь и уходите. И больше не попадайтесь нам на глаза.

Я встала. Они отошли. Я принялась тормошить других ночлежников. Мне еще повезло, что спросили про дом. Могли сразу увезти, хотя я была единственная одетая из всех. Но никто бы не спохватился.

— Весна же! Ведь весна! — подал голос кто-то из-под забора. — Оставьте хоть до зимы! Ну или до осени, так и быть. Мы никому не мешаем.

— Оставьте! — заголосили с другого конца. — Не отнимайте у нас лета! Мы его долго ждали.

— Я не продавал свой дом, — снова включился первый. — Ей-богу, не продавал. У меня его и не было никогда.

Несмотря на жалобы этих людей, они вызывали во мне стойкое отвращение. Были похожи на похлебку, застывшую на моих волосах, или комки грязи, успевшие прилипнуть к новому платью. Мне захотелось покинуть этот город беспризорных и голых, покинуть навсегда.

Шла с закрытыми глазами, кутаясь в изношенную тряпку, как и вчера, только теперь одетая и сильно уставшая. Как быстро меняется здесь состояние! Спотыкалась на каждом шагу. У развилки сказала себе: «Больше не могу. Если сейчас не лягу — умру». Нашла недалеко от обочины неглубокую ложбинку, прикрытую с дороги реденькими кустиками, и пристроилась в ней. Свернулась калачиком — не привыкать, и тут же прерванный сон вновь захватил меня и не отпускал до самого утра.

Домов мне больше не предлагали, однако проснулась я в чрезвычайно бодром расположении духа. Хотя руки и ноги по-прежнему тяжелы, словно налиты свинцом, и откровенно побаливают. Но думаю, что ноют они от обиды, что не досталось на их долю платья. Ну ничего, скоро и им куплю немного одежды. А прежде нужно сделать какой-нибудь подарок и дому. Подвязываю волосы косынкой, выбираюсь на дорогу и иду, но не к себе, а совсем в другую сторону. К лесу. Дом ждет обновок.

Солнце светит почти по-летнему. Тепло. Можно сказать, жарко. Но раздеваться не хочется.

Навстречу попадаются люди, кто в одежде, кто без. Я хвастаюсь перед ними своим платьем. Мысленно, конечно. Я еще не настолько уверена в себе, чтобы разговаривать с незнакомцами. Но по глазам вижу, что они ценят мой вкус к жизни. Ведь одежда сродни дому — то же тепло, удобство и уют, те же гармоничные сочетания цвета, фактуры и формы. Это когда у человека ничего нет, его вкусы трудно оценивать. Если бы я сейчас была голой, все прохожие отворачивались или демонстративно смотрели бы сквозь меня, будто меня не существует. Нагота ничего не выражает, потому до нее никому нет дела. Человеку, каким бы нищим он ни был, просто необходима оболочка. Скорлупа или кокон. А платье — своего рода переносной дом. Я вижу, как другие прикрываются домами — сидят внутри и искоса поглядывают в окошко, когда я прохожу мимо. И я даже не представляю, как еще вчера ходила без платья.

Деревья, и те почти оделись. Каждой весной они наряжаются одинаково, но всякий раз в новое. Это их стиль. Интересно, есть ли у деревьев коэффициент или индекс? Сейчас он наверняка уже высокий. Летом будет еще выше. Это тот самый лес, что я проходила в первый день, теперь он кажется таким далеким. Что они там говорили, мои соглядатаи — здесь у них тоже приемный пункт? Принимают ветки. Что ж, зайдем, отметимся.

— Есть кто дома? — я стучусь в неповоротливую, по всей видимости, дубовую дверь.

— В каком смысле дома? — мне открывают люди, ужасно похожие на тех, что обитают возле меня. Они не дают мне ответить и спрашивают еще: — Вам нужен дом?

— У меня есть, — отзываюсь я. — Нет только стен.

— Ну, без стен какой же дом, — резонно замечают они. — Значит, за ветками пришли. Тогда не теряйте времени, скоро стемнеет, и трудно будет отбирать сухие от зеленых. А это мы строго отслеживаем.

— Как, и вы тоже? — вырывается у меня.

— Здесь следят за каждым вашим шагом. Впрочем, вы скоро привыкнете и не будете тратить время на глупые расспросы. Берите сухие ветки такой длины, какой вам необходимо. Советуем начать с забора.

— Мне уже советовали! — огрызаюсь я.

— Тем более!

Я вхожу в лес. Они следят за каждым моим шагом! Да кто им дал право? Следопыты кустарные. Ну и ладно. Если им так приспичило подглядывать за всеми, кто сооружает себе дом…

— Беру одну маленькую веточку! Она абсолютно сухая!

Я поднимаю руку вверх и кричу в воздушное пространство между деревьями. Если они подглядывают, то наверняка и подслушивают тоже.

— Вот еще одна!

Скоро мне надоело демонстрировать свою добычу. Тем более что сухостой попадается не часто. Все выбрано до меня. Это видно на несколько метров вперед. Вот вроде бы сухая ветвь. Я протягиваю руку, но вдруг, откуда ни возьмись, на мою находку нацеливается еще несколько алчущих рук. Но я первая. С хрустом выдергиваю из земли. Чуть не сломала. Теперь она по-настоящему моя.

Я спешу. Хочу добраться до темноты, чтобы начать строить. Всего насобирала восемь прутьев подходящей длины. Для обозначения стен этого будет достаточно. Я покидаю лес, а эти лесовики из сторожки даже не удостаивают меня прощальным взглядом.

Дошла до реки. По поводу удачного похода первый раз решила помыться. Я оставляю поклажу на берегу, снимаю платье и косынку и вхожу в воду. Еще как бодрит! Нервно окунаюсь, споласкиваю волосы, оттирая с них следы вчерашнего обеда. Интенсивно машу руками и подпрыгиваю, но все равно долго не выдерживаю и выскакиваю на берег. Где мои вещи?.. Дрожу от холода и ужаса их потери. Бегаю вокруг кустов, а пришедшие на помывку люди недоверчиво смотрят на мои упражнения. Следите, следите — здесь все следят. А вещи пропадают… Нет, вот мои. Не пропали. Как плохо я еще ориентируюсь в этом мире! Но тренировки пошли на пользу. Я немного разогрелась и обсохла. Надеваю обнову, в тряпку завязываю добычу и возвращаюсь домой.

Я иду мимо своей охраны и безумно хочу, чтобы она сейчас тоже следила за мной. За моим платьем и кучей сухих веток для дома. Но на контроле опять тишина. Жаль, руки заняты. Помахать нечем. Ну и леший с ними. Лучше займусь делом — буду отсчитывать шаги. Один, два, три…

Вот и дом. Он ничуть не изменился за время моего отсутствия. Все такой же голый и одинокий. И никто не отогреет его душу, не сметет пыль и не укроет от непогоды. Сейчас я смету, укрою и отогрею его своим телом. Больше нечем. Для начала очищу участок от соринок, камешков и всякого мусора. Как высохла земля! Я пробую воткнуть в нее первый колышек, но он слишком хрупкий и тут же ломается. Предстоит ювелирная работа — ногтями.

Сидя на корточках, я ковыряю землю, делаю лунку, помешаю в нее прутик и прикапываю, плотно трамбуя поверхность. И так сто сорок раз плюс более основательное укрепление восьми длинных жердинок. Ногти переломаны, и почва глубоко забилась в мягкие ткани. Но боли я не чувствую. Уже стемнело, и я копаю чисто машинально. На небо выкатилась луна, словно жемчужная бусина. Она плохой помощник в моем строительстве. Я устанавливаю очередной элемент дома, и нет большой разницы — забор это будет или стенка. Я существую пока в двух измерениях, и любое возвышение на участке может сойти за стенку. Забор готов, я вожусь с высокими прутьями. Вкапываю их под углом и связываю друг с другом сверху пучком из сухих трав. Пусть теперь кто-нибудь попробует утверждать, что у меня нет дома. Пальцы стерты в кровь, как и ноги, но я славно потрудилась и засыпаю удовлетворенная, с предвкушением скорого рассвета, в котором мой дом предстанет в лучшем виде.

Но случилось так, что задолго до меня его видом успели насладиться другие. Когда я наконец проснулась, солнце было уже высоко. Передо мной стояли смотрители. Без пиджаков, с расстегнутыми воротами рубашек и с тем журналом в руках, в который меня занесли ранее. Я решила, что лучше будет выйти к ним, не дожидаясь того, что они сами полезут в гости.

Я поднялась — непривычно было нагибать голову под ветками. Двое уже сматывали свою проволоку с участка. Третий открыл журнал и что-то записывал. Потом меня хвалили. Говорили, что я быстро продвигаюсь по жизни, что были и такие, которые неделями не могли сдвинуться с места и сгинули неизвестно где, а я уже оделась и строю. В довершение к сказанному они торжественно повысили мой индекс на один пункт, и он стал равняться 000001. Мои достижения были занесены в журнал, после чего благодетели удалились.

Подождав немного, пока они скроются из виду, я начала скакать взад-вперед по дороге, повторяя вслух свой номер. Проехала машина, и я восторженно проорала в окно водителю:

— Мой номер ноль, ноль, ноль… ноль ноль один!

Наверное, он принял меня за сумасшедшую. Но мне все равно. Я отправляюсь в город зарабатывать побольше денег для моего дома.

Новый хозяин

Я нашла работу лишь на пятый день. Ту же самую, с лопатой в траншее. До этого каждое утро таскалась в город наперегонки с солнцем, маялась в толпе возле барака, выкрикивая свой номер каждому выходящему, днем получала бесплатную похлебку, от которой и половины не доходило до рта, а оставшееся время торчала на рынке и грезила вещами. Все застопорилось. И вот на пятый день мне повезло. Мне снова дали инструмент и послали вниз. Однако зачерпнув земли и попытавшись ее поднять, я поняла, что в этот раз не смогу заработать и копейки.

Невообразимо тяжело ворочалась в руках лопата. И эта чужая земля была мне ненавистна. Сразу появились мозоли, и суставы ломило от боли, оставленной в наследство от первого трудового дня. Может статься, все силы я вложила в тот раз. От сознания этого работать было просто невозможно. Я повалилась на дно траншеи, бросив орудие и закрыв глаза. Но лежать долго не пришлось. Меня подняли, отвесив несколько коротких ударов по спине. Я даже не оглянулась. Какая разница, кто это был, все равно он находится выше меня, и я не имела никакой возможности ему ответить.

Как ни странно, удары меня взбодрили. Я снова взялась за работу, хотя и шевелилась все так же медленно, перекладывая землю из одного места в другое. Комья прилипали к заступу, и приходилось дополнительно нагибаться, чтобы отодрать их. Мешало платье. Мешала мысль, что я могу порвать или слишком испачкать его. Наконец я не выдержала и сняла одежду. Сил от этого не прибавилось, зато пот теперь стекал беспрепятственно и уходил в грунт. От изнеможения я не понимала, что делаю. Не слышала, как пришли проверяющие и дали знак рытье заканчивать. Я последней выбралась из траншеи и кое-как добралась до барака. Ноги моей больше здесь не будет.

За все старания я получила десять копеек. Всего-то! Что я куплю на эти гроши? То, что я приглядела на рынке, стоило намного дороже. Но другого пути, кроме как на базар, не существовало. И я поплелась туда с максимальной скоростью, на какую была способна, боясь потерять из виду распахнутые ворота. Но вдруг они начали растворяться в воздухе, очертания таяли, краски смешивались друг с другом. Люди по непонятным причинам отдалились, очистив передо мной пространство, куда я и свалилась, потеряв сознание.

Очнулась я у забора. Видимо, добрые горожане вынесли меня с прохода, пока я была в беспамятстве. Теперь я все помню. Главное — деньги. Осторожно разжала кулак. На ладони сверкнула десятикопеечная монетка. Если она так блестит, значит, солнце еще не зашло. Я подняла голову. Действительно, небо еще светилось, распаляя вокруг золотистый туман, и было похоже на тарелку с горячей кукурузной похлебкой. Очень хочется есть. Если солнце на небе, вполне возможно, еду еще не привозили. Дружный гул голодающих, стекающихся к месту раздачи, тому подтверждение.

Я поднимаюсь и иду, только не к толпе, а все-таки на рынок. У меня возникла идея. Даже голод отступил на второй план. Я прохожу по рядам неподвижных торговцев, словно приросших к прилавкам за день, и бросаю на ходу: «Сколько?.. Сколько?..»

— Десять копеек, — наконец слышу я и тут же оказываюсь подле товара, хватаю его, кидая в подставленные руки свою монетку, и тороплюсь обратно на обеденную площадь. Машина приехала. Я где-то в конце очереди. Но это даже к лучшему — есть время насладиться покупкой. Во все дни моего пребывания в городе я регулярно мечтала об этой вещи и в определенные моменты сильно жалела о ее отсутствии. Пожалуй, я сделала правильный выбор. Вожделенный предмет избавит меня от части страданий и, чем черт не шутит, повысит мой индекс, или коэффициент, как говорят городские… Я подхожу к раздаче и протягиваю руки. Они уже не пустые, а с миской. Вместительная жестяная миска за десять копеек (дешевле не бывает), с немного треснутым краем, но это ерунда по сравнению с ее вместительностью.

Сегодня я получаю полную порцию, не пролив ни капли, и, аккуратно толкаясь, покидаю очередь. Я ухожу вместе с моим обедом далеко от эпицентра раздачи, от города, от людей, почти на дорогу, и, когда вижу, что никто не мешает, начинаю, не торопясь, есть. Впервые в этой жизни ощущаю вкус еды. Могу остановиться и пристальнее рассмотреть, что ем. Я подумываю о том, чтобы обследовать неопознанные включения, но еда слишком быстро заканчивается. Тарелка пуста. Я сыта и измучена. На сегодня довольно. Возвращаюсь домой.

В целом день удался, но на душе тревожно. Это из-за работы. Я прикидываю, на сколько раз меня еще хватит. Сейчас, волочась после нее по дороге, я отвечаю: ни на сколько. То есть меня не хватит вовсе. Я вспоминаю людей, собирающихся у бараков. В основном это мужчины. Как бы ни уставали, они каждый день ходят туда на заработки. Я видела, как некоторые падают потом в ямы, вырытые ими же, и уже не поднимаются, как их вытаскивают оттуда, подцепляя крючками, и увозят в неизвестном направлении. Вероятно, туда же, куда и тех несчастных, ночующих у забора. Все до того безрадостно, что я не в силах сдержать слез. Иду и плачу довольно громко. На дороге почти никого — все уже засели по домам. Я одна с дурацкой миской в руке, вконец измотанная, ненавидящая лопату и все, что с ней связано. 000001. Похоже, я навечно застряну на этих невыразительных цифрах. Но постой…

Постой, говорю я себе. Не в смысле остановись, а продолжай движение и думай. Ведь ни один из тех мужиков, жаждущих получить лопату и зычно выкрикивающих свой коэффициент при любом шевелении двери, ни один из них никогда не называл цифры больше чем четыре. Что это значит?.. А то, что у кого этот коэффициент больше, имеют работу где-то в другом месте. Несомненно, более легкую. Стало быть, дело за малым — необходимо поднять жизненный уровень на эту умопомрачительную высоту, для чего нужно в первую очередь заняться домом. И только им.

Я не заметила, как дошла, даже не считая шагов. Возвращаться в потемках уже вошло в привычку. Восемь тонких прутиков едва различимы в темноте. Ну ничего, завтра их будет больше. Ради этого стоит и обед пропустить. Проклятье! Я забыла помыть свою новую миску. Завтра… завтра…

Просыпаюсь засветло, как на работу, с твердым намерением стереть все ноги, но повысить-таки свой коэффициент, чтобы окончательно не надорваться. Снова иду по дороге, но у развилки сворачиваю направо, и к восходу я уже в лесу. Таких, как я, надеющихся первыми обнаружить на свету засохшую за ночь ветку, здесь полно. Это меня не смущает. Лес большой, и я продвигаюсь вглубь. Попутно выбираю несколько ориентиров, чтобы не заблудиться. Есть! Нашла первый прут. Иду дальше.

По моим подсчетам, блуждаю несколько часов. В руках только одна ветка. Твердая — такой бы высечь кого-нибудь. Но никого не видно. Кругом одна зелень — свежая, наглая, пробивающаяся отовсюду, даже из пней. Ненавижу листья. Как бы здорово было, если бы лес состоял сплошь из сушняка. Чтобы зашел на минутку, а вышел с охапкой на целый дом. А сейчас хоть заночуй в этом поганом лесу змеиного цвета, хоть поселись в нем. Пожалуй, это мысль — забраться в заросли погуще, где строить ничего не надо, и жить там, питаясь листьями да травой. А зимой? Ведь есть же еще и зима… Не верю своим глазам! Как это я сподобилась выйти на поваленное дерево?! Вопрос только в том, как дотащить его в родные пенаты. В ход идет косынка — не жалко. Я обвязываю ею часть сучьев, а те, что не умещаются, закидываю на плечо. Вот так, потихоньку.

По шажочку. Черт, деревья мешают! Хоть бы они все повалились!

Где же все мои ориентиры? От радости не узнаю ни одного. Всегда так — стоит крупной удаче подойти вплотную, она обязательно что-то заденет, мир сместится под ее давлением и придется приспосабливаться к изменившимся условиям. Разве только солнце по-прежнему торчит на небе, не подчиняясь земному хаосу. Пробираюсь на восток. Помню, как выговаривали мне надзиратели за ту ночь, что я провела в ложбинке у дороги. Я, видите ли, не обладаю достаточными средствами, стало быть, и правами, чтоб шататься по ночам вдали от дома. Но сейчас я, можно сказать, именно дома, точнее, в доме. Я тащу на себе большую его часть. Какие там гусеницы и бабочки, улитка — вот кто я. Удачу всегда приходится переть на себе. А она такая громоздкая, неповоротливая, упирается, задевая за любой выступ. Как же далеко я забралась! И когда наконец кончится этот нудный лес? Я устала. Хочу домой. Хочу выбросить ко всем лешим эти деревья. Что-то блеснуло впереди. Неужели просвет? Лучше. Это дорога.

Меня осмотрели со всех сторон и ничего не отобрали. У других, я видела, изымали недостаточно сухой материал и штрафовали. Каждую живую сорванную ветку восполняли одной мертвой, так что некоторые уходили ни с чем. У мужчины, вышедшего из леса раньше меня, отобрали все сборы. Когда уносили его «букет», обрамленный зелеными листьями, он не сдержался и заплакал. Сам виноват. Скоро здесь ничего не делается. Я вот соблюдаю инструкции, поэтому сейчас ползу домой, обвешенная розгами. Стоп! Надо передохнуть. Лакаю прямо из речки, как последнее животное. У меня же есть миска. Но она дома. Все пути ведут туда.

Опять начинает темнеть. Это просто наказание какое-то! Как будто кто-то специально выключает свет в самый неподходящий момент. Я дотащилась до участка и пытаюсь вписаться в него со всем багажом. Ничего не выходит. Ставлю деревья стоймя, как им и положено, связывая наверху в пучок. Но тогда не вмещаюсь я. На дороге ничего оставлять нельзя — это уже будет чужое. Теперь миска мешает. В доме становится тесно. Не пойму, это хороший знак или нет? Кое-как пристраиваю ветки с двух сторон от себя. В ночи не разглядишь, все ли взяла. Шарю по дороге. Вроде все. Но что-то еще тревожит. Постоянно просыпаюсь и сторожу свои деревья, а с первыми лучами, окончательно обрушив конструкцию, выползаю на дорогу.

Волнующий момент — начинаю строительство. Сантиметр за сантиметром рою землю, чтобы закрепить в ней свои стены. Кропотливое занятие. Особенно если учесть, что в руках ничего нет. Пробую ковырять краем миски, но она сразу прогибается. Больше не буду использовать вещи не по назначению, а потому отправляюсь в город. Немного подкрепиться. Полная порция отвратной похлебки взбадривает меня. Скорее назад, не растеряв бодрости. Но силы тают на ходу, а до дома еще так далеко.

Чтобы приблизить возвращение, считаю шаги. Дошла до двух тысяч пятисот восьмидесяти трех и сбилась. Под ногами сверкнуло что-то инородное, явно не относящееся к дороге. Нагибаюсь и поднимаю… гвоздь. Обыкновенный гвоздь, правда, ржавый и малость искривленный, но еще достаточно острый. Удача снова подмигнула мне. Уж и не знаю, можно ли воспользоваться ее минутной слабостью. Сжимая в одной руке гвоздь, в другой миску, подхожу к наблюдательному пункту. Двери открыты. Я уже в поле зрения.

— Я нашла гвоздь.

— Мы в курсе. Что нашли, то ваше. Потому и предупреждали ничего на дороге не оставлять.

— Это вы про ноги?

— Про них в том числе.

Я хотела спросить про индекс, когда его поднимут, но не решилась. Если бы увеличился, то сама сразу бы заметила. Ведь он не гвоздь, на дороге не валяется, и так просто его не поднимешь. Зато теперь мой дом виден издалека. Он похож на сложенный для розжига костер, и мне придется немало потрудиться, чтобы он не развалился, прежде чем внутри станет тепло.

Заползаю на четвереньках, стараясь, чтобы ни один прутик не оказался на чужой территории. Миска опять не помещается. Надеваю ее на голову. Так даже удобнее — никакие посторонние шумы не отвлекают. Вооружившись гвоздем, очерчиваю контуры впритык к забору и начинаю копать… Опять приходится копать, однако это занятие ничего общего не имеет с общественными работами — гвоздь не лопата, мелкая канавка не траншея, да и мой дом вовсе не бесхозная твердь, не поддающаяся никаким усилиям. Если сравнивать два процесса копания, то это земля и небо. Там, в городе, я вспахивала землю, а здесь, дома, можно сказать, небеса. До того приятно! Хотя тоже устаешь.

Я провозилась еще два дня, прежде чем воткнула все припасенные прутья. С двух сторон они сомкнулись и образовали свод, а попросту шалаш, но для меня дом, самый первый настоящий дом, со стенами и крышей. Жаль только, веток хватило на четверть участка. Мне казалось, из такого количества выйдет по крайней мере полдома. Приходится организовывать очередной поход за стройматериалом, с предварительным посещением города — очень хочется есть.

К баракам не подхожу, сразу встаю в очередь за едой. Шустро лакаю вылитые в миску помои и ухожу обратно. Нельзя терять ни минуты светлого времени. Полдня уходит на дорогу, а остальные полдня на поиски сухих веток. Я тащу ветки из леса и считаю шаги — уж очень хочется поскорее дойти. Шагов с грузом получается больше, и я теряю ориентацию во времени.

Хотя и медленно, но я продвигаюсь. Мой дом растет, «ветвится», «пускает корни». Он уже занял больше одной трети и отбрасывает мощную тень на окрестность. В сплетении веток я чувствую себя, как в лесу, только ноги торчат наружу и жестко сидеть на земле без единой травинки или листочка. А в лесу, между прочим, их несметное количество.

Наступили теплые времена, по-летнему теплые. Миска на голове нагревается, и пот стекает ручьями по щекам. Солнце уже жарит, словно последний раз в жизни. Половина моего дома готова, и я спасаюсь в нем от прямых солнечных лучей. Смотрю сквозь прутья и замечаю, что снова удостоилась визита моих вездесущих «друзей». Смотрители нынче легко одеты, в поплиновых рубашках и летних брюках и, как обычно, при документах.

— Что ж вы не подходите? — доброжелательно начинают они.

— Зачем?

— За следующим индексом, разумеется. Половина дома и посуда дают нам право поднять его еще на один пункт. Итак, с сегодняшнего дня он составляет 000002.

Я выскочила навстречу благодетелям, как ошпаренная, чуть не снесла собственный дом.

— Как вы сказали? Уже два?

— Совершенно верно, два.

— И что мне теперь делать? — я растерялась, хотя последние дни только и грезила этим событием.

— Второй номер дает вам право сходиться с людьми. Выберете себе друзей, компаньонов, собеседников. В общем, не гнушайтесь никакими знакомствами. Они пригодятся в устройстве дома.

— А листья уже можно собирать?

— Нельзя. А зачем вам листья?

— Ну как, я постелю их на пол, чтобы было помягче.

— Для подстилки существует трава, — доверительно объяснили они. — Справа от вас по этой дороге имеются поля, на которых разрешено ее рвать. Вам укажут, где именно.

— Траву так траву, — легко согласилась я.

Мне уже не терпелось что-нибудь порвать.

Они смерили меня пристальным взглядом, сделали запись в журнале и удалились. А пока они удалялись, я кусала грязные ногти и жалела, что допустила появление последней мысли. Они наверняка ее прочли. Может, и в журнал занесли. При них вообще ни о чем нельзя думать. Это же смотрители, они способны разглядеть даже то, что творится в голове у человека.

Два дня я наслаждалась своим новым статусом и потеплением. Отдыхала, прогуливалась до города, наблюдала, как продвигается строительство у других, какие в мире бывают дома и одежды. Все пригодится в ближайшем будущем, думала я и не сразу вспомнила, как настоятельно рекомендовали мне налаживать связи с людьми. Вокруг вертелось столько всякого народа, особенно в очередях за похлебкой. Я не успевала запоминать лица, поэтому каждый раз мне чудилось, что передо мной абсолютно новые люди. Похоже, меня они тоже не отличали от других. В толпе все одинаковые. Надо было вырваться из толпы, чтобы разглядеть хоть кого-нибудь.

На рынке искать друзей также бессмысленно. Начинаешь смотреть в глаза, а взгляд непроизвольно опускается ниже, доходит до рук и в конце концов упирается в товар. А последний всегда оказывается более привлекательным, нежели хозяин. Люди постоянно доказывали мне свою несостоятельность в качестве друзей, помощников и кого бы то ни было. Еще в первый день моего пребывания ни один из здешних жителей не откликнулся на мой зов, на мою радость быть среди них. И та белокурая женщина на дороге. Хоть и голая, а туда же… Разговаривать не захотела. Вот еще одна похожая на нее, только одетая и с сумкой. Видимо, давно здесь живет.

— Простите, — обращаюсь к ней, но продолжения не знаю. — Я бы хотела… Можно с вами поговорить… то есть познакомиться?

Она смотрит снисходительно.

— Красивое платье. Хотите совет? Я бы на вашем месте украсила его.

— Чем? — не понимаю я.

— Да хоть цветами. Они бесплатные, а вид сразу другой будет.

— Цветами? — я сама до такого бы не додумалась. — Зачем?

— Любоваться, — нараспев ответила она.

— Я любуюсь домом.

— Это каким домом? — женщина улыбнулась, открыв свою сумку, и переключилась на ее содержимое. — Типа медвежьей берлоги или собачьей конуры?

— Мой дом не похож на конуру, — говорю я и добавляю мысленно: «Еще не похож». — Он бы вам понравился, — продолжаю слишком, конечно, самонадеянно, но что остается делать? — Приходите в гости.

— А где вы живете? — вскидывает она бровь.

Я обстоятельно объясняю.

— До леса, потом повернуть направо, до кустов, и потом еще до сторожки, а оттуда 1966 шагов, и все.

— Очень далеко, — протягивает она и закрывает сумку.

— Как знаете.

Итого, в графе контакты у меня красуется ноль, в графе друзья — полный ноль. Но я не отчаиваюсь. На повестке следующих дней у меня значится обустройство дома. С ним гораздо проще, чем с людьми. Нарву травы, расстелю на земле, и сразу станет мягче и уютнее.

Я распространяюсь. У меня образовались дела по всем направлениям. Сегодня с утра вышла на дорогу и зашагала направо, к полям. Скоро начали появляться дома. Оказывается, у меня есть соседи, пусть дальние, но все же… У многих добротные деревянные сарайчики, попадаются и кирпичные. Из окон выглядывают благодушные жильцы. Но кто из них будет со мной разговаривать? Я даже не делаю попыток обозначить свой интерес к ним. После жилого района зазеленели луга. Трава высокая, сочная, и полно народу, как и везде. Люди заняты заготовкой сена. Видимо, пасутся давно. Трава большей частью выбрана, но кое-что собрать еще можно. Пристраиваюсь на указанное свободное место.

Травинка за травинкой мой пучок растет и хорошеет. Единственное, что мешает, — это цветы. Тоже вылезли на свет божий, только они никому не нужны. Отдаю должное их красоте и свежести, но стараюсь обходить их стороной. Но проказники так и льнут к рукам. Рядом несколько сборщиков также мучаются с цветами, чертыхаясь, отделяют гибкие сочные стебли от тонюсеньких травинок. Та женщина с сумкой наверняка их рвала. Ей было легко — цветы сами тянулись к ее ладоням, сплетаясь в дружные букеты.

Любопытно, что ни один человек на лугу не додумался делать букеты. К сожалению, я в их числе. Разгибаюсь и, не глядя ни на кого, иду с целой охапкой травы обратно на дорогу. Машины шныряют из стороны в сторону и дудят, люди гуляют по одному и целыми группами, и каждый проходящий норовит оглядеть меня сверху донизу. Те, в будке, тоже всегда осматривают, но более сдержанно и деликатно. А эти просто пялятся. Так и пожирают глазами. Мне страшно подумать, что будет, если попытаться с ними заговорить. До этого уж точно не дойдет, мне есть где от них спрятаться.

Заползаю в свой полушалаш и расстилаю траву. Буду сушить весь вечер, на ночь сгребу в кучу, а утром опять выстелю. Разложила траву на покатых стенках, закрепив между веток. Весь дом стал зеленым и неожиданно нарядным. Вверяю его заботам солнца и ухожу на кормежку в город.

Я брожу по базару и с отрешенным видом смотрю на сказочное изобилие. Это единственное место, где я целиком пропитываюсь домом. Столько прожектов вспыхивает в голове, я заглядываю в будущее и за этим занятием ничегошеньки не замечаю. Даже капли с небес я приняла за испарину от головокружительных планов. А когда наконец оставила город, дождь стал уже полновластным хозяином всего вокруг.

Я спешу, хотя теперь это не имеет смысла. Дождь, весенний или летний, не разберешь, лупит с нарастающей силой: по спине, голове, по рукам и ногам. Он теплый, не то что раньше, но все равно — не сахар. Я вымокла до последней нитки моего платья. Ливень стихает на полдороге, и я дохожу до дома почти сухая. Бедный, бедный мой дом — моя берлога, моя конура — она набухла от воды. И ветки, и земля, и разложенная трава — все, все, все мокрое. А на небе в издевательской улыбке расплывается радуга. В шалаше одна сплошная лужа. Я лезу и вычерпываю воду миской. Гвоздь чуть не смыло потопом, с трудом нахожу его. Снова вычерпываю. И так до темноты. Спать приходится в сырости, я засыпаю с единственной мыслью — о солнце.

Весь следующий день занимаюсь просушкой дома. Повторно расстилаю траву, перекладываю, переворачиваю. С неба сгинули последние облачка, и если такая погода продержится до заката, мой дом быстро просохнет и снова примет опрятный вид.

Я сижу, ноги, естественно, наружу, шевелю траву и загораю. Невольно вхожу в состояние зажиточных домовладельцев, обычно глазеющих на меня из своих хором.

— Заходите в гости, — говорю я вместо них самой себе.

А дальше? О чем они могли бы мне поведать? Чем угостить? Уж точно не похлебкой. Расслабленность и умиротворенность. Меня совсем разморило от тепла и яркого света, даже задремала, скрючившись в своей скорлупке.

— Неудобная поза, не правда ли?

Я открыла глаза, но яркий свет не потревожил их. Высокий статный мужчина стоял передо мной, заслонив солнце.

— Да, — согласилась я.

— Давно здесь живете? — лица я не видела, но голос показался приятным.

— Да.

— Одна? — судя по всему, уходить он не собирался, пока не задаст все вопросы.

— Да, — опять вырвалось у меня.

— Глупый, конечно, вопрос, — он засмеялся, но как-то неловко.

Я не знала, как вести себя дальше, и едва удержалась, чтобы не выпалить «да» еще раз.

— Мне тоже выделили квадратный метр, — наконец объяснил он, — и предложили самому найти для него место. Вот хожу выбираю, где бы пристроиться.

— Да, — ляпнула я и стиснула зубы.

— Что «да»?

— Я говорю, трудный выбор.

— Да-а, — протянул он и засмеялся, на этот раз более естественно.

— Значит, мы с вами соседи, — заключила я, выбравшись из шалаша.

Я встала рядом и принялась разглядывать его, точь-в-точь как это делают беспардонные прохожие. Это был, как я уже отметила, высокий мужчина, черноволосый, приятной или, во всяком случае, не отталкивающей внешности. Из одежды на нем лишь едва держалась обветшалая набедренная повязка, но в общем виде, бодром голосе и горящих глазах угадывалась решимость немедленных действий. Я позавидовала его длинным ногам и хорошо развитой мускулатуре. С такими данными он не один и не два раза сможет сразиться с лопатой и в скором времени обгонит меня по коэффициенту.

— Везет вам! Вы такая худенькая и невысокая. А я даже не представляю, как умещусь на одном квадратном метре.

— Ничего, купите себе второй, — успокоила я.

— Правда? Это возможно?

— Более того, реально. Какой у вас сейчас коэффициент?

— Коэффициент? Что это за зверь такой?

— Ну, уровень жизни, статус, индекс, называйте, как хотите.

— У меня, наверное, нет никакого коэффициента.

— Есть. Он у всех есть. У меня, например, — 000002. А у вас, стало быть, 000 000, раз ничего нет.

— Почему же ничего? У меня есть имя.

— Какое?

— Александр. А вас как зовут?

Я назвала свое. Действительно, стало легче разговаривать, обращаясь по именам, а не индексам. Мне понравилось его имя. Я была рада знакомству и еще тому, что появилась возможность выступить в качестве старожила и хоть кому-то объяснить ситуацию раньше надзирателей.

— Вы сказали, можно купить еще один участок, — продолжал спрашивать Саша.

— Да, он стоит рубль. А вам что, ничего не объяснили?

— Нет. Я как раз шел за объяснениями. Мне сказали пока выбрать дом, — он помолчал, разглядывая мой шалаш. — А ваш симпатичный. И от дороги недалеко. Можно зайти? Не волнуйтесь, я только прикину, как мне придется располагаться на такой маленькой территории.

— Заходите.

Я пригласила его в гости. Саша нагнулся и вошел. Потом развернулся, очень осторожно — я видела, как он боится задеть стенки, — и сел на подсушенную траву, упираясь пятками в самый край дома, так что пальцы зависли над дорогой. Лицо его выразило явное удовольствие, и осмотр шалаша продолжился. Складывалось впечатление, что покидать его он не спешит. Лишь немного подвинулся, когда я тоже влезла внутрь и села рядышком. Места хватило, и мы сидели и болтали о том о сем: о погоде, об одежде, о будущих перспективах строительства и о том, как убийственно точно рассчитано все в этом мире.

Доска

Мы зарегистрировались и оформили наши отношения с домом. Сашин участок присоединили к моему, с противоположной стороны от дороги. Таким образом, дом увеличился вдвое, и у него началась новая жизнь. У меня тоже. Правда, пришлось немного потесниться и не раскидывать руки, зато стало возможно вытянуть ноги и лечь наконец свободно. Пожалуй, это было самым существенным приобретением за все время. При одной только мысли, что больше никогда не надо скрючиваться, я впадала в экстаз и принималась описывать переживаемое состояние, при этом размашисто жестикулируя. И порой так увлекалась, что шалаш шатало из стороны в сторону. Саша тревожился за дом, у него уже зрели новые планы его благоустройства. Мы обсуждали и спорили, растянувшись в пределах участка, и наслаждались перспективами. Перво-наперво требовалось удлинить шалаш, чтобы нас не заливало дождем.

— Займись этим ты, — предлагает Саша. Его глаза по-прежнему горят жаждой деятельности.

— А ты что будешь делать?

— Тоже займусь. Прямо сейчас.

— Сначала ставят забор, — предупреждаю я.

Он тут же вытаскивает несколько веточек из того места, где уже есть стены, и переносит на новый участок. Я закрываю глаза, представляя, что, когда открою, передо мной встанет высокий забор, выкрашенный почему-то в красный цвет… Приоткрываю. И вижу — Саша старательно ковыряет пальцем землю.

— У меня есть гвоздь, — хитро улыбаюсь я.

— Так что ж ты молчишь! Давай скорее.

Я достаю инструмент, спрятанный среди прутьев. С гвоздем работа идет значительно быстрее.

— Он пригодится после, при строительстве нашего дома, — легкомысленно бросаю я.

— Вряд ли, он совсем ржавый. Я куплю поновее.

Саша скребет энергично, иногда просто ввинчивает гвоздь в спрессованный грунт. Вот и кривизна пригодилась, отмечаю я. Его усилия вознаграждаются готовой половинкой забора.

— Ну-ка, переляг на другую сторону.

Александр принимается за вторую. Но колышки быстро заканчиваются, а с ними утихает и Сашин энтузиазм.

— Хочешь есть? — спрашиваю я, не переставая улыбаться. Мне нравится поддразнивать его. Ведь он еще ничего толком не знает о здешней жизни.

— Не то слово! — он смотрит на меня голодными глазами. — А это возможно?

— Ничего нет невозможного в этом мире. Только сперва дойдем до города.

— До чего угодно, лишь бы сожрать что-нибудь, — Саша уже на дороге, поправляет свою набедренную повязку. — А город далеко?

— Подожди! — смеюсь я. — Миску забыл.

— Ах да! Сегодня я поем из твоей, а потом и себе куплю.

— «Куплю, куплю». Заладил! Где ты купишь, ты знаешь? И на что?

Саша выглядит растерянным. Возможно, у него даже пропал аппетит.

— Но ты же где-то купила, — проговаривает он.

— Ладно, пойдем. По дороге все расскажу.

Мы двинулись в путь, и я вкратце обрисовала ему наше общее положение, разъясненное мне накануне сторожами. Теперь все, что касается статуса дома, распространяется на обоих. Это означает, что Саша сразу получает индекс, равный двум, и право пользоваться им всегда и везде.

— Они так сказали, — заключила я, когда мы поравнялись с наблюдательным пунктом.

— Кто они такие?

— Не знаю, — отвечаю безразлично.

— А чем занимаются?

— Следят, подсчитывают, записывают. В общем, ведут полный учет и контроль. Кстати, вот тебе еще полезные сведения, уже от меня лично. От нашего дома до этой сторожки ровно одна тысяча девятьсот шестьдесят шесть шагов. Моих, естественно. Запомни — пригодится.

— Здорово! — эта цифра, казалось, поразила Сашу больше всего остального. — Я и не заметил. Давай вернемся, пересчитаем.

— Некогда. На обратном пути посчитаешь.

Мы продолжаем идти, а я продолжаю рассказывать об обстоятельствах, в которых нам посчастливилось оказаться вместе. Делаем остановку у речки, спускаемся умыться и справить другие нужды. Показываю, где удобнее заходить в кусты, а где в речку. Саша плещется в грязной воде с нескрываемым удовольствием. Он и этого раньше не имел. А вода действительно стала теплее.

Потом я обстоятельно докладываю ему порядок приема на работу и свои собственные ощущения от рытья траншеи. Я воспроизвожу в лицах процесс торгов на рынке, смакуя все самые приятные нюансы обретения товара. При этом я почти физически чувствую зажатые в кулаке монеты, которые впиваются в ладонь, пропитываясь моим потом. Саша кивает. Он тоже способен представить деньги. Я предлагаю ему услышать звон копеек, сыплющихся в отяжелевшие от работы ладони. Но этот мотив пока для него неуловим. Я хвастаюсь перед ним своим платьем, рассказывая, как мне повезло. Первый день в городе приносит удачу, говорю я, и призываю шагать быстрее. Я подогреваю его интерес другими вещами, брюками например, в изобилии развешанными по лоткам продавцов. Он снова удовлетворенно кивает. Затем я выкладываю всё, что думаю о людях, встреченных мною за всю недолгую жизнь здесь, и о тех, кто еще ожидает встречи со мной. Я выдаю полную и достоверную информацию о них, после чего перехожу к деревьям, их болезненному стремлению к росту и тому, каким чудовищным препятствием это является в строительстве нашего дома. Я показываю дома, вырастающие то справа, то слева на протяжении всего пути.

— У нас будет не хуже, правда? — заглядываю я в Сашины глаза.

Он, естественно, кивает. Дорожные впечатления вытеснили из бедняги все слова. Но не имеет значения. Я продолжаю. Про траву и цветы, про машины, переезжающие ноги, и еще про то, что сандалии стоят целый рубль — ровно столько, сколько и дополнительный участок, который нам вскорости понадобится, но не сейчас. Ведь правда, не сейчас? Я говорю, не прерываясь, до самого города. Целый месяц я хранила молчание, и вот превосходнейший повод высказаться, освободиться от всего, что накопилось. Между тем люди на дороге постоянно прибывают, их количество уже приобретает массовый характер. Они сбиваются в группы, толпы, формируя предместье, а дальше и сам город, и я объявляю Саше, что пришли.

Останавливаемся, чтобы немного перевести дух.

— Двадцать шесть тысяч четыреста восемьдесят семь, — выдает Александр.

— Чего? — не понимаю я.

— Двадцать шесть тысяч четыреста восемьдесят семь, — повторяет он, словно заучивая.

С каких это пор он начал говорить цифрами? Или у него крыша поехала от избытка информации? Пожалуй, зря я разоткровенничалась. Про людей не стоило говорить, особенно про их ноги.

— Ровно столько шагов от контрольного пункта до города, — наконец расшифровывает он. — Моих, конечно, твоих побольше будет.

— Ты точно с ума сошел! Это что ж получается, ты всю дорогу, пока я болтала, считал шаги?

— Не волнуйся, я все слышал. Завтра пойду устраиваться на работу. А послезавтра сходим в лес. А послепослезавтра…

— Подожди! Зачем тебе это?

— Что? Шаги? Но ведь ты сама их считала. А я просто хочу знать, на что нам рассчитывать. На людей, как я понял из твоих наблюдений, безнадежно. Если нет более точной ориентации во времени и пространстве, пусть будет хотя бы такая.

Пока мы препирались, нас совсем затолкали, пришлось снова прокладывать себе дорогу. Мы успели как раз к привозу бидонов. Я сказала Саше, что это суп, — не хотелось разочаровывать человека раньше времени. Мы встали в разные промежутки очереди, чтобы каждый смог воспользоваться миской. Я воспользовалась первой, быстро заглотила содержимое и отдала миску Саше, который уже подходил к поварешке. Он ел спокойно, я бы даже сказала, с чувством.

— Как мне повезло! — восклицал он. — Я сразу получил второй номер и тарелку. Я так благодарен тебе!

Однако с работой Саше повезло гораздо меньше. Семь дней подряд он ходил к трудоустроечным баракам, торчал там вместе со всеми, выкрикивал свой коэффициент, как я учила, но толку никакого. Лишь на восьмой день он не вернулся засветло из города. Я, конечно, обрадовалась, но и беспокоилась немного, не случилось ли чего непредвиденного — заснул в траншее или под забором и вполне мог быть отправлен на грузовике.

Я сидела под навесом и ждала, пока не наступили сумерки и не потянуло в сон. Сгребла травы под голову, улеглась и почти заснула, когда Саша ввалился в дом, с шумом и треском. Он навис надо мной, тяжело дыша и пытаясь определить, сплю я или нет. Я лежала, притаившись, готовясь принять любое, даже самое неожиданное заявление, потому что с Сашей явно было что-то не так.

— Ты не спишь? — отдышавшись, тихо спросил он. — Я боялся, что ты заснешь до моего прихода.

— А что случилось? — зевнула я спросонья, притворившись, будто ничего не замечаю. Но сердце заколотилось сильнее.

— Я сегодня работал весь день! — выпалил он. — Тоже рыл траншею, будь она проклята! Тяжеловато, но привыкну. Пока другая работа нам не светит. В общем, жить можно. Завтра снова пойду.

— Поздравляю! И сколько заработал?

— Угадай.

Мне не очень этого хотелось. Но раз ему приспичило, пусть получит.

— Рубль.

— Что ты! — Саша сник. — Рубль там никому не удается добыть.

— Тогда пятьдесят копеек, — сжалилась я.

— Семьдесят! Ровно семьдесят копеек!

— Шутишь?!

— И не думаю. Но… их уже нет.

— Украли? — спрашиваю деланно упавшим голосом.

— Да я брюки купил! — заорал Саша. — Смотри!

— Я ничего не вижу. Темно… Что, настоящие брюки?

— Брюки, ну или штаны, трудно сказать. Но они длинные, как раз на меня.

— Красивые?

— Естественно. Как они могут быть некрасивыми?

— Жаль, я не вижу. А теплые?

— Еще бы! Мне даже жарко.

Но жарко, я думаю, ему было не от того. Саша еще долго ворочался, и я не знаю, удалось ли ему заснуть в эту ночь. Утром он поднял меня чуть свет и продемонстрировал свою обновку. Брюки были что надо: темного цвета, действительно длинные, плотные и ноские. Благодаря всем этим качествам Саша теперь имел приличный вид и вполне соответствовал статусу хозяина собственного дома с индексом 000 002. Он и сегодня рвался на работу, но я отговорила его, переключив на сбор материала для продолжения шалаша.

И лес, и поиски веток Саша воспринял с воодушевлением. Правда, нашли мы немного, а из леса сразу направились в город за пропитанием. В дороге у моего попутчика опять проявилась необыкновенная страсть к подсчету шагов. Если я считала их лишь по необходимости или от скуки, то он — везде и всюду. Он измерял шагами время и расстояние и, что меня особенно поражало, ни разу не сбился со счета. Так, он разметил все наши основные маршруты: от дома до «туалетов» — 5916 шагов, от «туалетов» до развилки — 3754 шага, от развилки до леса — 13 388 шагов, от дома до полей — 12 461 шаг (не считая уже вычисленных ранее направлений до наблюдательного пункта и города). Эти цифры против той двойки, которая красовалась в журнале, представлялись целым космосом, который хоть и существовал, но до которого мы только мечтали дотянуться.

Мы старались изо всех сил. Саша регулярно наведывался к баракам, но больше его не брали.

Я успокаивала, говорила, что здесь везет лишь однажды, что человеку дают шанс, а потом он должен этот шанс сам себе зарабатывать. Тогда Саша переключился на поиски того, что плохо лежит. Он ходил взад-вперед по дороге, до города и обратно, обследуя каждый метр. В итоге наше хозяйство пополнилось обрывками веревок, щепками и несколькими гвоздями. Я тоже не теряла времени даром и ежедневно навещала лес и поле, благодаря чему дом непрерывно обрастал новыми стройматериалами. Когда прутьев скапливалось достаточно, мы устанавливали их и связывали наверху веревочками. Это было гораздо прочнее, чем трава, которая сырела с каждым дождем и рассыпалась.

Все свободное от походов и строительства время мы проводили, лежа под недостроенным шалашом и наблюдая небо. В отличие от окружающего пространства небо менялось часто, особенно в предзакатные часы. На него вдруг наползали облака, в них куталось, отходя ко сну, раскрасневшееся солнце. Горизонт начинало полосить. Все вокруг дребезжало в карминово-сиреневой гамме, а под самым куполом краски сгущались, и нам приходилось поворачивать головы, чтобы досмотреть финал спектакля, омраченный последним поклоном светила. Порой мы засыпали, так и не дождавшись развязки. Но чаще заставали звезды, светящие нам из непостижимой бесконечности яркими точками.

— Представляешь, я раньше мечтала, что у меня будет кресло, — призналась я как-то Саше, ворочаясь на нашей жесткой лежанке.

— У тебя будет кресло, — отозвался он, зевая. Я так и не поняла, относились его слова ко сну или к реальности, но только запомнила, что будет.

Между тем наш шалаш потихоньку рос и в один прекрасный по всем показателям день полностью закрыл нам панораму неба. Потом «пополз» к ногам и дошел до самых пяток. Дом был готов. Я нарвала на лугу цветов и повтыкала их в переплетения веток, но Саша сказал, что это лишнее, что цветы — это слишком хлипкий и ненадежный материал, а надо бы позаботиться о более прочном укреплении и утеплении дома.

И так совпало, что в эти дни Саша получил наконец работу. Ему посчастливилось дважды. И каждый раз он получал по пятьдесят копеек. Итого, рубль. Это был капитал! Сначала мы хотели купить дополнительный участок. Но теперь, с законченным шалашом, он как-то не вписывался в общую картину застройки. Не загорать же на нем в самом деле. Нужно было придумать нечто более своевременное.

Мы протолкались на базаре целый день, подбирая товар на имеющуюся сумму. Он должен был подойти обоим, несмотря на различие наших ног по размерам и конфигурации стопы. В конце концов подходящая пара обуви была найдена. С большой неохотой мы выложили монеты, зато получили вещь, незаменимую в нашем походном быту, — пару светло-коричневых сандалий, состоящих из грубой подошвы, нескольких перетяжек и двух ремешков с пряжками. С настоящими пряжками, которые еще не потеряли способности застегиваться. Весь обратный путь до дома мы проделали в них, постоянно меняясь. Сначала я шла в сандалиях, потом Саша. У него немного выпирали пальцы, но ходьбе это не мешало. После развилки мы стали носить их одновременно: допустим, я иду в правой, Саша в левой, и наоборот. Признаюсь, это была самая приятная дорога, я даже пожалела, что она закончилась.

Когда мы подошли к дому, возле него уже дежурили наши благодетели. Мы совсем забыли про них, увлеченные новыми приобретениями. Между тем у нас имелись в наличии и готовый шалаш, и сандалии, и — еще раньше — Сашины брюки. За все это полагалось солидное вознаграждение в виде очередного поднятия статуса.

— Вы давно созрели, — проинформировали нас, — и получили бы третью цифру даже без обуви.

Оказывается, мы перестарались. Нас охватило волнение, из-за чего мы забыли спросить, перейдут ли сандалии в счет следующего повышения. А когда вспомнили, нам показалось, что это уже и неважно, — все равно наверстаем в ближайшее время…

Однако в последующие несколько дней ничего не изменилось. Я не переставала таскать траву и ветки для утепления и укрепления, как сказал Саша. Он же каждое утро затемно таскался в город, но там ему по-прежнему ничего не светило, даже с его 000003. Слабым утешением служило лишь то, что не одни мы находились в таком положении. В городе ходили слухи, что злополучная траншея вся вырыта, а другой работы для людей с низшими коэффициентами пока не предусмотрено. Но нищие все равно продолжали прибывать, не веря слухам. Они слонялись вокруг бараков, теша себя иллюзиями, что вдруг откроются двери, зазвенят лопаты и они снова смогут выкрикивать свои номера. Это было единственным местом, где подобные выкрики выслушивались и поощрялись.

Я уже начала забывать, как выглядит удача, когда однажды днем Саша не появился, как обычно, с тарелкой супа. Неужели нашел работу? Я упорно сдерживала радость. Радоваться действительно было рано — знала, что много он все равно не наработает, слишком измотан ожиданием. Но только с обретением новых вещей и повышением индекса можно было подыскать работенку полегче, на которой нашлось бы применение и моим скромным способностям.

Я замечаю Сашу на горизонте. Миска на голове, естественно, без супа. Он еле идет, сгибаясь под тяжестью своей ноши. На плечах что-то длинное, плоское и громоздкое — очевидно, то, что куплено на заработанные деньги. Сколько же он потратил на эту дубину?

— Помоги! — кричит Александр, задыхаясь.

Я спешу перехватить груз. Это вовсе не дубина, а доска. Первая доска в нашем доме, как я сразу не догадалась. Я оттаскиваю ее к шалашу, который меркнет на фоне ее фактуры и габаритов.

— Подожди! — Саша волочится следом. — Надо… поставить ее… пока там, — он набирает в легкие воздуха, но не так-то просто отдышаться за раз. — Куда ты?! Зачем же в дом?

— Как же не в дом? Сопрут ведь, — отмахиваюсь я и упрямо борюсь с доской и шалашом одновременно. Сказывается общая напряженность обстановки.

— Да вот сюда! Прислони к стенке снаружи. Вытаскивай!

— Не вытаскивается! Застряла.

— Осторожно… — Саше не хватает воздуха на продолжение. — Чуть дом не снесла.

— Сам приволок такое, что и положить некуда.

— Она должна не лежать, а стоять! — срывается Саша.

— Тогда ставь сам!

— Не сейчас, — обессиленный, он уселся на дорогу и проговорил обреченно: — Сейчас я ничего не могу. Завтра поставим.

— Ну что, правильно я положила?

Я вытянула доску вдоль западной стенки.

— Правильно, — Саша даже не взглянул, а прямо с дороги пополз в дом и зарылся в траву.

Весь следующий день мы возились с доской. Это оказалось целой проблемой — установить ее. Саша сказал, что специально выбирал такой длины, обозначая тем самым высоту нашего будущего деревянного дома. Но высота пока не держалась. Мы вырыли лунку и кое-как уместили в ней торец доски. Она опиралась о тонкие ветки и покачивалась при сильном ветре, готовая в любой момент рухнуть. И все же, несмотря ни на что, это был кардинально новый элемент нашего дома. Доска — не ветка, она твердыня, защита, оплот. Что ж с того, что пока очень шаткий? Она — маяк, видимый за тысячу шагов, то, что дает ощущение уверенности в те часы, когда ты расслаблен.

— Схожу в сторожку, зарегистрирую ее. Может, индекс повысят по такому случаю, — объявил Саша, отряхнув руки.

Он надел сандалии и ушел, а я уселась возле доски в глубине шалаша, прижавшись к ней спиной. Северные ветра отныне нам не страшны. Мы отгородились от севера. Этого было вполне достаточно, чтобы я снова размечталась. В уме я уже присвоила дому очередную цифру, с которой мы дружно зашагаем на новую работу. Заимеем много денег. Накупим досок, одежды, еды и больше не будем травиться в городе вонючей похлебкой. Будем есть тогда, когда хочется. А потом…

— Эти сволочи!.. Они ничего не прибавили! Ни полцифры! — Саша отмахивал последние шаги по дороге и все оглядывался, грозя кулаками в сторону сторожки. — Сказали, нужно выстроить целую стенку из досок, вот тогда… Ублюдки! А где мы возьмем столько досок?

Видимо, он ругался всю дорогу, потому что устал и опустился рядом со мной, тупо уставившись на свои ноги.

— Представляешь, не засчитали, — удрученно сообщил Саша, на этот раз непосредственно мне. — А сандалии якобы относились к тому индексу. Хамство какое! Что они в таком случае вообще могут засчитать?! Белокаменный дворец со всеми удобствами?

Он разъяренно скинул сандалии и забрался в шалаш. Я осторожно пристроилась рядом.

— Ты думаешь, они прошли через все, что мы проходим? — спрашиваю его.

— Ясен пень, не проходили. Иначе понимали бы, что к чему. Это же прирожденные шпионы! Или как ты там их называешь?

— Следопыты.

— Во-во! Постоянно следят и испытывают.

— Еще смотрители, наблюдатели. Когда как.

— Заносчики, — продлевает список Александр. — Они же все заносят в свои анналы. Вот и доску записали, только не зарегистрировали, гады.

— Капитаны, — подхватываю я. — Высматривают в подзорные трубы, не вырастет ли где среди бескрайнего пустыря обитаемый островок из досок.

— Тогда лучше домовые. Эдакие вездесущие, пронырливые невидимки. Знаешь, у меня такое чувство, будто они и сейчас находятся между нами.

Мы дотронулись до травы, на которой лежали.

— Нет, наш дом только для нас. А они просто в курсе этого, вот и все.

Мы еще долго отыгрывались на наших соглядатаях, придумывая им за глаза всякие прозвища. Мы старались задеть их хоть чем-нибудь, но прекрасно понимали, что они неуязвимы и что, пока у нас ничего существенного нет, их власть всегда будет сильнее наших чувств. Мы договорились воспринимать их только как внешние обстоятельства или внутренние ограничения, сломать которые пока нам не по зубам.

Осень

Все началось с того, что Саша решил не успокаиваться на одной доске. Ему не терпелось показать «этим кретинам», чего мы по-настоящему стоим.

— Стена будет готова за неделю, — заверил Саша.

Для зачина требовалось как минимум две жерди, которые будут держать нашу будущую стенку в вертикальном положении. Мы отправились за ними в лес. Куда же еще? Но найти подходящий сухостой намного труднее, чем мелкий хворост. На жерди в нищих краях спрос особый. Мы долго бродили, но ничего сносного так и не попалось. Я залезла в какую-то непроходимую кустистую чащу и увидела… Нет, не сушняк, и не валежник, и даже не костер из сухих веток. На одной из молоденьких березок на самой нижней ветке болтался одинокий листок, но не радостно зеленый, как его верхние собратья, а желтый.

Это была еще не осень, а только первые, но слишком явные ее признаки. Ломая на ходу сучья, я бросилась к Саше. Он шарил неподалеку, потому сразу откликнулся на мой зов.

— Что, нашла жердину?

— Хуже. Там… — я не знала, с чего начать.

— Что, медведь? Брось, здесь нет зверей. Одни люди.

— Ты ничего не понимаешь! — я всплеснула руками от досады. — Ходишь как ни в чем не бывало, посвистываешь, прутики собираешь. А там… уже осень.

Я показала где. Саша не поверил и пошел со мной взглянуть.

— Всего один лист? Чего ты испугалась? Это просто засыхающая ветка. Осень местного значения, которую нельзя рассматривать в глобальном масштабе.

Но через несколько шагов он сам наткнулся на еще один желтый лист и тоже заволновался. Не уняла нашего беспокойства и сушина подходящей высоты, обнаруженная рядом. Всю дорогу назад мы не разговаривали. Каждый был занят своими мыслями. Что, если осень уже началась? Это значит, в любой день температура может опуститься до того уровня, на котором нам не выжить. Как листьям.

«Дом», — с тревогой смотрю я на Сашу.

«Дом», — таким же взглядом отвечает мне он.

Что предпринять для спасения нашего дома и себя самих от надвигающейся осени? Ничего не приходит на ум, кроме как сдаться очередной канаве, пусть даже потом и быть погребенными в ее мрачных недрах… Мы выходим на работу вместе и засветло, как раньше.

— Чувствуешь, сквозит? — я кутаюсь в свою грязную тряпку. Так и не успела летом постирать.

— Ерунда. Так всегда по утрам, — Саша держится бодро, но и он ежится. — Засыпая, я вчера подсчитал, сколько примерно дней прошло с начала лета.

— Это когда ты здесь появился?

— Ну да. В общем, у меня получилось не больше двух месяцев. Значит, у нас в запасе еще целых тридцать дней. А там как придется.

Мы домаршировали до города, попеременно облачаясь в сандалии, поскольку и ногам было зябко сегодня, а там сразу же пристроились в ряды безработных. На наш третий номер в этот раз отреагировали весьма оперативно. Нас отвели к новой траншее, дальше той, что мы долбали прежде. Сейчас на наших глазах ту закапывали другие люди. Вот это работа! Берешь и легко кидаешь вниз. Мы с завистью переглянулись.

— А какие номера здесь пашут? — осведомился Саша.

— Начиная с четвертого, — сухо ответил провожатый.

Это прибавило сил, хотя и ненадолго. Кроме четвертого номера существовала еще и осень, которая уже накрывала все вокруг своим колпаком, а мы остались мариноваться в качестве приправы для ее будущих урожаев. Осень чувствовалась и под землей. Грунт сделался твердым и неподатливым, словно окоченел от ее приближения. А пальцы одеревенели и напрочь забыли, как управляться с лопатой. Несколько раз я порывалась лечь на дно и дать себя засыпать. Но подходил Саша и подымал меня вместе с инвентарем.

— Идет, — тихо говорил он, чтобы не тратить энергию на разговоры.

— Кто? Надзиратель?

— Осень.

Я вдруг представила, что рою убежище от нее, где собираюсь отоспаться до следующего лета.

Я почему-то подумала, что в земле будет тепло. Свернусь калачиком, окопаю себя со всех сторон и засну. Только бы вырыть нору поглубже. И побыстрее. Но, как назло, лопата застревает — ни туда ни сюда. Я зову Сашу. Он помогает, хотя ему самому несладко. Мы вместе тянем черенок и после нескольких попыток вытаскиваем заступ. Сказать ему, что я собираюсь спрятаться от осени в землю? Пока не стоит… Я снова рою — корчую осень, освобождая место для себя. Может, уже пора залечь? Еще пара лопат, и я упаду в эту непроглядную черноту без всяких вопросов… Меня грубо останавливают. Оказывается, пока я решалась, работа закончилась. Не судьба.

С дрожью в конечностях подходим к баракам. Чего следует ожидать за такое копание? Так и есть — двадцать копеек на двоих. Но Саша доволен. Тогда и я тоже. Пытаюсь улыбнуться.

— Теперь скорее на базар! — командует он. — Ах да, сначала перекусим. А потом на базар. Я знаю, где продают отличные доски.

— Доски?! — Этого мне недоставало. — Их же придется нести на себе.

— А ты думала, они полетят сами? Ведь им даже адрес не сообщить.

Мы положили их на плечи, по одному концу на каждое плечо. Для моих плеч доски оказались слишком широкие и неудобные, а их тяжесть вызывала ломоту в руках вдобавок к той, заработанной на рытье траншеи. Саша подбадривал, говорил, хорошо, что они такие широкие — покроют большее пространство нашего дома. Но я воспринимала его слова как издевательство и готова была прибить его одной из досок. Почувствовав это, Саша тут же перешел на нейтральную тему, а именно стал объявлять мне, сколько шагов осталось до дома. Это другое дело, теперь он мне был нужен, поскольку сама измерять эти чудовищные расстояния я не могла. В этот раз Саша отсчитал 26 565 шагов — получилось больше из-за груза, — и мы пришли.

В течение нескольких дней про доски не вспоминали. Слегли окончательно. Не знаю, сколько времени мы не отрывали головы от земли, сколько драгоценных летних дней потеряли, но когда встали, были еще очень слабы. Даже поход в город за подкреплением тяготил. Мы пытались четыре раза пройти по очереди за супом, но нас каким-то образом вычислили и по второму разу не дали, пригрозив поварешкой. Только зря отстояли. Везде слежка. Как это мерзко!

Доски лежали в шалаше, и, как ни крути, нам не к чему их было приложить. Жердина и гвоздь тоже валялись без дела, а первая доска все еще нависала над шатким склоном. Чтобы покрыть стену шириной в один метр, требовались еще две доски, одна жердина, две перекладины и некое подобие молотка. Если молоток можно взять в аренду, то все остальное нужно было покупать. И надвигающийся холод гнал нас из дома. Саше ничего не оставалось, как снова заняться рытьем, а мне выпали поиски жерди. Я надела сандалии и пошла.

Еще издали я заметила существенные изменения в облике нашего леса. Страшные дела творились в нем. Сначала мне показалось, что это солнце играет листвой, оставляя на ней свои огненные блики. Но нет, зря я тешу себя фантазиями. Кроны деревьев безнадежно желтеют. Я боюсь входить. Застыла на обочине и жду. Чего? Неужели того, что они снова позеленеют? Из будки высовываются смотрители леса, облизываются — должно быть, только что поели.

— Поторопитесь! — кричат они мне. — Сезон на дрова скоро закончится!

— А что, уже осень?

— Она самая.

У меня все опускается внутри. Почему же так быстро? Ведь Саша вычислял — еще целый месяц. Ах да, мы же болели бог знает сколько, да и он мог ошибиться. Время не повернуть вспять, как не сделать теплой воду в реке. Назад пути нет, и я вхожу в лес.

Изнутри он еще страшнее. Листья, которые я так ненавидела летом, валятся отовсюду — желтые, красные рыжие, даже зеленые, но все равно мертвые. А те, что давно упали, лежат на земле скрюченные, точь-в-точь как я когда-то. Будто им не хватает места. Мне тоже предстоит свернуться и пролежать в таком состоянии всю зиму, потому что она скоро займет мой дом, не оставив мне места.

Дереву суждено умирать годами. И осенний листопад — это всего-навсего репетиция его гибели. Грустная репетиция. Завяли цветы, опали листья — «как жаль», говорим мы и ждем рождения новых. Я вспоминаю городских бездомных. С каким трудом, с какой болью они отрывались от забора, словно листья от ветки. Они были еще полны желания, могли строить дома, рыть землю, а вместо этого их увозили туда, где им вряд ли найдется применение. И эти мертвые листья могут проявить себя разве что в трупном запахе. Своего рода высвобождение энергии жизни. Прелый сладковатый настой, напоминающий запах свежей рыбы. Свежепойманной рыбы… Когда у меня будет сад, я не позволю листьям лежать на стылой почве. Я сожгу их и похороню. Пусть отдают земле свою смерть.

Я сидела на старом пне и отрешенно смотрела, как опадали мои последние надежды. Скоро их не останется совсем. Я закоченела в скрюченном положении и думала, уже не выйду из него никогда. Но в какой-то момент почувствовала, что могу встать. Встала, сделала шаг, потом еще, словно это были первые шаги в моей жизни. Их потребовалось много, очень много, чтобы дойти до дома.

Дома было все то же самое — пустота и покой. Саша еще не возвращался. Наверное, получил работу. Это меня несколько ободрило, но ненадолго. Когда он появился на дороге, дух мой пал окончательно. Саша двигался, казалось, по инерции, поминутно оглядываясь, словно что-то забыл взять, а завидев меня, и вовсе остановился, раздумывая, идти ли ему дальше. Я безучастно наблюдала, готовая ко всему. Но он подошел, сел рядом и не сказал ни слова, только медленно разжал кулак и про тянул покоящуюся на ладони маленькую искорку. Это была монетка, совсем крохотная, достоинством в одну копейку.

— Нашел? — с тревогой спросила я.

Саша покачал головой и уставился в пустоту, все еще простирающуюся вокруг нашего дома, я не стала больше ничего выяснять, забралась шалаша и прижалась спиной к доске, я всегда так делала, когда уходила в себя. Тогда мне необходимо было прислониться к чему-нибудь твердому, основательному. Я прижималась и думала неизвестно о чем, но уж точно не о том, что можно купить на одну копейку. Вдруг Саша резко обернулся.

— А ты нашла жердь?

Оказывается, я была его последней надеждой. Но увы, он мог бы и не спрашивать. Я отстранилась и закрыла глаза.

Больше мы не разговаривали. Просто легли спать. Я долго ворочалась на земле, стылой от осенних заморозков, пока не впала в забытье. Когда же проснулась, первое, что увидела, — Сашино лицо, оживленное, как два дня назад.

— У меня есть выход! — радостно сообщает он.

— У меня тоже, — не отстаю я.

— У тебя какой?

— Третий.

— Надо же, и у меня третий.

— Значит, решено.

— Конечно, раз мы оба до него додумались. А у тебя есть кто-нибудь на примете?

— Есть.

Я вспоминаю мою дорожную блондинку, встреченную в первый день. Вариант, конечно, сомнительный, но других кандидатур у нас нет. Саша сказал, что нужно идти немедленно. Он уже загорелся новым планом, оттого и дома ему не сиделось. Но я-то не знала, куда идти. Помнила только, что незнакомка двигалась в противоположном от леса направлении. До развилки мы добежали быстро. Повернули направо и так же быстро преодолели следующий отрезок пути. Лес встретил нас сурово. Рыба-осень пахнула из самой гущи затхлостью и холодом. Деревья пребывали в плачевном состоянии. Редкие листья трепетали на ветру. И такие перемены всего за один день!

Мне стало не по себе, но признаваться в этом я не спешила. Саша тоже шел молча, шмыгал носом и старался смотреть перед собой, даже начал привычно отсчитывать шаги до нового места.

— Теперь куда? — спросил он, когда уродливый лес остался позади.

Я показала на ответвление от главной дороги, мы повернули и зашагали, обгоняя друг друга. Заметив, что я замедлила шаг, Саша тоже остановился. Я кивнула в сторону участка, где сидела белокурая голая женщина. Мы осторожно подошли. По периметру квадратного метра были расставлены прутья, согнутые и связанные сверху так, что получалось нечто вроде клетки, внутри которой и находилась наша очаровательная кандидатка на третьего.

Девушка с любопытством нас оглядывала. Ее тонкая белая кожа посинела и огрубела от холода, не спасала и тоненькая набедренная повязка, такая же узкая, как разрез ее глаз. А прутья дома были настолько редкими, что не составило бы труда просунуть между ними руку, а то и две. Мы ей представились.

— Марина, — отозвалась девушка и шевельнулась, меняя позу. При этом ее тряпочка окончательно слетела с бедер. Саша поморщился.

— Вам тут не холодно?

— Нет. Вот только пить хочется.

— И все? — удивилась я.

— Все. У вас, я вижу, миска есть, — она сама просунула руку между прутьев и манерно взмахнула в воздухе. — Мужчина, сделайте одолжение, принесите мне воды. Но не из той речки, где все испражняются, а дальше…

— Скоро дождь будет, вот и напьетесь! — резко оборвал ее Саша, собираясь уходить, но явно не за водой.

— Погоди! — я не могла просто так расстаться. — Посмотри, эти ветки легко разбираются. Пристроим их к шалашу. Или сделаем еще один, на дополнительной площади. Это же возможно — перенести участок отсюда к нам? Перенесем, зарегистрируем, и все будет здорово. Правда?

— Да вы рехнулись, что ли?! — закричала женщина, вмиг отбросив всю томность. — Как вы смеете вторгаться в мой дом и делить мою собственность? Я сейчас охранников позову! И вас не только отсюда, вообще из жизни вышвырнут!

— Пойдем! Что ты от нее еще хочешь? — Саша взял меня за руку и поволок обратно. — Не задерживайся!

— Вот именно! — вопила вслед наша потенциальная спутница. — Советую не задерживаться и впредь не появляться на моей дороге!

Она возмущалась по поводу еще чего-то, но я не слышала. Саша с силой тащил меня прочь. Он был зол. А мне было холодно и одиноко. Я рванулась и выдернула руку.

— Не расстраивайся! — он внезапно подобрел. — Она все равно долго не протянет. Ты видела ее лачугу? Это ж не дом — каркас один. Как в нем жить? Да и от всего остального далековато. До леса я насчитал шестнадцать тысяч триста двадцать шагов, а там еще…

— Совершенно взбалмошная особа! — я знала, чем себя утешить.

— Не говори! — подхватил Саша. — Мы бы с ней не ужились. Зимой и без того придется несладко.

— Как же мы теперь ее переживем?

— Переживем… как-нибудь.

За разговорами мы минули лес и добрались до развилки. Перед нами встал выбор: идти домой или в город. Солнце уже клонилось к горизонту, и ничего приятного поход в город не сулил. Значит, опять в холодный пустой шалаш?

— Спустимся к речке, я смою кровь. Опять поранил палец.

— Надень мои… то есть наши сандалии.

— Да ничего, я привык босиком.

Мы спустились. Несмотря на поздний вечер, народу на берегу было много. Теперь все старались мыться в конце дня, пока вода теплая, потому что за ночь она остывала настолько, что при погружении сводило руки и ноги. Наши туалетные кусты облетели и выглядели совсем неприлично. Люди, сидевшие там, напряженно вглядывались в торчащие отовсюду колючки, не защищаясь от их болезненных уколов и никого не стесняясь. У меня не было желания пристраиваться к их тесной компании. Я вернулась к реке. Саша стоял по колено в воде, фыркал, отплевывался, дергался, но, подавляя судороги, продолжал мыться. Потом еще несколько минут прыгал на берегу, чтобы согреться. Заметив меня, он наконец окончил свои процедуры.

— Ну что, пошли?.. Уже поздно.

Саша выбрался на дорогу и ждет меня. Он тянет руку, чтобы помочь мне подняться с крутого спуска.

Я упираюсь. Перебираю ногами по скользким буграм, делая вид, что падаю.

— Да ты совсем обессилела. Ничего, выспишься, завтра все неприятности забудешь. Ставь ногу сюда. Давай же.

— Саша! — я подворачиваю ногу.

— Что? Тебе плохо? Нога не выпрямляется?

Я ставлю ногу прямее некуда и резво выбираюсь на дорогу. Встаю напротив него. Распрямляюсь, назло ветру и холоду.

— Саша, я не пойду домой.

— Что? Куда не пойду?.. То есть почему не пойду?

— Домой. Не пойду, — делаю акцент на каждом слове.

— Да почему?! — Саша кричит. Думает, будто от крика у меня произойдет переключение в мозгу в сторону более объяснимых желаний. Но я тверда, как кирпичная стенка.

— Не хочу. Не имеет смысла.

— Какого тебе еще смысла недостает? Послушай, ты сходишь с ума! — от возбуждения Саша сам вот-вот лишится рассудка.

Люди, которые только что сидели в кустах там, внизу, уже вылезли на дорогу и смотрят на нас испуганно.

— Пошли отсюда! Кыш! Кыш! — цыкаю я на них. Я имею право — не сидела с ними. Все фигуры исчезают в плотных сумерках. Остается один Саша.

— И куда же ты хочешь? — спрашивает он чуть спокойнее. Видимо, выкричался.

— Не знаю. В город, — бросаю я первое пришедшее на ум слово и разворачиваюсь по указанному направлению. Но Саша не сдается, он догоняет меня и вновь пытается образумить.

— Не валяй дурака! Пойдем домой. Ты заснешь, и все будет…

— Не будет. Уже ничего не будет! И нас, может, завтра тоже не будет.

Я удивляюсь, как он этого не понимает.

— Но ты же сама говорила, что дом нельзя оставлять на ночь. По инструкции он должен быть заперт снаружи. А в нашем шалаше с двух сторон дырки. Как он может быть заперт?

— Самое время считать шаги, — усмехаюсь я. И иду, иду, ни на что не обращая внимания. В темноте трудно что-либо заметить.

А город был освещен, хотя и пребывал в полудреме. Несколько фонарей обнажали пустынные места, которые словно и не знали людей. Бараки очистились от посетителей, а работодатели оттаскивали последних, заночевавших у дверей. Рыночную калитку тревожил лишь ветер, и она поскрипывала непривычно тихо, жалуясь на заржавевшие петли. И только вдоль забора наблюдалось оживление. Там устраивались на ночь бездомные. На вечную ночь.

— Хочу на них посмотреть, — я и не ждала Сашиного одобрения, но он не отставал ни на шаг, и мы вместе подошли к забору.

В этот раз людей было больше, и все имели вид лежалого отмороженного товара. Однако спать никто не собирался, люди переговаривались, а вновь прибывающих встречали чересчур уж веселыми репликами.

— Милости просим!

— Давно сидите?

— С самого утра. Вчера не успели забрать.

— А скоро приедут?

— Надеемся. Говорят, сегодня всем места хватит.

— Вот и славно. Стало быть, конец мучениям.

Никто не кричал ни про какую весну, не вспоминал о доме, просто садился, облегченно вздохнув, и начинал ждать. Нас встретили злобными усмешками.

— Ошиб-лись ад-ре-сом, граж-да-не! — выдавили одни.

— В таком наряде, барышня, не сюда нужно! Вам же еще есть что продавать.

— Мы сами знаем, куда нам нужно! — отрезал Саша.

— Пода-а-айте на пропита-а-ание! — проблеяли ему в ответ.

Кругом засмеялись и подхватили:

— Лучше на поднятие коэффициента! А то он у нас того… хиловат.

Смех перешел в дружный гогот. Действительно, пора было убираться, пока не подоспели «чистильщики заборов». Впотьмах мы пробирались сквозь сомкнутые ряды подзаборников, спотыкались об их ноги, даже о безногих спотыкались, извинялись и тут же наталкивались на следующего. Некоторые специально делали подножки, и каждый считал своим долгом отпустить в наш адрес колкое замечание или скабрезную шутку. Если бы у них было что-то в руках, уверена, они бросались бы в нас этим. Слава богу, кроме гадливых улыбочек и безудержного дикого хохота они больше ничего не имели. И не оставили после себя ничего, кроме проданных домов и грязных воспоминаний. Впрочем, последних не будет. Я постараюсь забыть их и никогда не возвращаться к этому месту. Уж лучше дома, в шалаше, когда никто не видит твоих слез, не слышит ругательств, рвущихся в ответ на глухоту и безразличие здешнего мира.

А голая толпа продолжала бесноваться. Тем поразительнее выглядело на ее фоне лицо одного бездомного, пристроившегося с краю забора, почти на дороге. Он тоже улыбался нам, однако не ехидно и цинично, а как-то слабо.

— Что, ты тоже? — спрашиваю я.

— Я?.. — от неожиданности он смутился. — Да.

— Как же тебя угораздило? — подключается Саша.

— Не могу его видеть.

— Кого?

— Дом, — вздыхает бездомный. — Он меня страшит. Такой голый и жалкий.

— На себя посмотри, — советует Александр.

Надо признаться, наш собеседник выглядит более чем плачевно. Кроме посиневшей, а местами и почерневшей от холода кожи, на нем ничего нет. Исхудавшее лицо, светлые, будто вылинявшие глаза.

— Где же теперь твой дом?

— Там остался.

— Неужто забор лучше?

— Хуже, — соглашается незнакомец.

Мыс Сашей сочувственно вздыхаем и разворачиваемся, собираясь покинуть злачное место.

— Постойте! — бездомный вскакивает. Откуда только силы взялись? — Купите.

— Что? — мы не понимаем. Бедняга, вероятно, не в себе.

— Дом купите.

— Чей?

— Мой.

— У тебя есть дом?!

— Есть, я же рассказывал, — он начинает суетиться возле нас. — Купите, стоит рубль. Хороший дом — метр на метр. Земля плотная. И недалеко отсюда. Рубль — это стандартная цена. Купите.

Мы озадачены. Стоим и соображаем, что делать.

— А зачем тебе рубль? — интересуется Саша, но только чтобы оттянуть время до окончательного решения.

— Одеяло куплю, — не задумываясь, отвечает тот.

— У нас нет рубля, — мне невмоготу испытывать дальше его терпение.

— Но, может, тогда, — у него есть еще попытка, — хотя бы девяносто копеек.

— У нас вообще денег нет, — мы не оправдываем его доверие.

— А что есть?

— Дом, — сообщает вдруг Саша и начинает расписывать его достоинства.

— Ух ты! Целый шалаш!.. И доски настоящие?! — у горемыки пересыхает во рту от восхищения. — И сколько вас там, двое?

— Двое. Будешь третьим? — спрашивает наконец Александр, предварительно обменявшись со мной взглядом.

— Я?! — полная растерянность с его стороны.

— Ты. Только тебе придется потрудиться, а то мы уже не в состоянии.

— Конечно, разумеется, сколько угодно.

Он машет руками, и мы видим, что энергии у него еще достаточно.

— Сколько угодно ты тоже не сможешь. Работа тяжелая. Это тебе не под забором валяться.

Я делаю Саше знак, чтобы он оставил забор в покое.

Теперь мы все втроем торопимся домой. Наш новый сожитель обут в сандалии, я дала ему косынку, чтобы прикрыться. Он на седьмом небе от счастья. Кажется, вот-вот взлетит. В нашей обуви. А я еще развлекаю его разговорами.

— Представляешь, отсюда до нашего дома ровно двадцать шесть тысяч четыреста семьдесят восемь шагов. Саша сосчитал, — преподношу ему в качестве неоспоримого факта.

— Здорово!

— Не семьдесят восемь, а восемьдесят семь, — поправляет наш счетовод. — А тебя как зовут?

— Вениамин.

— И у нас 000 003…

Поиски смысла жизни

Мы вломились в сторожку все втроем уже глубокой ночью и потребовали, чтобы нас оприходовали. Веню мы предъявили в качестве нового жильца и настаивали на немедленном переводе его участка в наши владения. Саша заикнулся было насчет четвертого индекса, но его тут же осадили, напомнив про стенку. Они сказали, что человек — это еще не номер, пустым человеком статус не поднимешь и что, наоборот, все наши вещи теперь будут делиться натрое и повышение мы получим одно на троих.

— У вас люди появляются чаще, чем доски, — добавили они, смеясь.

Но Вениамина все-таки вписали и даже прошли вместе с нами к шалашу, чтобы на месте, светя фонариками, отмерить дополнительный квадратный метр. Мы приделали его справа от шалаша, впритык к дороге. После стольких впечатлений за день все буквально валились с ног от усталости. Однако лезть в шалаш Веня наотрез отказался, объяснив, что еще ничего не заработал и потому недостоин спать в тепле и удобстве. Это в нашем-то шалаше тепло и удобно? Мы оставили его на его законной территории, а сами залегли на подстилку из сухой травы и пожелали друг другу доброй ночи. Третий голос нам пожелал того же.

Следующий день выдался весьма бурным на события. Их было столько, что меня бросало в жар от их постоянной смены. С самого утра мы спланировали наши действия до мельчайших деталей. Саша с Вениамином сразу отправились в город, я — за жердью. Теперь-то я ее обязательно найду, раз все так хорошо складывается. И сандалии достались мне — в лесу без обуви много не находишь. До развилки шагали вместе, обсуждая моменты предстоящих трудовых мероприятий. Мы так разгорячились, что не заметили дождь, который накрапывал уже в начале пути, а когда я дошла до леса, превратился в нудную морось.

Про мои мытарства в лесу лучше не распространяться. Тех, кто отважился заняться поиском сухостоя в дождь, было мало, и выглядели они сомнамбулами, бродили с отсутствующими взглядами вокруг деревьев, реагируя только на сушняк. Я шла прямо, не обходя препятствий, лишь медленно перешагивая через них. Смотрела, не мигая, и двигалась на ощупь, как в потемках. И все-таки я нашла жердь — старый засохший ствол какой-то елки, весь в колючках, сужающийся кверху, но в целом вполне подходящий.

На обратном пути я очень спешила. Разогрелась настолько, что пар валил изо рта. Это означало, что температура упала еще на несколько градусов. Забрасываю елку в шалаш и, не теряя ни секунды, бегу в город. Забегаю в кусты. Плевать, что на ходу. Нет времени… Саша уже ждет у базарных ворот и докладывает обстановку.

— Он устроился. Я дал ему свои брюки. И стоило ему их надеть, да еще выкрикнуть наш номер, его тут же взяли.

— Я же говорила! — ликую я. — Первый раз всегда везет.

— Сейчас он в траншее. Я пока присмотрел нужные детали. Пойдем.

— А я нашла жердь.

— Молодец.

— Только она…

Мы скрываемся в людском потоке. Нас заглатывают. Саша, разгребая всех, пробирается вперед. Я следом. То и дело выныриваю из толпы и, захлебываясь в чужих голосах, пытаюсь досказать про елку. Саша оглядывается, ему плохо слышно, тянет руку, чтобы вытащить меня из потока, но потом машет ею.

— Пробирайся! Потом доскажешь.

У нас все уже отработано и обговорено. После рынка мы подходим к траншейному бараку. Но работники еще не возвращались. Саша остается ждать, а я, согласно нашему плану, отправляюсь по другим делам. Эти другие дела находятся в дальних бараках, где у меня ответственное поручение — разузнать про нашу будущую работу. В первом бараке работают начиная с четвертого номера.

— У нас завтра будет четвертый, — заверяю я.

— А у меня через год будет двадцать пятый, ну и что? — заносчиво отзывается мужчина в брюках и клетчатой засаленной рубашке.

— Так нам можно будет завтра устроиться? — не отступаю я.

— Здесь все можно, но до известных пределов.

— Вы спросите еще в той конторе, — указывает мне другой мужчина, полюбезнее, на следующий по курсу барак. — Там как раз для женщин.

Иду к следующему. Действительно, его осаждают сплошь женщины. Все, естественно, приодетые. Сомневаюсь, что мне перепадет хоть одно рабочее место, но на всякий случай интересуюсь условиями. Держусь независимо. Платье, сандалии. Эх, надо было еще миску прихватить для полного комплекта. Но со мной, как ни странно, и без миски весьма приветливо разговаривают. Работа сидячая — невероятно, неужели без физических нагрузок? Шитье. Но света нет — барак не освещается, напрочь отсутствуют окна и лампочки. Расплачиваются не деньгами, а лоскутками. За пять метров прошитой ткани — один лоскуток. Большой? Маленький, десять сантиметров по ширине. Впрочем, если хозяева недовольны, и его не получишь. Немыслимо! За что же работать? Только за надежду, что получится в следующий раз? Но зато с четвертым номером гарантированно берут — зимой все равно работников не хватает.

Я возвращаюсь. Все узнала. Спешу обрадовать ребят. Они уже вместе. Веня чуть держится на ногах, но улыбается мне, показывая горстку монет в Сашиной ладони. Пятьдесят копеек. Совсем неплохо. На этом этапе можно и перекусить. Пристраиваемся к толпе голодающих, деловито обсуждая последние новости.

— Какая там работа? — Веню это интересует больше всего. У него еще дрожат руки после лопаты.

— Легче. Намного легче, — торопится ответить Александр. — Сегодня ты поднимал землю, а завтра будешь ее сбрасывать. Чувствуешь разницу?

Веня прочувствовал и успокоился. Он знал, что сейчас будет суп, а через какое-то время и дом. А я вернулась к нашим заботам.

— Значит, ты считаешь, мне нужно заняться шитьем? — допытываюсь у Саши.

— Думаю, стоит попробовать.

— Да я ж там замерзну. И потом, зачем нам лоскутки вместо денег?

— Из них можно сшить все, что угодно. Хоть целое одеяло.

— Одеяло? — оживляется Веня.

— Конечно! И еще много чего. По-моему, это замечательная работа. А с лопатой пообниматься всегда успеешь.

Тут раздается лязг бидонов, и мы замолкаем, устремляясь к месту раздачи. Теперь у нас три места в очереди. Стоим, переглядываемся и подумываем еще об одной миске. Веня ест первым. Даже не ест, а залпом выливает похлебку себе в рот, заглатывая и твердые ингредиенты. Только кадык ходит вверх-вниз.

— Никогда ничего вкуснее не ел! — облизав миску, он передает ее дальше. Удивительно, но сегодняшние помои и мне показались удобоваримыми. Саша на этот счет не высказывался, он спешил на распродажу досок. Мы и так уже задержались и не укладывались в график.

На базаре все было просмотрено и отобрано заранее, торги не заняли много времени. Итак, на выходе из города мы имели две отличнейшие доски по десять копеек, две метровые перекладины — тонкие и кривые, но зато по четыре копейки за каждую. Кроме того, Веня обзавелся штанами. Конечно, это были не такие добротные брюки, как у Саши, а короткие — до колен, трикотажные, темно-синего цвета панталоны за двадцать копеек, но и этими он был доволен до дрожи в коленях. Мне же купили иголку и небольшой спутанный моток серых ниток, как раз на ту пресловутую копейку, которую мы с Сашей не знали, куда девать. В общем, дело было решенным — нас ждала новая жизнь.

В эту же ночь шалаш был освобожден от стройматериалов, которые складировали на новой территории, а Веня устроился вместе с нами. Было тесно и тепло, поскольку меня уложили посередине и всю ночь подпирали с боков двое мужчин. Я боялась толкнуть кого-нибудь во сне и часто просыпалась, приподнимаясь на руках, чтобы перевернуться на другой бок. Ни свет ни заря Веня побежал в город добывать в аренду молоток и лопату. Стало свободнее, но вместе с тем холоднее. Ноги зябли на улице, а сандалий уже и след простыл.

День пролетел незаметно. Мы были полностью заняты досками и не замечали течение времени. Вместо молотка Веня притащил увесистый булыжник, а вместо лопатки — короткое проржавевшее кайло, и те к вечеру следовало возвратить владельцу, у которого они были арендованы. Мы лихо начали. Кайло под ударами булыжника легко входило в землю, и две ямы под жерди оформились достаточно быстро. Правда, пришлось потревожить шалаш, а именно разобрать его головную часть, но это нас не особо беспокоило. Главное на сегодня — стена. Вскоре жерди стояли, вкопанные в землю, утрамбованную все тем же булыжником.

Теперь мы достаем гвозди, собранные за лето на дороге. Сначала прибиваем перекладины, поверх них ряд из пяти досок. Мужчины знают, что делают. Работают молча и четко. Я тоже помогаю — придерживаю шалаш, чтоб не рухнул от ударов. Мне тоже дали забить два гвоздя — на левой жерди внизу и на третьей доске вверху. К вечеру стена была готова. Она стояла посреди пустыря, основательная и самодостаточная, словно это была дверь в другой мир, в который мы хотим перейти из этого мира — пустого и остывающего с каждым днем.

Мы выбегали на дорогу и смотрели со стороны, как стоит наша стена, отодвигаясь все дальше и дальше, чтобы определить, с какого расстояния ее уже видно. Так мы дошли до наблюдательной сторожки. Наши сторожа как раз выходили из нее, уже утеплившиеся, в наглухо застегнутых кожаных куртках.

— У нас стена! — возвещаем мы, хотя отсюда ее уже не видать.

— Видим, — отвечают смотрители и натягивают перчатки.

Саша хочет преградить им дорогу, пока они не смылись, оставив нас ни с чем, но они и сами прекрасно просчитывают ситуацию. У одного в руках вдруг оказывается журнал. Он мгновенно раскрывает его, и через минуту вожделенный четвертый индекс — в нашей графе. Александр сдержанно благодарит, я тоже бормочу «спасибо». Мы раскланиваемся, нас поздравляют, мы снова благодарим и наконец расходимся.

Веня ликует. Он первый раз присутствовал на процедуре поднятия коэффициента. Его просто распирает поделиться со всеми своим номером. Знакомые ощущения. Мы с Сашей едва сдерживаем его порывы — нельзя же с каждым встречным делиться им. А Веня уже выбирает, какой у нас будет дом, из тех, что попадаются на пути. Это мне тоже знакомо.

— Нет, только не такой. Интересно, кто его строил? Посмотрите! Весь кособокий и приплюснутый.

— Крыша не по размеру, — отмечает Саша. — Только не вздумай кричать им, какой у тебя индекс.

— А что, это такие интимные сведения?

За разговорами мы добираемся до города, где постепенно сгущаются сумерки и зажигаются фонари. Забросив инструменты их владельцу, который содержит целый склад в небольшом сарайчике, мы устремляемся к баракам. Несмотря на поздний час, жаждем поработать. Однако на новом месте получить работу еще труднее, чем на предыдущем. Мы снова в статусе безработных, хоть и с четвертым коэффициентом. Возвращаемся домой понурые и заваливаемся спать. Стена нависает над головой. Ее тень отпечатывается на шалаше даже в полной темноте. Я лежу, не шелохнувшись. Мужчины по обеим сторонам уже по ту сторону ночи. Пора и мне — утро вечера мудренее…

Как это верно сказано насчет «утра и вечера». Потому что только утром мы поняли, как это мало, убийственно мало — одна метровая стена из досок. Она не спасает ни от осени, ни от зимы, ни от холода, ни от дождя — вообще ни от чего. Пока она является лишь опознавательным знаком того, что мы тут живем. Пока живем. Дело в том, что с утра наше существование снова оказалось под угрозой.

— У меня окоченели ноги.

— Так разотри их руками.

— Рук я тоже не чувствую. Может, меня уже нет.

— Глупости. Я же тебя вижу.

— Да? И как я выгляжу?

— Вполне живенько. Не расстраивайся, я не лучше.

— Все, пора выбираться из этой могилы да топать в город. Где миска?

— Лучше спроси, где город.

По одному мы выползали из дома и принимались разминать конечности. Прыгали, бегали на месте. А потом все дружно уставились на стенку, пытаясь зарядиться от нее положительными эмоциями на день, который обещал быть тяжелым и длинным. Но стенка больше не впечатляла.

— Ничего, мы построим еще, — утешал всех Саша. — Будем постепенно прибавлять по досочке. Не замерзнем. Утеплимся. Выживем.

Мы побрели в город. Добывать «досочки». Хотя я лично предпочла бы утеплиться одеждой. Но Саша сказал, что из тех кусков, которые я заработаю, сварганить ее будет не проблема. А Веня настаивал на одеяле. Это было его бредовой идеей. Так мы подошли к баракам, ни о чем не договорившись. В этот день повезло только Саше. Как всегда, он был самым представительным из нас — высокий, сильный, к тому же в брюках. Он искренне обрадовался возможности разогреться тяжелыми физическими упражнениями. Пока Саша работал, мы с Веней слонялись по рынку, подбирая доски нужной длины. Приглядели штук восемь, но Саша заработал только на пять.

Опустошая миску прокисшего супа, что мы припасли с обеда, Саша рассказывал, что нынешняя работа тоже «не фонтан», что донести груженую лопату до края траншеи стоит недюжинных сил и совсем немного денег, а надсмотрщики так и норовят пнуть для подгона, и ты валишься вместе с лопатой, но тебя снова достают; и так до самого конца, когда тебя, лежащего в земле, перестают различать, а потом громогласно объявляют, что сегодня работал ты из рук вон плохо. Они так всем говорят.

Мы плелись по дороге, навьюченные досками, которым была уготована печальная судьба — валяться возле шалаша, пока не будет все полностью готово для стенки. На следующий день все пришлось начинать сначала. Только в этот раз работу получила я — в пошивочной мастерской, как назвал ее Веня. Наверное, там клюнули на мое платье, понравился покрой. Работодатели, вернее работодательницы, две крупные женщины с навороченными на головах цветастыми платками, указали мне на мое рабочее место среди таких же горе-белошвеек и снабдили нитками и двумя кусками материи, которые требовалось сшить вместе. А иголка уже была при мне.

Работа шла медленно. Я дрожала, как цуцик. Пальцы сковывало холодом, они переставали слушаться. Пробовала завернуться в материю, но она ничуть не грела, к тому же в таком положении ее было неудобно сшивать. Сама работа требовала максимальной сосредоточенности, поскольку производилась в полутьме. Я тыкала иголкой наугад, постоянно попадая в пальцы. И надо было быстро слизывать кровь, чтобы она не оставалась на ткани. Со временем я нашла наконец позицию рук и материи, при которой игла входила преимущественно в последнюю. Постепенно руки примерзали: правая к иголке, левая к ткани. Я стучала по полу ногами, трясла плечами и головой, но ничего не помогало. Когда мне принесли следующий кусок, этот с трудом выдрали из моих плотно сжатых кулаков…

— Это пытка какая-то! — жаловалась я ребятам, демонстрируя два десятисантиметровых лоскутка, которые заработала.

— Ну, летом это будет хорошей работой.

Саша пытался приставить на весу один к другому.

— Да, знатное одеяло получится. Чистая шерсть. У Вени кусочки уместились на двух ладонях.

— Говорят вам, чистое наказание! — возмущаюсь я и отбираю лоскутки. — Ты представляешь, сколько нужно вкалывать, чтобы покрыть ими наши тела?

— Не расстраивайся! Если тебе так трудно сидеть и шить, попробуй побросать землю вместе с нами, — предложил Саша.

— Хорошо. Только сначала сошью эти огрызки.

Взошла полная луна, и при ее мрачном свете я сметала лоскутки и положила себе на грудь. Нет, лучше на шею. А если на плечо? Черт, куда ни положи, все равно замерзнешь… Ночью пошел дождь, к утру переросший в ливень. Естественно, мы не смогли спать. Мокрые с головы до ног, лежали и следили за студеными струями, которые просачивались из всех щелей. До утра яростный ветер трепал наш дом, с грохотом бился о стену, и с каждым ударом я все плотнее прижималась к земле.

— Сегодня уж никуда не пойдем, — подаю голос, рассчитывая на беспрекословное одобрение.

— Нет, как раз сегодня и нужно идти, — поднимает голову Саша. — Есть шанс получить работу. Причем всем троим.

— В такую погоду?!

— Именно в такую. Надеюсь, она отпугнет наших конкурентов с высокими коэффициентами.

Я смотрю, Веня тоже согласен. Я в меньшинстве. Подчиняюсь. Медленно вытряхиваюсь из шалаша вслед за ними. Сплошная темень, но и сквозь нее видно, что небо обложено тучами намертво. Инстинктивно начинаю дрожать на ветру.

— Не стой! Пошли, пошли!

Продираемся в темноте. Забыли миску. Возвращаемся. Веня надевает миску на голову. Крупные капли дождя барабанят по жестяной поверхности. Меня это раздражает. Тогда он надевает миску на голову мне, и я уже ничего не чувствую.

Саша, как всегда, оказался прав. Нас взяли, всех троих. Мы встали по краю траншеи, рядом с кучами земли, которые через несколько часов должны лежать в яме. Ветер бросает меня из стороны в сторону и продувает насквозь. Если бы не лопата, давно улетела бы отсюда в какие-нибудь дальние края, где нет зимы. Пытаюсь донести горсть земли, не рассыпав, иначе придется собирать руками. Несу осторожно, словно лопата нагружена драгоценностями или дерьмом. Только бы не уронить раньше времени… Так и есть! Неудачно разворачиваюсь и лечу в пропасть. Сверху меня обливают дождем и обсыпают липкими комьями тяжелого грунта. Никто не заглядывает узнать, что там валяется в траншее.

— Саша!.. Саша! — кричу я, но себя не слышу. Может, и не кричу вовсе. Но вижу Сашину голову у края траншеи и понимаю, что все-таки кричу. Нет, с лопатой покончено. Навсегда. Навсегда…

Итого, в своих стертых мокрых грязных кулаках мы имеем: я — десять копеек, Вениамин — пятьдесят, Саша — шестьдесят. В сумме один рубль двадцать копеек. Целое состояние. Но, надо сказать, мы так внезапно приступили к работе, что не успели обсудить, на что пойдут такие большие деньги. Какие у нас на сегодня приоритеты? Дом или одежда? Согласились на то и на другое поровну. Стоим в очереди за ледяной похлебкой, а каждый думает о том, что ему ближе и роднее. Саша, вне всякого сомнения, о досках. Оглядываюсь, вижу его сосредоточенное лицо, застывшее, точно доска. А Веня о чем думает? Пока не знаю. А я? Я-то о чем? Опять о трехэтажном доме с камином и десятью, нет, тридцатью одеялами? Какая же я все-таки непрактичная. А попросту — дура.

На базаре наши мнения расходятся, как круги от утопающего. Александр стоит на пяти досках, двух перекладинах и одной жердине и не уступает ни щепки. Я хочу закутаться во что-нибудь всеобъемлющее и теплое. Веня не знает, к кому примкнуть, и только повторяет, словно заведенный:

— Скоро зима. Скоро зима.

— Это безумие — покупать жердь за деньги! — справедливо негодую я.

— А ты хочешь искать ее в лесу? — в свою очередь набрасывается Саша. — Пожалуйста!

— Боже сохрани!

Раздраженные, мы проходим по рядам. Останавливаемся, чтобы сверить наши мнения, не наметилось ли сближение, и, не сговариваясь, впиваемся глазами в раскиданную на прилавке роскошную кофту. Когда-то вязаную, местами замшелую, позеленевшую от времени, но еще хранящую тепло чьей-то шерсти, с длинными, вожделенно длинными рукавами. На ней даже болтаются две пуговицы. Веня и я умоляюще заглядываем в глаза Александру. Он и сам не выдерживает вида кофты. Сколько? Семьдесят пять. Копеек, естественно.

— Но на остальное — доски! — торопится с условием Саша.

Мы на все согласны и уже меряем кофту. На Вене, конечно, она смотрится вызывающе, зато, по его же словам, эта жакетка просто создана для моей фигуры.

— Это женская кофта, — поясняет Саша и тоже начинает ее напяливать, растягивая рукава. Покрасовавшись в ней немного, он тащит нас к доскам.

На оставшиеся деньги мы приобрели две перекладины, три доски и жердину за пять копеек. Сердце кровью обливалось, когда платили за последнюю. Но я молчала, чтобы не отправили в лес на поиски. Домой всё перли, как обычно, на себе. Передвигались медленно, отчего еще больше замерзли. У спуска к реке Веня рванул к кустам.

Саша прислонил ко мне доски и поспешил туда же. Я стою, обставленная со всех сторон деревяшками. Они давят на грудь и на спину, отдаются болью где-то на уровне живота. Стою, не шелохнувшись, и тихо реву. Дождь вторит мне. Даже небу невмоготу вытерпеть эту осень.

Оно рыдало еще несколько дней подряд. Я вернулась в пошивочный барак. Это было единственное место, куда дождь не проникал — нельзя допустить, чтобы он замочил ткани. Время от времени я получала там работу и тогда целые дни проводила без света — уходила из дома до восхода, а освобождалась, когда солнце уже скрывалось за горизонтом. Я сильно мерзла даже в любимой кофте. Волосы превращались в ледяные сосульки и свисали на глаза, заслоняя рукоделие. За свою невыразительную работу я получала совсем немного — больше трех лоскутков ни разу не дали.

Одеяло постепенно росло. Я сшивала заработанные кусочки на ходу, возвращаясь домой. В этот момент хотя бы ноги не мерзли. А у ребят работа практически встала. После того как мы соорудили вторую стенку — двухметровую западную, в которой недоставало двух досок, — в нашем доме не прибавилось ничего, не считая шитья. Но и этот тонкий отрезок длиной восемьдесят сантиметров и шириной тридцать никак не мог претендовать на звание одеяла. Мы лишь прикрывали им наши плечи и дремали, съежившись, когда произошло то, что, в общем-то, и должно было произойти.

Выпал снег.

Нас ослепило его сиянием, таким непривычным для здешнего захолустья. Утренний свет, и тот сделался неестественно белым. И пока наше дыхание превращалось внутри шалаша в пар, мы разглядывали открывающуюся за нашими ногами перспективу. Дорога была абсолютно белая и тихая, как во сне. Пара чужих ног в теплых сапогах промелькнула в треугольнике входа, за ней прокатились санки с поклажей.

— Может, сходить в город? — робко предлагает Саша.

— Зачем? — отзываюсь я, не переставая смотреть на дорогу. Ее белизна завораживает, я пытаюсь представить ее грязной, какой она была еще вчера вечером. — Думаешь, в городе нет зимы?

— А ее и здесь нет. Снег — ведь это еще не зима, — с присущим ему оптимизмом заявляет Саша.

— Тогда что же это такое, по-твоему?

— Просто осадки… А то сходили бы, разогрелись немножко.

— Ага, шаги бы посчитали! — злорадно подхватываю я.

— Впору уже считать не шаги, а следы на снегу, — подает голос Веня.

Я пролежала весь день. Ребята пару раз выходили к реке, проверяли, не замерзла ли вода, приносили мне попить в миске, но я ничего не хотела. А к вечеру снег начал таять.

— Смотрите, он тает! — Веня первый заметил прогалины. — Убирайся прочь! Вон отсюда! — он с силой пинал жидкие снеговые кочки ногами. — Быстрее!

Его битва со снегом выглядела забавно. Я даже улыбнулась. С рассветом все было уже чисто, и мы поспешили занять свои рабочие места. В этот день к нашему одеялу прибавилось еще четыре лоскутка, а дом пополнился тремя досками, гвоздями и тем самым булыжником, который раньше приходилось брать в аренду. Мы приколотили две недостающие доски, а третью установили наискось — от правого края шалаша до левой стенки, чтобы, выложив подобным образом последующие, образовать еще одну наклонную стену и крышу одновременно. Но зима прибывала намного быстрее, чем доски. Об одеяле и говорить не приходилось. И хотя Саша клятвенно заверял нас, что снег еще долго не выпадет, он все-таки выпал. Неожиданно и обильно, застав нас врасплох.

Мы сжимаемся в один большой комок, прикрываемся куцым одеяльцем и прислушиваемся, как он падает. Я призываю все свое воображение, пытаясь представить, что лежу в шалаше, одетая в платье и кофту, в сандалиях и под одеялом. Но не могу. Вокруг один пустырь — однородно белый, сквозящий и холодный, в нем похоронены я и моя одежда. Лежу с закрытыми глазами. Мы все лежим с закрытыми глазами, хотя уже давно день.

— Эй, хозяева! — зычный окрик доносится откуда-то из потустороннего мира. Он растворяется в пустыне и становится неслышным. На смену этому возникает другой: — Мы пришли записать за вами пятый индекс.

Я силюсь угадать, в какую сторону унес ветер последние слова.

— Эй, вы там замерзли все, что ли?

Прямо у наших ног появляется голова в добротной меховой шапке-ушанке. Бред какой-то.

Я снова открываю глаза — головы нет. Монотонное бормотание на дороге, хлопнули журналом, кто-то громко пожелал дальнейших успехов, и все стихло. Успехов? Интересно в чем? Меня начинает знобить. Веня уже давно дрожит. Неожиданно раздается глухой стук, и мы все одновременно вздрагиваем и приподнимаем головы. Оказывается, под натиском снега упала неоприходованная доска. Она повалилась прямо на дорогу и тут же начала припорашиваться. Никому не хотелось вылезать из шалаша и водружать ее на место, хотя каждый понимал, что лежит она до первого расторопного прохожего. А ведь это десять копеек… Первым не выдержал, разумеется, Саша.

— Что они там бубнили про пятый номер? — он отнес доску ближе к изголовью.

— Кажется, теперь наш коэффициент 000005, — равнодушно отозвался Веня.

— Так это ж замечательно! Это наш шанс.

И он принялся тормошить нас. Надо признаться, от его тумаков стало немного теплее. Саша не давал нам покоя.

— Двигайтесь давайте! Не расслабляйтесь! Пятый коэффициент! Да теперь мы получим ТАКУЮ работу! Такую!

Он попал мне по носу, и я наконец рассердилась.

— Да ту же самую работу! — ответным ударом я заехала ему в ухо.

Веня тоже подключился. Мы мутузили друг друга до изнеможения. Отдыхали и начинали снова, пока не разогрелись и не уморились окончательно. Теперь можно было выглянуть из шалаша. Снег по-прежнему лежал ровным слоем, его даже стало больше. Никуда не денешься, придется идти на работу.

В городе народу поубавилось. У бараков тоже. С пятым коэффициентом мы быстро оказались при деле. Только надолго ли? С кусками материи я забилась в самый угол, но никак не могла начать шить. Растирала ладони, трясла, стучала костяшками пальцев друг о друга, даже кусала. Но руки напрочь забыли, как это — работать. Иголка выскользнула из пальцев. Я наклонила голову, шаря под ногами. В таком наклонном положении у меня закружилась голова, но я не смела подняться, не найдя свою вещь. Меня начало тошнить, в конце концов я потеряла сознание и рухнула, сильно ударившись лбом о землю…

Должно быть, меня вынесли из барака и положили рядом на снег. Естественно, ничего не заплатив. Так я враз лишилась работы и иголки. Оставалось только потерять дом. Какое-то время я еще была в беспамятстве, а когда очнулась, различила перед собой две склоненные фигуры — Сашу и Веню. Они держали тарелку супа и каждый по две доски и смотрели на меня испуганно. Меня трясут. Я это чувствую, потому что мне больно. Больно прежде всего где-то в связках у рта. Открываю глаза и вижу, как Саша трудится над моими челюстями, раздвигая их, а Веня тонкой струйкой вливает мне в рот холоднющую жижу из миски. Я с усилием делаю глоток. Жижа стекает по горлу внутрь.

— Вот молодец! Сейчас домой пойдем, — Саша вынимает пальцы из моего рта, который по-прежнему открыт, и туда поступает очередная порция похлебки. — Смотри, какие мы досочки купили. Теперь будет еще теплее.

Куда уж теплее! Я смотрю на ребят. Босиком, на снегу, с досками на плечах и ледяным месивом в желудках — как только они выдерживают. Но если они могут, значит, и я должна смочь. Дергаю ногами, чтобы подняться. Мне охотно помогают. Я беру пустую миску. Понесу хоть ее. Мы идем медленно. Быстро никто не в состоянии… Сколько шагов? Плевать сколько, лишь бы все время двигаться… У речки останавливаемся. Надо же, еще сохранились кое-какие примитивные потребности. Уколов от шипов почти не чувствую. Потом подхожу к воде. Я плохо соображаю, что делаю — окунаю руки в ледяную воду и держу, наблюдая, как несколько человек снуют по берегу со сплющенным чайником и двумя ржавыми ведрами на веревочках вместо ручки.

— Вынимай руки, а то совсем замерзнешь! — торопит Веня. — Давай разотру!

— Дай погреться! — отвечаю я.

— Обо что? — удивляется Саша.

— Об воду. Вода здесь почему-то очень теплая. Почти горячая.

Мужчины вдвоем оттаскивают меня от берега, растирают руки, и мы идем дальше. Дома я залезаю в шалаш, зарываюсь в траву и недоделанное одеяло. Слышу, как ребята гремят досками над головой, покрывая ими половину ската, после чего тоже забираются в дом, проходясь по моим бокам острыми локтями.

— Ну вот, так намного лучше. А вход на ночь будем заваливать снегом. Пусть и он нас греет, черт возьми, раз уж выпал, — вносит предложение Саша.

Он еще полон сил, неизвестно откуда взявшихся, опять вылезает наружу и начинает бурную деятельность по сгребанию сугробов на нашу территорию.

— Я потеряла иголку, — признаюсь я Вене.

— Ничего! — успокаивает он. — Не в иголке счастье.

— А в чем?

Веня помолчал немного.

— Знаешь, я ведь уже был наполовину там.

— Ты имеешь в виду забор?

— Да. И я больше не хочу туда возвращаться. Лучше здесь, дома. Здесь еще можно за что-то уцепиться. А там не за что. Там — пустота, абсолютная, бессмысленная. Это страшно, поверь мне.

— А что, если, уцепившись за дом, особенно за такой, как наш, ты рухнешь вместе с ним в эту пустоту?

— Вполне возможно, — рассеянно произносит Веня.

— Тогда есть ли вообще смысл держаться за него?

— Всегда лучше за что-то держаться. Сам по себе человек — ничто. Его разум должен быть приложим к земному, иначе он сойдет с ума. Или ты думаешь, что если оторвешься от земли, то улетишь в небо? Как бы не так! Ты вернешься туда, откуда пришла.

— Нет! Нет! — я не на шутку испугалась. — Я больше не вернусь туда. Это несправедливо. Я не хочу! Мне дали шанс…

— Нас разыграли, — горько усмехнулся Веня.

— Пусть так. Но я все равно удержусь во что бы то ни стало. Дом удержит меня в этом мире. Я буду слушаться его. Он убережет нас. Мы не только не исчезнем, наоборот, окрепнем к весне. Вот я сейчас лягу, укроюсь… И выстою. Я выстою. Во что бы то ни стало…

В обнимку с этой мыслью я лежала несколько суток. Пробовала считать дни, которые предположительно оставались до весны, но, как только поднималась пурга, я забывала все на свете. Сжималась и тряслась от страха, что обвалятся наши стены. Так сильно стучал порой по ним ветер. Он грозился оторвать наши доски и разметать по пустырю. Одно спасение — мои мужчины. Они не сидели на месте, не слушали ветер. Куда-то уходили, приходили, и иногда надо мной возникали новые доски. Однажды они принесли две перекладины и громко стучали по ним булыжником. Неужели досок уже десять? Тогда же появилась третья стенка, которую водрузили на скат шалаша. Получилось вроде треугольного домика, но тепла он, к сожалению, не прибавил.

Ребята постоянно дрались, провоцируя ссоры по любому ничтожному поводу: не пожелал доброго утра, задел чужую ногу, выбираясь из шалаша, слишком медленно ел принесенный суп, вообще сегодня не принес суп и т. п. Они прыгали на дороге друг перед другом, поочередно отвешивая сопернику тумаки, а я лежала и наблюдала в просвет между шалашом и снегом. Иногда болела за кого-нибудь, но чаще равнодушно ждала окончания драки. Когда ребята достаточно уставали, они, еще пышущие жаром, забирались в шалаш, обдавая меня горячим дыханием, и засыпали как убитые. И я вместе с ними.

Мне регулярно приносили еду — пресловутые помои со вкусом и запахом льда в такой же ледяной миске, прилипающей на морозе к губам. Все это вызывало отвращение. И вода из проруби тоже. И от жизни с такой водой и такой похлебкой меня давно воротит. Вот уже несколько дней не хочется в кусты. Может, меня пора ликвидировать?

— Только не сносите меня к забору! — умоляю я ребят. — Пожалуйста, только не туда!

Саша кладет мне на лоб свою широкую ладонь, жаркую, как лед, но тут же отдергивает.

— Если бы ты постоянно двигалась, ходила в город, например, или хотя бы до реки, тебе было бы намного легче переживать зиму.

— Нет, нет! Сама я не пойду. Ни за что. Только бездомные сами приходят и ложатся под забор, а я нет… Я не бездомная.

— Хорошо, хорошо, успокойся. Я просто сказал, что тебе лучше двигаться.

— Да чего уж говорить! — Веня старается утереть с моих щек все слезы. Но они так быстро катятся, что он не успевает.

— Неправда, я выкарабкаюсь! — я уже плохо различаю ребят. Это, разумеется, из-за слез. — Сейчас я встану… Сейчас. Только… принесите мне сначала чашечку кофе. Я его выпью, и все пройдет. Пойду погреюсь у камина. Возле журнального столика… Где мой журнальный столик, почему я его не вижу?

— Сейчас будет тебе столик, — говорит кто-то.

— Да ладно, не надо столик. Столик не главное. Кофе главнее… А это что? Еда? Почему же так неприятно пахнет, если еда? Как же ее есть? Да еще и без хлеба… Нет, без хлеба я не могу. Без хлеба — никак…

Я открываю глаза. Рядом лежит Саша. Он весь горячий, словно нагретый солнцем камень. Я прижимаюсь к нему вплотную, представляя лето. Саша начинает шевелиться. Поворачивает ко мне голову, слабо улыбается. Говорит, что Веня ушел на работу, уже давно, и, по всему видать, устроился. Значит, скоро принесет что-нибудь тепленькое, а он остался со мной, потому что я хоть и поправляюсь, но еще нуждаюсь в опеке. На самом деле Саша тоже не в лучшем состоянии. У него красное лицо и руки, и он еле поднимает их, чтобы протереть глаза. В общем, мы такие же неполноценные, как наше одеяло.

Когда Веня появляется, я чувствую заметное облегчение. Сейчас должно произойти чудо, ну или по крайней мере нечто хорошее. На Вене Сашины брюки и кофта. Это я заключаю из того, что на нас этих вещей нет. Он быстро разрывает снег у входа и залезает к нам холодный, но отчего-то очень веселый. В его руках лишь тарелка супа и камень. Больше ничего. Неужели он ничего не купил? Просто принес деньги? Зачем нам здесь деньги?

— Ну как вы? — бодро спрашивает Веня и пристраивается с краю. От впущенного снега в шалаше появляются блики, освещающие наши лица и миску.

— Мы ничего, — хрипло отзывается Саша. — А ты работал?

— А как же! Но я чуть не окочурился на этом копании. Поскользнулся о ледяной край, упал и, кажется, довольно сильно ушибся.

Он трогает губу, на которой я замечаю запекшуюся кровь.

— Ну и?.. — не выдерживает Саша.

— Заработал десять копеек. Вот, купил, — кровавый сгусток на Вениных губах расплывается. — Ох!

Ему больно улыбаться. Тогда он просто протягивает нам свой камень.

— И это все? — я приподнимаюсь. У меня в голове не укладывается, что обыкновенный булыжник может стоить десять копеек.

— Да это ж как раз то, что ты хотела.

Я осторожно протягиваю руку. Мало ли чего я хотела… На ощупь что-то мягкое, хотя и холодное. Здесь все холодное.

— Это хлеб, — громко выдыхает Веня. — Ты все время твердила о хлебе. Вот и поешь с супом.

— Я твердила? Не помню, — говорю разочарованно, но тут вмешивается Саша.

— Она бредила, неужели не ясно? А ты, вместо того чтобы купить то, что нам ДЕЙСТВИТЕЛЬНО нужно, пускаешь деньги на ветер! Нам с таким трудом они достаются, а ты!.. — он даже забыл о недавнем недомогании.

— Хлеб придаст вам силы. Я попробовал кусочек по дороге и, поверьте, остаток пути прошел с совершенно другим настроением, — признается Веня снова и протягивает мне хлеб: — Попробуй!

— Мы съедим его за пять минут и тут же забудем, что съели, — снова набрасывается на него Александр.

Мужчины ссорятся. Я думала, что они, как всегда, понарошку, чтобы подраться и разогреться, но рукоприкладство не начиналось, а вместо этого соперники перешли на крик.

— Десять копеек — это целая доска для нашего дома! — сокрушается Саша.

— В этой берлоге и так все завалено досками, а еды ни одного кусочка! Надо же не только о внешнем утеплении думать, но и о внутреннем!

Я уже поняла, что это всерьез, и отчего-то почувствовала нестерпимый голод. Мне вдруг безумно, до судорог, захотелось вырвать у Вени злополучный хлеб и сжевать у них на глазах. Тогда исчезнет предмет их размолвок. Я протянула руку. Но в этот момент Веня дернулся и подался к выходу.

— Ах так? Значит, кроме досок вы ничего не признаете? Ничего человеческого? Вы такие же бесчувственные и прямолинейные, как они!

— А ты такой же черствый, как твой хлеб! — ответил Саша.

— Но он мягкий, — возразила я.

— Да нет уже никакого хлеба! — Веня с размаху запустил ломоть на дорогу и сам последовал за ним. — И меня тоже нет!

Он сдернул с себя кофту и сандалии и зашвырнул нам в шалаш, развернулся и пошел. До нас доносился лишь резкий и частый хруст его шагов, который постепенно стихал.

— Уйти из дома! Зимой! — закричала я, но не Вене, а скорее себе. — Бросить все! Бросить заработанный хлеб. И это из-за одного только слова!

Крича, я пробиралась к выходу. Впереди на дороге все еще маячил Венин хлеб, похожий на комок земли, растопивший на снегу небольшую лунку.

— Не лезь! Я сам верну, — Саша отстранил меня и выбрался из шалаша первым. Что он хочет вернуть: хлеб или Веню? Он сначала подобрал хлеб, аккуратно бросил его мне прямо в руки и пошел догонять Вениамина.

Они вернулись лишь ночью. Промерзшие до костей, измотанные, но, кажется, обо всем договорившиеся.

Я ждала, не притрагиваясь ни к похлебке, ни тем более к хлебу. Есть начали вместе. Кусок оказался довольно большим, так что каждому хватило, чтобы ощутить вкус настоящей пищи. Я даже не знаю, с чем сравнить мои ощущения. Одно могу сказать: после хлеба эти слипшиеся помои в миске — не еда вовсе. Снег и то вкуснее. А хлеб!.. Я дожевываю последние крошки. Желудок в благодарность урчит. Он хочет еще, и мне приходится обещать ему, что скоро он будет получать хлеба вдоволь, столько, сколько в него влезет. А пока спать. Заснуть до весны и не беспокоить ни один орган, ни одну клетку организма своими желаниями.

Я лежу под колючим снежным одеялом, под грудой ледяных веток и досок. Этот проклятый дом ни черта не греет. Прямо над головой огромная щель, образовавшаяся от несомкнутых прутьев и разъехавшихся досок. В нее видно небо. Черная бездонная яма, выкопанная кем-то вверх. Слишком не похоже на весну. Оживляю панораму разноцветными бабочками и стрекозами, мечущимися на фоне непроходимой вечности. Но снег сбивает их с пути. Он уже распугал всех моих насекомых, осталась одна капустница, которая, как и я, не захотела умирать зимой, а все порхает среди снежинок, трепеща белыми тонкими крыльями. Наверное, она приняла их за подруг и старается не отставать. Под напором ветра снежинки вверх — и она вверх. Они чуть осядут — и она опускается уже до самого края щели. И продолжает танцевать в воздухе, уворачиваясь от белого пуха. Слипшиеся хлопья норовят сбить ее, и бабочке становится все труднее противостоять их напору. Снег валит густо, уже почти покрывая мою щель обозрения. Мне ничего не видно. Кажется, на помощь капустнице летят другие бабочки, более яркие и праздничные. У меня перед глазами плывут разноцветные пятна их крыльев. Я хочу сказать им, чтоб они помогли той, белой от холода, но не успеваю, потому что сама лечу в глубокую безвременную яму…

Огонь и вода

Я уже не знаю, существуют ли такие понятия, как руки, ноги, голова и прочее, различаются ли в моем организме части или это уже одно отмороженное целое, скукоженное и бесчувственное? Но, видимо, различаются, потому что я сумела приподнять голову на непривычно возбужденный голос Вениамина. Возможно, он вернулся из города. Он — единственный из нас, кто мог ходить и кто продолжал пульсировать по дороге от одного пункта до другого, пока мы корчились в шалаше.

— Что? Что ты узнал? Уже весна? — встрепенулся и Саша.

— Нет, не весна. Кое-что другое.

Он начинает рассказывать. Говорит взахлеб, усиленно жестикулируя, наверное, чтобы согреться. Я напрягаю слух, но до сознания долетают лишь отдельные фразы. Пробую восстановить общую картину самостоятельно… Итак, в городе бунт. Взбунтовались самые нищие, голые, обездоленные, не сумевшие за лето и осень поднять свой индекс на уровень, пригодный для переживания суровых зимних условий. Они пошли на крайние меры и ночью растащили по доскам забор. Тот самый, что огораживал торжище от посторонних вороватых глаз и под который потоками стекались люди, обезумевшие от потери дома. Правда, зимой, как заметил Веня, забор часто пустовал. Бездомные морозов не дождались, а остальные поприлипали к своим участкам в надежде, что те их согреют. Вот они-то и не выдержали. Прутья и ветхое тряпье не спасало от стужи, а забор стоял без дела, дразня бедняков отличным крепким стройматериалом.

Как им удалось отковырять все доски без инструментов — зубами ли, ногтями или еще чем, никто не знает. Только к утру весь забор был начисто выкорчеван и растащен. А днем наступила расплата. Все заборные доски были опознаны и изъяты. За каждую упертую доску наложили штраф в двадцать копеек. Но почти никто не смог заплатить эту сумму. Тогда вступила в силу ликвидация: сначала имущества, потом земли, а при неблагоприятном стечении обстоятельств и владельца. По мере изъятия его коэффициент безнадежно падал, пока не достигал нулевой отметки и не стирал беднягу с лица земли. Уже несуществующих людей отправляли с дороги целыми машинами. Те же, кто отделался вещами и приобрел статус неимущего, устроили в городе волнения. Вместо индексов, как это обычно бывает при приеме на работу, они выкрикивали всякие лозунги, требуя создания им человеческих условий на том лишь основании, что они являются человеками. Надзиратели приняли вызов и, в свою очередь, лишили всех — и правых и виноватых — еды. Поэтому вот уже третий день никто не может дождаться грузовика с бидонами. Веня тоже не дождался и вернулся накормить нас лишь этими новостями.

Может, я что-то упустила или добавила от себя. За время рассказа я слишком разволновалась. Больше оттого, что не знала, как отнестись к случившемуся. Безусловно, это был поворот. Но куда? В какую сторону развернут нас бунтовщики: вперед или назад? Сама я решить не в состоянии. Жду разъяснений от ребят, прежде всего от Саши. Надеюсь на его практичный ум, не подверженный понижениям температуры и депрессии. Если он вообще может разговаривать. Саша сидит, уставившись в одну точку, и слегка покачивает головой, показывая, что согласен. С чем согласен?

— Я все понял.

Наконец-то! Я торжествую. Саша продолжает и совершенно неожиданно обозначает новое направление наших действий. Вернее, направление-то старое…

— Это нам, несомненно, на руку. Многих ликвидировали. Так? Но рабочие места остались. Их ведь никто не уничтожит. Следовательно, их получим мы.

— За счет тех, — неуверенно произносит Веня, — чьи участки еще не остыли?

— Ну и что? Мы же не виноваты, что они доски крали. Мы-то их честно покупали, значит, нам сейчас и работать на законных основаниях.

— А вдруг и город ликвидировали? — приходит ко мне единственная мысль. Работать совсем не хочется. И не можется. — Если забора нет, то, вероятно, и рынок уничтожили. И бараки.

— В любом случае надо проверить, — не отступает Саша. — Завтра выходим все вместе. А сейчас хорошенько выспимся.

Наутро мы были разбужены пришедшими в движение досками, которые закреплялись на земле снеговыми заносами. Мы выбрались достаточно быстро. На улице светило солнце, не по-зимнему ярко, расправляя золотисто-розовые лучи по всей окрестности, словно оно тоже выползло из какого-нибудь шалаша. Оно-то и подтопило снег, и стена поехала. Но вне нашего дома снежный покров держался стойко и не сдавал позиций.

Мы вяло оглядывались и подергивали плечами. Веня первым начал гимнастические упражнения — махи ногами и руками, пируэты, наклоны и прочее. Мы с Сашей молча наблюдали, покачиваясь из стороны в сторону. Потом стали медленно и неуклюже повторять. У меня было такое ощущение, будто я заново обретаю тело. Ноги отрастали постепенно одним усилием воли: сначала бедра, потом колени, голени, стопы. Я махала руками, и они росли, принося новые ощущения длины. А где же голова? Несколько вращений и поворотов — и голова на месте.

Солнце уже забралось высоко на небосклон, когда мы вышли в город. Шли неспешно, потому что еще плохо двигались, и старались разогреться беседой. Хотя говорить было не о чем. Никто не хотел делиться своими догадками, боясь заразить других неизлечимым пессимизмом. Мы проходили мимо шалашей, недостроенных хибарок, сарайчиков, в которых раньше жили люди. Сейчас от них не осталось и следов, о чем свидетельствовали плотно засыпанные снегом подходы к домам и общий тоскливо осиротелый вид участков. Кстати, забегая вперед, скажу, что на обратном пути мы не увидели и домов. Их мгновенно снесли, все до единого. Стерли с лица земли, как и хозяев. А мы выжили. Это я уже знала наверняка.

Мы нашли город заметно поредевшим. Многих здесь уже не будет. Таковы суровые условия жизни, которую мы приняли. Из-за отсутствия забора городской центр сразу потерял свой основательный вид. Бараки слегка покосились — не то от недавних волнений, не то от обильного снегопада, и народ больше не терся под ними и не собирался на площади, гремя мисками. Потому что и площади-то никакой не существовало. Лишенное ограждения пространство сливалось в один большой пустырь. Прямо как у нас дома. На территории бывшего рынка расположились несколько торговцев с вещами, видно, самых отчаянных, не боящихся отморозить носы от долгого и бесполезного ожидания покупателей. На месте забора, четко по его бывшему периметру, копошились люди. Весь народ, бывший сейчас в городе, сосредоточился именно здесь. Мы тоже решили подойти. Но не успели и рта раскрыть, как нас тут же сцапали, расставили по свободным проемам в плотной цепочке оборванцев и всучили инструменты.

— Мы… У нас пятый… — залепетал не успевший опомниться Саша.

— Без разницы! Давайте за работу!

Что это значит? Общественный труд? Наказание за виноватых? Как бы то ни было, у меня в руках оказался железный лом, которым нужно было откалывать куски льда от мерзлой почвы, чтобы другие могли подцепить ее лопатой. Саше и Вене достались лопаты. Я подняла железяку — она была тяжелая и вся ледяная — и ударила со всей силы, чуть не попав себе по ноге.

— Осторожно! Дай покажу! — Саша пристроился рядом и контролировал мои действия. Веню поставили через четырех человек, но все равно можно было переглядываться.

Саша продемонстрировал, как лучше управляться с ломом, откалывая от ледяной корки по небольшому куску, при этом согреваясь движением. Я переняла, и дело заспорилось. Постепенно для меня становился ясным смысл нашего занятия. Мы готовили канаву под новый забор. К счастью, она была неглубокая и узкая, не сравнить с траншеей. Но земля закоченела настолько, что сама являлась хорошим заслоном, не допускающим никого внутрь своих недр, будь ты с лопатой или ломом. Я освобождаю землю ото льда. Пусть снова почувствует себя мягкой, податливой и плодородной. Пусть на ней для начала вырастет хотя бы забор.

Пока мы работаем, немногочисленные торговцы по ту сторону канавы глазеют на нас. Некоторые не выдерживают и начинают подгонять, словно надсмотрщики. Но их можно понять: держать товар в открытую, на виду у безденежных зевак и потенциальных бунтовщиков слишком рискованно. Они хотят забор, чтобы скрывать за ним свое богатство, которое сейчас приходится прятать за пазухой, в тугих мешках или объемистых сумках. Один из продавцов, что стоит напротив нас с Сашей, лезет в одну из таких сумок и достает что-то клетчатое. Рубашку. Замечательную теплую рубашку в краснокоричневую клетку, с длинными рукавами, воротником и на пуговицах, которые чуть поблескивают на солнце. На мгновение мы забываем о работе и щурим глаза.

— Вот, — пыхтит купец. — Отдам за сорок копеек. Только вам. При условии, что скоро закончите с этой канавой.

Мы быстро переключили внимание и старались больше не отвлекаться. Очень уж хотелось закончить канаву до того, как наша рубашка уплывет на ком-нибудь другом. Нас прервал лишь знакомый звон бидонов. Привезли бесплатную кормежку для работников. Предусмотрительный Саша захватил миску, и мы опять, как раньше, распределились по очереди. Мне не терпелось поскорее разделаться с обедом, чтобы снова приступить к разделке льда.

— Я смотрю, вы по работе соскучились, — усмехается Веня. — Так стараетесь, что пар из ушей валит. Я кричу, а вы ничего не слышите.

— Да ты еще ничего не знаешь, отстал у себя на периферии, — отвечаю я. — Нам рубашку обещали. Отличную клетчатую рубашку, всего за сорок копеек, если быстро закончим канаву.

— Не верится, что мы заработаем такую сумму. Если бы с самого утра пришли…

— А я думала, нам и на хлеб хватит, — жалобно скулю я.

Я как-то не рассчитывала, что мы уйдем отсюда без хлеба. Последнее время думала только о нем. Ну и о весне, конечно, — это уже традиционно. Я вспоминала его вкус, бредила им… И теперь долблю эту землю, а перед глазами рассыпаются на крошки ломти черного хлеба. Два удара ломом — бери и ешь. Я нагибаюсь за вожделенным куском, а натыкаюсь на земляные ледышки.

— Рубашка нам необходима, — берет слово Саша. — А то у нас получается, что один человек всегда полуголый.

Это правда. Сейчас это Веня. Ему ничего не досталось, чтобы прикрыть торс. Саша на правах болящего завернут в одеяло, а на мне платье, кофта и сандалии.

— А как же хлеб? — вопрошаю я.

— Хлеб? — он подумал. — Тоже нужен. Поэтому придется работать еще интенсивнее.

Он тут же отбыл на свое рабочее место и схватился за лопату. Это был прежний Саша, энергичный и предприимчивый. Мы последовали за ним.

Занимаясь рытьем, мы ни на минуту не упускали из поля зрения нашу рубашку. Ну почти нашу. Другие тоже старались, их тоже стимулировали всякой одеждой, и все вместе, одержимые рубашками, штанами, куртками и ботинками, мы закончили работу раньше запланированного кем-то срока.

В итоге до захода солнца мы «нарыли» на целых пятьдесят копеек: Саша — на двадцать пять, Веня — на двадцать, я, к сожалению, только на пять. Очень устала. Сказались последствия обморожений. Но все равно я была рада. Во-первых, что вообще что-то заработала в таком полудохлом состоянии. А во-вторых — рубашке, которую мы тут же приобрели и уже рвали друг у друга на примерку. От физических и душевных нагрузок я немного разогрелась, привычные чувства начали возвращаться ко мне, снова хотелось жить и строить дом. Вдобавок нам хватило денег и на хлеб. Столько удовольствий за один день!

— Отрежьте нам, пожалуйста, хлеба на девять копеек. — Саша просунул голову в узкое окошко раздачи и обернулся: — На новую иголку оставим деньги?

Я кивнула. Да. Скорее всего, иголка снова понадобится.

— Тогда уж на восемь копеек, — выступил сзади Веня.

— И то верно. Деньги должны быть про запас.

Хлеб таял на глазах. Брали бы уж сразу на пять копеек или на три, чего уж мелочиться. Я хотела возмутиться, но не успела — мягкий комок печеного теста лег мне на ладонь, и я забыла обо всем негативе, окружавшем меня. Я отхватила полпорции за один раз и жевала долго и тщательно, наслаждаясь вкусом. Ребята тоже растягивали удовольствие. Потом они записались на очередной этап работ, а именно на установку самого забора, и теперь нам светили новые поступления денег. Запись — это, считай, гарантированная работа, правда, только через три дня. Но мы терпеливо ждали.

На третье утро ребята поднялись рано. Я вышла из шалаша их проводить. Веня был в новой рубашке. Саша тоже хорошо выглядел в брюках и сандалиях. Я пыталась всучить ему кофту, но он наотрез отказался, объяснив, что в дороге они будут меняться рубашкой, а за работой и так будет жарко.

— Ну тогда возьми хотя бы косынку? — протянула я ему свою тряпку.

Это он взял. Повязал ее вокруг шеи. Я помахала им вслед и забралась обратно в шалаш. Я представляла, как мои мужчины входят в город. Их сверяют по спискам: пятый коэффициент — все в порядке, можно приступать. Забор тяжелый, он теперь из сплошного железа. Такой не растащишь. Его привезли на нескольких грузовиках. Приходится выгружать отдельными секциями и собирать уже на месте. Четыре человека тащат одну здоровую секцию и устанавливают на дно канавы. Полотно виляет туда-сюда, Саша с Веней с трудом удерживают его вдвоем. Слева и справа подносят еще секции. Подгоняют вплотную, соединяют скобами или чем там еще. Потом закапывают основание и утрамбовывают.

В моем представлении это происходит слаженно и быстро, но в действительности все гораздо более непредсказуемо. Вот кто, например, мог подумать, что наш дом облепит со всех сторон сосульками? Это даже не сосульки, а ледяные деревья какие-то, они крепче стен. Мне будет трудно с ними справиться. И солнцу тоже. Я жду, когда оно наконец скроется за горизонтом. Ведь тогда должны возвратиться мои работники. И теперь я размышляю о том, что они купят на заработанные деньги. Хлеб. Одежда. Доски. Вариантов немного. Первые два, конечно, предпочтительнее, потому что доски складывать уже некуда, а вот еду и одежду… Наши тела тоскуют о них постоянно.

Смеркается. Стало быть, работа окончена и пора возвращаться. Я не выдерживаю и начинаю считать. Один, два, три… Я считаю шаги от города до нашего дома. Двадцать пять, двадцать шесть, двадцать семь… Как еще я могу приблизить приход ребят? Пятьдесят два, пятьдесят три… и появление новых вещей в доме… сто четыре, сто пять, сто шесть… Я не в состоянии ни помочь им, ни поторопить, я могу лишь фиксировать их движения. Я просто сгораю от любопытства. Сижу у входа, завернувшись в полуодеяло, и выглядываю на дорогу.

Пятнадцать тысяч восемьсот сорок три… Солнце давно зашло. Это плохо, потому что нельзя будет как следует разглядеть, что они принесут… Двадцать тысяч ровно. Кажется, они миновали развилку. Надо же, я ни разу не сбилась — так велико мое желание. Вот и наблюдательный пункт. Двадцать шесть тысяч четыреста восемьдесят семь…

Один, два, три… Здесь можно считать с нуля. Семьсот пятнадцать, семьсот шестнадцать… Ну, еще немного… Одна тысяча девятьсот шестьдесят шесть шагов. Это моих. У мужчин должно быть меньше. Однако их до сих пор нет. Может, несут что-то тяжелое — плюс еще двести шагов. Или повернули в кусты — еще сто… Остановились поболтать с надзирателями из будки — еще пятьдесят. Я уж и не знаю, что придумать. Глаза слезятся от ветра и напряжения. Забираюсь обратно в шалаш. Да ну их к черту! Еще не хватало, чтоб я опять слегла по их милости! Но только окопалась внутри, слышу знакомые шаги. Наконец-то соизволили! Разворачиваюсь и ползу к входу. Осторожно выглядываю… Что это значит? Ни хлеба, ни теплой одежды, только пресловутая миска с гадкой похлебкой. И больше ничего. Выходит, я зря столько ждала!

— Угадай, что мы купили? — они еще издеваются.

— Да вы же с пустыми руками!

— А ты подумай, — предлагает Саша, почему-то ужасно довольный.

Осматриваю их с ног до головы: те же брюки, рубашка, сандалии.

— Ну!.. — я начинаю злиться.

— Что, никаких предположений?

— Вы меня разыгрываете. Вы ничего не купили. Вынимайте деньги. Сколько там? — я оттопыриваю карман Вениной рубашки. Но там пусто, если не считать каких-то щепок и куска наждака.

— Э-э, погоди, еще рано. А денег у нас нет. Мы их потратили.

Опять все сначала.

— Но что же вы купили?! — ору я. — Воздух, что ли?

— Да не воздух, а землю! Землю мы купили! — в один голос отвечают мне.

— Какую еще землю? Зачем нам земля? Ее тут и так полно, — внезапно до меня начинает доходить. — Ах, землю?

— Участок, понимаешь? — ребята видят, что немного перестарались с загадками, и принимаются объяснять подробно: — Еще один квадратный метр. Теперь вот это все наше, — они обводят руками обширную территорию вокруг шалаша. — Это необходимо для будущего дома. Весной мы будем строиться. Понимаешь? И еще… — они переглядываются, — на обратном пути мы зашли в сторожку, — (вот почему так задержались), — заплатить и зарегистрировать территорию и…

— Что и?..

— Нам присвоили еще одну цифру! Нам покорился шестой индекс!

— А я думала, вы принесете что-нибудь вкусненькое, — уныло отзываюсь я.

Я замерла под одеялом, отвернувшись к западной стенке и прислушиваясь, как Саша с Веней возятся на новом месте, возводя заграждения. Несколько раз они наведывались в шалаш, вытаскивали из-под меня прутья, вероятно, для сооружения забора. О чем они думали, покупая землю? О том, что зима уже кончилась? Или что нам и так тепло? Но мне лично холодно. Я поджимаю колени к груди. Становится теплее. Только почему-то спине. Я распрямляюсь. Тепло не исчезает, а наоборот, распространяется по всему телу. Переворачиваюсь на другой бок, лицом туда, где копаются ребята. Не верю своим глазам. Сквозь прутья и дырки мерцает огонь. Мне хочется к нему, и я сама не замечаю, как выбираюсь из шалаша на дорогу. Делаю два шага до костра. Оказывается, по нашему дому теперь можно гулять. Раньше удавалось только сидеть или лежать. Делаю еще один шаг вправо — впору уже считать шаги — и пристраиваюсь у огня.

— Ну как, не хуже камина получается? — Саша щурится от взлетающих в воздух оранжевых созвездий.

— Пожалуй, — я вытягиваю обе руки. Пламя старательно лижет ладони сухим горячим языком. Я подставляю ногу.

— Осторожнее, обожжешься!

Вениамин еще занят забором. Половина вытащенных из шалаша прутьев пошла на него, остальные на костер. Веня показывает мне спички. Это те самые щепочки из кармана его рубашки. И еще кусочек кремниевой шкурки.

— У нас не так много того, что можно сжечь, — рассуждает Саша, подкладывая ветки в костер. — Придется идти в лес за хворостом.

Я поежилась.

— В лесу сейчас снегу по колено.

— Это ничего, — откликается Веня, втыкая последние колышки. — Я пойду и принесу. Самое страшное уже позади.

— Да, — соглашается Александр. — Кажется, мы пережили эту зиму. С костром уж точно не пропадем.

— По-моему, пора ставить, — Веня засуетился возле редеющего костра с миской в руках, в которой плескался заиндевелый суп. Он опустил ее в самый огонь, а мы с Сашей смотрели, как зачарованные, переводя глаза с пламени на содержимое миски, а потом на Венины руки и снова на огонь.

Лед в тарелке быстро растаял, и ее невозможно было держать голыми руками. Веня обхватил края косынкой и отодвинул немного от центра очага. Вода начала закипать. Сперва появились маленькие пузырьки, потом они сделались крупнее, потом забурлили, вовлекая в водоворот ошметки овощей. Капельки жира растопились и тоже аппетитно булькали.

— Снимай, а то весь выкипит, — Саша помог убрать миску с огня.

Пламя почти угасло. Мне было жаль, но спички, что лежали в кармане, разжигали в душе большие надежды. Когда огонь спал, посередине костра, среди мигающих угольков я увидела наш булыжник, служивший доселе молотком. Ребята сказали, что теперь он послужит нам грелкой. С ним полночи будет в шалаше гарантированное тепло. А потом мы ели горячий суп. Он приятно обжигал горло и огненной кометой падал в желудок. Температура тела повысилась, меня окончательно разморило и потянуло на размышления.

— А что означает шестой индекс?

— Не знаю, — пожал плечами Саша и улыбнулся. — Одним шансом больше.

— Шестой индекс — это стабильная работа копателя и разрешение ходить в лес за хворостом. — Веня был осведомлен лучше. — А еще это означает, что жизнь движется. И отнюдь не в худшую сторону.

— Это уж точно.

Мы перекатили булыжник в шалаш, пристроили его под ногами и заснули. В эту ночь мне не снилось ничего. Тепло потухшего костра дышало в спину, но еще больше грело сознание, что наш дом вырос на один квадратный метр и что левое крыло шалаша теперь наша вотчина. Мы живем на четырех квадратных метрах, спим на них, гуляем, сидим, строим, разговариваем, разводим огонь и готовим пищу. Что еще надо для жизни?.. Хотя, если подумать, еще очень многое.

После этого мы еще пять раз разжигали костер, по числу спичек, купленных на ту злополучную копейку, оставшуюся от хлеба. Вене удалось разжиться в лесу сухими ветками. Снова грели суп и носили из полыньи воду. Если на руках и ногах полощутся отсветы пламени, а в горле булькает горячая вода, на душе становится светлее. Хочется вскочить и бежать, ну хотя бы снова за водой, расплескав половину по дороге. Все равно было весело. Даже несмотря на полное отсутствие дела. Бараки только восстанавливались, траншеи не выкапывались. Все ждали весну.

В последние дни солнце с завидной регулярностью выкатывается на небосклон и карабкается все выше и выше. Я стараюсь впитать долгожданное тепло всем телом: кожей, глазами, ушами, носом, даже язык высовываю, чтобы и он получил свою порцию. Вдалеке появляются ребята. Сегодня они рано. Идут медленно, я бы сказала, расслабленно и кричат мне еще издали:

— Весна! Весна!

— Я знаю! — кричу в ответ.

— Нет, официально, — обиженно отзывается Саша. — Мы только что узнали в городе.

— А я все равно знаю.

— Откуда?

— Из неофициальных источников, — я тыкаю в безмолвное светило.

— Понятно.

Ребята уже подошли, и мы обнялись все втроем. Пережить первую зиму — это, считайте, пережить бóльшую половину всех невзгод, которые выпадают на долю.

Утром я поднялась первая и объявила, что выхожу на работу. Мужчины не успели даже удивиться, а я уже схватила миску. Нынче мой черед добывать средства существования. Я иду по дороге и дышу весной. Теплой, свободной и легкой. Солнце еще не взошло, но и без него весна хозяйничает повсюду. И в городе тоже. Немногочисленные горожане ни с того ни с сего улыбались мне. И у меня губы растягивались в ответ. Высокий железный забор, массивнее и внушительнее прежнего, сдержанно поблескивал.

Иголка и шестой номер — мои неоспоримые пропуска в пошивочный барак. Он уже функционирует, и в нем сразу находится для меня место. Я устраиваюсь основательно и надолго: кофта застегнута на все две пуговицы, волосы убраны под косынку, ноги обмотаны одеялом. Отмякшие пальцы быстро вспоминают привычные операции и проворно кладут стежок за стежком на полотнище казенной материи. Солнце уже бьет из всех щелей, и иголка блестит, бойко ныряя в переплетение нитей. Работа спорится. Прошитые куски медленно сползают с колен. Я уже научилась отсчитывать их метраж. Позади метров двадцать пять, не меньше, и к концу рабочего дня у меня на руках пять лоскутков, которые пополнят наше одеяло на полметра в длину и десять сантиметров в ширину.

Женская работа оказалась более стабильной, чем мужская. Я шила чуть ли не каждый день, а ребята никак не могли куда-нибудь приткнуться. Все потому, что в городе долго решался вопрос о продолжении земляных работ. Ни хлеба, ни спичек мы давно уже не видели. Но эти вещи были уже не столь необходимы, как зимой. Температура воздуха неуклонно повышалась, снеговой покров постепенно сходил, становясь похожим на мое лоскутное одеяло. На дороге уже кое-где появлялись проталины, обнажалась забытая щебенка. Одеяло тоже потихоньку распространялось. Метр на сорок сантиметров… метр на пятьдесят… метр на шестьдесят… семьдесят. Каждый раз я приносила по четыре-пять кусочков. Наконец оно превратилось в правильный квадрат — метр на метр, как мой первоначальный дом, и мы втроем без всяких ухищрений и неудобств могли спокойно укрываться им. Мне хватало от плеч до колен, ребятам чуть меньше, но это до поры до времени…

Дело в том, что со всеми весенними преобразованиями мы совсем забыли, что ничего в этом мире не исчезает бесследно, кроме разве бездомных. Что ничего не превращается в ничто, а все имеет свои последствия, предопределенные и неотвратимые.

Именно поэтому в одно прекрасное теплое утро мы неожиданно проснулись в глубокой луже. На ее фоне легкие ночные заморозки, иногда еще случавшиеся в нашем доме, казались сущими пустяками. Но эта страшная оттепель!.. Мы не могли даже повернуться и не знали, стоит ли вообще это делать. Везде стояла вода и продолжала стремительно прибывать. Как выяснилось позже, за ночь температура повысилась на несколько градусов, и наш шалаш в полном смысле слова поплыл. Огромное количество снега с пустыря и с дороги стремительно таяло, и вся вода радостно текла к нам. Земля была размыта, стены расшатаны. Ветки еще кое-как держались, связанные сверху, но внизу ходили ходуном. Две деревянные стенки, прибитые к жердинам, пока вроде бы стояли на месте, но наклонная балансировала на качающемся скате.

Больше ждать было нечего. Мы вылезли из затопленного логова. Пустырь казался морем, разлившимся за ночь на многие километры по всем направлениям. Дорога находилась на некотором возвышении, и только на ней можно было почувствовать себя сухопутными. Мы выжали одежду и одеяло, развесили на досках и стали дожидаться солнца. Однако когда оно соизволило появиться, наше положение не улучшилось. Вместо того чтобы быстро просушить вещи, оно занялось более легкой работой — растапливанием остатков снега и снабжением нас дополнительной влагой. Когда воды в доме было уже выше щиколотки, шалаш благополучно рухнул. Мы подняли незакрепленную стену, прислонили ее к углам жердей и ушли подальше от дома. Чтобы не видеть этого кошмара.

Куда мы шли и зачем, я не знала. Но надо было куда-то двигаться, чтобы спастись от вышедшей из-под контроля воды. Ее уровень повышался с каждой минутой, а наш коэффициент грозился сползти вниз. Потоп разрушил шалаш, изничтожил результаты целого месяца моих трудов — подстилку из сухой травы, напитал сыростью одеяло, — глядишь, вот-вот развалится. Скоро смоет две оставшиеся стенки. И тогда нам конец.

— Что же делать? Как бороться со стихией? — спрашиваю я.

— Понятия не имею, — пожимает плечами Саша. — Природные стихии — это тебе не надсмотрщики. С надсмотрщиками я бы нашел способ справиться, а тут…

— Попробовать спросить у них? — я киваю на будку.

— Бесполезно. Их-то не снесло.

— Единственное, что мы можем, так это только ждать, — вступает в разговор Веня. — И наблюдать, как будут бороться две стихии — огня и воды и как солнце будет сушить землю. А мы в этом поединке, увы, лишь зрители.

— И жертвы, — добавляю я.

Мы доходим до речки и спускаемся. В кустах творится что-то невообразимое и на подступах к реке тоже. Собственно, везде одна сплошная река, из которой кое-где торчат враскорячку одинокие ветки с шипами. Мы сами по колено в воде. Ребята прямо здесь справляют свою нужду. Я отхожу в сторону, нагибаюсь и ополаскиваю руки, шею, лицо… Первый раз за всю зиму.

— Здорово! — Веня замечает мои плескания и сам начинает мыться. Его тело уже полностью в воде, одна голова на поверхности, как ствол обломившегося дерева. Подхваченная сильным течением, она начинает быстро двигаться.

— Саша! Его сносит! Надо спасать! — я бросаюсь вперед, спотыкаюсь о какую-то подводную корягу, бултыхаюсь по уши в воде, но продолжаю звать на помощь.

— Успокойся! Что ты? — Саша помогает мне подняться. — Он просто плывет.

— Как плывет? Куда?.. Он умеет плавать?

— Вероятно.

— И раньше умел?

— Не знаю. Может, только сейчас научился.

— А разве такое возможно?

— Конечно. Ты же не умела раньше шить, а я строить.

Венина голова мелькает среди волн. Потом появляется рука и машет нам. Я неуверенно отвечаю. Веня легко доплывает до середины реки, разворачивается, словно заправский пловец, и чешет обратно… Мы снова на дороге, все втроем, вконец мокрые, дрожащие, обескураженные. Скоротечному весеннему солнцу будет нелегко довести нас до нормального состояния. В довершение всего мы находимся в полном неведении относительно того, куда идти дальше. В городе делать нечего — впопыхах, спасаясь от потопа, мы забыли миску. А домой… Глаза б мои не видели этого дома!

Так мы слонялись весь день по дороге, а когда вернулись, нашли свое жилище таким же, каким оставили, — затопленным и бесхозным. Наша миска качалась на воде одиноким суденышком и билась краями о доски, желая пристать. Я схватила ее и принялась черпать воду. Зачерпну и бегу на противоположную сторону дороги выливать. Саша смотрел на меня с сожалением.

— Бесполезно, — наконец изрек он после моего седьмого или восьмого захода. — Надо устраиваться на ночлег.

— Но я не хочу спать под водой! — заорала я. — И не буду.

— Я тоже не хочу. Сейчас что-нибудь придумаем.

Мужчины вытащили третью стенку, свободную от устоев, которая распласталась по всему участку — вовремя мы приобрели четвертый квадратный метр, — и принялись примерять ее так и сяк к еще удерживаемым конструкциям. Позевывая, я следила за их сумбурными действиями. Жутко хотелось спать. Я давно догадалась, что так происходит всегда: если негде спать, сон свалит тебя где угодно, а когда находишь место, то уже не заснуть. В общем, все это капризы организма, не терпящего небрежения к себе. Я говорю ему: «Ты же не будешь спать в воде?» Он ничего не отвечает, а глаза по-прежнему слипаются. В общем, делай, что хочешь, только чтобы сейчас же заснуть.

— Ну вот, готово.

Стенка была установлена с еще большим наклоном, чем раньше. Пришлось даже оторвать одну доску, сломать ее и приспособить в качестве двух подпорок. Я до сих пор не понимаю смысла этой затеи и заглядываю внутрь шалаша. На одну треть он заполнен водой. Лечь в него означает захлебнуться.

— Ну, где ты там? Иди ложись. Мы тебя ждем.

Саша все еще находится с другой стороны, за досками, где и Веня. В недоумении я заглядываю за угол. Оказывается, ребята уже устроились. Прямо на стене, привалившись на нее своими мощными телами и оставив место для меня, как всегда, посередине.

— Ложись, — пригласил Веня. — Другого выхода нет.

— То есть как это, я извиняюсь, ложись? Скажи уж лучше — вставай.

— Ну вставай, какая разница. Попробуй! Это не так неудобно, как кажется.

Я попробовала. Привалилась к доскам. Что-то смачно хрустнуло. Во мне или в стене? Ноги сразу поехали вперед. Саша посоветовал вырыть ступнями небольшой уступ, чтобы не съезжать в воду, и перевернуться на спину. В таком положении я встретила ночь. Ближе к ее середине мне удалось немного вздремнуть. Но сон быстро пропал, словно не смог удержаться и съехал с наклонной поверхности. Я перевернулась на бок… Потом на другой. Присела на корточки, но тут же встала — вода за ночь сильно остыла. Уткнулась лицом в стенку, попала щекой в острую щепку. Расставила руки, насколько возможно, задела Сашу. Ребята спали не шелохнувшись. Как им это удавалось? Снова перевернулась на спину. И так всю ночь.

Задремав лишь под утро, я проспала на работу. На следующий день все повторилось. Прощай сухой барак, прощай работа! Прирост одеяла закончился, а приток воды все еще продолжался. Мы боролись с потопом с помощью нашей стойкости. Других средств борьбы не было. Мы приучились спать полустоя, завернувшись в отсыревшее одеяло. У меня постоянно болели ноги. Ведь они не отдыхали ни днем ни ночью. Во всем затопленном мире некуда было присесть, не говоря уже о том, чтобы ложиться. Несколько раз еще выпадал снег и моментально таял, пополняя ненавистное море и повышая уровень наших бед.

Временами мне казалось, что эта пытка водой никогда не кончится. Я перестала различать мир, в котором пребывала, и лица людей, так же как мы бродящих по дорогам и спасающихся от половодья. Да еще и назойливые солнечные лучи: отражаясь от водной поверхности, они слепили глаза чрезмерной яркостью. Теперь солнце гостило в нашем доме с утра до вечера, и однажды, как бы между прочим, Веня сказал:

— Вам не кажется, что уровень воды снизился?

Мы бросились измерять. Своими ногами, чем же еще. И точно, вода немного спала. Через день уровень уменьшился еще чуть-чуть. Мы продолжали киснуть, стоя на досках, и замерять воду по пять раз за сутки. Вот она опустилась до щиколотки, оголила верхнюю часть стопы, пальцы… и наконец на нашей территории оставались лишь мелкие лужицы.

Мы еще долго разгребали и просушивали наши вещи. Шалаш пришлось собирать заново. Сгнившую траву, к моему сожалению, было уже не вернуть. Но зато земля, вдоволь напитавшаяся влагой, сделалась мягкой. Самое время вкапывать в нее стены. Но для этого нужно было добыть жердей. И мы ждали только распускания листьев, когда в лесу можно будет собирать сухостой.

Нож

Я сижу в кустах и осматриваю окрестности. В первую очередь взгляд натыкается на острые шипы, торчащие отовсюду. Я концентрируюсь на их кончиках и мысленно обламываю один за другим… Уже довольно тепло. Я даже сняла кофту. Она валяется где-то там, на берегу. Я заглядываю за колючки, дальше, еще дальше, и моим глазам открывается совсем иная — удивительная, восхитительная, долгожданная — картина. В пазухах появляются бугорки. Набухшие почки. Они еще недостаточно зеленые, но не пройдет и двух дней… Надеюсь, я принесу самую лучшую новость за последнее время.

Так и есть, мужчины приняли ее на ура. С этого момента каждый день кто-то из нас доходил до леса, проясняя обстановку. Возле лесной сторожки уже толклись многие, по первой команде готовые ринуться в чащу. Лишь когда легкая зеленая дымка окутала кроны, сезон охоты за жердями объявили открытым. Из нашего стана на сборы отправили меня, поскольку ребята караулили работу в городе. Три толстые жердины — именно столько недоставало для окончательной постройки дома. И Саша заверил, что, если я их найду, с транспортировкой они мне помогут. Неплохо было бы найти, соглашаюсь я.

Прогуляться по весеннему лесу мечтала еще с осени. Деревья в лесу уже сплошь облиствены. Я хожу, задрав вверх голову, и любуюсь зеленью. Даже забыла, что нужно искать совершенно противоположное. Мимо меня прошуршало несколько человек с палками. Похоже, сегодня весь народ высыпал в лес. Придорожный участок прочесан предприимчивой толпой вдоль и поперек, и все умершие деревья собраны. Я углубляюсь в чащу.

И действительно, стоило мне пробежать какое-то расстояние, не оглядываясь, чтобы оторваться от основной массы, как я тут же наткнулась на засохший ствол. Выдираю из земли, что не составляет большого труда, и несусь дальше. Однако конкуренты преследуют меня по пятам. Кто-то уже шуршит впереди, кто-то прочесывает поляну сбоку. Я прибавляю шаг, протискиваюсь сквозь заросли ивняка, почти бегу, запыхавшись, и… нахожу отдых на земле, споткнувшись об какую-то корягу. Первое, что приходит в больную голову, — все ли в порядке с жердиной, не сломалась ли и не подхвачена ли кем-либо, пробежавшим поблизости.

Я смотрю под ноги и вижу целых две жерди. Возможно, от сильного удара головой у меня начало двоиться в глазах. Подползаю и ощупываю обе. Две, это факт. Одна — с которой я шла, вторая — о которую споткнулась. Длина? Подходящая, даже высоковата. Я сгребаю в охапку обе и решаю на сегодня поиски закончить. Два столба за день — прекрасный результат. К тому же их еще тащить и тащить до дома. Интересно, чем ответят мужчины?

Их ответ не впечатлил. Всего лишь кучка гвоздей за десять копеек. Весомую часть их ответа составляли обещания. Работа будет. Хорошая и много. В городе на месте бараков надумали строить большое здание для общественных нужд, с фундаментом и крышей, как положено. Сегодня ребята занимались расчисткой территории под котлован. Потому так мало получили. Но завтра начнутся настоящие работы, на которые мы все и отправимся.

— Что, опять копать? У нас же шестой индекс, — я уж думала, распрощалась с лопатой навсегда.

— Почему обязательно копать? — Веня уже освобождал углы нашего участка под жерди. — Там любая работа найдется, и не слишком тяжелая.

— А хоть бы и копать!

Саша схватил обломок доски, оторванной во времена потопа от стенки, и принялся рыть им землю. Вениамин взялся за второй обломок и начал ковырять в другом углу. Я занималась тем, что держала стволы наготове. Когда ямы стали достаточно глубокие, мы торжественно зарыли обе жерди и потом, не менее торжественно, прибили к ним нашу горемычную гулящую стену. Коэффициент, конечно, за нее не полагался — его получили еще зимой, — но все равно было здорово. Я прохаживалась между двумя готовыми стенками и одной половинчатой и рассуждала вслух:

— Теперь еще пять досок, чтобы залатать эту дыру, и от пустынного мира мы будем отгорожены полностью. Потом останется только дорога.

— Нет, — сразу возразил Саша. — От мира нужно не отгораживаться, а прежде всего защищаться.

— Разве это не одно и то же?

— Разумеется, не одно. Все беды, если ты заметила, к нам приходят не от пустыря, а сверху, с неба. Поэтому первым делом будем сооружать крышу. Соорудим хотя бы угол, но закрытый, чтобы спать спокойно.

Небо. Конечно же, как я про него забыла. Оно ласковое и мирное, только когда на нем живет солнце. Но в отсутствие хозяина творит черт знает что: гремит, плачет, плюется и пугает бездонной пастью с рядами оскалившихся звезд и лунным языком посередине. Порой хочется бежать от него куда глаза глядят. Но некуда. Оно такое огромное, что, куда ни беги, везде одно сплошное небо. Его сможет заслонить только крыша. И путь она будет одна и та же, скучная в своем однообразии, но ведь однообразие — залог стабильности и уверенности в том, что ничего не изменится, пока ты сам не захочешь.

Словно в подтверждение Сашиных слов ночью пошел дождь. Не просто дождь, а целый ливень. Гроза с громом и молниями. Они сверкали, как отточенные клинки, и казалось, вот-вот проткнут насквозь дырявый шалаш вместе с нами. Я прижималась к земле, но тяжелые капли с легкостью проскакивали между прутьев и били прямо в лицо. Не помню, как дождалась окончания грозы, а потом и утра.

— Ну, что я говорил? — злорадствует невыспавшийся Саша. — Нам нужна крыша.

— Кто бы спорил! — откликается Вениамин. — Но прежде нам нужны доски.

Мы собираемся и идем за ними в город. Но сначала все-таки на работу. Опять какое-то рытье. Оно пугает, как и вчерашняя гроза. Хотя снова мокнуть всю ночь — приятного мало. Подумать только, ровно год прошел с того момента, как я вышла на работу. Тогда я получила целых пятьдесят копеек и купила это платье, которое до сих пор на мне. Больше так много не удавалось заработать. Может статься, сегодня побью свой рекорд годичной давности? Нельзя же всю жизнь пребывать на одном уровне.

Город я не узнала. Он действительно был расчищен от всего, кроме людей. Превратился в пустырь, или лучше сказать, слился с пустырем, окружающим его. От бараков не осталось ни досочки — интересно, на что они пошли? Перед тем местом, где происходила раздача пищи, был размечен большой прямоугольный участок, и толпа работников с лопатами уже примеривалась к нему. Нас с нашим высоким коэффициентом определили на оттаскивание грунта, который будет вырыт. Вручили две лопаты, носилки и отправили к землекопам.

Вначале мне показалось, что работенка плевая. Просто кинул и отнес. Мы с Веней все время носили, а Саша грузил. Постепенно куч становилось все больше, а яма все глубже, и скоро землекопы полностью скрылись из виду. Теперь приходилось спускаться на дно и выгребать землю оттуда. Подниматься с носилками по шатким лестницам было тяжело и страшно. Раз оступился, и конец. Три раза я чуть не слетела со ступеньки. От палящего солнца и интенсивной работы я взмокла. Сняла кофту. Еще немного — и сниму платье. Ребята, взмыленные, вытирают со лба пот грязными ладонями.

— Ничего, зайдем на речку, умоемся, — ободрял Вениамин.

Как все переменилось в одночасье! Огнедышащее солнце вдруг сделалось врагом, а вода стала желанной и по-настоящему живительной. Но еще более желанным было получение причитающихся денег. Работники потянулись к большой блестящей машине, похожей на автобус, битком набитой управляющими. Мы тоже подошли и встали в очередь. Несмотря на то что все работали в равных условиях, надсмотрщики провели дифференциацию трудящихся, и зарплаты оказались разными. Я работала слабее, чем ребята, этого не отрицаю, потому и получила на двадцать копеек меньше: Саша с Веней по восемьдесят, я — шестьдесят (все-таки переплюнула прошлогоднее достижение).

Когда мы собрали все деньги вместе, оказалась колоссальная сумма — два рубля двадцать копеек. Мы перекладывали монетки из рук в руки, теребили, рассредоточивали по ладоням, снова собирали. Я сжимала их в кулаке и трясла. Монетки издавали чуть жалобный, приглушенный звон.

— Подожди, не так. Дай мне! — Веня собрал их в две руки, сомкнув ладони в коробочку, в которой они свободно болтались, и тряс одними кистями, подбирая нужный такт. У него вышла целая мелодия, я стала подпевать. А Саша говорил, чтоб мы не баловались, а оставили деньги в покое. Когда же монетки попадали к нему, он их пересчитывал. Несколько раз. Два рубля двадцать копеек! Да на такие деньги можно купить все: новенькие доски, свежий хлеб, красивую одежду. Замечу — не теплую, а именно красивую. Ведь впереди лето, и хочется выглядеть подобающе этой прекрасной поре.

Монеты уже так нагрелись от наших ладоней, что стали прилипать к коже, создавая приятную тяжесть. Мы наконец сгребли их и положили в карман Вениной рубашки, который тут же важно оттопырился. Теперь наш путь лежал на базар. Круговорот товаров с весной и новым забором усилился, а сегодня вечером сюда привалило много народу с деньгами. Нам пришлось протискиваться сквозь толпы бывших землекопов и носильщиков, мечущихся в разных направлениях.

— Давайте сначала купим что-нибудь хорошее, а потом доски и хлеб, — предлагаю я.

— А что, по-твоему, доски с хлебом — плохо?

— Нет, конечно. Но я имела в виду что-нибудь новенькое, то, что мы еще не пробовали покупать. Нам же хватит на это денег.

— Думаю, да. Но мне тоже хотелось рубашку, — обмолвился Саша.

— Рубашку! Рубашку! — кричим хором Веня и я.

Но до рубашек мы так и не дошли, потому что Саше приглянулась футболка, висевшая на длинной перекладине вместе с другой одеждой. Видимо, ее специально вывесили поверх нее. И не зря — она выгодно отличалась от всего барахла своей фактурой, крупными размерами и цветом, который можно определить как зеленовато-коричневый.

— Мне нравится цвет, — объяснил выбор Саша. — Он практичный и летний.

— Смотри, там пятна на рукаве и плече. Похоже, краска, — предупредил Веня.

— Ерунда! Отстираем, — вступаю я. — Спроси, сколько стоит.

Недорого. Всего сорок копеек за роскошную вещь с рукавами и воротником резинкой. Мы вынули монеты из кармана. С минуту подержали их в руках, пересчитывая, — жаль было расставаться. Скрепя сердце мы отдали сорок торговцу и получили взамен футболку, которую Саша тут же надел.

После первой покупки пошло-поехало. Теперь мы охотнее расставались с деньгами. Присмотрели отличные перекладины под новые стены — две длинные по метр сорок за двенадцать копеек и две короткие, полуметровые, за восемь копеек. Разумеется, купили и хлеб. Доски решили брать в последний момент. Сейчас нам и перекладин хватает. Несем их вертикально, но в толпе все равно кого-нибудь задеваем. Уф… Останавливаемся передохнуть возле прилавка со всякой утварью. Разглядываем посуду и другие полезные в хозяйстве предметы. У нас ведь теперь большое хозяйство — четыре квадратных метра, и его необходимо заполнять по всем правилам благоустройства.

— Пожалуй, нам сгодилась бы ложка, — вносит предложение Веня. У него в руке уже одна — средних размеров, алюминиевая, за десять копеек.

— И еще одна миска. Вот эта, — Саша указывает на жестяную емкость, глубже и вместительнее, чем наша. — Неудобно все время пользоваться одной на троих, да еще такой маленькой. Тем более что мы сейчас будем усиленно работать, потребуется много еды.

— Да, — подхватывает Веня. — Завтра опять выходим. Нас уже записали.

— А меня нет, — попутно удивляюсь я.

— Тем лучше. Посидишь дома, покараулишь вещи.

Я не против, если только мне принесут целую тарелку супа, которую ни с кем не надо будет делить. Мы покупаем эту миску за двадцать копеек и ложку.

— Постойте! — Веня показывает на продавца, который держит перед нами одну вещь, поворачивая во все стороны и приговаривая излюбленное продавцовое «недорого». Солнце заходит, сгущаются сумерки, постепенно заглатывая все предметы вокруг. Но этот блестит сам по себе, ему не обязателен солнечный импульс или другая дополнительная подсветка. Его лезвие может ослепить любого. Это нож. Необыкновенный, хоть и кухонный с деревянной рукояткой. Ребята уставились завороженно, я тоже неравнодушна к ножам.

— Пятьдесят копеек. Дешевле не найдете ни у кого. Да вы посмотрите, какая отточенность линий.

Но ребятам не стоит показывать. Они уже лезут в карман за деньгами, и вскоре нож оказывается у них в руках.

— Осторожнее, тут столько людей! — я немного пугаюсь.

— Ничего страшного, — говорит Саша, но каким-то другим голосом, более уверенным, что ли. — Мы будем использовать его исключительно в хозяйственных целях. Необходимо подрезать жерди и доски, чтобы ровно положить крышу.

— Отрезать хлеб и рыхлить землю, — продолжает Веня.

Я не спорю. Вижу, что это их главное приобретение на сегодня. После ножа покупка пиломатериалов проходит почти незаметно. На оставшиеся семьдесят копеек мы отовариваемся семью досками и тащимся с ними на площадь, куда уже прибыла еда. Я стою в стороне с вещами и ножом, а Саша и Веня в очереди с двумя мисками. Они получают суп и подходят. Сидя на сложенных штабелем досках, мы ужинаем, первый раз все вместе, одновременно. Сегодня много рекордов. Веня отрезает нам ломтики хлеба с таким расчетом, чтобы хватило на завтра. Действует медленно и аккуратно, выверяя каждое движение лезвия.

После обеда нас ждет менее приятное занятие — мы несем доски. Мужчины — семь больших на плечах, я — перекладины и все остальное. Часто останавливаемся. Саша постоянно объявляет, сколько шагов осталось до дома. Но мне это сейчас не важно. Бывают такие дни, когда нет нужды форсировать события. Дни полны ощущений и удовлетворения от всего, что происходит с тобой. Мы передвигаемся по дороге, обремененные покупками и впечатлениями, которые несем домой, и каждый шаг наш полновесен и неповторим. Так есть ли смысл считать его одним из многих?

Усталость по-настоящему дает о себе знать лишь на следующее утро. За зиму я отвыкла от физических нагрузок, потому так ломит спину и плечи. Ребята тоже поднимаются с трудом. Им сегодня еще продолжать работу. Все вместе мы завтракаем вчерашним хлебом. Он немного подсох, но вкус не потерял. При дневном свете разглядываем вчерашние приобретения, брошенные вечером на участке. Веня забирает с собой в город две миски, ложку и нож.

— Зачем вам нож? — недоумеваю я.

— Пригодится.

— Для чего? Оставьте. Вам и положить его некуда.

— Я положу его в карман рубашки, вместе с ложкой.

— А вдруг напорешься ненароком?

— Она права, — подтверждает Саша. — Лучше оставить его дома.

Он долго ищет место, куда спрятать.

— От кого? От меня прячешь? — возмущаюсь я.

— Не от тебя, а на всякий случай.

С ножом они стали такими мнительными. Мне это не нравится.

— Просто воткните в землю, я не буду смотреть, и идите уже, а то опоздаете.

Саша вогнал лезвие в землю возле шалаша. По самую рукоятку. Потом они с Веней прислонили вертикально все свободные доски и наконец ушли. Я осталась одна. Нет, не одна — с ножом. Как только ребята скрылись за горизонтом, я вытащила его из земли и обтерла косынкой… Теперь он покоится у меня в руке и сверкает. Вблизи он похож на осколок другой планеты, каким-то чудом долетевший до нас и приземлившийся у меня на ладони. Мне не терпится испробовать его, здесь и немедленно, но хлеб мы уже весь съели. Я прикладываю острие к кончику пальца, слегка надавливаю. Ткани сжимаются, словно резиновые. Осторожно провожу лезвием по колену. На коже остается неглубокий порез, который моментально теплеет и розовеет. А нож остается твердым и невозмутимым. Прикладываю его к шее, надавливаю…

Я уже вся вспотела и захотела в кусты. Наскоро прибираюсь, втыкаю нож обратно и бегу к речке. На дороге, у самого спуска, навстречу попался человек, который как-то странно на меня посмотрел. Возможно, он нашел необычным мою спешку? А может, у меня на шее остался шрам? Но это уж мое личное дело. Я повернула на спуск и пронеслась по склону быстрее ветра. Отдышалась только в кустах. Затем хорошенько умылась и не торопясь стала подниматься. На обратной дороге не удержалась и заглянула в сторожевую будку.

— Посмотрите, сколько у нас всего. Есть нож и две миски. И куча досок.

— Ваши доски лежат без дела, — возражают благодетели. Они превосходно осведомлены. — Сколотите стенку, и мы с удовольствием присвоим вам следующий номер. А то и два.

— А что нужно, чтобы было два?

— Всего лишь две стены, — они усмехнулись. — Вечно вы норовите сначала номер получить, а потом его отработать.

— Да мы стенку хоть сегодня поставим, — обещаю я. — Но вы будете поблизости, когда мы ее установим?

— Мы всегда поблизости, разве вы еще не поняли? А вам советуем быть поблизости от собственного дома, а то мало ли что.

Я поняла, на что они намекают, и заторопилась обратно. Но еще издали заметила, что с домом не все в порядке. Кто-то возился на нашем участке, мелькая между стен. Не могли же ребята так скоро вернуться? Нет, это точно не Саша — габариты не те. Да и не Веня. Приблизившись, я разглядела незнакомого голого мужчину, спешно выносящего наши свободные доски на дорогу. Наготове лежали уже три, и он перетаскивал четвертую.

— Стой! — кричу я, насколько хватает голоса.

Вор юркнул за стенку вместе с доской и там притаился. Я врываюсь в дом, замираю посередине и пытаюсь определить, с какой стороны он находится. Справа за стеной слышится шорох. Этот подлец спрятался на нейтральной территории пустыря и имеет прямой выход на дорогу. Я в растерянности — что делать дальше? Оглядываюсь, не вынырнул ли негодяй. Но вижу только валяющиеся на пути три доски. Оставшихся в доме тоже три. А с седьмой он сейчас стоит за стенкой.

— Эй ты, придурок! Отдай доску!

Нет, так просто он, видимо, не отдаст. А я боюсь заглядывать — вдруг ударит моей же собственностью по голове. Шорох возобновляется, теперь он продвигается к дороге. Все ближе и ближе. Обычный вор давно бы убежал с одной доской, но этот, кажется, слишком жаден и хочет взять четыре. Или он ждет, что я выскочу первой, чтобы сбить меня с ног и забрать все семь. В панике ищу глазами булыжник. Но вижу гораздо более действенное оружие…

Теперь смело выхожу на дорогу и встаю рядом с украденными досками. Непрошеный гость наблюдает за мной несколько озадаченно, но ему нечего терять, кроме ворованного, и он бросается ко мне из засады с доской наперерез. Без единого слова я вынимаю из-за спины руку, в которой блестит нож… Бедолага остановился как вкопанный.

— Брось доску! — повторяю я, на этот раз спокойно и твердо. Человек подчиняется, не отводя взгляд от оружия. По всему видно, он не может оценить последствия своего поступка. Я не двигаюсь с места. Слегка ослабляю кулак. Вор осторожно кладет доску там, где стоит, делает шаг назад, потом второй, третий… неуклюже пятится по дороге спиной вперед, потом боком. Сообразив, что я не собираюсь его преследовать, разворачивается и бежит. Не оглядываясь. Он так ничего и не сказал.

— А что он должен был говорить? — Саша едва дослушал мою историю, вспыхивая гневом. — По-моему, с ним и так все ясно. Встречу — сам убью!.. А ты молодчина. Отстояла наш дом.

— Как это ты догадалась выхватить нож? Тебе ж он не нравился?

Веня занят тем, что любовно складывает спасенные доски стопкой у восточной стены, чтобы не бросались в глаза прохожим. Из города ребята принесли еще шесть штук и два метровых бруска потолще. Плюс ароматный ломоть хлеба и пятьдесят копеек. Итого, у нас скопилось целых тринадцать досок, не считая перекладин и брусьев.

— Ты хоть его запомнила? Ну как он выглядел? — не унимался Саша.

— Голый. Невразумительный.

— А особые приметы?

— Какие у вора могут быть особые приметы, кроме того, что он вор?

— Да, — вздохнул Саша. — По такой характеристике не скоро найдешь…

— Хорошо бы ты думал не о нем, — перебил Вениамин, — а о нашем доме. Посмотри, мы его совсем запустили. Потому этот казус и случился.

— Прав, прав! — Саша поднимает руки вверх в знак согласия. — Завтра же займемся вплотную.

Гвозди есть, перекладины тоже. Нет последней жерди. С утра пойду за ней в лес. Хотя… — Он взглянул на нож, — Лучше вы идите, а я покараулю.

— А зачем вы оставили пятьдесят копеек? — спрашиваю я, чтобы уж совсем переменить тему.

— На развод, — улыбнулся Веня и добавил уже серьезно: — Хочется поднакопить немного и купить вторую пару обуви. А то с шестым индексом ходить босиком как-то неприлично.

Рано утром Саша занял оборонительную позицию верхом на досках, лицом к дороге. А мы с Вениамином стартовали по этой же дороге в лес.

Народу в лесу по-прежнему было чуть ли не столько же, сколько деревьев. Создавалось впечатление, что к лету прибыла новая партия людей для расселения в здешних краях. И наш вор, по всей вероятности, был из этой партии. Отходить далеко от дороги новички не пытались. Шастали вдоль нее, чуть отклоняясь за помаячившим сушняком, и сразу обратно. А мы, снисходительно смерив взглядами челноков, двинулись в самую чашу, где вскоре и нашли жердину. Высоченную, больше двух метров, на что Веня сказал, что без ножа не обойтись.

Итак, в нашем доме развернулось поистине грандиозное строительство. Выкопав обломками досок яму на расстоянии примерно в шестьдесят сантиметров от восточной стены, мы загнали в нее жердь и укрепили. Длинные перекладины, по метр сорок, предназначались для этой стенки.

— А между столбами будет дверь, — прикидывает Саша, отходя на дорогу. — В три доски уложится.

— Не слишком широкая? — интересуюсь я, стоя рядом.

— Помогите! — зовет всех Веня. Он уже держит на весу перекладину и пытается примостить ее к стойкам.

Мы подхватываем ее с двух сторон, а Веня прибивает. Сначала верхнюю, потом нижнюю. А уж после принимаемся за доски. Но тут возникает непредвиденное обстоятельство. Вернее, не возникает, а давно здесь находится. Это шалаш, который мешает подойти к западной стенке. Ради нее мы готовы пожертвовать нашей берлогой и разбираем половину веток. Я даже не успеваю прочувствовать все операции, как уже полстены готово. Таким образом, мы имеем вполне законченный угол, который осталось лишь замкнуть крышей. И Веня героически лезет наверх, чтобы при помощи ножа подогнать высоту столбов под общий уровень. С первой жердью, что у дороги, он справляется легко, хотя и не быстро. Для того чтобы выровнять вторую, ему приходится повиснуть, опираясь ногами на Сашины плечи, а левой рукой — на стенку. Мы все пребываем в напряжении: Саша — потому что держит, Веня — потому что не дотягивается, а я — потому что чувствую, что ничем хорошим это не кончится.

Так и есть. Лезвие соскочило с поверхности и впилось Вене в левую кисть. Он закричал и упал прямо на шалаш. Саша не удержал равновесие и повалился вслед за ним. Я бросаюсь к обоим. Из Вениной руки сильно течет кровь, на земляном полу уже целая лужа. Нужно срочно промыть рану и перевязать. Саша отправляет меня с Веней к реке, а сам берется разобрать «этот чертов шалаш» до основания. Он так и сказал: «чертов». А ведь столько времени он служил нам домом. Мы бежим до реки как ошпаренные, оставляя за собой красное многоточие — наша первая кровь.

— Все этот страшный нож, — говорю я, промывая Венину руку грязной водой и перевязывая косынкой.

— Он ни при чем, — не соглашается потерпевший. — Просто нельзя уместить на одном клочке земли два дома и жить в них одновременно. Как ни прискорбно, один всегда побеждает и уничтожает другой… Твоя косынка вся испачкалась.

— Ничего, не беспокойся. Потом постираю, когда заживет, — я затянула узел потуже. — Потом все надо будет стирать.

Когда мы вернулись, шалаша уже не было. Кроме того, Саше благодаря его росту удалось очистить верх столба, и теперь он возился с брусками. Мы приколотили их по верхнему краю южной и северной стенок. А прибить настил из пяти досок было делом пустяковым. В общем, к вечеру ровно над половиной нашего дома красовалась настоящая крыша. Я уже готовила три оставшиеся доски для следующей стены, но Саша остановил.

— Меня больше не проведешь. Пусть сначала присвоят нам номер за полстенки и крышу, а уж после продолжим. Пока прибьем лишь одну в прореху восточной стены.

Когда все было сделано, мы с Сашей отправились звать контроль.

— Надо будет подвести итог тому, что мы сделали за год, — озабоченно говорит он по дороге. — Ведь мы почти год здесь.

— Не беспокойся. За нас его уже подвели, — киваю я в сторону сторожки.

— Я сам хочу подытожить. Интересно же знать, сколько мы всего заработали в денежном эквиваленте.

— Но сейчас самый разгар работ. Осенью подведешь итог или зимой. Зимой все равно нечего делать.

Мы только подходили к будке, а ее обитатели уже вышли нам навстречу. Нынче меня привлекали не столько их наряды, сколько регистрационный журнал. Но все в порядке — он у них с собой. Я боялась, мы не успеем до захода солнца, но они учли это обстоятельство и двигались быстро, так что мы с Сашей не поспевали. Пристально изучив состояние наших дел на месте, смотрители остались довольны. Всем, кроме Вениной руки.

— Вы приобрели опасный предмет, — назидательно выразились они. — Если ранение было бы не у хозяина дома, а у кого-то другого, на вас наложили бы большой штраф.

— А если бы этот человек на нас напал? — не выдерживаю я. — Грабитель, к примеру.

— Вы про того, что пытался вынести ваши доски? Вы припугнули его.

— Откуда вы?.. — я и забыла, что все тайное становится известно нашим соглядатаям чуть ли не наперед. — А что мне прикажете делать? Смотреть, как он уносит наши вещи?!

— Далеко бы не унес, только до нашего пункта, вы бы их там и забрали.

Больше они ничего не сказали, а только присвоили нам новый индекс, обозначаемый как 000007.

После их ухода мы живо приколотили две доски к южной стенке и уже впотьмах стали устраиваться на ночь под навесом. Расстелили ветки от шалаша, утрамбовали их своими телами. Веня никак не находил удобного положения для покалеченной руки. Наконец он улегся с левого края и вытянул ее из-под навеса. Так и заснул.

И на следующий день наш трудовой энтузиазм не оскудел. Но в этот раз на работы вышли только мы с Сашей, а Веня с рукой остался дома. Никто уже не рвался брать с собой нож… В городе развернулся новый фронт работ — на строительную площадку прибыли грузовики с песком, цементом и кирпичами, и все присутствующие занимались их разгрузкой и сортировкой. Седьмой номер ввел нас в число грузчиков, таскающих мешки — кто на носилках, кто на себе. Я пристроилась спереди мощных деревянных носилок с песком и бодро зашагала в указанном направлении.

— Эй! Привет! — кто-то окликнул меня по имени.

Я оглянулась, хотя это было неудобно… Марина. Та самая, что не пожелала вступать с нами в контакт. Теперь она несла мои же носилки, да еще и подталкивала ими сзади.

— Осторожнее!

— А я полагала, тебя давно уже здесь нет, — как ни в чем не бывало пропела Марина. Ей было сподручнее беседовать, чем мне.

— Представь, то же самое я думала о тебе, — буркнула я, не поворачивая головы.

— Да? Забавно.

— Ну и какой у тебя коэффициент? — покосилась я на нее.

— Шестой. А у тебя?

— У меня седьмой.

— Хорошо устроилась. Ты все еще с тем мужиком?

— И с тем и с другим.

— А-а, — протянула Марина. — Тогда понятно.

Я остановилась.

— Вообще-то я должна идти сзади, — говорю тоном, не допускающим возражений.

— Пожалуйста.

Мы меняемся местами, но это оказывается лишним, потому что наши носилки уже достигли цели — огромной кучи песка, сваленной возле котлована. После освобождения от груза и от Марины я тут же пристраиваюсь к другим носилкам, естественно, в заднюю часть. Впереди хрупкая девушка с темно-русыми волосами до плеч. Узкая талия обмотана изношенной тряпицей, все остальное оголено и покрыто мурашками. Она дрожит даже под жарким солнцем, которое добросовестно обогревает котлован и всех вокруг.

— Тебя как зовут? — спрашиваю у содрогающейся спины. Стараюсь не толкаться носилками.

— Соня, — тихо отвечает она.

— Ты давно здесь?

— Как появились листья.

— Надо же, я тоже пришла сюда в это время. Только год назад.

Соня оборачивается. Я деликатно отодвигаю носилки на себя.

— А зимой страшно было? — отбросив робость, спрашивает она.

— Терпимо.

И пока мы идем, я раскрываю ей все превратности местной жизни, не забывая между делом сгружать песок. Конечно, говорю я, выжить, не испытав тяжести общественных работ и рысканий по базару, практически невозможно. Хорошо еще, что сейчас такая работа появилась, а то лопату бы она не подняла. Кроме того, здесь есть еще много чего бесплатного: деревья в лесу и вода в реке, солнце, дождь, снег и общение с себе подобными. Что еще? Бесплатная поездка на грузовике и такие же бесплатные шансы на то, чтобы ее избежать. Мои слова Соню постепенно ободряют. Она уже не дрожит и не поскальзывается на ровной протоптанной дороге. Впереди ее ждет первый заработок и бесплатный обед. Больше всего в моем рассказе Соню вдохновила возможность встретить сильного мужчину, чтобы соединить его дом со своим. Потому что спать всю жизнь на одном квадратном метре невыносимо. Как я ее понимаю! Мы спим на четырех и под крышей, но мне и этого мало.

Перенеся, словно ветер, весь песок из грузовиков к котловану, мы наконец получаем отдых и желанные деньги. За мой седьмой коэффициент мне выдают семьдесят копеек, Соне — только двадцать. У нее вообще ничего нет. И Марина тут как тут, у нее шестьдесят.

— Что купишь на эти деньги? Хлеб? — подтруниваю я, но она держится невозмутимо.

— От пустого хлеба только вспухнешь, как на дрожжах. Сейчас добавлю еще шестьдесят копеек и куплю банку свиного паштета.

Свиной паштет — вот это номер! Свинство какое! Забывая даже попрощаться с девушками, я бегу на другой конец площади, где ждет, позвякивая мисками, Саша. Вообще-то он ждет еду, предвкушая приятное времяпрепровождение. Но я выкладываю ему все сразу, ничего не тая.

— Представляешь, у нее шестой, а она покупает свиной паштет.

— У кого? — от моего напора Саша меняется в лице. Из радостного и открытого оно становится непонимающе-беспокойным.

— Свиной паштет. Каково?! А сама работает еле-еле. И еще собирается добавить шестьдесят копеек.

— Да не кричи, я все равно ничего не понимаю, — Саша оглядывается. — К чему собирается добавить?

— При чем тут добавить? Она собирается есть свиной паштет.

— Кто?! — Саша уже сам кричит. Видимо, голодный.

— Маринка.

— Какая Маринка?

— Та, к которой мы ходили, когда искали третьего.

— А, эта… — Саша успокаивается. — Ну и чем она тебя так взволновала?

— У нее новое платье. Длинное, ниже колен, и трикотажное. И при ходьбе юбка все время полощется, и складки идут от талии до самого низа.

— Не завидуй, у тебя скоро тоже такое будет. Обещаю.

— Конечно, будет. Я в этом не сомневаюсь. Мы ведь работаем. А у нее-то на какие шиши? Возле бараков я ее ни разу не видела. Даже песок носилками таскать не умеет. Откуда же у нее деньги на паштет?

— Сколько, говоришь, он стоит? — Саша разжимает кулак. В нем заработанные девяносто копеек и старые пятьдесят.

— Не знаю. Рубль двадцать, судя по тому, что она получила шестьдесят копеек и еще столько же хотела откуда-то достать.

— Прекрасно. У меня рубль сорок. А у тебя сколько?

— Семьдесят, — я тоже разжала кулак.

— Так что же ты молчишь? С этого надо было начинать. А то Марина…

— Просто обидно, — оправдываюсь я. — Выходит, пока я загибалась зимой от холода и голода, она продолжала наслаждаться жизнью.

— Ну не преувеличивай. Как она тебя задела, а? — Саша сощурился. Он уже почти смеялся. — Прямо без ножа зарезала. Да плюнь ты на нее.

Я плюнула. И мы пошли за едой. Постояв возле банок свиного паштета с улыбающейся хрюшкой на этикетке, Саша пришел к выводу, что на сегодня хватит и хлеба с похлебкой, а мясо пусть дожидается следующего раза. Я не сразу согласилась — очень уж хотелось утереть Марине нос. Однако маячивший впереди восьмой номер тоже послужит хорошим ответом. Завтра я предстану перед ней в восьмом, воображала я. В итоге мы купили сандалии — большого размера и более закрытые, мужские. Они и стоили дороже — целых полтора рубля. Десять копеек традиционно пошли на хлеб, а на пятьдесят закупили доски. Встав друг за другом, мы пристроили по паре досок с боков, пятую Саша положил сверху между нами и на нее водрузил тарелку с супом для Вени. И таким сложным и шатким конгломератом мы двинулись к дому.

— Веня! Веня! — кричим мы, но он появляется в предполагаемых дверях с опозданием и немного заспанный. Трет глаза здоровой рукой.

— Тебя не сразу обнаружишь в доме, — с удовлетворением замечает Саша. — Как рука? Прими-ка суп.

— Здорово! Сегодня у нас будет еще одна стена.

Веня снимает миску, а мы заносим в дом нашу поклажу. Пока он ест под навесом, мы с Сашей приколачиваем доски к северной стороне. Последнюю приходится прибивать уже в сумерках. Мы успеваем позвать сторожей до захода солнца. Все делается быстро — беглый осмотр… открытый журнал… новая запись. Присвоение восьмого номера проходит буднично, я бы сказала, в общем порядке. Перед сном мы немного прогулялись по нашему дому, перемеряли сандалии, осмотрели Венину руку и устроились под навесом.

— Ну вот, — подытоживаю я, чтоб уж заснуть спокойно. — Осталось полкрыши и дверь, и дом готов.

Саша качает головой. Снова нет? Опять что-то надумал?

— Сначала будем делать кровать, — заявляет он.

— Какую кровать? — у меня сон как рукой сняло. — Нам что, спать негде?

— Как раз есть где, — ухмыляется Саша. — После дождя луж много, и мы в них спим.

— Если у нас будет полноценная крыша и дверь, дождь сюда не проникнет, — не сдаюсь я. — Веня, а ты что молчишь?

— Что я могу решать с такой рукой? Постараюсь поскорее поправиться. Тогда у нас будет и кровать, и крыша.

Я хочу отвернуться от них, но некуда, один справа, другой слева. Тогда просто закрываю глаза. И уже нет ни крыши, ни дома вообще. Мой ночной мир закрыт со всех сторон, закупорен чернотой. Нет ни одной лазейки для воров, нет даже дырочки между мной и всем остальным миром, через которую можно просунуть нож.

Работа кипит

Лето — мое любимое время года. Это, должно быть, оттого, что у меня низкий коэффициент и любовь к другому сезону для меня недоступна. Даже весна воспринимается только как преддверие лета. Конечно, ведь мы еще так зависим от его щедрости. Мы — это все жители здешних краев, пребывающие между нищетой и небытием. Летом мы резко богатеем и уверенно переходим в категорию нищих, ибо в тепле не нужно заботиться об одежде и термоизоляции дома. Наши индексы повышаются сразу на несколько пунктов — пока только мысленно, но это позволяет испытывать нечто вроде удовлетворения.

Нам с Сашей некогда оглядываться по сторонам. Мы вкалываем за троих, пока Веня не залечил руку. Город строится, постепенно раздаваясь в ширину. Лето также способствует его оздоровлению. Он прооперирован землекопами, все болезни из него извлечены и увезены в неизвестном направлении, и он готов к возрождению. Растревоженная земля дышит ровно и свободно. Ее теплые комья так и липнут к сандалиям. Пока мы месим ногами почву, руки заняты замесом бетона. Мы с Сашей работаем бетономешалками — так называется наша профессия. У каждого по ящику, куда ссыпают цемент, песок и щебенку, заливая все это водой. Мы интенсивно мешаем эту вязкую жижу лопатами. Так продолжается довольно долго, потом ящики забирают для заливки фундамента, а нам приносят следующую порцию.

Дом будет большой, в несколько этажей, и этим порциям нет числа. Лопата вязнет в бетоне. Кажется, он и меня засасывает потихоньку, а солнце еще и подталкивает сверху горячими ладонями. Так и норовит окунуть с головой в ящик. Кисти онемели от нескончаемого движения, превратились в два стальных рычага. Слышу сзади знакомые шаги — не Саши, а Вени. Он пришел на подмогу. Предлагает помочь. Нет, просто постой рядом, мне от этого легче, говорю я. Он стоит, подбадривает, рассказывает что-то смешное, но я не смеюсь — у меня уже голова кружится от вращательных движений. Даже забываю, в какую сторону я мешала. Веня напоминает. Ну вот, вроде бы все. Это была последняя порция. Веня льет на руки воду, в какой-то момент мне кажется, это не вода, а бетон. Я отдергиваю ладони, но быстро понимаю свою ошибку.

Потом освобождается Саша, мы вместе едим и отправляемся на базар. Саша, как всегда, уже все рассчитал — для кровати нам понадобятся шесть досок, два бруса по метр двадцать на ширину ложа и подпорки с перекладинами. На все про все имелось один рубль шестьдесят копеек: семьдесят моих, девяносто Сашиных. Это с лихвой покрывало затраты на стройматериалы, и оставалось еще семьдесят копеек. Минус десять монеток, естественно, на хлеб. А вот на что еще потратить — тут мы затруднились с ответом. Решили, на что глаз ляжет у всех троих, то и возьмем.

После прочеса нескольких рыночных рядов мы остановили свой выбор на трусах. В шестьдесят копеек как раз укладывались три пары, кем-то, правда, уже ношенная, но не суть. Иметь трусы в здешнем обществе престижно, благопристойно, полезно, наконец, просто гигиенично. Продавец нижнего белья представил нам широкий спектр вариантов, различающихся цветом, размерами и полом. Мне приглянулись белые, среднего размера, женские. Ребята взяли черные, средние, мужские.

Мы идем вереницей по дороге, нагруженные досками и в трусах. В них я чувствую себя увереннее. Теперь у меня под платьем не голое тело, а дополнительная одежда. Так и хочется задрать подол и продемонстрировать кому-нибудь. Но руки заняты — прижимаю к бедрам концы трех досок. Противоположные — в правой руке у Саши, левой он удерживает еще три доски, продолжение которых, не считая подпорок и брусьев, несет Веня. Нас мутит от переизбытка древесины. Но зато наш дом скоро увеличится еще на шесть фрагментов. Кровать — это ведь тоже гигиенично и представительно. Чем валяться на земле… Надо быть выше. И весеннее половодье теперь до нас не доберется. Молодец все-таки Сашка. Я оглядываюсь и улыбаюсь ему. Он подмигивает в ответ, хотя сам уже еле идет…

А ночью пошел дождь. Мы как раз выставили нашу будущую кровать на открытом воздухе, а сами сгруппировались под навесом. Саша не поленился и встал.

— Надо доски перенести под крышу.

— Правильно, — поддакнул Веня. — Давайте постелем и ляжем на них. Хоть снизу не промокнем.

— Ляжем, — прошептала я сквозь сон.

— Ты что?! — набросился Саша. — Они же отсыреют. Как ты завтра собираешься их просушивать, если сразу прибивать надо?

Я вздрогнула и посмотрела на ребят. Саша переносил доски и водружал их стоймя под навесом, прямо у нас в ногах.

— А если свалятся? — предположил Веня.

— Свалятся — встану и подниму.

— А если на меня свалятся?

— Тогда ты поднимешь.

— Ну ты и зануда!

На этих словах я заснула.

Утро выдалось раннее, и день обещал быть сухим и жарким — в самый раз для постройки кровати. Доски все-таки отсырели, и с первыми лучами солнца Саша выставил их на просушку. А сам принялся сооружать подпорки. Мы с Веней охотно помогали, хотя толку от нас было мало. У Саши в голове имелись свои расчеты, чертежи, внешний вид спереди, сбоку и сверху, а нам этого всего видно не было. Мы могли только держать и приносить. Не знаю, как Веня, но лично я обиды не чувствовала. Кровать — это ведь целиком Сашина идея, за ним, стало быть, и воплощение. А я лишь поучаствую в ее испытаниях.

Уже к полудню основные элементы были собраны. Ложе вышло крепкое и просторное, каждому лежащему досталось по сорок сантиметров в ширину и два метра в длину — крутись хоть всю ночь, никому не помешаешь. А вместе с кроватью получился еще и ряд посадочных мест — прямо хоть гостей принимай.

Блюстители порядка нашу затею одобрили. Мы вполне были достойны девятого номера. По такому случаю следующий день был объявлен днем отдыха и стирки. Наконец-то мы хоть чуточку обновим наши вещи, уже изрядно замусоленные. Взяв все, что имелось из одежды, мы с Сашей отправились к речке. Веня оставался в сторожах. Рука у него почти зажила, и перевязочную косынку я тоже взяла простирнуть. Она, конечно, не отстиралась, но стала вся равномерно розовая. Что ж, это даже красиво — интенсивный оттенок телесно-кровавого. К тому же я не собиралась носить ее всю жизнь.

Люди подходили к берегу, мылись, набирали воду, стирали, уходили, а мы с Сашей все плескались с нашими немногочисленными вещами. Стояла такая теплынь, что вода приобрела одинаковую температуру с воздухом, и очень уж не хотелось из нее вылезать…

Когда я развесила одежду на стенах дома — всю, кроме трусов, которые сохли прямо на нас, — солнце уже садилось. А мне казалось, что оно основательно застряло на небосклоне, однако оно слишком быстро скатилось, и наши вещи не высохли. Наутро мы проснулись позже обычного — на досках совсем разморило — и первым делом проверили одежду. Но высохла только кровавая косынка. Сашины брюки, казалось, за ночь еще больше наполнились влагой. Остальные вещи тоже дышали сыростью и холодом. Я снова юркнула под одеяло. Мужчины последовали моему примеру.

— Ну что, кто идет на работу? — бросаю я вызов.

— В чем? В трусах? — Саша недоволен такой постановкой вопроса.

— Почему бы и нет? Днем и так жарко. А без одежды бетон мешать удобнее. Ничего не запачкаешь.

— Я не какой-нибудь там бездомный, — Сашино возмущение нарастает, — чтобы работать в одних трусах.

— Да у бездомных как раз трусов-то и нет.

— Все равно. Пока брюки не высохнут, не пойду.

Итак, Александр бастует. Он отвернулся к стенке и демонстративно сопит. Тогда встает Веня. Напяливает влажные штаны и рубашку и, ни слова не говоря, выходит из дома.

— Как он будет месить больной рукой? — до меня вдруг доходит, на какую работу мы его отправили.

— Ничего, там есть другие операции, — успокоил себя и меня Саша.

— И все-таки мы не должны были его пускать.

— Но ты же тоже не пошла… А за Веню не беспокойся. Он за себя постоит.

— Он будет стараться для нашего дома. И опять перестарается.

— Тогда догони его, если тебе от этого будет легче.

Да, во всяком случае, лучше, чем лежать и причитать. Я встала и надела мокрое платье, которое тут же неприятно прилипло к телу. Но не успела я выйти на дорогу, как Веня сам вернулся.

— Шустро ты управился! — съехидничал Саша, хотя он тоже был рад его возвращению. — Давайте спать, а то вечно подымаемся ни свет ни заря. И одежда пока просохнет.

Наши вещи приобрели свой изначальный сухой вид только к полудню. Я сразу натянула чистое, приятно пахнущее солнцем платье и объявила, что иду в гости. Ребята удивились, но не возражали. Они сами решили прогуляться в город за супом. А я намеревалась найти Соню, которую бросила тогда в городе.

Отыскать ее не составило труда. Направлений у нашей дороги всего три: в город, к лесу и в поля. Соня жила на лесной дороге и гораздо ближе, чем Марина, не доходя до деревьев. Я сразу увидела ее, сгруппировавшуюся на одном квадратном метре — до боли знакомая поза. И участок был неприспособлен, как и раньше, даже веток для шалаша на нем не было.

— Ты почему до сих пор не строишься? — невольно начала я с упреков. — У тебя же лес рядом. И погода отличная. Смотри, осень наступит — ахнуть не успеешь.

— Я пока не хочу обосновываться на этом участке, — объяснила Соня. — Надеюсь поменять место жительства.

— На такой же пустой клочок земли. А смысл? — я присаживаюсь рядышком.

— Я собираюсь в скором времени соединиться с кем-нибудь, — торопливо прошептала она.

— А-а, тогда конечно. У тебя уже есть кто-нибудь на примете?

— Один мужчина. Он каждый день проходит мимо меня в город и обратно. Симпатичный, а главное, большой и сильный. Не человек — гора. За ним и спрятаться можно. Я видела, как он уже нес домой несколько досок. Он живет по этой же дороге, за лесом. Все прямо и прямо.

— Откуда ты знаешь?

— Я сама ходила туда.

— И каковы успехи? Вы познакомились?

— Пока нет.

— И ты не подошла?

— Нет. Но он так посмотрел на меня…

— Наверное, ждал, что ты подойдешь.

— Может. А может, наоборот, что я поскорее уйду… А ты бы подошла?

— Не знаю, — я задумалась. — Трудно вернуться на год назад и с уверенностью сказать, что бы я тогда сделала. Вы сейчас в равных условиях, или он даже в лучших, ты говоришь, у него доски. Поэтому тебе подходить первой. Такой здесь порядок.

— Я понимаю, — вздохнула Соня. — У тебя такой высокий коэффициент, а ты все-таки ко мне пришла. Спасибо тебе.

— Это другое дело. Мы же подруги. К тому же ты не сможешь посетить меня без моего визита. И сколько времени я у тебя в гостях, ровно столько ты имеешь право находиться у меня, — наставительным тоном разъясняю я, как это делают надзиратели из будки. Ловлю себя на этом сравнении, и становится противно.

— Ты уже уходишь? — встрепенулась Соня и взглянула на меня снизу вверх.

— Да, мне пора. Смотри не затягивай с переездом.

Я махнула ей на прощание и поспешила домой. После Сониной неустроенности наш дом представлялся просто дворцом, даром что из дерева. Там меня уже ожидали Саша и Веня. И еще суп. В двух словах рассказала ребятам о Соне. И мне, и им импонировали ее непритязательность и деликатность. Мужчины согласились дружить домами, но я чувствовала, что все их мысли заняты дальнейшим обустройством нашего «дворца». Они, что называется, были на взводе. Веня постоянно разминал свою руку. На ней еще оставался темнокрасный рубец, но в общем кисть была вполне дееспособной.

Ему досталась работа по заливке бетона. Об этом я узнала под вечер следующего дня, когда пришла в город встречать ребят. А Саша опять выступал в качестве бетономешалки. За два дня фундамент был закончен, и требовалось какое-то время для того, чтобы он застыл. Когда продолжится строительство, никто не знает, но заработанных денег достаточно, чтобы довести до ума наш собственный дом. Кроме восьми досок на крышу и дверь необходимы еще три поперечные деревяшки, брусья, две дверные перекладины, две петли и гвозди, которые уходят слишком быстро. Хорошо бы и дверную ручку. Но это уже роскошь. Одним рублем и шестьюдесятью копейками всего не охватишь.

После первоочередных закупок в Венином кармане остается тридцать копеек. Их решено припрятать, пока не возобновятся работы. На ближайшее время мы и так загружены до предела. Шутка ли — отмерить больше двадцати семи тысяч шагов с неподъемной ношей на плечах. Мы отдыхаем, и ребята делятся впечатлениями, примостившись на сложенных на дороге досках.

— Это очень кстати, что пока не будет работы. — говорит Саша, а Веня только переводит дыхание. — За это время мы достроим дом.

— Да… я представляю, какое это будет блаженство! — в перерывах между вдохами выпаливаю я. — По этому поводу можно устроить праздник.

— Точно! — в один голос соглашаются мальчики. — Настоящий.

— Я нарву цветов. Пригласим гостей.

— Каких гостей? — настораживается Александр.

— Соню, — говорю я. — Пусть порадуется с нами. Она ведь так одинока.

— Тогда и Петю позовем, — выдает Веня.

— Какого еще Петю? — мой черед удивляться.

— Ах да, с этими досками совсем забыли тебе сказать. Мы сегодня с одним парнишкой познакомились на стройке. Он только начинает…

— Но хороший паренек, — подхватывает Саша. — Шустрый, выносливый, короче, перспективный. Звал нас в гости. Вот заодно и его пригласим.

— Нужно поддержать человека, — поддакивает Вениамин.

— Валяйте, поддерживайте, — я встаю, чтобы вновь взяться за свою ношу.

— Что, впрягаемся? — Саша тоже поднимается. — Хотя здесь говорят: своя ноша не тянет.

— Еще как тянет, — вздохнул Веня. — К дому тянет…

Я просыпаюсь ночью от привычного шума и осторожно приподнимаюсь с веток, скомканных у изголовья. С угла крыши свешивается целая стена из дождя, и на кровать попадают только отдельные капли. Если заделать щели, то вообще ничего падать не будет. Вода настойчиво бьется о дерево, но оно стоит прочно. А я все смотрю на просвет между восточной стеной и навесом, в который хлещет дождь. Завтра его уже не будет. И дождя, и просвета, потому что завтра у нас будет законченный дом. Наш первый настоящий дом в четыре квадратных метра с крышей и дверью. Потом надо обязательно сделать сток для отвода воды или водосточную трубу. А еще лучше… Опять меня понесло. Но я не виновата. Я теперь гораздо острее чувствую приближение новой, более уютной и сладкой жизни с пружинистыми диванами, марципановыми булочками и чайным сервизом из ста четырнадцати предметов. Под шепот спустившихся грез я засыпаю.

Ночной ливень плавно перетекает в нудную предрассветную изморось. Не самая приятная погода для долгожданного завершения дела. Но, видно, другой погоды не дано, и мы принимаем эту. С последними этапами возведения крыши ребята справляются быстро — сказывается опыт. Веня залезает наверх и, соревнуясь в ритмичности с дождем, стучит булыжником по мокрым шляпкам гвоздей. Совсем немного музыки из камня, дерева и железа — и крыша готова. Так же легко прибиваются три поперечные доски в дверном проеме. Две сверху, над головой, одна снизу, что-то вроде порога. Но сама дверь не вписывается в рамки предыдущих конструкций. Это не стена и не кровать, а куда более сложный элемент, можно сказать, механизм. Никто из нас еще не имел дела с дверью. Я пытаюсь припомнить вход в бараки, на который смотрела с большой надеждой. Но тогда я жаждала лицезреть не обшитые доски, а работодателя с лопатой. Его я хорошо помню, а двери — нет.

Как бы то ни было, мы сколотили дверное полотно из трех длинных досок и двух поперечин и прибили петли. Потом я и Веня держали конструкцию на весу, а Саша прибивал концы петель к правой стойке. Когда он крикнул: «Отпускайте!» — я задержала дыхание и мягко оторвала пальцы от дерева. Веня тоже уже не держал. Дверь тихонько заскрипела. Высота и ширина позволяли ей гулять и в ту и в другую сторону беспрепятственно. Сашин технический ум изобрел приспособление из гвоздей, позволяющее закрывать дверь как изнутри, так и снаружи. Мы вбили по гвоздю с обеих сторон полотна и изогнули в виде петли, а стенку продырявили одним большим гвоздем насквозь и тоже загнули концы. Получился настоящий засов.

Чтобы проверить его в действии, мы несколько раз выходили на улицу, не обращая внимания на дождь, затем заходили обратно. Дверь работала исправно, и мне страшно нравилось открывать и закрывать ее.

— Ну, кто пойдет за служителями будки? — спрашиваю я, стряхивая с платья дождевую воду и собираясь зайти под крышу.

Желающих не было. Пришлось бросить жребий, который оказался благосклонным ко мне и Саше.

— Что ж, я пойду, — смирился Веня, не преминув напоследок попользоваться дверью. Сделал небрежный шаг к ней, повернул гвоздь, открыл, переступил порог, закрыл… и наконец ушел.

Мы сидели на кровати, обживаясь и исследуя наш дом изнутри, и настолько погрузились в созерцание каждого его уголка, что раздавшийся снаружи стук показался каким-то потусторонним.

— Войдите! — прокричали мы оба.

— Так, так! — смотрители заглянули через порог, но дальше прошел только Веня. — Видим, видим. Теперь действительно поздравляем.

Они в темно-серых блестящих плащ-палатках, потому что дождь еще накрапывает. Помимо этого над человеком с журналом держат большущий черный зонт. Он величиной, наверное, с нашу крышу и явно не на рынке куплен. У них вообще все вещи не оттуда. Конечно, с таким куполом сложно подойти вплотную к нашему сарайчику. Человек держится поодаль и все записывает. Остальные продолжают говорить.

— Первый дом — это большое достижение. Он, без сомнения, стоит десятого номера.

— Ага, первый… Ага, десятый… — смущенно улыбаемся мы. Дай бог, не последний.

— С десятым индексом вы сможете получить более квалифицированную работу. Кроме того, мы даем вам еще один номер.

— Еще один номер?!

— Номер дома. Он присуждается только законченным сооружениям. Итак, номер вашего дома равняется… — они сверились со своими анналами, — восьмистам пятидесяти четырем. Советуем записать.

— На чем? — удивляемся мы.

— На доме, разумеется. Лучше всего краской, и предпочтительно белой.

— И что будет, когда мы напишем? — Саша привык идти до конца.

— А вот увидите! — они таинственно улыбаются и уходят, оставляя нас в раздрызганных чувствах и с раскрытой настежь дверью.

Мы пытаемся собрать все наши ощущения и осмыслить их. Сегодняшние приобретения впечатляют. Помимо новых возможностей, новых работ, новых вещей 000 010 означает еще и то, что впереди у нас маячит уже не пять нулей, как было раньше, а всего четыре. Один ноль мы преодолели. Никто не спорит, что следующие взять будет намного сложнее. Пройти девяносто цифр к ряду — это даже не зиму пережить, когда просто лежишь на боку и разгоняешь внутри себя жизнь.

А еще этот непонятный номер дома. Кому он сдался на практически безлюдной, необжитой дороге? Наблюдатели и без того каждый гвоздь у нас изучили. Однако мы послушались и сходили в город, где добыли немного белой масляной краски — пошли в ход припрятанные деньги. Попеременно окуная концы веток в тягучую жидкость цвета тающего снега, Саша, Веня и я рисуем нашу новую данность на южной стене, выходящей на дорогу. Все-таки номер — это единственное в доме, что не стоит скрывать ни от кого, потому что он не говорит ни о чем: ни о достатке, ни о привязанностях, ни о том, что находится внутри. Мы стараемся сделать его пожирнее. Но Саша слишком размахнулся. Его правый восьмерочный полумесяц съехал набок. Вене приходится брать цифры в свои руки. Он рисует очертания всех трех легкими ровными движениями, а мы уже только закрашиваем внутри.

Ветки тонкие, часто ломаются. А номер такой большой. Мы возимся долго, но укладываемся в отведенный запас краски. Теперь на нашем доме красуется белоснежная вывеска, состоящая из аршинных цифр. Но наш дом и так состоит из одних цифр: метражи, шаги, индексы, копейки, доски и прочее.

— Это будет днем рождения нашего дома! — вдохновенно размахивает руками Веня, словно еще продолжает рисовать номер, который от его избыточных жестов вот-вот станет десятизначным.

— Мы пригласим Петю и купим хлеб, — уже распоряжается Саша. — А ты сходи к Соне. Любое торжество поднимает престиж нашего дома, особенно если оно представительное. Я уверен, его обязательно занесут в журнал.

Мы разошлись, каждый за своим гостем. Встречу назначили на завтрашний полдень. С утра я еще сбегала на поля, нарвала цветов, а Саша принес с реки воду в мисках. Она предназначалась как запивка к основному блюду — хлебу. Я рассовала цветы по щелям, и доски сразу приобрели праздничный вид. Ребята не уставали суетиться, сметая щепки с кровати и пола. Потом они придумали прибить гвоздь над изголовьем и повесили на него кофту — все равно летом ее никто не надевал. А висящая, она создавала атмосферу домашнего тепла и уюта.

— Ты сказала Соне номер дома? — беспокоился Саша.

— Естественно. Это первое, что я ей сказала.

Нас прервал стук в дверь. Первым оказался их разрекламированный Петя, потому что высокий мужской голос за стеной скороговоркой произнес:

— Извините, я, наверное, раньше времени. Вечно тороплюсь.

— Входи, входи, — Саша открыл.

На пороге, залитом ярким полуденным солнцем, появился долгожданный гость. Невысокий, худощавый, шустрый, как говорили ребята, с взъерошенными темно-русыми волосами и широкими скулами, утыканными веснушками. Такая же широкая виновато-приветливая улыбка. Только все это не имело для меня никакого значения против главной приметы нашего гостя. Это был тот самый вор, что наведывался сюда пару недель назад и пытался прихватить с собой деревянные сувениры.

Наконец он тоже узнал меня. Улыбка моментально слетела с его лица, и оно исказилось гримасой неподдельного изумления, а затем и ужаса. Гость попятился назад, на дорогу.

— Ты куда? — прервал его движение Веня. — Заходи, не бойся. Чувствуй себя как дома.

— А он уже чувствует, — ехидно замечаю я. — Просто слишком много народу в доме. Вот он и решил зайти в другой раз.

— Что это значит? — Саша требует объяснений. Прежде всего от меня.

— Пожалуйста, — говорю я ему. — Тем более что для тебя происходящее имеет принципиальное значение. Ведь это ты собирался убить того вора. Вот он, перед тобой. Можешь приступать.

Парнишка уже совсем сник и присел у порога на корточки, не смея ни бежать, ни оправдываться. Ребята раскрыли рты в продолжение немой сцены. Однако Саша скоро нашелся.

— Послушай, может, ты ошибаешься? Ты же говорила, тот был голым. А у Пети вон набедренная повязка имеется.

— Не смеши меня! Вчера не было, сегодня есть. Забыл, как здесь бывает? К тому же он наверняка и ее украл.

Больше всего меня возмущает, что ребята на его стороне. Что они сами опрометчиво пригласили его в наш дом и теперь пытаются выгородить.

— Она не краденая, — подает голос воришка. — Я заработал. Честное слово! И ваши доски отработал тоже… В смысле штраф за них заплатил.

— Так это правда? — Саша до сих пор отказывается верить.

— Ну, что я говорила? А ты думал, у меня с глазами не все в порядке? Или с головой?

— Не горячитесь вы из-за пустяков! — вступает Веня, стоявший в стороне.

— Он меня чуть убийцей не сделал! Это, по-твоему, пустяки?! — срываюсь я.

— Вот видишь, ты убийцей чуть не стала, он — вором. С кем не бывает!

— Да-да, — лепечет у порога гость. — Я не знал, что здесь так строго. Что все всегда замечается и карается, — он уже почти пускает слюни. — Но я заплатил. За все три доски заплатил, по десять копеек за каждую. Не надо меня убивать…

Не договорив, он заплакал.

— Ладно. Дело прошлое. Сейчас никто тебя убивать не собирается. Вставай и проходи, — нагнувшись, Саша похлопал его по плечу.

— То есть как это «проходи»? — я вне себя. — За следующими досками, что ли?

— Ну перестань! — Веня примирительно протягивает руку. — Видишь, человек все осознал. Это же не случайно, что мы с ним познакомились. Здесь нельзя копить злобу. Это не вещи для дома.

— Ах так? — я рвусь к выходу. — Ну и любезничайте с вашим гостем одни!

С размаху хлопнула дверью и ушла. Мои мужчины не бросились вслед, чем окончательно меня расстроили.

Иду по дороге, никого не замечая, и мысленно уже расстаюсь с домом. Раз они пригрели его врага, пытавшегося растащить, разрушить его… тогда они сами враги! И мне нет здесь места. Уверена, они быстро поменяют жильца — меня на этого негодяя. Я снова одна. Без дома, без мужчин, без будущего…

— Что, праздника не будет? — вдруг раздается голосок где-то рядом.

Я вытерла слезы. Передо мной стояла Соня. Она была на пути к нашему новоселью, но сейчас не знала, идти ли ей дальше. Вероятно, мой вид ее смутил. Но сама она выглядела празднично — на плечах болталась длинная мужская майка, что при ее повышенном интересе к мужчинам было не удивительно.

Я смотрю на Соню. Нижняя губа прикушена — вот-вот заплачет. Круги под глазами от недосыпа. Видимо, ждала этого часа со вчерашнего дня и потом топала сюда босиком. На наш оскандалившийся праздник.

— Как же не будет? Обязательно будет, куда денется. Пошли!

Я беру ее за руку и поворачиваю к дому…

— Соня, — нехотя представляю я подругу всем собравшимся.

— Очень приятно! Тебе идет это платье. Присаживайся.

Мужчины тут же освободили ей участок кровати, рядом с Петром. Я села по другую руку, Саша встал у двери, а Вениамин пристроился перед нами на полу.

— Мы как раз говорили о том, — продолжил Саша, — что одному здесь не прожить. И с постройкой дома не управиться. Нужно, пока не поздно, искать компаньонов.

— Где ж их найдешь? — робко возразил Петя. — Они на дороге не валяются…

— У меня есть на примете одна компаньонка, — перебиваю я.

— Это кто же? — удивляется Веня.

— Марина. Она за лесом живет.

— Ты всем ее предлагаешь, — морщится Саша.

— По крайней мере, она ничего не украла.

— Ты уверена? — Саша сделал многозначительную паузу, и никто не решился ее нарушить.

— Хороший у вас дом получился, — выдохнул наконец Петя, не выдержав напряжения. — Я его действительно не узнал, — он снова смутился.

— Да, — подхватила Соня. — Я тоже не ожидала увидеть такой большой и красивый. А внутри еще лучше — светло, уютно!

— Но то, что светло, — это не очень здорово, — возражает Саша. — В щели не только солнце проникает, но и ветер. Придется еще их заделывать.

— А чем вы будете заделывать?

— Подберем что-нибудь. Вокруг ведь столько всего. Да вот хоть травой.

— Трава не подойдет. Раскиснет, — говорю я. — Надо дерном.

— Щепками… Ветками… Мхом… Землей… Цветами…

Сразу столько советов, даже не разберешь, кто что предложил.

— В общем, когда мы забьем все просветы, дом будет считаться готовым, — поясняет Саша. — А вы знаете, что каждый дом имеет свое название? Например, наш — типа «сарай». Раньше был шалаш, потом лачуга из наваленных досок.

— У меня пока только три доски… — Петя запнулся. — Я их купил… Это как называется?

— Еще никак. У тебя же нет замкнутого пространства. Вот если бы ты вырыл дом в земле, это была бы нора. Завалил бы ветками, получилась бы берлога. Сколотил несколько досок — вот тебе и конура.

— А еще какие бывают? — оживилась Соня.

— Ну-у… разные. Халупа, хибара. Но это все низшие ступени дома. Настоящие дома строятся из кирпича. Они тоже отличаются друг от друга.

— Ага! — подхватывает Веня. — Дома, домики, домишки и домища.

— Домища — это уже коттеджи и виллы, — поправляет Александр.

— Дворцы, — бросаю я, и все остальные вновь начинают галдеть, выдавая свои варианты. Еще бы — такая животрепещущая тема.

Я слышу, как скрипят подо мной доски и трясется весь дом. Но не только от нашего оживления.

Кто-то настойчиво барабанит в дверь. Я стараюсь угомонить народ, чтобы обратить их внимание на эти удары. Саша с Веней недоуменно смотрят на меня. Они никого не ждут. Я — тем более. Может, и открывать не стоит?

— Эй! Восемьсот пятьдесят четвертый! Есть кто живой? — доносится до нас оглушительный окрик с дороги.

Все сразу замолкают. Только слышится тихое позвякивание, словно бьется о край бидона железная поварешка. Этот характерный звук я хорошо помню. Он исходит от городских обедов, куда мы сегодня, вероятно, уже опоздали.

— Мы все живые, — откликается Саша. — Но у нас десятый индекс, а не…

— Нам плевать на индекс! Номер вашего дома восемьсот пятьдесят четыре?

— Да.

— Так открывайте!

Веня и Саша встали у двери. Переглянувшись, они резким толчком распахнули ее.

— Тьфу ты, чуть не разлил! То сидят, как примерзшие, то пинают со всей силы.

Мужчина в белом фартуке с поварешкой в руках едва успел отскочить, открывая нам вид одинокого грузовика с родными обеденными бидонами. Мы не верим своим глазам. Нам привезли еду! На дом! Вот так номер!

Мы быстро вытащили свои миски, выплеснув из них воду, подставили под струю свежего и горячего, супа. Осчастливив нас таким образом, раздатчик полез в кузов, к бидонам. Машина тронулась. Наверное, по следующему адресу. Наши гости тоже вышли на дорогу и смотрели голодными глазами.

— Мы же забыли про хлеб, — я отрываю взгляд от грузовика, поднявшего клубы пыли перед нашим порогом. Моей обиды и след простыл. Очевидно, она уехала вместе с раздатчиком.

Всех пригласили обратно в дом, и мы расселись на кровати. Саша по-хозяйски взял в руки ножик. Я заметила, как у Пети чуть дернулась щека, но он тут же поборол себя и слишком радостно сказал: «Спасибо», когда ему вручили отрезанный хлебный ломтик. Хозяева опустошали большую миску, гости — поменьше. Когда все в доме было съедено, гости засобирались по домам. Они и так слишком долго задержались, непростительно много получив от своего визита, и опасались весьма распространенной в здешних краях расплаты.

Праздник удался, и нам казалось, что с этого момента жизнь пойдет по-другому, что в ней будет удаваться решительно все. Но время шло, а работы не было. Мы словно застыли, законсервировались на одном уровне и в одних позах — на кровати, с вытянутыми ногами, прикрытыми одеялом. Нам даже незачем было ходить в город. Каждый день к нашему порогу регулярно подкатывали громыхающие бидоны с горячей, но невкусной похлебкой, которую мы заедали тонкими ломтиками черствеющего хлеба. Я потихоньку закупоривала дом изнутри, забивая щели между досками дерном, щепками, мхом, всем, чем советовали. Скоро стены перестали пропускать солнце. И тогда нам стало совсем темно, даже при открытой двери. Нас потянуло на свет.

И так совпало, что именно тогда возобновилось городское строительство. Сюда сошлись все — на кормежку в лучшие времена столько не приходило. Здесь были и Соня, и Петя, к существованию которого я уже привыкла, и Марина, которую я до сих пор старалась не замечать. Выстроились привычные очереди, из которых народ выкрикивал свои номера. Но взяли немногих. В том числе Сашу и Веню. Работодатели прежде всего нуждались в сильных трудоспособных каменщиках с высокими индексами. Как ни странно, Петр тоже пригодился — на перенос кирпичей. Нам с Соней пришлось удалиться.

Соня была расстроена. Хотя больше оттого, что не ладились у нее отношения с мужчиной. Я деликатно намекаю на Петю, но она и слушать не хочет — хиловат, низковат. В общем, мы возвращаемся из города в полной неопределенности. Вокруг такие же разбредаются несолоно хлебавши по домам с понурыми головами, на пальцах прикидывая, через сколько времени могут быть востребованы. Мужчины и женщины, голые и одетые, сильные и слабые на вид. Одни обгоняют нас, других обходим мы. Неожиданно Соня резко сжимает мою руку.

— Это он! — испуганно шепчет она и неотрывно смотрит в затылок обогнавшему нас мужчине.

Я присматриваюсь к спине. Она слишком широкая и рыхлая. И вообще человек довольно крупный: выше среднего роста, длинные руки, массивная шея, курчавые темные волосы. Все его достоинства легко оценить вследствие полного отсутствия одежды. Но это не смущает мужчину, даже наоборот…

С ним рядом идет женщина. Ее голова едва достает до плеча спутника. Прямые, черные с пепельным отливом, словно угли костра, волосы мягкими волнами огибают тело и обрываются на уровне талии. Женщина тоже голая. Видимо, у них одинаковый коэффициент.

— Ну вот, к нему уже кто-то присоседился, — совсем уже упавшим голосом констатирует Соня.

— Не робей! Если ей можно, то почему тебе не попробовать? Сейчас подойдем и познакомимся.

— Ты что? — она снова сильно дергает меня за руку. — Нельзя же так сразу!

— А как можно не сразу? Высиживать на своем квадратном метре и грезить домами и мужчинами, пока снег не занесет с головой? Надо действовать, Соня! Впереди зима. Она стирает все границы между можно и нельзя, между мужчинами и женщинами. Остается лишь одна — между жизнью и смертью. Понимаешь?

Я решительно двинулась вперед. Сбоку пристроилась дрожащая Соня.

— Молодой человек! — кричу я в затылок будущему собеседнику.

Он вздрагивает и разворачивается. Женщина повторяет его движения и тоже оказывается к нам лицом. Оба смотрят на меня настороженно, не ожидая ничего хорошего. Я подхожу вплотную. Соня прячется за меня, продолжая дрожать, будто уже зима.

— Что-нибудь не так? — подает голос мужчина.

— Все в порядке, если не считать того, что вас также не взяли на работу.

— Что же с того? Сегодня не взяли, завтра повезет, — с вызовом отвечает он. — Но согласитесь, это не повод останавливать нас на дороге.

— Да я просто хотела спросить ваше имя, — не отступаю, раз уж начала.

— А у вас разве не записано?

— У меня? Я сроду ничего не записывала, кроме номера на доме.

— Вы разве не проверяющая?

Проверяющая — еще чего не хватало! Неужели по незатейливой одежде и рваным сандалиям меня можно отнести к этой категории?

— Нет, нет, мы не проверяющие, — спешит объясниться Соня. — Мы тоже здесь живем. Я у леса… Меня Соней зовут.

— Ну вас я помню, — кивает мужчина. — Мы с вами на одной дороге располагаемся. Вроде как соседи. Я Михаил, а это Кира.

— Я тоже здесь живу, — говорю я, хотя чувствую, что выпадаю из общего ансамбля. — На той дороге, что ведет к полям.

— Надо же! И что у вас там? — интересуется Михаил.

— Там у меня дом.

— Большой, деревянный, с крышей и дверью, — вовсю старается Соня. — А еще кофта, нож и десятый номер.

«И двое мужчин», — добавляю я про себя.

У Михаила растерянный вид. Он наклоняет голову, непроизвольно оглядывая свое голое тело, и делает непроизвольный шаг назад. Длинноволосая брюнетка, напротив, держится уверенно.

— Это вы одна добились таких успехов?

— Конечно, нет. Со мной еще двое. Но все, как и вы, начинали с одного квадратного метра. У каждого был свой. Саша сразу выбрал рядом со мной, а Веня… Я даже не знаю, где он жил год назад. Вполне возможно, что там же, где и вы.

— Я живу справа от города, — живо реагирует Кира. — Там много народу.

— Надо же, я уже больше года здесь, а ничего не знала о существовании этого района. Он далеко отсюда?

— Не очень.

— Сколько шагов?

— Шагов? — Кира удивлена.

— Они считают шаги до всего, где бывают, — снова берет слово Соня.

— Здорово! — Михаил снова выступил вперед. — А мы не догадались их считать. Вы нас научите?

— Нет ничего проще. Главное, не сбиться. И можно на «ты».

— А давайте прямо сейчас попробуем? То есть давай.

— Хорошо, только надо начать с какого-нибудь ориентира. Например, от города. И выбрать конечный пункт.

— Тогда предлагаю идти до меня, — Миша обернулся ко мне. — А вы пойдете с нами?

— С удовольствием! — выпалила Соня за нас обеих.

И мы двинулись все вчетвером. Сначала вернулись к городу, а оттуда пошли снова, считая шаги. Иногда кто-нибудь останавливался, чтобы перевести дух на круглой цифре. Михаил считал вслух, по десяткам, самозабвенно выделяя двухзначные числа. Мы едва поспевали, стараясь подстроиться под его шаги. В таком темпе дошагали до развилки, где немного передохнули молча, потому что каждый повторял в уме свой результат. Затем двинулись к лесу, там тоже сделали передышку, и дальше по прямой дороге до Мишиного дома.

Когда мы очутились возле его квадратного метра с грудой досок, сложенных словно для костра, все по очереди выдали свои цифры. Итак, у нас получилось: 23 811 шагов Михаила против 10355 Сониных и 15 948 у Киры. Я насчитала 32 307. Мы озадаченно смотрели друг на друга. Расстояние-то было одинаковым, и шагали мы почти в ногу. Другое дело время, которое для всех тянулось по-разному. Наверняка кто-то торопился и перескакивал через целые сотни, а то и тысячи, а кое-кто постоянно отвлекался, искоса поглядывая на мощного попутчика и пересчитывая одну и ту же тысячу по нескольку раз. Лично я была уверена в своих цифрах и своем времени. А потому сразу вспомнила, что надо возвращаться. Судя по солнцу, мои мужчины уже закончили работу и теперь при деньгах.

Я столкнулась с ними у железных рыночных ворот, из которых они уже выходили. Я опоздала, и оставалось только разглядывать, что они купили. Саша нес доски. Опять эти доски — две широкие и несколько мелких. Он просто неутомим в своем увлечении деревяшками. Уж думала, мы больше не будем тратить на них деньги.

— Ну ты даешь! — приветствовали меня ребята. — Где ты гуляешь? Мы уже давно закончили, пришлось без тебя отовариваться.

За досками я наблюдаю еще высокую жестяную кружку с удобной ручкой, вторую ложку, хлеб и — наконец-то мы поедим! — банку свиного паштета.

— А разве строительство нашего дома не закончено? — показываю на доски.

— Какое там! Это процесс бесконечный. — Саша разводит руками. — Конкретно эти пойдут на полку и небольшой столик. Как видишь, у нас много посуды набирается. Ну давай, рассказывай, где была.

Пока мы продвигались к дому, я рассказала о новом знакомстве, а еще о подсчете шагов и существовании неизвестной дороги справа от города.

— Мы знали о ней, — Саша ничуть не удивился. — Там живет Петр.

Вот так всегда. Вечно я все узнаю последней… Но зато кусок хлеба, густо намазанный нежным розовато-коричневым паштетом я получаю первая. И еще долго ощущается во рту устойчивый вкус мяса. Саша рассчитал, что паштета хватит на тридцать два бутерброда. Значит, как минимум десять дней нам предстоит наслаждаться пищей богачей.

Ребята соорудили полку на восточной стене, а на южной, сбоку от кровати, изобразили нечто вроде столика. Мы расставили на нем посуду. Для сохранности паштета пришлось выделить большую миску, наполнив ее холодной водой. Я содрала этикетку с веселой хрюшкой и прикрепила над самым изголовьем. Пусть она вдохновляет нас в тяжелые минуты.

Время пошло быстрее. Мы вставали чуть свет. Мужчин регулярно брали на укладку кирпичей. Иногда и меня ставили на общественную стенку.

Деньги текли хоть и небольшим, но непрерывным потоком, обеспечивая появление новых вещей. Это были широкие темно-серые полушерстяные брюки для Вени за рубль пятьдесят, плотные коричневые семидесятикопеечные колготки и домотканый с признаками былой ворсистости платок в полрубля для меня. На ноги ребята приобрели носки, ношеные, но еще целые, по двадцать копеек за пару. Апофеозом покупок явились ботинки. После нескольких дней скитаний по базару я высмотрела самые дешевые — за два пятьдесят. Кожа с войлочной подкладкой уютно облегала ногу и доходила почти до лодыжки.

Мы бросили вызов осени и зиме. Пусть приходят, когда вздумается. Пусть даже раньше срока. Теперь уж мы готовы к встрече непрошеных гостей. Добро пожаловать! Давайте, заваливайте! Ломитесь в двери ветрами, осыпайте дождем и снегом, окружайте потопами, проникайте стужей! Давайте, пробуйте! Поторопитесь, потому что с каждым днем мы становимся сильнее! И не старайтесь выкрасть у нас тепло и спокойствие! Мы сумеем сделать так, чтобы в нашем доме больше не было воров.

Все равно холодно

Тихо потрескивают ветки, и вода булькает… Я уже положила достаточно хвороста, снова сажусь и, не отрываясь, смотрю, как пылает огнем сердце нашего дома. Как временами высыпаются из него яркие искры, стоит только пошевелить догорающую головешку. Совсем недавно появилось у нас это проржавевшее железное сердце. Когда-то оно обогревало тело чужого дома, пока нам не уступили его за семь рублей. Еще в конце лета мы накопили достаточно вещей и доросли до 000011 индекса. Тогда Саша и предложил откладывать деньги. Строительство в городе заканчивалось, кирпичные стены в три этажа уже покрывали крышей, и необходимо было подумать о будущем. Запасанием средств и занялся Саша. В отсутствие досок он, честно говоря, заскучал и теперь нашел-таки новое увлечение. С тех пор все заработанные монеты тщательно пересчитывались и прятались. Постепенно их скопилось на небольшую печку. На нее возлагались главные надежды, потому что никакая самая теплая одежда не заменит огонь. Ребята несли с базара железный корпус, а я — трубу, изогнутую буквой «Г», для которой пришлось проделать отверстие в северной стене. Само собой разумеется, мы сразу купили спички, целый коробок из 53 штук. И тут без Сашиных расчетов можно было определить, на сколько дней нам хватит отопления.

Сегодня как раз один из таких дней. На улице похолодало, дыхание моментально превращается в пар, и из нашей трубы вьется тонкая струйка дыма. Я подбрасываю в топку хворост, которым забито все пространство под кроватью. Теперь еще громче трещит и еще интенсивнее булькает похлебка в двух мисках и банке из-под паштета. Я жду ребят. Придут — поедят горячего. Я жду их только затем, чтобы покормить, поскольку ничего хорошего их визит в город не предвещал. Все грубые работы в казенном доме закончены, а отделочные доверяют специалистам с высокими коэффициентами. Хоть у нас и тринадцатый — за печку мы получили целых два, но нам не доверяют.

Я снимаю тарелки с раскаленной поверхности и думаю о Соне. Я-то в относительном тепле и сытости, сижу на мягкой сухой траве, заготовленной в лучшие времена. А она так до сих пор и не оформила отношения с Михаилом. Конечно, это Кира виновата, окрутила его и не отпускает. Думаю, количество шагов у них теперь совпадает. А Соня тщетно пытается подстроиться. Да и Петр пропал, все ищет работу. Вот и мои сейчас возвратятся с пустыми руками.

Слышу торопливый стук за дверью. Ребята сбивают грязь с сандалий и только потом заходят. Руки у них не пустые, а полные каких-то вещей. Огромные охапки тряпок. Я широко раскрываю глаза. Откуда такие покупки?

— Это не покупки, — смеется Веня. — Мы тебе работу принесли.

— Ага, — подтверждает Саша. — Прямо на дом. В город прибыла машина, которая распределяла работу по шитью. Но только для тех, у кого коэффициент выше десяти и кто способен содержать материал в сухости и тепле. Ты как, не потеряла еще иголку?

— Нет, при мне. А какой тариф?

— Да все такой же. По крайней мере, можно закончить одеяло, а там, глядишь, что-нибудь новенькое подбросят.

Меня это устраивает. В сухости и тепле будет находиться не только материя, но и я. К тому же огонь дает достаточно света, чтобы в несколько раз увеличить скорость шитья. В общем, не откладывая дела в долгий ящик, я усаживаюсь возле открытого пламени и начинаю шить.

— Придется тебе одной зарабатывать. До весны в городе работы не будет, — виновато объясняет Веня.

За три дня я благополучно сшиваю все принесенные тряпки, и мы относим их обратно. Взамен получаем еще работу и пятнадцать шерстяных квадратиков на одеяло. В тот же день оно увеличивается на десять сантиметров в ширину, а кое-где и на двадцать. Я шью постоянно, днем и ночью, пока не догорят дрова.

Когда выпал снег, сразу стало как-то тоскливо и нескладно вокруг. Мы вспомнили о своих знакомцах, о житье которых давно не справлялись. Каково им сейчас? Я вызвалась навестить Соню. Оделась во все теплое, что у нас было, и пошла. Снеговой покров был настолько твердый, что громко скрипел под ботинками, и за мной вереницей тянулись четко очерченные следы…

Я стою в растерянности перед Сониным домом. Вернее, перед тем, что от него осталось, — ровным белым участком, неотличимым от соседних, без каких бы то ни было следов присутствия человека. Значит, все-таки переехала к Михаилу. Иду дальше до леса и потом прямо по дороге, готовясь увидеть обоих в новом доме, но чувство беспокойства не покидает меня. Лес пуст. Лишь лесные наблюдатели, как всегда, заняты работой — сбрасывают снег со своей сторожки. Облачились в длиннополые овчинные тулупы и меховые шапки. Значит, действительно наступила зима и в одночасье очистила дорогу от случайных путников, слоняющихся без дела.

Мишиного дома я вообще не нашла. Видимо, его замело, как и Сонин. Но у него же на участке были доски, а теперь их нигде не наблюдается. Одинокие жители недостроенных хибар жмутся к своим тощим сооружениям, сгребая вокруг себя ветки. Ни Михаила, ни Сони среди них нет. Обратно к развилке я уже перемещаюсь бегом. Тревожные предчувствия сжимают сердце при каждом неизбежном взгляде на очередную развалившуюся под снегом конуру. Я не хочу думать о худшем, но не в состоянии не думать. Добравшись до города, сразу бросаюсь к забору. Среди обездоленных все еще существует стойкая традиция сходиться сюда в момент крайнего смятения. Наверное, она никогда не исчезнет, пока будут прибывать в здешние края люди. Я прохожу сквозь сомкнутые (для согрева) ряды подзаборных жителей, вглядываюсь, боясь увидеть знакомые лица… И я их не вижу. Прошла туда и обратно по два раза. Ну тогда я вообще ничего не понимаю в этой жизни. Уставшая, замерзшая и все еще взбудораженная возвращаюсь домой.

— Завтра вместе пойдем, — говорят ребята. — Как раз отнесем твое шитье и поищем их в другой стороне. Кстати, Петю тоже надо будет проведать.

Придется идти… Хотя мне уже кажется, что все напрасно. Их давно увезли. Развозочные машины с приходом зимы зачастили. Вон еще одна проехала. Промелькнула и скрылась вдали, и никто не смог разглядеть лица сидящих в кузове. Но, несмотря ни на что, вокруг еще теплится жизнь. Кто побогаче, обустраивает и утепляет свое незатейливое хозяйство. Их надежды пережить эту зиму небезосновательны. Особенно тех, у которых из стен и крыш торчат закопченные трубы и приятно тянет дымком. Я вспоминаю наш дом, и мне хочется вернуться туда прямо сейчас. Немедленно. Но глазастый Веня кричит мне, показывая вперед:

— Смотри! Это не Соня там стоит?

Мы прибавляем шагу. На дороге у расхлябанного кособокого шалаша стоит Соня в своей мужской майке. Она кидается мне на шею и, наклонившись к темному лазу, радостно вещает туда:

— Смотрите, какие к нам гости пришли!

Из шалаша вылезают один за другим Миша и Кира. Они охотно знакомятся с моими спутниками, которые несколько озадачены таким обилием людей на двух квадратных метрах.

— У нас еще один метр есть, рядышком, сообщает Михаил. — Но до него руки пока не дошли. Мы ведь всего второй день вместе.

Итак, примите наши поздравления. Мы по очереди посещаем дом, который не отличается замысловатостью убранства. Те же ветки и сухая трава, что и у всех в подобном положении. Из особенностей — потрепанная дерюга, вероятно, служащая одеялом и верхней одеждой одновременно. Но все равно долго здесь не выдержать. Я предлагаю поскорее сходить проведать Петра. Наши друзья вытаскивают свое одеяло и заворачиваются в него все втроем. Таким образом, они готовы прогуляться, если это не отнимет много сил.

— Тут недалеко, — обещает Веня.

Мы замечаем Петю издали. На фоне устойчивого снежного покрова его взъерошенная голова отчетливо выделяется. Но вот другая, спрятавшаяся за Петиной, более светлая, я бы даже сказала белокурая, заметна не сразу. Неужели Марина? Не может быть. Мы с Сашей переглядываемся.

— Это что, та самая блондинка, про которую вы говорили? — спрашивает Вениамин.

Однако при близком рассмотрении оказывается, что это вовсе не блондинка, а блондин. Худощавый и, видимо, очень высокий. Он сидит рядом с Петей, поджимая под себя ноги, длинные и сухие, словно жерди. Другие жерди, уже настоящие, с большими промежутками расставлены по периметру участка.

— Материала не хватило, — сетует Петр. — Знакомьтесь. Мой компаньон. Павел.

Павел встает и протягивает каждому свою жилистую кисть. Из-за непропорционально широких суставов его пальцы похожи на шарниры, подвижные и легко разъединяющиеся. Я даже боюсь жать ему руку — вдруг что-то сломаю в конструкции.

Кроме дырявого дома у «компаньонов» еще одно новшество — новое слово в одежде. Оно состоит из прутьев, плотно облегающих торс и бедра, стянутых на уровне талии и груди веревками. В таком наряде не очень удобно двигаться, но зато можно удерживать немного тепла.

— Вот здорово придумали! — восхищается Михаил. Он высвобождается из-под одеяла и подходит ближе, разглядывая нательные шалаши. — Нам тоже надо будет соорудить что-нибудь в этом роде.

— Собирайте все, что найдете, — советует Саша. — Щепки, веточки, опилки, осколки. Все пригодится в доме. Чем больше вещей в нем накопится, тем более разнообразной и устойчивой станет ваша жизнь. В трудный момент любая из них может превратиться в спасительную соломинку.

— Сейчас пока вы наша соломинка, — говорит Соня и смотрит влажными и преданными глазами. — Вы же не оставите нас?

— О чем ты говоришь! — отвечаю я.

Стоять уже холодно. Нужно куда-то двигаться. И мы расходимся по домам. Я принесла много работы из города и сразу села за шитье. Успеть бы до сильных морозов закончить одеяло. Саша с Веней расположились на кровати и обсуждают новых знакомцев.

— Как тебе Михаил?

— Здоровый мужик. Но вялый какой-то, безынициативный.

— Зато у него женщин куча. Они и будут его тормошить. А вот кто действительно странный, так это Павел. Так ни слова и не сказал.

— Ничего странного. Замерз или постеснялся.

— Видимо, он здесь недавно. Еще не освоился. Заметил, какие у него потерянные глаза?

— Я тоже так выглядел, когда сюда попал.

— А все-таки интересно у них сложилось, — вмешиваюсь я. — Я имею в виду, как они сошлись.

— Хотели и сошлись.

— Одного хотения мало, — развиваю я. — Соня вот все лето хотела, а переехала только сейчас.

— Зима всех сводит, — заметил Веня. — Люди сходятся друг с другом, слипаются, словно снежки, чтобы противостоять холоду. Представьте, что все бы начали капризничать — не хочу с этим, хочу с тем. Никто бы тогда не спасся.

— А когда зима пройдет, что их будет удерживать друг подле друга?

— Дом. Он тоже требует совместных усилий по преодолению препятствий. Так что зима никогда не кончается, в переносном смысле, разумеется.

И вот они, препятствия. Морозы. Крепкие, студеные, проникающие глубоко внутрь при каждом вдохе. Несколько дней бушует метель. Нельзя даже выйти на дорогу, сразу станешь ее добычей. Собьет с ног, заметет снегом и проморозит до последнего лимфатического узелка. Но мы и не собираемся выходить. Открываем дверь только нашему кормильцу в широченной шубе с высоким, всегда поднятым воротником и с поварешкой на поясе.

Жизнь теплилась только возле печки. Мы существовали, приложив обе руки к ее горячему железному брюху и влив в себя целую миску обжигающего гортань кипятка. Еще спасало одеяло. К этому времени оно приобрело уже вполне законченную форму в виде изрешеченного стежками прямоугольника шириной метр сорок и длиной метр шестьдесят. При моем росте только макушка оставалась неприкрытой. У мужчин мерзла вся голова. Но размах одеяла позволял подгибать ноги и целиком уходить под него. В таком виде мы и пережидали метавшуюся по пустырю снежную стихию.

Стоило метели улечься, к нам заявились гости. Все пятеро. Ну и вид у них был! Они еле держались на ногах. Каким образом добрались до нас, осталось загадкой. Мы рассадили их вокруг печки, которая уже разогрелась достаточно, чтобы принять всех. Потихоньку они оттаивали. Первым ожил неунывающий Петя. Он слабо улыбнулся, когда Саша отвел его руку от открытого пламени. Потом открыл рот и медленно, по одному слову, произнес.

— Я думал… мы не дойдем, — Петя перевел дыхание и снова приложил ладонь к печке. За время пути он потерял свое облачение из прутьев и теперь сидел абсолютно голый, не считая набедренной повязки — Чуть не заблудились. Дорогу занесло. И когда кончились дома…

— Мы не знали, куда идти, — подхватил Павел. Он был еще в более плачевном положении без одежды, с синими окоченевшими руками. Веня с Сашей взяли его за плечи и принялись трясти, пока к телу не вернулась былая чувствительность.

— Как вы там живете? — спрашивали мы. — У вас же дом весь дырявый.

— Мы обложили его снегом, — отвечал Петя. Получилось как снежный шалаш. Снегу-то навалом. Лепи, чего хочешь. Жаль, больно холодный.

— Ну надо же! — очухался Михаил. — А мы не догадались из снега…

— Это же они к нам пришли, — вступила отогревшаяся Кира. — Тогда мы думали, что нам конец. А они нас вытащили, завернули в одеяло и повели к вам.

— Да, да, — хрипло подхватил Михаил. — Уж не знаю, как мы будем рассчитываться с вами со всеми за наше спасение.

— Погодите, — усмехнулся Саша. — Для начала переживите все предстоящие морозы, а потом думайте об оплате.

— Мы тоже не знаем, как будем расплачиваться, — Павла этот вопрос взволновал не меньше. — Ни денег, ни работы. Эх, достать бы хоть полкопейки!

— Да замолчите! — прикрикиваю я. — Нашли чем голову забивать! Лучше подумайте, как будете добираться отсюда.

— Теперь-то уж доберемся, — удовлетворенно отзывается Петр. Он уже отодвинулся от огня и смотрится лучше всех.

«Этот точно доберется куда угодно», — думаю я. Но больше всего меня беспокоит Соня. Она еще не отошла от «прогулки», сидит скуксившись на земле между кроватью и печкой, уставившись на пламя. Веня берет миску и выходит. Он зачерпывает с дороги горсть снега, и мы растапливаем его, а потом доводим до кипения и даем Соне отпить. Она пьет, захлебываясь. Потом я передаю миску другим. Гости с жадностью глотают кипящий снег.

— Там еще осталось? — Михаил последним получает остывшую посудину.

— Не волнуйся, сейчас снова поставим, — успокаивает Веня. — Снег-то не кончится.

Он выходил еще раза три, пока наши гости окончательно не прогрелись. Они смогли самостоятельно подняться с насиженных мест. Миша, Кира и Соня завернулись в свою просохшую дерюгу, Петя с Пашей обрядились прутьями, взятыми у нас под кроватью, и все дружной толпой отправились по домам. Метель больше не поднималась, и мы были уверены, что они благополучно доберутся…

В печке догорали последние ветки, и наш дом наполнился жарким дыханием недавних посетителей. Между тем мы истратили на них почти весь хворост, и требовалось срочное пополнение запасов. Поэтому на следующий день Веня отправился в лес. А я — в город, за очередной порцией шитья. Саша остался дома принимать обед, к тому же он неважно себя чувствовал.

Одеяло было готово и не нуждалось в дополнительных лоскутках, и я спросила уважаемых работодателей, нельзя ли получать зарплату в чем-нибудь другом. Они будто ждали моего вопроса и тут же предложили небольшие мотки шерсти по сходному тарифу. До того небольшие, что умещались в сжатом кулаке. Зато они были теплыми, мягкими и разноцветными. Для начала я взяла коричневый, зеленый и рыжий. Дома приспособила две веточки под спицы и приступила к нашему первому свитеру. Естественно, параллельно сшивая казенные материи. Вязать было намного приятнее. Шерсть грела руки, обвиваясь вокруг пальцев. Свитер выходил полосатым. Полоса одного цвета шла, пока не заканчивался моток, тогда я брала следующий оттенок. Потом приносила из города еще. Появились другие цвета: красный, желтый, ультрамариновый, фиолетовый. Мы вместе подбирали наиболее удачные сочетания, напоминающие о лете.

Саша все это время лежал — ему давно уже нездоровилось. Я надела на него свитер, у которого пока не хватало рукавов и ворота, и посоветовала занять чем-нибудь ум.

— Подсчитай наше состояние, — сказала я. — Ты же давно хотел.

И Саша стал считать. Он воспроизвел в своей памяти все эпизоды появления той или иной вещи, ее цену и судьбу, начиная с моего платья. Он учитывал все до последнего гвоздя и еще не использованной спички. Естественно, в список не вошло то, что не имело цены, — ветки, жерди и прочая природа. Он подсчитал и стоимость хлеба, который мы съели за это время. Но застопорился на одеяле. Он не знал, как его учитывать, ведь в копеечном эквиваленте лоскутки не выражались, но ценностью, несомненно, обладали. Я предложила оценить каждый в пять копеек — все-таки это труд, от которого у меня все пальцы исколоты. В общем, два года сшивания двухсот двадцати четырех шерстяных кусочков вполне тянет на одиннадцать рублей двадцать копеек, а двадцать пять полосок свитера — на рубль двадцать пять. Саша их приплюсовал, и в итоге у него получилась потрясающая цифра — сорок три рубля двадцать копеек!

Но зиме ее не предъявишь. У нее свои коэффициенты, до которых наши пока недотягивают. Огонь гаснет слишком быстро, не успевая наполнить дом теплом. Да и спичек осталось мало, всего пятнадцать, а морозам еще нет конца.

Саша стонет. Я натягиваю на его руку еще полрукава. На остальное нужно заработать. Вениамин ходит в город. Я временами шью, еще реже вяжу. Рукав медленно покрывает Сашино предплечье. Вот он подобрался к плечу и остановился, соединившись с основной частью. Мы положили Сашу посередине: Веня — у западной стенки, я — на краю возле печки. Саша такой же горячий. Осталось восемь спичек, а он все не поправляется.

Мы по-прежнему принимаем гостей. Понимая ситуацию, они молча заходят и садятся вдоль стены на пол и, обогревшись немного, так же молча покидают наш дом. Большую часть времени я провожу на кровати, под одеялом, в полной экипировке, не снимая даже ботинки. Слушаю Сашины стоны. Холодно и тоскливо. Порой бросаю взгляд на хрюшку. Паштетная этикетка все еще у меня над головой. В самодовольной и жизнерадостной морде смутно угадываются черты Марины. Такие же прищуренные глазки и поросячья ухмылка. Где она сейчас? Марина, я имею в виду. С хрюшкой, из которой сделали паштет, мы не знакомы.

Веня все время курсирует туда-сюда по каким-то делам и постоянно открывает дверь. Я ворчу, чтобы он оставил ее в покое. Все равно ведь ничего не изменится, только напустит больше холода. Но он не слушает. Собирает остатки моего шитья и несет в город… И долго не возвращается. Я не выдержу, если и с ним что-нибудь случится. Стучат. Прибыла похлебка из обледеневших бидонов. Заглатываю свою порцию и уговариваю Сашу поесть. Но он ничего не хочет и даже не может об этом сказать. Только чувствует, что печка не работает, потому отворачивается от нее обреченно. Суп остыл, и я оставляю все как есть.

Возвращается Вениамин. С целым ворохом сюрпризов. Ну, положим, очередные метры ткани и мотки я ждала, но вот ломоть хлеба я не предполагала так скоро увидеть. А тем более спички. Еще один, доверху наполненный коробок. Откуда? Веня таинственно улыбается.

— Ты устроился? — задаю вопрос. Он отрицательно мотает головой. — Продал что-нибудь?

— Да, — сознается он. — Трикотажные штаны. Сейчас все согреемся, — и Веня берется за печку.

Хлеб «сработал» и в эту зиму. Но еще сильнее подействовал огонь, добытый благодаря Вениным стараниям. Теперь у нас был большой запас практически на всю оставшуюся зиму и начало весны. Саша понемногу выздоравливал. Начал вставать, самостоятельно разжигать печку. Я шила каждый день и подвязывала свитер — второй рукав, ворот. Он получался необыкновенно теплым. Мы носили его по очереди, но всем хотелось как можно дольше. И я начала собирать мотки на второй.

Друзья старались не злоупотреблять нашим гостеприимством. Хотя мы любили принимать гостей. Это, наряду с полосками свитера, вносило в нашу жизнь некоторое разнообразие. К тому же посетители были крайне скромными, говорили только тогда, когда мы их о чем-нибудь спрашивали. В основном делились своими бедами. На их фоне я чувствовала себя вполне обеспеченной и благополучной.

— А мы не имели возможности прийти к кому-нибудь погреться, — досадовал Саша.

— Зато мы никому не были должны. И не отрабатывали визиты, — отвечала я.

— Да, это наш большой плюс. Может быть, даже коэффициент.

И Саша не ошибся. Ближе к весне явились наши забытые благодетели из сторожевой избушки и присовокупили к имеющимся у нас тринадцати цифрам еще одну — за спасение от вымерзания пятерых человек. Мне показалось, что это несправедливо. Я бы за каждого спасенного давала бы по номеру. Но в общем было неплохо. Все были живы, труба дымила, печка функционировала, даже еще оставались спички. Второй свитер обретал свои формы, и весна уже стучалась в дверь первыми каплями таящего снега. Все шло прекрасно.

Вскоре нам совершенно неожиданно повысили коэффициент еще на один пункт, и он стал равняться 000015. Позже выяснилось, что все наши друзья тоже получили по одному дополнительному номеру. За то, что пережили зиму. Так внедрялись в здешних краях новшества. В прошлом сезоне они обошли нас стороной. Но мы и без того выросли в собственных глазах.

С первыми устойчивыми солнечными днями все окрестные жители, так же как мы готовые к весеннему штурму новых высот, хлынули в город. Мои мужчины отправились покорять рабочие места согласно изменившемуся положению в системе организации труда. Однако вернулись они чересчур сосредоточенные и нахмуренные.

— Нам предложили работу, — с порога объявил Саша. — Всю дорогу думали, стоит ли соглашаться.

— Чего тут думать? — удивилась я. — Конечно, стоит.

— Погоди. Это ведь необычная работа. Не такая, к какой мы привыкли.

— Слишком грязная и тяжелая?

— Да вроде нет, — пожал плечами Веня.

— Очень маленький заработок?

— Тоже нет. Деньги приличные обещают.

— Тогда я не понимаю, почему вы не остались в городе.

— В том то и дело, что она не в городе.

— А где?

— Далеко отсюда, — Саша посмотрел на нашу западную стенку, словно мог видеть сквозь нее, насколько далеко заходит их работа. — День пути, говорят.

— Это что ж, вы будете целыми днями ходить, а работать когда же?

— Мы придем туда только один раз и уйдем, когда все сделаем.

Я призадумалась.

— Жалко, конечно, что вы покинете дом на какое-то время.

— Ты еще не знаешь главного, — качает головой Веня. — Это работа неофициальная.

— Как ото? Запрещенная, что ли?

— Нет, просто ее предоставляют не законные работодатели, а так… мужик один. Предложил поработать на строительстве собственного дома.

— Но деньги-то обещал?

— Обещал, но может и обмануть. Так что риск есть.

— И что вы намерены делать? — осторожно спрашиваю я.

— Рисковать, — отвечает Вениамин. — Без него дом не построить. Это единственный шанс провести следующую зиму в нормальных условиях.

Я провожала их засветло. Ребята собрались с тем расчетом, чтобы к ночи добраться до места. Надо было дойти по западной дороге до полей, а дальше топать и топать. Веня надел кофту, Саша — свитер, второй остался у меня. Кроме него мне оставили маленькую миску, кружку, ложку и одеяло. Ножик безоговорочно отходил к мужчинам. Я постояла немножко на дороге. Было темно, и силуэты быстро растворились в холодной мгле. И пошла досыпать.

А утро уже заполнялось новыми впечатлениями. Весна растопила снег с южной стены и просушила наш номер дома. Он стал заметнее издали. С крыш опрокинулись сосульки, закапала вода, пробивая лунки в твердом насте. Я смотрю на крупные, внушающие оптимизм цифры — 854, и дух захватывает от того, что мы скоро будем иметь. Ребятам обещали по рублю за каждый рабочий день. Сколько вещей появилось бы у нас даже при самых скромных подсчетах! Не могу усидеть дома. Спешу сообщить всем знакомым о наших перспективах.

Нахожу всех в бодром расположении. Петя и Павел подсыпают снег и утрамбовывают новые стены — старые уже изрядно подтаяли. Подходит Михаил с девочками, и я оглашаю последние новости. Мужчины реагируют не сразу, не поймут, как к ним относиться. Зато Кира с Соней бросаются меня поздравлять.

— Как тебе повезло! Это же удача.

— Пока это только риск, — останавливаю я. — Хозяин может обмануть.

— Да почему он должен обманывать?! — не понимает Соня. — Он же прежде всех заинтересован в собственном доме.

— А если у него вообще нет денег?..

— Глупости! — перебивает Михаил. — Стройматериалы же он на что-то купил. И потом, я слышал о подобных случаях: хозяева нанимают работников, платят им, те строят, получают зарплату, и все довольны.

— Конечно! — подтвердила Соня. — Это как раз твой случай.

В общем, они меня успокоили. Еще несколько дней я пребывала в эйфории по поводу удачного стечения обстоятельств. Даже печку не разжигала. Жарко было от собственных фантазий. К тому же весна. Я постоянно выходила на прогулки. Бродила до развилки и обратно, спускалась к реке, освежала в проруби руки и лицо. Однажды решила пройтись до леса… и еще дальше. Там-то я и встретила вновь Марину.

— Выглядишь счастливой, — пристально разглядывала она меня. — Случилось что?

Я рассказала ей о вербовке. Выложила все как есть, после чего спросила:

— Думаешь, их надуют?

— Вряд ли, — Марина цокнула языком. — А вот тебя вполне возможно.

— Как это?! — я чуть не села на дорогу.

— Очень просто. Ты уверена, что твои мужчины вернутся?

— Куда ж они денутся?

— Да куда угодно. Найдут себе другое жилье. Более дорогое… Ты хоть адрес узнала, куда они пошли?

— Нет.

Сердце заколотилось бешено, а потом словно замерло. Я ничего не могла припомнить, кроме направления и того, что путь, кажется, занимает весь день. Проговорив: «Пока, у меня дела!» — я развернулась и рванула обратно. Только пройдя порядочное расстояние и не встретив леса, сообразила, что двигаюсь в противоположную от дома сторону.

Домой возвратилась поздно, на ватных ногах. Устала до изнеможения и продрогла. Как вошла, первым делом разожгла печку. Теплее, однако, не стало. И ни в тот день, ни на следующий, ни через неделю положение не улучшилось. Я исчиркала почти все спички, но не могла согреться. Даже на улице было уютнее. Льстивое солнце сияло без устали, с каждым днем все дольше! Сплошная простыня снега начала рваться сразу в нескольких местах.

И моя жизнь трещала по швам. Расползалась во все стороны, и сквозь образовавшиеся дыры я наблюдала зияющее тоской и безнадежностью огромное и абсолютное одиночество.

Кто я такая? Почему они должны ко мне возвращаться? Только потому, что здесь находится их дом — вот эти голые обшарпанные доски? И почему он не может находиться где-нибудь в другом месте и быть гораздо представительнее? Они сильные, предприимчивые, работоспособные. Неужели для них не найдется более красивого, более вместительного жилища? Да хотя бы то, которое они строят. Неужели не захотят там остаться? Я бы захотела. Но я никто. Мой пятнадцатый коэффициент — полный ноль в сравнении с теми цифрами, что встречаются в этой жизни.

Я смотрю на размалеванную этикетную хрюшку. Она злорадно улыбается, толстая и счастливая, хотя давно уже съеденная. Я сорвала ее со стены и бросила в печку. Чиркнула последнюю спичку и… Прощай, свинья! Я осталась совсем одна. Уже несколько дней не выхожу на дорогу. И не ем. Когда приезжают бидоны и раздатчик грозно стучит в дверь, я зарываюсь с головой в одеяло и считаю до 854. И никогда не заканчиваю — бидоны уезжают раньше.

На улице теплеет день ото дня. Зажурчали ручьи. Они стекаются ко мне в дом, под кровать и там булькают по ночам. Я даже забыла предупредить остальных об опасности затопления. Сейчас уже все, наверное, поплыли. А у Пети и Паши дом вообще рассыпался. Гуляют теперь где-то по дороге. Но им хорошо — они ведь вместе.

Скоро появляются все мои знакомые. Им действительно пришлось перебраться жить на дорогу, которая успела научить унынию и пессимизму.

— Наш дом обвалился ночью прямо на нас, — удрученно сообщил Павел. — Я получил удар в ухо. Снег стал таким тяжелым и колючим по весне.

— А мне лицо поранил, — Петя показал царапины на лбу и щеках.

— И у нас тоже беда. Одну доску смыло, — внес свою жалобную лепту Михаил. — Мы так и не нашли, куда ее отнесло.

— А Саша с Веней еще не возвращались? — вкрадчиво спросила Кира. Но Миша тут же одернул ее.

— Мы завтра с утра собираемся в город. Узнать про работу, — быстро переменил он тему. — Пойдем с нами. Чего ты здесь одна сидеть будешь?

— Не знаю, — покачала я головой. — А вы как вообще справляетесь?

— Да ничего, потихоньку. Вот, ходим все время, воздухом дышим.

И они снова пошли. Все вместе. Одинаково одетые. Теперь и Миша с Кирой и Соней щеголяют в прутьях по Петиному образцу. «Остатки дома», — думала я, глядя им вслед. И на следующее утро твердо решила идти в город. Но как только вышла на дорогу, ужасно разволновалась. Что, если мои и правда вернутся? Именно сегодня. А я буду далеко. Повернула обратно и больше не покидала дом. Я действительно боялась, что ребята могут возвратиться без меня, но еще больше — что они не вернутся. Я держала дверь открытой. Постоянно. Однажды мимо нее прошагали наши охранники. Нет, теперь только мои. Я доверила им свои сомнения.

— Нам не оставляли никаких уведомлений, — равнодушно отозвались те. — А вы бы, чем волноваться попусту, лучше делом занялись.

Делом? Каким делом? Ведь я ничего не умею, кроме как шить, вязать и ждать. Но все это уже бессмысленно. Материала нет, надобность в свитерах отпала, а ждать я устала. Да и зачем? С уходом ребят мой дом разваливается на глазах. Ведь они тоже были его частью. Как мне теперь удержать его от полного разрушения? Все так зыбко, ненадежно, мимолетно. И весна — не весна, лишь сплошные потоки. Стоит выхватить из них один элемент, и течение повернется вспять и мир посыплется. А если два элемента?..

Вода под кроватью прибывает. Я слышу ее и догадываюсь обо всех щелях, через которые она просачивается. И сквозь землю тоже. Мне чудится, что этой ночью она затопит меня с головой. И мой дом постигнет та же участь. Он уйдет под воду, все два метра в высоту. Тогда ребятам уж точно некуда будет вернуться. Поэтому нельзя спать. Напряженными пальцами приподнимаю веки и держу в таком состоянии, пока хватает сил… Через порог струится вода. Не засыпать… Нельзя спать… Не получается. Слишком грустно.

Дом второй

Новое время

Теперь я тоже живу на дороге. Практически не схожу с нее и лишь изредка посещаю дом — вздремнуть или взять к обеду миску. Но заслышу шаги — и тут же обратно. Глотаю пыль от машин, обмениваюсь колкими взглядами с прохожими и жду. С противоположной городу стороны появляется Петя. А вчера приходил Павел. Они работают по очереди, чтобы не надрываться и успевать навещать меня. В городе снова роют какой-то котлован для неимущих. В том смысле, что работа устроена специально для них. Скоро на земле не останется места, не знакомого с лопатой. Людей с каждым днем становится все больше — восполняются зимние потери. И всем нужны деньги и дома. Каждый старается вырыть пласт потолще и показать свое умение зарабатывать. Вот и компаньоны уже оба обзавелись штанами… Конечно, Петя приходит из-за ребят.

— Ну как, еще не вернулись?

А Соня из-за меня. Сидит часами рядом на обочине и рассказывает небылицы о том, какая Кира плохая, а Миша хороший. Но для меня они все одинаковые. Наверное, уже настало лето, потому что туалетные кусты обросли крупными листьями, а течение реки сделалось медленным и ленивым.

— Мне бы твои проблемы, — говорю я Соне. — У меня вообще никого нет. Не с кем ссориться, не с кем мириться.

— У тебя есть дом, — возражает она. — И пятнадцатый индекс, с которым ты можешь устроиться на любую работу.

— Зачем?

— Как зачем?! Деньги получишь.

— Зачем мне деньги? Мне не на что их потратить. Вот если нужно было бы отдать определенную сумму, чтобы Саша с Веней поскорее вернулись, тогда конечно… А просто жить и так можно.

Соня смотрит на меня с недоверием.

— Хочешь, сходим в лес? Прогуляемся. Нам как раз жерди нужны.

Нет уж, увольте. В той стороне проживает Марина, и мне бы очень не хотелось снова попасть под чужое влияние. Ведь ее слова до сих пор не опровергнуты. Так что пошла она… лесом. В смысле, у нас разные дороги.

Сколько времени я провела на обочине? Не считала. Можно считать шаги. А когда никуда не идешь? Хотя именно сейчас я иду — возвращаюсь из кустов привычным маршрутом. И надо же так случиться, что Веня с Сашей уже дома. Значит, я все-таки пропустила их приход, который ожидала бог знает сколько. Но от этого наша встреча не становится менее радостной.

— Куда ты ходила? Мы тебя давно уже ждем, — Саша идет мне навстречу, распахивая руки.

— Я вас дольше ждала. Ты не представляешь сколько! — я ныряю в его объятия и чувствую, что наконец-то дома.

— В кустах небось была, — Веня тоже рядом, обнимает нас обоих.

— Угадал!

Я хлопаю его по макушке, он уклоняется и награждает меня звонким поцелуем в шею. Смотрю на своих ребят. Они ничуть не изменились — такие же живые, улыбчивые и родные. Мы толкаемся, возимся на дороге, шутим, не переставая. Как можно было подумать, что они не захотят вернуться! Да они с ума посходили от счастья, очутившись вновь в этих стенах. Мне даже становится немного стыдно, я прекращаю резвиться и захожу в дом. Ребята идут следом, потирая руки.

— У нас все по-старому, — замечает Веня, а Саша словно отвечает:

— Скоро по-новому будет.

— Ну, чем ты занималась без нас? — обращаются они ко мне.

— Считала до восьмисот пятидесяти четырех.

— И как, успешно? — Саша не мог не засмеяться.

— Не всегда.

— Кстати, мы никогда не видели здесь ни восемьсот пятьдесят третий, ни восемьсот пятьдесят пятый дома, — Веня забирается с ногами на кровать. — Так что у нас пока нет соседей.

— Зато есть друзья, — напоминаю я.

— Точно. Как, кстати, они?

— Нормально. Все живы. Деньги зарабатывают.

— Пойдем завтра в город, проведаем… А помните, как Паша говорил: «Хоть полкопейки бы получить?»

— Они сейчас много получают. Копеек по пятьдесят.

— По пятьдесят копеек?! — Веня сорвался с места. — А теперь смотри!

В руках у него оказался бумажный пакет. Он расчистил для него край кровати и осторожно начал разворачивать. Пальцы слегка дрожали. За шершавой оберткой открылись еще какие-то бумажки — небольшие прямоугольные разных цветов, как полоски наших свитеров, только тусклее. В толк не возьму, что такого интересного в этих клочках.

— Да ты читай, читай, — предвосхитил мое недоумение Александр.

«Десять рублей», — прочла я на синей. И подобных ей было много. Пять рублей стоила зеленая, рубль — бледно-розовая. А еще попалась одна желтая, на которой значилось крупными буквами: «Двадцать пять рублей».

— Неужели эти бумажки стоят таких денег? — изрекла я.

— Чудачка, это и есть деньги. Наш заработок.

Теперь я кое-что припоминаю. Иногда на рынке появлялись подобные шуршащие обертки. Я думала, это упаковки чего-нибудь мелкого — гвоздей, например, или спичек. Но я вспоминаю также, что крутились они всегда возле крупных вещей — цельного шкафа с резными ножками, холодильника или радиоприемника… Так, значит, деньги?

— Сто восемьдесят рублей. Ровно. А это… — Веня разгладил бумажную оболочку. — Это календарь для отсчета времени. Смотри, мы сейчас здесь.

Его палец остановился на цифре «1» под жирным заголовком «Июнь».

— Правильно, что ты свинью убрала. Календарь вместо нее повесим.

Саша уже прижимает лист к стене. Он довольно большой и очень хорошо оживляет наш интерьер буквенно-числовым узором на белом фоне. Правда, почти половина цифр уже зачеркнута. Веня достает из кармана обломок грифеля — видимо, это и есть орудие уничтожения дней.

— Зачеркивая каждый прожитый день, можно контролировать течение времени, — поясняет он.

— Да, теперь есть возможность планировать нашу жизнь, — вторит Саша. — Сегодня только передохнем с дороги, а завтра с утра за работу.

— За какую работу? — недоумеваю я.

— За нашу. Будем строить новый дом. Кирпичный. Как, годится?

— Еще бы!

— На все про все у нас три месяца, — Саша разглядывает числа. — В крайнем случае, четыре.

— А я все-таки сбегаю сейчас, зарегистрирую участки, — Вене не усидеть в тесной оболочке нашего почти уже прошлого.

— Деньги не забудь! — Саша отсчитывает от хрустящих банкнот четыре штуки: по десять, пять и две по одному рублю. Итого семнадцать. — Нам нужно восемь квадратных метров под дом, — объясняет он, а мне все не верится.

— Значит, у нас действительно будет настоящий дом?

— Ты же и этот называла настоящим, — усмехается Саша. — Да и шалаш, помнится, тоже.

— Я и не спорю. Квадратный метр пустой земли когда-то был для меня неоспоримым домом.

Веня вернулся с землемерами, которые все сделали исправно. Отсчитали, записали, подняли. С их уходом наша территория расползлась на два метра вдоль дороги и на четыре в глубь пустыря.

— Может, колышками отгородить? — я обхожу участок по периметру. — Теперь это все наше!

— Как хочешь, — Саша и Веня тоже на участке, придирчиво осматривают его поверхность. — Завтра тут уже другие отметки будут.

Жаль, не пошла с Соней в лес — втыкать абсолютно нечего. Нашего запаса веток хватает лишь на разреженную изгородь с западной стороны.

Но сегодня мы отдыхаем, а с утра я уже зачеркиваю грифелем вчерашний день. Настало новое время. Приобретено три дополнительных коэффициента — за восемь квадратных метров: два по рублю, три по два рубля и три по трешке. Все остальное мы получим в городе, куда и направляемся. По дороге ребята рассказывают мне о доме. Не о том, который строили за несколько десятков километров отсюда, а о нашем. Каким он будет. В техническом отношении я, конечно, ничего не смыслю, но звучные «лаги», «стропила», «ригели», «цоколи» впечатляют настолько, что уже из одних этих слов можно строить.

— А окно будет? — единственный знакомый элемент.

— А как же! Обязательно!

Сначала мы зашли на рынок. Вот наши первоочередные покупки: лопата стоимостью два рубля, деревянная тачка на одном колесике за четыре и небольшой жестяной тазик за пятьдесят копеек. А уж после навестили друзей. Увидев нас всех вместе, Петя выскочил на дорогу и принялся отплясывать, смешно разбрасывая руки и ноги во все стороны, при этом улюлюкая и крича что-то неразборчиво дикое. Соня прослезилась, а Кира от неожиданности растерялась и не знала, как себя вести. Михаила и Паши не было, они работали в какой-то канаве, но нам хватило присутствующих, чтобы ощутить, сколь значимое место занимаем мы в их жизни.

Мы купались в их радости и катали всех по очереди на тележке. Прохожие только успевали отпрыгивать, когда она с грохотом и пылью проносилась мимо. «Поберегись!» — кричали мы, и даже машины не выдерживали натиска нашего одноколесного транспортного средства и притормаживали. Когда вернулись с работ Павел с Михаилом, их тут же усадили в кузов и гоняли до тех пор, пока они не заорали от восторга. Так мы развлекались до самого вечера. Все здорово устали. Катать и кататься. И буйно выражать свои чувства тоже.

— Не забывайте! — просили нас, когда все расходились по домам.

— Мы всегда о вас помним, — заверяли мы.

Тележка мелодично поскрипывает, и дорожная щебенка трещит под ее единственным колесом, словно лопаются одновременно тысячи маленьких пузырьков. Я сижу в кузове в обнимку с лопатой, за спиной пристроился тазик. Саша и Веня везут меня, взявшись за ручки с разных сторон. Получается, это наш первый транспорт. На нем мы въезжаем в новое время. Сегодня пропустили обед, но я нисколько не жалею. Есть большой ломоть хлеба и паштет. Скоро мы будем сыты постоянно. Чувству голода придется покинуть наш дом навсегда.

— Я тоже буду копать под фундамент, — объявляю я. — Люблю копать.

— С каких это пор? — удивляется Саша.

— С тех самых, как приобрели лопату. Она в сто раз легче общественной. Да и потом, у нас земля такая мягкая и податливая. Копать ее — все равно что ложкой похлебку черпать.

— Ну-ну. Только смотри в рот ее не отправь.

Ребята хохочут. От их хохота тележка дергается.

— Кто-нибудь еще хочет покататься? Могу уступить место.

— Мне лично не терпится поскорее начать строить, а уж кататься потом будем, — отзывается Веня.

Мне, признаться, тоже. Хочется поковыряться в нашей земле, посмотреть, какая она изнутри… Но оказывается, такая же, как и везде. Серая, твердая, спрессованная временем. И все-таки своя. Слой за слоем становится все роднее и сырее. Ее прохладные комья я выгребаю из канавы целыми горстями.

— Не надо руками! Испачкаешься! — кричит из домика Саша.

Теперь мы называем наше деревянное сооружение домиком. Потому что собственно дом еще впереди. Его нет на земле, но есть в моей голове, и у Саши с Веней тоже. Главное, чтобы это был один и тот же дом.

— Все, хватит! — командует Александр. — Глина проступила. Такой глубины и будет фундамент. Сколько здесь сантиметров?

Сантиметров тридцать, на мой глаз. Веня согласен. Итак, глубина залегания нашего жилища определена. Остается продлить траншею по всему периметру… Не прошло и двух дней, как траншея приняла законченный вид, а посреди участка, ближе к его западному краю, появилась аккуратная яма метр на семьдесят сантиметров, под печку. И мы снова в городе. Покупаем цемент для бетонного раствора. Сразу на весь фундамент — пять мешков по рублю.

Довезти их на тачке не составляет труда. Представляю, как бы мы корячились вручную. Далее совсем просто: набираем щебенки с дороги, воду из реки и песок с берега. Этим занимались мы с Веней. Целый день проходили с тазом туда-обратно. Так измотались, что, когда тащили последний с песком, я не чувствовала ни рук, ни ног. Но дома ожидал неприятный сюрприз — мы недосчитались четырех досок с восточной стены. На их месте зияла огромная брешь, сквозь которую проглядывала кровать. Но Веня на редкость спокоен.

— Вот молодец Саша, уже опалубку сколотил… Не волнуйся, это ненадолго. Как бетон затвердеет, доски снимем и прибьем обратно.

Мы огибаем дырявый домик и видим эти злополучные полстены в виде длинной четырехметровой коробки, приставленной к канаве.

— Ну вот, цоколь получается двадцать сантиметров. Этого достаточно? — обсуждают мужчины.

— Вполне. Если только весной сильно не подтопит.

— В любом случае можно начинать.

— Куда уж начинать! Солнце садится. Придется завтра с утра.

Мы поднялись, чуть забрезжил рассвет, и развели первую порцию цемента с песком, гравием и водой. Пришлось снова поработать бетономешалками.

Месили раствор и заливали в земляной ров. Хоть он был неширокий (всего 15 сантиметров) и неглубокий, потребовалось еще много порций бетона для полной заливки. Несколько раз ребята ходили за водой и песком. И утрамбовывали слой за слоем еще одной выдернутой из стены доской.

— Смотрите, вон Полкопейки идет! — Веня поднимает голову и разминает спину.

— Что? — не поняла я.

— Паша Полкопейки, — поясняет Веня. — Мы с Саней его так прозвали.

— Очень остроумно! — фыркаю я. Кажется, они всех успели обсудить за время весенней работы. И меня тоже? — Вы только к нему так не обращайтесь, а то обидится.

Павел уже подошел и с интересом рассматривает пустой таз и наши заготовки. Дотрагивается до вязкого месива, которое мы только что выровняли. Его палец протыкает свежий слой.

— Э-э! Осторожно! — предупреждает Саша. — Лучше просто смотри и учись. Вам в скором времени пригодится.

— Да, мы тоже кирпичи покупаем, — вздохнул Павел и попытался разровнять поверхность.

— Не рановато ли? — усмехнулся Веня.

— Петя хочет выложить из них стену, пока без фундамента. Уже пять штук приобрели. А вы что, опалубку делаете? — ткнул он в пустующую деревянную коробку. — Помощь не нужна?

— Нужна, — откликнулся Саша. — Надо бы песка еще принести.

С Павлом работа пошла быстрее. Материалы поступали непрерывно во все имеющиеся емкости.

И в полной темноте, когда Павел уже ушел, мы закончили первую ленту фундамента. Побросав материалы и инструменты на участке, доползли до кровати и заснули мертвым сном. Последняя моя мысль была о том, что процесс затвердевания начался. А с утра пораньше Саша уже отколупывал две доски с нашей крыши. Я не выдержала такого мародерства.

— Ты же весь дом скоро разнесешь! Где мы жить будем?

— Тише, тише, — монотонно проговаривает Саша, продолжая откручивать доску вместе с гвоздем. Дерево треснуло. — Вот видишь, что ты наделала? Никогда не говори под руку.

— Это последние доски, которые мы берем, — пытается уладить ситуацию Веня. — Не сидеть же без дела. Пока бетон твердеет, надо к другой стороне приступать.

И мы приступаем, проделывая все те же операции, что и накануне. Только эта, северная сторона в два раза короче, и мы справляемся с ней до захода солнца. На следующий день заливаем подушку под печь. А еще через день заканчиваем и вторую четырехметровую сторону фундамента, а потом и ту, что вдоль дороги. Я привыкаю спать почти что на улице, меня уже не будоражит брешь в стене и недостаток крыши. Знаю, что за другой стеной потихоньку вырастает новый дом. Вызревают его первые элементы. Твердеет основа. Фундамент поднимает его над землей на целых двадцать сантиметров. Этого достаточно, чтобы быть независимым от земли. Потолок и крыша сделают нас свободными от неба. Ну а печка позволит не замечать времена года.

И может статься, наступит пора, когда само время будет не властно над нами. Мы выдумаем свое исчисление. Домашнее. Саша придумает, я в этом уверена.

После окончания фундамента к прежним 000018 регистраторы прибавили еще два пункта. Честно говоря, я не понимаю их расчетов. Почему вещи одинаковой стоимости в разное время оцениваются по-разному? Расчетчики по этому поводу ничего объяснять не собираются — принимайте как должное, и точка. У других начисления происходят не так спонтанно. За каркас дома Михаилу с девочками дали один индекс, за готовую стенку — второй, за дополнительный квадратный метр — третий. А Петя с Пашей продолжают собирать кирпичи и возводить из них заграждение, так, без всякого сцепления, прямо на земле. Оно же может рухнуть в любой момент. Но они рассчитывают, что зиму простоит, а там видно будет. Собрали уже внушительную стенку, в пол метра высотой, и заверяют, что скоро найдут такую работу, которая доведет до целого метра.

А нас работа не очень интересует. Мы и так при деле. И при деньгах. Саша сказал, что к первому июля фундамент будет готов и мы займемся укладкой кирпичей. Для чего предварительно был приобретен мастерок за пятьдесят копеек. Немного погнутый, но сойдет. Оставалось набрать кирпичей побольше.

Веня и я бредем по дороге, толкаем тележку, доверху груженную кирпичами. Она настолько тяжелая, что даже через мелкие камешки ее нужно переваливать. Эта дорога меня утомляет. В последнее время любая поездка в качестве тягловой силы вызывает во мне протест. Иногда кажется, что я на общественных работах. Причем бесплатных. Мы проводим на этой дороге все дни напролет и лишь ночью бываем дома. Я уже забыла, сколько досок в нем не хватает. А выдранные так и валяются посреди нового участка — недосуг приколотить их обратно. Да и сил нет. У меня перед глазами одни кирпичи, неестественно одинаковые, грязно-оранжевые, некоторые расколоты на две или три части. Когда-то они уже были домами, потому и стоят дешевле, по четыре копейки за штуку, а на тележку помещается штук по пятьдесят. Кирпичи уже забили все пространство под кроватью, на кровати, под печкой, за печкой, на столе, на полке и на крыше. Даже подушки у нас нынче кирпичные. А мы продолжаем возить, еще и еще. Пришлось купить дополнительный квадратный метр, справа от домика, и складировать их там. Опасно, конечно, оставлять без присмотра. Поэтому мы с Веней спешим как можем. Саша еще в городе. Консультируется по поводу устройства печи.

— Подожди! — Веня вдруг остановился.

Я думала, он просто отдыхает, но он уставился на чей-то участок. Стоит и смотрит, не сводя глаз. Как-то даже неприлично. На двух квадратных метрах копошатся две девушки. Сразу видно, новенькие, с самым что ни на есть низким коэффициентом. Почувствовав на себе Венин взгляд, они еще больше пригибаются к земле, вжимая голову в плечи. Я подталкиваю его в бок.

— Давай отъедем немного. У пустого места отдохнем.

— Подожди! — Веня оборачивается ко мне. — Как же я забыл? Надо же, целых два года не вспоминал.

— О чем?

— Это же мой дом. То есть, конечно, бывший мой.

— Тот самый, от которого ты ушел под забор?

— Совершенно верно.

— Но как ты узнал его посреди этой пустыни?

— Сам не понимаю. Мы столько раз проходили мимо, и хоть бы екнуло. А теперь… я словно посмотрел другими глазами. Может, из-за того, что здесь появились люди. С ними вернулись и чувства.

Во все время нашего разговора девушки сидели, не шелохнувшись, и выжидающе смотрели на нас.

— Все хорошо, — успокоила я их. — Мы не смотрители и не собираемся ничего отнимать. Просто отдыхаем, — я киваю на кирпичи.

Девушки слабо улыбаются. Веня трогается с места. Он идет слишком быстро, нервно толкая перед собой тачку. Он сосредоточен. Ему тяжело. Я это чувствую.

— Давай шаги считать, — пытаюсь отвлечь его.

— Давай, — откликается он и еще сильнее морщит лоб.

— Ты считаешь?

— Да.

— Не ври. Я же вижу, ты о своем думаешь. Считай вслух.

— Один, два, три, — послушно произносит он, но совершенно не в такт собственным шагам.

— Четыре, пять, — стараюсь я придать ритм.

Постепенно это захватывает нас. Мы считаем нараспев, уже не заботясь о правильности исчисления. Главное, попасть в такт. Шаги плавно переходят в мелодию, которую Веня выводит первым голосом, воодушевленно и весело.

— Ух ты! Можешь повторить?

Веня повторяет, присовокупив к мотиву еще несколько цифр-созвучий. Мы лихо толкаем тележку, упиваясь собственной песней, и скоро докатываем до самого дома.

— Надо бы закрепить, — Веня, бросив поклажу на дороге, сразу же юркнул в дом. — Где наши деньги?

— Под календарем.

— Нет, не бумажные. Монеты. Те, что со сдачи остались.

Мы принялись искать по всем углам, но в этих кирпичных нагромождениях не так-то просто что-нибудь найти. Мы разворошили весь дом, пока не вернулся Александр. Деловой и довольный.

— Узнал, как печку класть, — с порога объявил он, но тут же изменился в лице, столкнувшись с непредвиденным погромом. — А что вы ищете?

— Деньги! — хором ответили мы.

— Для чего?

— Для музыки.

— Для какой еще музыки?! — взревел Саша. — Оглянитесь, что вы здесь устроили! Во что дом превратили! И тележку на дороге бросили.

— Успокойся. Мы искали монеты, чтобы немного порепетировать, — объясняет Веня.

— Веня песню сочинил, — вступаюсь я.

— Лучше бы он кирпичи выложил из тачки. Небось перебили половину, пока везли.

— Ничего не сделалось с твоими кирпичами.

— Такие же мои, как и ваши. Или вы строить больше не будете? Собираетесь по дорогам шататься и петь?

— Собираемся. Где наши деньги?

— Да вот они, — Саша разжал кулак. Монеты посыпались на землю тяжелыми блестками. Оказывается, все это время он носил их с собой. — Подавитесь! Певуны.

— А ты — зануда! У тебя вся жизнь в чем-то мелком исчисляется. Раньше в досках, теперь в кирпичах.

Думаю, если бы Саша услышал нашу мелодию, его гнев моментально бы стих. Но он слушать ничего не хочет. У него одна музыка — цифры. Он уже рассчитал, что для нового дома необходимо две тысячи сто кирпичей. А если учесть, что каждый стоит четыре копейки, то общая требуемая сумма составляет восемьдесят четыре рубля ровно. Но для меня самой желанной является цифра «1». Она маячит на календаре вожделенным восклицательным знаком, обведенная кривым кружком. Первое июля — именно тот день, когда мы начнем лепить из этих порядком надоевших кирпичей наш дом…

Итак, мы приступаем. Все знакомые заранее оповещены и размещены вдоль дороги. По другую сторону, в черте фундамента, — Саша, Веня и я. За нами таз и стопка кирпичей. Зрители с замиранием сердца наблюдают, как Саша густо наносит на поверхность цоколя раствор, а мы с Веней водружаем первый кирпич. Потом второй. Не спеша проходим угол, поворачиваем на длинную сторону. Я втянулась и не замечаю посторонних глаз — ни друзей, ни случайных прохожих. Еще один поворот и еще. Так мы проложили целый ряд, оставив проем для двери. И даже не замечаем, как воодушевленные нашей работой зрители уходят заполнять пустоты своих домов.

Запасы кирпичей стремительно тают. А казалось, они нескончаемы. Уже опустела кровать и проходы, да и на улице их горы заметно осели. Работаем быстро, в течение дня прибавляется по несколько рядов. Мы скачем от одной стенки к другой, как кузнечики, освобождая место друг для друга — где раствор поднести, где швы загладить. Похлебка прибывает прямо на стройплощадку. Мы усаживаемся на землю и гремим ложками, заглушая мотор удаляющегося грузовика.

С каждым днем картина нашего дома становится все более и более оранжевой. На голубом фоне растущие стены смотрятся восхитительно. Немного напоминает вязание свитера, когда постепенно, петля за петлей, увеличивается оболочка, окружающая тело. Петя привел двух девушек. Асю и Вику. Ася чуть посветлее, Вика — потемнее. Но обе худые и испуганные, заброшенные в наши края и пытающиеся как-то закрепиться. В них я узнала собственниц бывшего Вениного участка. Веня смотрит на девушек угрюмо. Хотя именно он рассказал Петру о новеньких и о том, где они живут.

— Ты чего, чудак? Они же не отнимали у тебя дом. Да он давно и не твой, — говорит ему Петя. — А девушкам нужно помочь. Сам знаешь, как нелегко начинать с нуля. Вот решил взять над ними шефство. Привел на экскурсию. Пусть поглядят, как дома строятся.

Девушки смотрят во все глаза, но явно не верят, что мы тоже когда-то были голыми и босыми. Я выношу им показать наши вещи: два свитера, кофту, одеяло и кое-что из мелочи.

— Вот, это я сама связала.

Но они боятся даже дотронуться.

— Не бойтесь. Запоминайте узор. Тоже придется рукодельничать зимой.

— Мы?! Мы не сможем.

— Сможете, сможете, — подбадривает Петя. — Ну пойдемте, хватит с вас впечатлений. Того и гляди, сознание потеряете.

Вообще к нам каждый день кто-нибудь приходит. Соня, правда, не частит. Она любит поговорить по душам, а я все время в работе. Да и при ребятах ей неудобно. Зато регулярно наведываются Кира с Михаилом. Миша хвастается многочисленными, на его взгляд, достижениями.

— Вчера мы закончили стенку. И получили номер.

Мы вчера хоть и ничего не получили, но дошли до окошка. Оставляем для него проем в южной стене едва кирпича и двигаемся дальше. Половинками разбитых кирпичей очень удобно обкладывать проемы. В других местах мы скрепляем осколки раствором, придавая материалу условную цельность.

— А еще мы купили Кире модное платье, — продолжает Михаил.

На самом деле платье не лучше моего, если еще учесть, что Саша с Веней обещали купить мне новое, как только окончим строительство. А пока мы одеваемся в кирпичи. Мне нравится, как они постепенно закрывают нам ноги… бедра… талию. Потом доходят до груди. Вот они уже на уровне плеч. И становится проблематично укладывать следующий слой.

Потихоньку мы скрываемся от своих назойливых гостей. Те, кто приходит, вынуждены заглядывать в просвет окна, чтобы наблюдать за нашей работой. Нас любопытные лица в окне не смущают. Мы не отвлекаемся. Саша все время что-то подсчитывает. А Веня поет. Он запомнил свою мелодию и теперь повторяет много раз. Я пытаюсь подобрать слова, естественно, про дом, про кирпичи и про скорое заселение. Стены и печка уже выросли настолько, что очередной ряд, положенный на вытянутых руках и практически вслепую, грозит оказаться косым. Тогда Саша сажает меня на плечи и вручает мастерок, а Веня подает раствор. Теперь я главный каменщик, потому что легче всех.

На верхотуре дело движется медленнее. Саша торопит, у него план — въехать в новый дом до осени. Но к августу на последнем ряду неожиданно заканчиваются кирпичи. Приходится докупать и довозить.

К вечеру четвертого августа стены достигли своей окончательной высоты — двух метров двадцати сантиметров. Печная труба на метр выше. Это знаменательный день еще и потому, что сегодня произошло увеличение нашего индекса до 000030. Один номер дали за дополнительный участок, три — за печь и шесть — за сами стены.

— Тридцатый коэффициент — это совсем немного, — рассуждает Саша. — Для хорошего дома его недостаточно. Так что расслабляться нельзя. До осени осталось ровно двадцать шесть дней. Завтра же будем закупать доски для пола.

Привезти из города массивные доски, метр восемьдесят длиной, оказалось целой проблемой. Требовалось ни много ни мало пятьдесят штук. Плюс еще столько же на потолок. В тачке они не умещались, в руках все не унесешь. Снаряжаем всех знакомых, включая Асю с Викой, и волочем — кто на плечах, кто в руках, кто на спине. Саша с Веней катят тележку, груженную десятью досками, которые я придерживаю, обегая с разных сторон. В пять заходов мы доставляем весь материал, а заодно покупаем и молоток с пилой. Благодарим помощников. Все, дальше мы сами.

Приступаем к укладке пола. Закрепляем лаги на фундаменте вдоль стен и стелем нижний пол. Потом верхний. Пространство между полами заполняется всяким сором — паклей, опилками, ветками. Надеюсь, они утеплят нас. Пол получается гладким и прочным, хоть танцуй. Возня с потолком занимает еще несколько дней. Сначала с внутренним перекрытием, потом с внешним, чердачным. Мы прибиваем обшивку поперек лаг.

— Не понимаю, почему нельзя отложить этот дом до весны? Накупим теплых вещей и перезимуем в старом. Куда спешить?

Я сижу на верхотуре, свесив со стены ноги, подпирая тазик с раствором, и у меня уже кружится голова. Плюшка раствора смачно шлепается на пол и растекается на чистых досках. Ребята бросают все и принимаются ее оттирать.

— Завтра первый день осени! — сердито отзывается Александр. — Ты хочешь ночевать весь сентябрь на улице?

Для него в старом доме — это все равно что на улице. Но вот в один прекрасный вечер забивается последний гвоздь. Это событие, конечно, стоит отметить, но у нас нет сил, и мы просто ложимся на пол в новой кирпичной коробке. Надо выспаться хотя бы денька два… Однако встали мы уже на следующее же утро с желанием снова поработать на благо нашего будущего.

— Что мы будем делать сегодня? — спросил Веня, возвратившись из маленького домика. Он зачеркивал там вчерашний день.

— А что ты предлагаешь?

— По-моему, дом вполне готов, чтобы присвоить ему номер.

— Ты совершенно прав. Идем за краской.

Одевшись в свитера, поскольку уже похолодало, мы отправляемся в город. По пути заглядываем в сторожку.

— Почем нынче потолки?

— Два индекса, — отвечают ее обитатели, приглашая войти. Раз от раза они с нами все любезнее, и улыбки все шире, скоро дойдут до самых ушей. Но и журнал наш день ото дня становится весомее. Там уже внесено два номера за двойной пол, и вот теперь записывается потолок.

— За отличный двухъярусный потолок с утеплением всего два номера?! Это чистая обдираловка! Ну добавьте еще один.

— Не положено, — улыбаются те. — На все свои расценки.

— Мы столько трудились!

— Это ваши проблемы.

Мы выходим несколько разочарованные, но не расстроенные. Ко всему привыкли. Ничего, в городе закрепим наши достижения новыми покупками: краска, заглушки для дымохода, заслонки и конфорки для печки.

Веня наизготовку у южной стены с баночкой белой краски в одной руке и пучком веток в другой.

— Что писать? — спрашивает шутливо.

— Да ну тебя! — мы с Сашей заняты делом — выметаем сор из дома.

Всё вымели и высунулись в окно полюбоваться новым номером. «854» с недорисованной четверкой значилось в верхнем правом углу. На кирпичной стене цифры смотрелись гораздо рельефнее и ярче, чем на деревянной.

— Может, дописать «а»? — предложила я.

— Какое еще «а»?

— «854а». А деревянный будет «854б».

— Ну ты даешь! Собираешься в этом сарае всю жизнь жить?

Не успела я возразить, как Саша подскочил к нашему домику и с силой выбил ногой его хрупкую дверь.

— Вот тебе «б»! — он хватается за доски и начинает яростно отрывать их одну за другой. Для этого даже не требуется инструментов. Его буйства и так хватает, чтобы оголить одну стенку. — Вот какое тебе «б» будет! — с неослабевающим рвением он принимается отколачивать кулаками крышу. — И «в», и «г» тоже! Туда же!

Лично я оторопела, слова не могу вымолвить. Очнулась, когда Веня был уже рядом с Сашей, аккуратно отколупывал календарь.

— Осторожно, не порви! И печь не задень! — кричу я.

Он отодвигает печку и начинает крушить кровать. Доски отлетают со звоном и хрустом. Да что ж это такое делается?! Мои мужчины словно очумели. Я врываюсь в рушащийся дом и машу руками. Задеваю полку, вцепляюсь в нее и вырываю со стены. Прямо с гвоздями. Не пойму, откуда взялась эта ярость. В несколько минут мы уничтожили дом, который возводили целый год. Он лежал на земле, ощетинившись во все стороны острыми краями досок. Громить было уже нечего, мы остановились отдышаться. Первозданная тишина установилась в мире. И впереди открылся проем двери нового дома, куда мы и вошли.

Въезжаем

Сегодня 15 сентября, и сегодня мы въезжаем. Уже перенесли одежду, посуду и инструменты. Возле печки на полу расстелили остатки веток и сухой травы. На стенку между окном и дверью прикрепили календарь. Тачку пристроили на улице, а маленькую железную печурку продали Пете с Пашей. За шесть рублей. Дешевле нельзя было, смотрители с обеих сторон не одобрили. Наши «компаньоны» уже соорудили себе дом — две стены из шаткого кирпича, две забиты досками, крыша тоже дощатая с набросанной поверх землей. В общем, сплошная эклектика, как окрестили их сооружение сторожа, назначая десятый индекс. У Сони, Киры и Михаила тоже появился дом — целиком деревянный, аккуратный, правда, низковатый, не более метра высотой, но зато с дверью, обитой войлоком во избежание сквозняков.

А наш бывший покоится на участке в виде штабеля досок и дожидается своей участи. Когда мы его складывали, обнаружили втоптанный в землю гвоздь. Кривой и ржавый, тот самый, которым я ковыряла свой единственный квадратный метр. Решили оставить как сувенир. На что еще годится реликтовая железяка, давно потерявшая сущность гвоздя? Веня спрятал ее в карман.

Наша первая ночь в новом доме. Днем устраивали новоселье с гостями, съели весь хлеб. Прыгали, смеялись, танцевали, снова катались на тачке, а к вечеру получили тридцать пятый коэффициент за въезд. Сейчас уже глубокая ночь, но мы не собираемся спать. Лежим на полу справа от печки — здесь у нас спальня, привыкаем к новому дому. На этом полу гораздо теплее, чем на старой кровати. Даже с открытым окном и дверью. От сквозняков мы отгорожены печкой, за которой размещается вторая комната. Прихожая, гостиная и кухня одновременно. Я лежу с закрытыми глазами и мысленно сужаю пространство дома: до спальни, до участка пола, до своего тела, до одной головы. И засыпаю.

— Так дело не пойдет! — ребята с утра уже поднялись, уже сбегали до кустов, помылись и снаряжают тачку в город.

— Я с вами, — подняла я голову. Какое дело? Я ничего не понимаю.

— Как хочешь. Но лучше посторожи суп.

Я снова засыпаю и открываю глаза лишь на грохот грузовика с бидонами. Он чуть не проехал мимо. Раздатчик, видимо, решил, что в таком доме живут самостоятельные люди. Он удивляется, когда я выбегаю с мисками и двумя банками из-под паштета в своем замызганном наряде, но виду не подает и доверху наполняет емкости отвратным супом. К вечеру возвратились ребята. Почему так долго? Шли медленно, поскольку везли стекла. Еще рамы и замазку. Это все для окна, которым они занимаются все следующее утро. Вставляют стекло и опять уходят. А я сразу к окну. Всегда мечтала быть «смотрителем».

Мне нравится смотреть на дорогу из глубины своего убежища — на проходящих людей и проезжающие машины, многие из них даже не догадываются, что за ними следят. Стекло запотевает от моего дыхания, сквозь него и мир кажется мутным и холодным… Но даже через такое стекло я замечаю, что Саша с Веней привезли из города дверь.

Вернее, это пока только пиломатериалы, петли, ручки, гвозди и замок. Все довольно быстро собирается воедино. В проем вгоняется деревянная коробка, на нее прибиваются петли, на которые вешается дверь. Это мы уже проходили. Только эта дверь не в пример предыдущей. Полотно ровное, размером 180x60, гладкое, без сучков и щелей. Ручки с двух сторон. И самое главное — замок. Такая роскошь обошлась нам в четыре рубля с копейками. За дверь и за окно мы получили по дополнительному индексу. У Саши в руках ключ. Пока один. Он привязывает к нему веревку и вешает мне на шею, он уверяет, что со временем такой ключ будет у каждого. Это означает, что теперь можно покидать дом на какой угодно срок. Хоть на неделю, хоть на год. Но у нас скромные планы — собираемся провести весь завтрашний день на базаре.

Мы подбираем подходящие стропила, балки, рейки под обрешетку. Складываем на тележку и катим.

— Скоро у нашего дома появится шляпа, — шутит Веня.

— Хорошо бы и нам приодеться, — вношу предложение я. — Мы же не собираемся всю зиму сидеть дома.

— Оно конечно, только крышу сначала закончим, — отзывается Саша.

Мы с Веней смотрим исключительно на одежду. Приглянулась довольно сносная синяя куртка на ватной подкладке, с капюшоном, за пять рублей и за такую же цену сапоги, чуть выше щиколотки, со скатанным мехом внутри.

— Дорого! — морщится Саша.

— Зато тепло, — отвечаю я. Честно говоря, я замерзла в одной кофте. А ребята вообще в летних сандалиях. Греются, стуча ногами об землю. — Ну что, двое против одного?

— Делайте, что хотите.

Саша так легко согласился, потому что знал — все ближайшие дни будут посвящены крыше. Мы собрали друзей и снарядили целый караван в город за кровельными листами. После чего принялись за работу. Петю и Пашу забросили наверх как самых легких и сильных. Они устанавливали балки, прибивали стропила и обрешетку. Остальные подавали снизу. Михаил несколько раз рвался залезть на крышу, потому что Паша Полкопейки никак не мог понять, как закрепить углы стропил. Веня спокойно объяснял с земли, куда прикладывать и где забивать. Саша, как всегда, всех поторапливал, грозя холодами. Наконец каркас был установлен, и мы начали подавать кровлю. Петя ловко передвигался, цепляясь руками и ногами за рейки, как паук за паутину. Паша держался на одном месте и распределял листы вдоль откосов.

Все вместе мы управились за три дня. Получилась отличная двускатная крыша с небольшим чердаком в полметра высотой. Печная труба торчала на его серебристом боку вонзенной стрелой. Все удовольствие обошлось нам в двенадцать рублей и было оценено в три номера. Плюс еще один — за куртку и сапоги и внеплановый — за полную готовность дома. Итого, к началу октября мы имели индекс, равный 000042.

Листья с кустов у реки уже облетели, когда мы приступили к строительству туалета. Решили соорудить его на крайнем участке справа. Квадратного метра оказалось даже много, и Саша очертил территорию в восемьдесят сантиметров по длине и ширине. И мы взялись за яму. Осенние заморозки давали о себе знать. Земля промерзла и плохо поддавалась. Копали по очереди, но все равно быстро уставали. Особенно я. Но перспектива снова присаживаться на заиндевевшие шипы посреди оживленного пространства была еще более невыносимой… Наконец яма достигла глубины, соответствующей нормам местной санитарии. У надзирателей особые требования к туалетам. Мы установили оставшиеся от домика жерди, прибили перекладины и обшили их досками. Оставалось сделать входную дверь и крышу.

— А сиденье? — напомнил Веня.

— Сиденье потом.

— Когда потом? Когда яма будет полной доверху?

Я солидарна с Вениамином. Лучше сесть сразу. Ради этого, конечно, придется еще один день побегать в кусты, но я не стану жаловаться. Мы делаем сиденье, сколачиваем дверь и крышу. На защелку пошел тот самый реликтовый гвоздь — моя первая находка. Седьмое октября встречаем с готовым туалетом и с индексом, равным 000046. Прощайте, кусты! Не скажу, что мне будет вас не хватать. Жизнь неумолимо движется вперед, и это уже законченный ее этап.

Давно мы не отдыхали. Сейчас, чувствую, этим и займемся. У нас нет денег, и кончился хлеб. Завтра выйдем на стук бидонов со своими жалкими мисками. Как и год назад, когда мы довольствовались десятым коэффициентом. Меня коробит от этого несоответствия. Но есть хочется. К тому же я чертовски устала от ежедневного физического и эмоционального напряжения в течение пяти с половиной месяцев. За это время мы осилили лишь кирпичную коробку, единственное содержание которой — неработающая дровяная печь. А солнце — это все, что нам досталось из мебели. Его последние яркие лучи проходят в окно и формируют сначала вытянутый, чуть кособокий шкаф на западной стенке. После сползают на пол, превращаясь в стол, который путешествует по комнате до восточной стены, где под вечер становится небольшим комодом.

Солнце обставляет нас, но почти не греет. Мы пробовали растопить печку, чтобы подогреть суп. Но на одних ветках такую махину не раскочегарить. И делать абсолютно нечего. Без средств к существованию мы хандрим даже в большом доме. Дня через три Саша не выдержал. Нечаянно опрокинул на свои брюки благотворительную похлебку, выругался и тут же засобирался в город. Заняться делом, как он сказал, и хоть немного заработать. Надо признаться, мы соскучились по деньгам. Веня вызвался принести из леса валежник для растопки. Дрова нам пока не светят. Их можно пилить, начиная лишь с 50-го индекса. У нас — 46-й. А что делать мне?

— Тогда я пойду в гости.

— Кто возьмет ключ?

— Я, — Веня. — Надеюсь, что вернусь раньше вас.

Первыми, до кого я дошла, были Ася и Вика. Пока я их не воспринимаю по отдельности. Они обе дома, и обе заняты неизвестно чем. Точнее, я не вижу чем из-за большой картонной коробки, перевернутой вверх дном, которая стоит посередине участка. Своими размерами она как раз покрывает квадратный метр. Трудно сказать, что в ней находилось раньше. Может, огромный телевизор? Из коробки доносятся голоса и шуршание. На мой зов сначала осторожно приподнимается один край, появляются ноги, а потом, сбросив коробку, девушки открываются целиком.

— Хорошо мы придумали? — спрашивает Вика.

— Да не очень, — качаю головой в ответ. Жить в коробке для меня дикость. — Картон ведь совсем не греет. К тому же он расползется при первом же снегопаде. Как вы тогда будете жить?

— У нас еще есть сухая трава, — они показывают содержимое своего дома.

— Не густо. Сколько вы заплатили за эту упаковку?

— Рубль, — неуверенно говорит Ася.

— Целый рубль?! За использованную картонку, в которой ничего нет?

— У нас есть еще один, — опять неуверенно говорит Ася. — Но мы не решили, на что его потратить. Вика говорит — на хлеб, а я думаю — на пальто.

— Тут и думать нечего. На пальто, конечно, не хватит. Купите по какой-нибудь кофте на каждую. Если пройтись по всему базару, можно найти подешевле, — бросаю я на ходу и уже спешу по следующему адресу.

У сварливой троицы непривычно тихо. Оказывается, дома один Михаил.

— Девчонки шьют, — объясняет он мне, параллельно затыкая щели между досками, разместившись прямо на крыше. Как она под ним не провалится?

— Саша тоже ушел сегодня на заработки, — сообщаю я.

— А вам-то чего не хватает? Домище вон какой отгрохали! — не оборачиваясь, Миша пытается запихнуть толстый пучок травы в узкую щель. Пучок рассыпается, и травинки по одной проваливаются внутрь. — Зараза!

Ему не понять, чего не хватает. Иду дальше. Туда, где хозяйничает Петр. Павел на общественных раскопках.

— Извини, нужно срочно закончить плинтусы.

Петя тоже не очень-то обходителен. Даже не вышел из дома. Я заглядываю внутрь. Он сидит на корточках и роет руками землю, утрамбовывая ее вдоль стен. Это и есть плинтусы.

— Какое сегодня число? — не отрываясь, спрашивает он.

— Одиннадцатое октября.

— Значит, до зимы… — он остановился на минуту, — осталось сорок девять дней.

— Пятьдесят. В октябре тридцать один день. Но это в том случае, если она не наступит раньше.

Я разворачиваюсь. Здесь все при деле: кто усиленно зарабатывает, кто так же усиленно утепляется. Я никому не нужна. Только мешаю.

— Я забыл спросить, какое сегодня число! — кричит Михаил, когда я на обратном пути снова прохожу мимо его хибары. Похоже, они держат меня за ходячий календарь.

— Одиннадцатое октября. До зимы пятьдесят дней.

— Спасибо!

А дома уже кое-что изменилось. Веня принес две жердины, распилил их, и нам наконец-то удалось растопить печку. У Саши улов не хуже — один рубль.

На следующий день они работали оба и возвратились с тремя рублями в кармане. Я не спрашиваю, что мы будем делать с деньгами, — все спланировано еще месяц назад. Чуть свет мы отправились с тележкой на базар. Накупили крепких сосновых досок разной длины и толщины и по возвращении принялись мастерить мебель. Работа по обустройству дома всегда улучшала настроение. Пока мы собирали кровать, смеялись и шутили, не останавливаясь. Веня насвистывал свою мелодию, чтобы было еще веселее. И кровать получилась высший класс: трехспальная, прочная, на массивных ножках и с невысоким изголовьем вместо подушки.

Я постепенно забыла обо всех невзгодах, до того ладно выходила у нас мебель. Уютный стол шириной в три доски — мы поставили его у восточной стены, — два устойчивых табурета, повыше и пониже. На оставшиеся копейки мы купили хлеба, спичек и лучину, которую прикрепили к краю стола. Ее свечение рождает по вечерам целый театр теней.

Самую большую колченогую тень отбрасывает стол. Табуреты — поменьше и поровнее. Инструменты с тазом в углу тоже имеют свои повторения. А на западной стене красуются гигантские очертания мисок и кружки. Даже ложка с ножом очерняют некое пространство на столе. Все предметы обрели черных двойников. Ну и мы, разумеется, тоже. Люди и вещи вообще похожи тенями.

Я сижу на табурете и привыкаю к теням. Говорю себе, что они вовсе не страшные, хоть и черны, как ночь. Зная мою натуру, чувствительную ко всему новому и загадочному, мужчины решили напугать меня. Замерли у меня за спиной, спрятавшись за печку, и вдруг выскочили оттуда, набросились на меня и начали душить. Во всяком случае, такая картина отразилась на стене.

— Хватит меня пугать! — я оборачиваюсь. Ребята стоят в метре от меня.

— А чего ты боишься? Собственного дома? — смеются они.

— Нет. Ваших глупых шуток. Давайте лучше ужинать, — я скрываюсь в темноте спальни.

Догадываюсь, как будет выглядеть тень ножа, которым Саша нарезает хлеб.

В конце октября выпал первый снег. В доме стало светлее, но от окна непрерывно веет холодом — это плата за освещение. За мебель мы получили-таки прибавку в два индекса, и нам не хватает еще двух до заветной цифры, которая многое изменит в нашей жизни. Прежде всего она даст возможность устроиться на постоянную работу. С Сашиными способностями это будет нетрудно. Считать быстро и в уме — это заслуживает постоянного оклада. И он уже почти устроился счетоводом в городскую контору. Там только и ждали его 50-го коэффициента, а мы никак не могли придумать, на чем его заработать.

Перебрав все приемлемые занятия, мы остановились на вязании. Ребята кое-как обучились нехитрому перебрасыванию петель, и мы набрали на дом шерсти для изготовления казенных свитеров. Из заработанных ниток будем вязать на продажу. Теперь целыми днями все за работой. Можно даже назвать ее постоянной. Мы постоянно вяжем. Изредка ходим в город — относим и берем. В остальное время, скрючившись, плетем под лучиной незатейливые узоры. У мужчин дело продвигается медленно. Они все время куда-то торопятся, а потому часто пропускают петли, и приходится распускать по два-три ряда, отчего они еще больше нервничают.

— Успеть бы до декабря получить номер и работу! Чтоб хоть Новый год встретить по-человечески! — отвлекся от процесса Саша. Но тут же был наказан. — Проклятье! Опять пропустил.

— Я тоже, — и Вениамин запутался в нитках. У него размоталось полклубка, и он шарит по полу.

Я же не замечаю своего вязания вовсе. Руки все делают сами, а голова свободна для мечтаний.

— Вот было бы хорошо запираться на зиму в доме и никуда не выходить до весны. Заготовить кучу дров, еды, одежды. Туалет под боком.

— Все к этому идет, — процедил сквозь зубы Веня. — Только приходится еще на речку бегать, чтобы помыться.

— Точно! — заорал Саша. Я вздрогнула и выронила пряжу. — Нам нужно начать мыться в доме. Это сразу подымет коэффициент на два пункта. Если не больше.

— Как же ты собираешься здесь мыться?

— Мы купим умывальник и ведро. Это недорого. А на речку будем ходить только за водой.

— Можно будет кипятить воду и стирать, — воодушевляюсь я.

— Ну конечно!

На этом воодушевлении работа потекла быстрее. Мужчины стали более собранными, не отвлекаются и не путаются в петлях. И к середине ноября мы имеем на руках два свитера и короткий шарф из остатков пряжи.

— Слава богу, кончилась нервотрепка! — Саша сгребает вещи в охапку. Не пойму, что он имел в виду: сам процесс или ожидание его результатов. Как бы то ни было, мужчины отправляются в город торговать.

К позднему вечеру они выторговали-таки за свитера пять рублей, которые незамедлительно потратили на никелированный рукомойник и вместительное железное ведро литров на десять. Простояв весь день на открытом воздухе, они устали и замерзли, однако решили довести дело до конца. Саша отпилил планшетку от оставшихся во дворе никчемных досок и прибил к стене справа от входа между дверью и кроватью. Мы нацепили на гвоздь умывальник, а под него поставили таз. Предусмотрительный Веня набрал по дороге из города воды, и уже сейчас у нас появилась возможность помыться перед сном. А с утра мы разожгли печь, подогрели воду и пригласили сторожей полюбоваться нашим очередным достижением.

Струйка горячей воды с паром и демонстративно радостный Саша, держащий под ней руку, произвели на смотрителей впечатление, и они, не задумываясь, присвоили нам два индекса: один — за умывальник, второй — за перенос места помывки и стирки на дом. Таким образом, желанное 000050 стало полностью нашим. Рука у Саши хоть и покраснела немного, но быстро отошла, и на следующий день он устроился на работу.

Как и обещали, его взяли на должность счетовода — подсчитывать разные приходы и расходы в том самом общественном здании, который строили всем миром на городской площади. В одной из комнат на втором этаже и помещалась его контора. Саша сидел там все дни напролет, кроме субботы и воскресенья, и получал по пять рублей в неделю. А за его стабильную занятость нас снова повысили. И сразу на пять номеров!

Каждое утро мы снаряжали Александра на работу. Кормили вчерашним супом, одевали во все лучшее. Куртка, сапоги, свитер, Венины брюки и рубашка. Вениамин регулярно возил тачку в лес и распиливал там по одному дереву — больше нам не положено. Да и не нужно было, уже к выходным за печкой скопился внушительный запас поленьев. Мы ждали субботы, как никогда ничего в этой жизни еще не ждали. Саша должен был принести первую зарплату. Но вместо денег в пятницу вечером он принес полиэтиленовый пакет. Не пустой — я заглядываю внутрь, — с продуктами. Целых полбуханки хлеба, банка паштета, пачка макаронных изделий. А это что за труха?

— Сама ты труха! — Саша отобрал у меня сверток. — Это чай.

— Настоящий?

— Игрушечный! — он выкладывает все на стол, любуясь нашей реакцией. — Это нам на неделю. Хватит?

— Еще бы! — Веня вертит в руках пакет с макаронами.

— Я подумал, — продолжает Александр, — пора нам отказаться от благотворительной вони. От супа, я имею в виду. Теперь сами себя прокормим.

— Да с такими продуктами мы от чего угодно откажемся! — я рассматриваю скрученные чайные листочки под лучиной.

— Пора объявить об этом нашим, — Веня, накидывая куртку, кивает в сторону сторожевой будки.

— И принеси, пожалуйста, воды. Сварим макарон. Жрать хочется, аж желудок скрипит. Да уберите вы эти помои! — Саша схватил миску с оставленным для него супом и разом опорожнил ее в туалете.

Наш отказ от продовольственного снабжения не остался за бортом регистрационного журнала. Нас наградили еще пятью номерами и заверили, что этот поступок является еще одним переломным моментом в нашей жизни. Да мы и сами чувствовали, как с каждым днем становимся все более самостоятельными.

В следующую получку Саша принес перловую крупу и кастрюлю, что значительно облегчило процесс варки. В выходные ребята свезли в город скопившиеся за печкой поленья и, взяв в аренду топор, тут же заготовили дров на целый месяц. За это мы тоже получили повышение до 000061. Близился Новый год. В здешних краях это большой праздник, естественно, после дня рождения дома.

В последний день декабря принято подводить итоги. Но у нас еще не все подытожилось, что хотелось. Мы экономили, как могли, чтобы приобрести недостающую посуду и мебель: две кружки, две ложки, глубокую миску и доски для третьего табурета и полок.

На 31 декабря, выпавшее на субботу, мы собрали всех знакомых, включая двух самых бедных девочек, которые уже совсем сникли в своей намокшей от снега коробке. Веня нарубил еще дров, а Саша обновил запас продуктов. Макароны, полкочана капусты для супа, хлеб и банка тушенки. Еще он принес календарь на следующий год и пристроил рядом со старым. От строгих надзирателей мы тоже получили подарок — два индекса за последние приобретения. В общем, праздник удался.

— Так это весна или нет? — все пытался выяснить Михаил.

— Не совсем, — отвечал ему и всем остальным Веня. — Начало года специально поставили на середину зимы и объявили праздником, чтобы народ порадовался хоть немного. Чтобы окончательно не отчаяться. Понятно?

— А-а, середина зимы. Куда уж понятнее.

— А зачем вам сосна?

— Это символ Нового года. Вечнозеленое дерево напоминает о вечности. О неразрывности времен, когда один год переходит в другой, зима — в весну, весна — в лето. И мы сейчас стоим на таком переходе. Время неизменно, и все повторяется из сезона в сезон, но только человеческий дом имеет свойство меняться. И нам необходимо иметь точку отсчета этих изменений.

Так объяснял Веня. Это он принес из леса сосновую ветку и привязал к полке так, чтобы, свешиваясь над столом, длинная хвоя отбрасывала повсюду узорчатые тени. Каждому гостю досталось по ложке супа, пол-ложки макарон с тушенкой и по глотку чая. Все тихо и медленно пережевывали. А потом в знак наступления нового года мы сожгли сосновую ветку. Она моментально вспыхнула и потекла в коричневом мареве. Длинные иглы скрутились, подернувшись сединой, словно инеем. Дом заполнился запахом хвои. Мы собрались вокруг печки, вдыхая ароматы смолы и домашнего уюта.

Этой зимой гости еще неоднократно к нам наведывались, всякий раз как на праздник. Для Аси с Викой это были не просто визиты, а в полном смысле возвращение к жизни, что не прошло мимо наших чутких к чужим бедам наблюдателей — нас отметили повышением индекса до 000065. Мы с Веней и сами порой выбирались в гости. Ходить стало удобнее, когда мы приобрели вторую пару сапог, добротных и дорогих, и еще две футболки, три пары сменного белья и синюю шерстяную юбку. По-прежнему много денег уходило на еду. Аппетиты росли, а источник их удовлетворения был всего один.

Несколько раз за зиму замерзала река. Я наблюдала в окно, как угрюмо тянулся от нее народ с пустыми лоханками. Сначала мы пробовали растапливать снег, но пить его было неприятно. Веня собрал инструменты, какие были, и мы с ним отправились добывать воду. Старались около часа и прорубили-таки лунку, в которую входила кружка. Мы начерпали ею целое ведро и таз.

Помимо походов за водой, все остальное время мы занимались домом. Утепляли его, законопачивали, чем могли. Затыкали щели в оконной раме и под плинтусами, прокладывали войлоком дверь. И как-то в одно ничем не примечательное утро, когда я растапливала печь, произошло нечто странное. Я уловила какое-то совершенно новое ощущение себя в собственном доме. Но еще не могла понять, что случилось. Отложила полено, села возле открытой заслонки, расстегнулась. Этого оказалось недостаточно. Я сняла с головы платок, расшнуровала ботинки, сбросила пальто. Это невероятно, но… мне не было холодно. Первый раз зимой я снимаю одежду в доме, не испытывая при этом никаких физических неудобств!

— Это еще что! Скоро совсем жарко будет. Ты и свитер снимешь. И колготки, — улыбается моему открытию Веня. Он сам в одной рубашке с расстегнутым воротом принес с улицы дров и складывает в углу.

Да, жарко будет в любом случае, думаю я, на пороге март. Но очень уж хочется верить, что это не только дыхание весны, но и тепло нашего дома.

Посадки и разборки

К весне наш индекс пережил еще пару повышений, а участок увеличился на четыре квадратных метра. Два метра мы приобрели по старому тарифу, а другие два уже по максимальному — пять рублей за метр. Но основные планы на весну и лето у меня были связаны не с индексами, а с этими дополнительными участками. В марте мы подкопили немного денег и, когда земля после традиционного половодья чуть подсохла, решили использовать ее по-новому.

Мы строим забор. Конечно, не такой монументальный, как в городе, но тоже вполне состоятельный. Распиливаем доски, оставшиеся от старого дома, из которых, как бородавки, торчат шляпки гвоздей. Гвозди, разумеется, вынимаем — пригодятся для скрепления этих же досок, но в другом сочетании. Постепенно вырастают три метра ограды с северной стороны, три — с восточной и два метра с южного придорожного края участка. Отдельного внимания заслуживает калитка. За все заборное строение мы рассчитываем получить пару-тройку номеров. Три дня мы с Веней провозились со всем периметром, включая вход, и добрались до семидесятого коэффициента.

— Молодцы! — Саша подергал калитку, прежде чем войти, попробовал на прочность пролеты. — А я вам тоже принес кое-что интересное.

Он все с тем же полиэтиленовым пакетом, дно которого приняло форму лежащих внутри продуктов. По контурам я узнаю банку тушенки, пакет с крупой, пачку чая, хлеб. Наружу торчит клочок бумаги. Саша тянет за него и вытаскивает… газету. Это местная газета. Такую я частенько видела у работодателей. Теперь и сама держу ее в руках. На тонкой жеваной бумаге все сплошь рекламные объявления: на вертикальных и горизонтальных полосах, даже по диагонали. Незнакомыми людьми предлагаются хорошо знакомые товары для дома: кирпичи и краски, стекла и рубероид, оптом и в розницу.

— Мне дали на работе, — пояснил Саша. — Она прошлогодняя, никому не нужна. Все эти вещи давно проданы и перепроданы. Зато смотрите, что есть в конце.

— А что это? Я вижу одни пустые клетки.

— Это игра. Называется кроссворд. Меня научили. Ну-ка, где наш грифель?

Мы ужинаем. Пьем свежезаваренный чай и играем в кроссворд. То есть разгадываем слова, которые нам загадал неизвестно кто, возможно, какой-нибудь надзиратель из будки. Сейчас он небось наблюдает за нами в подзорную трубу и посмеивается. Я хлебаю и зачитываю:

— «Элемент лестницы, необходимый для крепления ступеней способом врезания их в боковую часть», — все определения так или иначе касаются дома.

— Сколько букв?

— Шесть.

— У нас еще нет лестницы. Давай дальше.

— «Оптико-механический инструмент, имеющий зрительную трубу и уровень высокой чувствительности». Семь букв.

— Я знаю только лопату высокой чувствительности, — отшучивается Веня. — Похоже, мы не доросли до этого кроссворда.

— Давайте начнем с фундамента. Впишем, куда подойдет, и готово, — я уже заношу грифель.

— Так нельзя. Это не по правилам, — Саша отбирает газету и читает сам: — «Планка профильной формы, предназначенная для закрытия зазоров между стеной и полом».

— Плинтус! — в один голос кричим мы с Веней. И Саша записывает.

Мы отгадали еще несколько слов, а остальные будем заносить по мере узнавания. А пока я буду придумывать свои кроссворды. Замкнутое пространство, отгороженное от внешнего мира и организованное с помощью различных материалов, в котором помещается человек. Три буквы. Мы выходим из него и отправляемся на базар. За семенами. Раньше я не обращала внимания на такие мелочи. Но теперь, имея в распоряжении четыре пустующих квадратных метра и весну в разгаре, я признаю, что возделывание огорода сейчас — самый перспективный вид деятельности. По дороге наши интересы, как обычно, разделились.

— Картошку, картошку. И еще раз картошку, — настаивал Саша. — Я слышал, она очень сытная.

— А я слышала, что много места занимает. А вот морковка…

— На одной морковке далеко не уедешь, — возражает Веня. — Давайте капусту посадим. Из нее суп вкусный.

— Хватил — капусту! Два кочана, и метра как не бывало.

— А я бы куст какой-нибудь посадил. Разлапистый такой, и чтобы на каждой ветке штук по двадцать.

— Чего?

— Не знаю пока чего. Неприхотливый вкусный и питательный овощ, занимающий минимум места при максимуме урожайности. Существует ли такое вообще?

Проторчав полдня на рынке, мы в итоге набрали самых разных семян. Не представляю, как эти крохи будут выжимать из себя целые растения, да еще и такие, какие нам нужно. Мы разобрали семена по кулакам, чтоб не перепутать. Я несла морковь и редис, Саша — капусту и свеклу, а Веня — кабачок, репу, а в кармане горох. Позже мы прикупили две картофелины и пять кустов малины. Кусты, правда, громко сказано — чахлые сухие прутья с кучкой сморщенных корешков. Надеюсь, это не тот самый сухостой, что мы собираем на растопку.

Мы вскопали весь участок, оставив лишь узкие полоски от калитки к дому и от дома к туалету. Семена сеем ровными рядами вдоль и поперек, как в кроссворде. Я запоминаю: второй ряд по горизонтали — свекла, третий по вертикали — кабачки, в четырех вертикальных кучках — картофель. Мы разрезали клубни пополам, даже не попробовав, и воткнули в землю. Договорились, есть будем только урожай. Веня зарывает горошины вдоль забора и притаптывает. Капуста идет первым горизонтальным рядом вдоль северной стены. Редиска — по диагонали, от калитки до дверей дома.

— Подождите. А куда малину посадим? — Веня держит в руках прутья.

— Ты те, что надо, взял? — всматриваюсь я. — Не печные?

— Нет, конечно. Вот и корни на месте. Давайте на восточной стороне.

— Только не рядом с туалетом! — умоляет Саша.

— Куда ни посади, везде получится у туалета, — резонно замечает Вениамин.

С того момента, как все семена с грехом пополам разместились на участке, настала жаркая пора взращивания будущего урожая. Прежде всего, его нужно было поливать. Мы таскали из речки воду. Сначала в ведре и в тазу. Потом приспособили рукомойник и миски. Когда и их стало не хватать, Саша догадался брать тачку и наполнять ее прямо на дороге. Но все равно было недостаточно. Прожорливое солнце хлебало воду своим горячим языком, и она не успевала просачиваться в землю.

Спустя несколько дней появились первые всходы. Где дружные, где не очень. Ухаживать за огородом стало сложнее — потребовался дополнительный полив и крайняя осторожность. Мы передвигались по собственной территории на цыпочках, боясь задеть нежнейшие стебельки. Но по вечерам, когда Саша возвращался с работы, они с Веней устраивали полный осмотр участка, после которого количество полноценных ростков катастрофически уменьшалось. Я устала бороться с их неуклюжестью.

Наконец-то пошли дожди. А с ними, откуда ни возьмись, полезли сорняки. Вот уж чего я не ожидала от этой выжженной пустыни. Полю каждый день, утром и вечером. Однако вредоносная зелень всходит раза в два гуще, нежели полезная. И порой я начинаю их путать.

— Черт, я опять кого-то раздавил! — Саша приподнимает сандалию. Под ней распластанный зеленый организм. Только что ребята вернулись из города и пробираются от калитки до двери.

— Не беспокойся, это сорняк. Обойди вот здесь.

— Фу ты! — пыхтит Саша. — Ну ничего, теперь всем легче будет.

— С чего это вдруг? Вы летать научитесь?

— Нет. Просто Веня устроился на работу. Так что почти целый день никто топтаться не будет.

А я-то думала, они мне будут помогать. Впрочем, сейчас некогда вспоминать, о чем я думала. Теперь я за главного в нашем доме. Главный домовладелец и домработник. Таскаю воду, полю сорняки, прищипываю, подвязываю. Полная занятость при отсутствии сил, сопровождаемая регулярными вознаграждениями в виде денег и товаров. Шесть букв.

У Вени работа пыльная. Но он доволен и такой. Ведь за его трудоустройство мы опять получили пять индексов. За это и еще за ежемесячные двадцать рублей он готов сметать пыль хоть со всей округи. Но пока ему выделили помещения в общественном здании и прилегающую городскую площадь. Саше еще лучше — его повысили и доверили не только считать, но и заносить расчеты в журнал. Само собой, это отразилось на зарплате. Теперь Саша получает пятнадцать рублей раз в две недели. 000 078 — таковы в сумме все последние повышения.

Среди очередных покупок я нахожу обещанное платье. Как говорится, обещанного три года ждут, и действительно, прошло ровно три года, прежде чем я получила то, что так часто видела на других. Красивое, невозможно красивое платье. Отрезное по талии, с широким вырезом, расклешенной юбкой чуть ниже колен и маленькими рукавчиками. Материал насыщенного кремового оттенка расцвечен коричневыми и желтыми цветами, переплетающимися между собой. Разумеется, этот наряд исключительно для выхода — в город или гости. А для работы сгодится и старое, еще не сношенное.

Кроме платья мужчины купили еще сандалии на мою ногу, а себе по паре летних штанов из поплина, бежевые и серо-зеленые, и летние рубашки с короткими рукавами. В общем, можно считать, что мы основательно прибарахлились. Более того, мы начали дифференцировать одежду. В этом смысле последние приобретения исключительно для лета. А до зимы еще далеко, и там будет совсем другой гардероб.

— Длиннополая самая верхняя одежда из плотного материала, предназначенная для ношения в холодное время года, шесть букв, — задаю я.

— Пальто, — отвечает Вениамин.

Сегодня суббота. По календарю и по настроению. Мы обедаем все вместе рисовой кашей с подливой от тушенки. На десерт — первая редиска со своего огорода, с солью. Крепкая, сочная, так и брызжет соком, когда откусываешь. Мы собрали семь штук, а на освободившееся место тут же посадили лук.

— Правильно, — говорю я. — Пальто. Я сама как в пальто возле этой печки. У нас все время натоплено так, что к ночи дышать невозможно. И дрова жалко.

— Но готовить все равно надо, — заключает Саша. — Ладно, подумаем.

Прошло недели две после этого разговора, а у нас ничего не менялось, если не считать начало созревания гороха. Я сварила гороховый суп. Мы ничего не покупали, кроме продуктов. Копили деньги. На что, я узнала только после очередной покупки.

— Угадай, что мы купили? — спрашивают они еще от самой калитки.

В руках у них ничего нет. Очередной кроссворд?

— Землю, — сразу вспоминаю я их загадку двухгодичной давности.

— Нет. Подумай хорошенько, что еще кроме земли существует в природе.

— Вода, огонь, воздух.

— Вот.

— Неужели вы выложили все деньги за какую-нибудь лужу?

— Холодно.

— Тогда воздух.

— Теплее.

— Теплее только огонь.

— Не то чтобы огонь. А если попытаться совместить.

— Воздух и огонь? Сколько букв?

— Тринадцать.

— С ума сойти! Я слов-то таких не знаю.

— Знаешь. Что может быть теплее воздуха и холоднее огня?

— Теплый воздух.

Ребята просто заливаются от смеха.

— Ну, еще одна попытка. Это, скажем, огонь, превратившийся в воздух.

— Все, хватит с меня превращений. Говорите, что купили, да я поливать пошла… Электричество, что ли?

— Ну правильно. За пятьдесят рублей подключились к всеобщей сети.

— Пятьдесят рублей?! — я в шоке. Надеюсь, не в электрическом. — Столько денег пустить на ветер! И где оно, ваше электричество?

— Ты давно не ходила в город, — успокаивает Веня. — И не видела столбов с проводами, которые устанавливают вдоль всей дороги. Сейчас все обзаводятся ими. Уже до реки дошли, скоро и до нас доберутся.

Действительно, дня через три возле нашего участка врыли большой бетонный столб. Его привезли на грузовике несколько человек с лопатами. Среди них были и Петя с Михаилом. Теперь это их работа. Они устроились установщиками столбов и уверяли, что нам поставили самый лучший. Потом приезжали другие рабочие, более квалифицированные, которые натягивали между столбами провода и подключали дома, имеющие соответствующие коэффициенты и заплатившие за удовольствие. Мы выложили все деньги за это подключение. А также за провода, распределители, розетку и прочие детали. Но и взамен получили десять пунктов к индексу и возможность использовать энергию невидимых частиц в домашних целях.

С ближайшей Вениной получки купили лампочку, патрон и выключатель для гостиной. И я сразу уловила все преимущества электричества. Во-первых, его можно не экономить, как лучину. Во-вторых, искусственное освещение порождает не громадные и страшные тени, а мягкие и плоские, почти как от дневного света. Победа над страхом и невежеством — все те же тринадцать букв. По горизонтали, по вертикали, в общем, по всем направлениям.

Апогеем выгоды явилась плитка. От нее новая прекрасная тень на столе. Теперь не нужно разжигать печку и париться над ней, чтобы приготовить еду. Включил, вскипятил, сварил, выключил, и пожалуйте к столу. Весьма ценное приобретение, стоившее нам половины Сашиной зарплаты и эквивалентное трем прибавкам индекса. А если присовокупить еще одну за верхний свет, получается совсем неплохая цифра — 000092. Все, мне пора на огород.

Проклятая сушь из четырех мелких сморщенных букв. За последнюю неделю с неба не упало ни капли. Все приходится делать самой. Я превратилась в поливальную машину. А урожай продолжает сохнуть на корню.

— Нам нужно еще одно ведро, — говорит Саша.

— Мне не нужно, — отвечаю я. — Мне и с одним-то тяжело.

Не знаю, как мужчины, а я устала работать. Сижу дома, изучаю прошлогоднюю газету. Она вся давно прочитана вдоль и поперек. Кроссворд отгадан. Приготовить разве чаю. Для самой себя. Я одна. Так тоскливо, что даже есть не хочется.

Надеваю свое нарядное платье и выхожу из дома. Думаю, что заслужила право немного прогуляться. Гуляю вдоль столбов. Они сопровождают меня всю дорогу, от дома до речки, от речки до развилки, от развилки до города. Саша давно просчитал их и теперь пользуется новым измерением, забыв про шаги. Кажется, у него вышел 351 столб. Или 361. Мне без разницы. Даже не буду обращать на них внимания. Я рассматриваю свое платье. Юбка колышется при каждом шаге, а с ней и желто-коричневые цветы то закрываются, то вновь распускаются. Со стороны, должно быть, красиво смотрится. Подхожу к домику Михаила и девушек. У них прибавление участка. Два квадратных метра, заваленные стройматериалами. Верхом на досках сидит Соня и что-то мастерит из двух деревяшек. Кромсает концы гвоздем.

— Пытаюсь сделать диагональный распил, — объясняет она.

— Возьмите у нас пилу в аренду, — предлагаю я. — А то до ночи не управишься.

— Мне надо успеть до вечера. Решили деревянный дом делать. Миша сказал, он дешевле и быстрее строится.

— А, ну если быстрее, тогда конечно.

— Это наш единственный шанс. И погода благоприятствует.

— Чему?

— Строительству, чему же еще. Тепло и сухо. Что еще нужно?

— Не знаю.

Я вспомнила неполитый огород. Каждому своя погода. Пусть ребята выжмут по максимуму из своей сухости и жары. И может, встанут наконец на ноги.

— А где Кира?

— В лесу… Мы не разговариваем, — вздохнула Соня.

— А я о плитку обожглась, — я показала ей руку с позавчерашним ожогом.

— Ну и что? Рука быстро заживает, а отношения не перебинтуешь и не свяжешь, если они уже разорваны. У нас это на всю жизнь. Я чувствую, она хочет выжить меня из дома и остаться с Михаилом. Прямо не говорит, но постоянно уединяется с ним, нашептывает что-то на ухо и смеется.

— По-моему, ты перебарщиваешь. Вот мои ребята не ссорятся из-за меня.

— Они, наверное, тебя не любят! — в сердцах выпалила Соня.

— Любят, не любят — какая разница? У нас другие заботы.

Меня охватило жгучее желание поссориться. Насколько жгучее, не знаю, но предпочитаю поскорее уйти подальше от этих разборок.

Иду к лесу… Мимо Михаила с лопатой и столбом, мимо Киры, которая крутится рядом с ним. Они машут мне и зовут присоединиться, но я качаю головой и прохожу дальше за поворот. Я направляюсь к Марине. Уверена, она до сих пор живет одна. Стало быть, разборки ей неведомы. И проблем у нее нет.

Я не узнаю местность. Туда ли я пришла? В моей памяти запечатлелась лишь клетка из прутьев. Но сейчас передо мной не хибара, не сарай, не собранные наспех стенки из кирпичей, а деревянный домик. Одноэтажный, аккуратный, я бы сказала, изящный, выкрашенный в ярко-розовый цвет. Перед домом клумба с красными цветами. Марина сидит на розовом крыльце, под навесом. На ней светлый брючный костюм, волосы подвязаны лентой.

— Вернулись твои? — она сразу меня узнала.

— Давно. Мы уже дом кирпичный построили и девяносто второй номер заработали.

— И платье у тебя новое. Хорошее платье, — добавляет она. — Ну заходи.

Я поднимаюсь на крыльцо. Всего три невысокие ступеньки. Марина распахивает розовую дверь, и мы входим. Внутри все неожиданно голубое. Маленькие голубенькие столик и табуретка, узкая кровать с небесной чистоты покрывалом. От такой резкой смены цветов рябит в глазах. Марина приглашает сесть на покрывало и вздыхает в мою сторону.

— Я тоже собираюсь кирпичный дом строить. Этот слишком холодный. Да и цвет мне надоел.

— Обалдеть можно от такого цвета, — говорю я.

— Я люблю яркие ощущения и оттенки. Мне нравится им противостоять.

— Но не в собственном же доме. Ты отравляешь ими жизнь.

— Ничуть. Я умею ими пользоваться. Сильные цвета придают уверенность. Только их нужно постоянно менять, иначе они надоедают. Следующий у меня на очереди желтый. Ярко-желтый. Искрящийся цитрон.

— А как тебе рыжий?

— Слишком мрачный, — она сдвинула брови. — Напоминает кирпичи.

Но я и имела в виду кирпичи. Нет, здесь я тоже не в своей тарелке. Чуждая всем этим броским цветам. Везде чужая, кроме собственного дома.

— Уже собираешься уходить? — поднимает брови Марина.

— Дел полно.

— У тебя же есть мужчины. Пускай они трудятся.

— Они и так целыми днями на работе.

— Жизнь и работа — это не одно и то же, — фыркает Марина. — Надо жить в свое удовольствие.

— На удовольствие нужно заработать.

Я остановилась у окна с отдернутой лазурной занавеской. Из него открывается вид на такой же пустырь, как у нас. Сплошная тоска и сушь. И ни одного удовольствия.

— Вы что, на машину копите? — спрашивает Марина.

— На какую машину? Я об этом даже не задумывалась.

— А ты задумывалась о том, что мир не так узок, как нам его представляют? Что он не заканчивается на этих дремучих поселках?

— Догадывалась.

— Так вы собираетесь покупать машину? — кричит Марина мне вслед.

Но я уже на открытом воздухе. Удаляюсь. Быстро, как только могу. Иначе не успею к приходу ребят и к ужину, который, я надеюсь, они сами приготовят. Пусть и дома поработают, в конце концов… Но застаю обоих на огороде. Они присели на корточки возле кустов малины и что-то рассматривают.

— Ты все пропустила, — Веня машет, чтобы я подошла.

Осторожно нагибаюсь и вижу среди зелени несколько розово-красных пятен, словно огоньки горят на фоне темной листвы и тусклого пейзажа. Мы насчитали шесть созревших ягод. И еще восемь молочного цвета.

— Давай скорее кружку. Насобираем к ужину, — Саша уже отогнул плодоносную ветку.

— А ужина нет, — отвечаю я и подставляю ладони.

— Как нет? Что же ты делала весь день? Если даже не заметила, как малина поспела.

Малина. Марина. Машина. Сколь разные смыслы вносит перемена всего одной буквы. В кроссвордах одна буква может решить многое.

— Когда же вы наконец покажете мне эту Марину? — не выдерживает Веня. — Очень хочется посмотреть на розовый дом.

— Вряд ли ты будешь доволен знакомством, — говорю я, представляя ядовито-слащавую наружность и прохладно-голубое содержание.

Что-то действительно охладело с того дня. А ночью пошел дождь. И лил еще пять дней кряду. Этим ознаменовалось начало августа, а еще сбором нашего первого крупного урожая. Ливни хлестали по ребристым бокам кабачков и круглым кочанам капусты, которые наливались соком от дождя к дождю. Мы выдернули несколько морковин и хрустели за ужином. Ребята еще взяли по штуке на работу. Другой раз набралась целая миска гороха, его вьющиеся стебли густо оплели наш забор, так что и досок не надо.

Дни стояли болезненно-хмурые, но у нас в доме всегда было светло и сухо. А все, что происходило дальше забора, нас, в сущности, мало интересовало. Лишь появление сторожей было относительно желанным. Они топтались на участке, осматривали еще не съеденные плоды и регулярно повышали индекс. Не за морковку, а за приобретенные вещи. Саша с Веней купили этажерку, байковое покрывало, вполне годящееся под второе одеяло, две теплые фланелевые рубашки и пять мотков шерсти на третий свитер. Этажерку из трех полок мы поставили в угол гостиной, сложив там все пожитки. На нижней полке под газетой договорились держать деньги и ключ от дома.

В одну из суббот мы отправились в город, все втроем. Покупать матрас, Я лелеяла мечту о матрасе с того момента, как впервые прислонилась спиной к жесткой холодной земле, и позже, когда ложилась на грубые доски. Мы полдня проторчали на базаре, но нашли-таки подходящего размера, за восемь рублей. Мягкий, полосатый и толстый, как и положено матрасу. Ребята обмотали меня им и, поддерживая с двух сторон, повели к дому. Было тяжело и жарко под ватным панцирем, но расставаться с ним я не спешила.

Как только мы пришли домой, сбросили с кровати одеяла, постелили матрас и улеглись на нем. Высшая степень блаженства! Все, я больше никогда не встану. Даже ужинать. А Саша встает. Но тут же снова ложится. В руке у него газета. Все та же, другой у нас нет. Он в сотый раз, с особым выражением зачитывает:

— «Оптико-механический прибор…» — и не успевает дочитать до конца.

— Нивелир, — перебиваем мы с Веней.

— Лучше отгадайте: количество пунктов, на которое должен подняться наш индекс в присутствии матраса, — я переворачиваюсь на другой бок. Пусть и правый понежится.

— Два, — без запинки отвечает Саша.

— С этажеркой и рубашками будет три, — добавляет Вениамин.

Я глажу щекой полосатую ткань, устраиваюсь поудобнее и засыпаю раньше времени и без ужина.

Близится день рождения нашего дома. 15 сентября. Мы купили еще одно пальто, дошли до 98-го уровня и занимаемся сбором урожая. Отрадная пора. Уже сняли весь лук, кабачки; морковь и горох. От малины остались сладкие воспоминания. Подошел черед свеклы, репы и капусты. Я по-прежнему вожусь в огороде. Время от времени захожу в дом полюбоваться на пальто. Оно длинное, драповое, прекрасного черного цвета. Веня выложил за него семь рублей, и оно подходит всем без исключения. Я снимаю пальто с гвоздя и который раз примеряю.

Все летние вещи и мое нарядное платье я складываю на нижнюю полку этажерки. До будущей весны. Возле дома ребята вырыли яму, выложили ее деревяшками, а сверху прикрыли широкой доской. Это наш погреб. Здесь будет храниться урожай, в худшем случае до середины ноября, а в лучшем — до Нового года. У меня такое чувство, что зима пройдет без приключений. Ведь мы совсем скоро доберемся до сотого коэффициента. Не позднее чем соберем весь урожай. 000100 — это такая значимая цифра, я бы сказала — магическая. Хватаюсь за ботву и выдергиваю еще один бордовый корнеплод — часть нашего сотого коэффициента. Думаю, он уже созрел. И мы тоже.

У калитки останавливается машина. Не грузовик с бидонами или столбами, а частная, легковая, насыщенного свекольного цвета. Я пригнулась и краем глаза наблюдаю, как из нее вышел мужчина, подошел к забору и оперся локтями. Еще сломает… И что нужно владельцу шикарного четырехместного автомобиля от наших семнадцати незатейливых квадратных метров?

— Как урожай? — спрашивает он. — Ожидается?

— Уже имеется.

Ну, и что дальше? Я поднимаюсь. Заглядываю незнакомцу в глаза. Они у него небесно-голубые, как Маринина занавеска. А костюм темно-синего цвета, и брюки, и пиджак. Дорогие, наверное.

— А вот это бордовое, что торчит, — он указывает на свеклу, — оно как называется?

Первый раз кто-то посторонний заинтересовался моим огородом. И вообще, это первая приличная машина, которая остановилась возле дома. Как раз напротив моего первого метра. Я берусь за скользкие листья и тащу.

— Ух ты! Какой огромный! Неужели вы сами вырастили?

— Сама. И не только свеклу.

Иду к погребной яме, снимаю крышку и извлекаю на свет урожай. Для начала самый большой кабачок. Демонстрирую его на вытянутых руках. Мужчина кивает головой и поднимает вверх большой палец. Он все еще опирается на наши доски.

— Это кабачок… это репа… а вот капуста, — я обхватываю тугой кочан. — Хотите попробовать?

— Что вы, не стоит тревожиться! Я и так верю, что они вкусные. Это вот кто рыженький, толстенький?

— У меня такое впечатление, что вы овощей никогда не видели.

— Видел, конечно, но сам не выращивал.

— Кто же у вас этим занимается?

— Никто. Я на рынке покупаю.

— И на участке у вас что же, ничего не растет?

— Почему? Деревья растут.

— Яблони?

— Сосны.

— Не понимаю, — я уже вплотную приблизилась к забору, — как можно пренебрегать собственностью? То есть не использовать землю по назначению, а сажать какие-то тривиальные сосны? Их и в лесу полно. Ладно бы еще цветы. Они радуют глаз. Они красивые…

— Сосны тоже, — перебивает он и смотрит на меня пристально. — Но их красота гораздо выше. Нужно немало потрудиться, чтобы насладиться их очарованием… А вы тоже красивая. Знаете об этом?

— Нет. Первый раз слышу, — я разворачиваюсь к нему в профиль. — Я же себя не вижу, как я могу судить? Знаю только, что у меня темные волосы и серые глаза.

— У вас не просто глаза. Взгляните, — он распахнул передо мной мою же калитку, пригласив к машине, и развернул зеркало заднего вида в мою сторону.

Я долго разглядывала свое лицо. Но ничего особенного не увидела. В общем, оно было таким, каким я и представляла. Но вот мое рабочее платье…

Оно все в грязи и заплатах. Мне становится стыдно.

Я опускаю глаза.

— Это не глаза, это два озера. Нет, даже два моря. В них отражаются мачты затонувших кораблей, если вы понимаете, о чем я. Вот какие у вас глаза!

Я не знаю, что ответить. Конечно, я не догадываюсь о существовании кораблей, но ощущаю прохладную отполированную поверхность под рукой.

— А какая у вас машина!

— Не такая уж хорошая. Скоро новую буду покупать.

— А какой у вас коэффициент?

— Неважно.

Он открыл дверцу. Может, я обидела его своим бестактным вопросом? Но он не сел, а лишь порылся на заднем сиденье и достал маленькую яркую коробочку, открыл и протянул мне.

— Это, конечно, не капуста, — улыбнулся, взял коричневый ромбик и положил мне в руку, — но тоже вкусно. Конфета.

Сама собой она целиком оказалась у меня во рту. Вот это и есть то, что называется «сладкая жизнь». Я млею, перекатывая конфету от десен к нёбу и обратно. Хочу замедлить процессы разложения шоколада. Но он тает, и мне остается только сказать спасибо. Но вместо этого я говорю:

— Извините, мне надо отлучиться, — и бегу в дом.

— Не буду вас задерживать, — слышу за спиной…

Я врываюсь, сразу кидаюсь к этажерке. Достаю с нижней полки пакет с одеждой. В спешке тереблю газету. Она хрустит и разъезжается пополам. Хватаю платье. Резким движением сбрасываю старое и натягиваю новое. Оно застревает на плечах, и я нервно дергаю за юбку, но в какой-то момент понимаю, что могу порвать. Успокаиваюсь. Но продолжаю тянуть.

Когда я выбежала из дома, машины уже не было. Даже следов не осталось. А со стороны города подходили ребята. Веня беспечно насвистывал, Саша болтал пакетом.

— Чего это ты вырядилась? Собралась куда-то?

— Уже вернулась, — захожу вместе с ними обратно.

— Мы сковородку купили и масло. Овощи жарить будем, — хвастается Саша.

— Жарьте.

— А что это у тебя на губе? С правой стороны. Коричневое. Что это?

— В земле испачкалась, — отвечаю и слизываю остатки шоколада.

— Ела?! — Саша в полном недоумении.

— Упала… Испачкалась. Потому и переоделась, — я перевожу дух.

Машина

Я лежу на матрасе под двумя одеялами, между двумя мужчинами. На полке перед рукомойником поблескивает зеркальце. Я уговорила ребят купить его, чтобы всегда иметь представление о самих себе. Там же находится кусочек мыла, зубной порошок, осколок бритвы и три зубные щетки, а на гвоздике висит чистая тряпка — полотенце. Начинаем приводить свое тело в порядок. Моемся горячей водой, стираем и носим чистое белье. У меня еще и сменное, в котором я сплю. По обеим сторонам дышат мои мужчины. Сильные, красивые, умные. Прикасаюсь к Вениной голове, к его взъерошенным волосам и нежно приглаживаю. Веня вертит головой и шепчет сквозь сон умоляюще:

— Не на-до. Завтра ра-но вставать.

Переворачиваюсь к Саше. Передо мной ровно вздымаются его широкие плечи. Кладу руку ему на спину и тихонько толкаю. Ноль эмоций. Сильнее — никакой реакции и прежний глубокий сон. Вот уж вырубится так вырубится… И все равно они лучшие на свете. Завтра встану пораньше, включу плитку. Потушу кабачок. Тушеный кабачок с хлебом и чаем — объедение. Позавтракав и сказав спасибо, Саша наденет пальто, а Веня — куртку.

И пойдут они на работу, а я останусь дома. Буду вязать третий свитер. Потом шапку. Потом носки. Может, один раз схожу за водой. Погреб забит банками с маринованными овощами и картошкой. Сейчас у нас 102-й индекс, и ожидается пополнение. Кроме того, в нашем доме появилась мечта — быстроходная, большая, четырехколесная. Ее воплощение решило бы многие проблемы и позволило двигаться дальше с возрастающей скоростью.

— Может, купим пока велосипед? — предложил как-то Веня. — Все ж быстрее будет на работу добираться.

— Это нас не спасет, — Сашу это не устраивало. — Только деньги растранжирим. Да и как ты будешь по снегу на велосипеде ездить?

— Ну тогда самокат. Он намного дешевле.

— Я в серьезное учреждение на самокате не поеду, — заявил Саша. — Еще тачку предложи.

— Купили бы лучше сахару, — встреваю я в их беседу. — И чайник не помешает.

— Нам много чего не помешает, — подытожил Александр.

Не откладывая, в следующую же получку мы купили чайник, три вилки, еще один ножик побольше, кочергу и пачку кускового сахара, поскольку все предпочитают вприкуску. Всего лишь один пункт по классификации здешней жизни. Но зато работа у меня заспорилась. Вслед за свитером я связала три шапки, два шарфа, три пары толстых шерстяных носков, которые оказались очень кстати и дома, и на улице, и пару рукавиц. Два пункта известной классификации. К декабрю мы закончили заготовку дров — один пункт и прикрыли ими целую стенку до потолка. Оставшиеся сложили под кровать. Деньги экономить не удавалось, потому что срочно понадобились сапоги и кое-какая теплая одежда. Таким образом, к началу зимы все были обуты, одеты, накормлены и привыкали к 108-му коэффициенту.

Наши друзья тоже основательно готовились к зимовке. Петя с Пашей на столбах сколотили целое состояние и наконец закончили кирпичный домишко. Они заново перебрали стены, скрепив кирпичи раствором, сделали крышу и настил, повесили дверь. Сами приоделись и приобрели пару ботинок на двоих. В общем, Паша уже не тянул на свое прежнее прозвище, поскольку зарабатывал по восемьдесят копеек, а то и больше. От казенных харчей они пока не отказывались, но имели дополнительное снабжение в виде хлеба и круп. Мы заходили иногда в гости, и Петя угощал нас отличной кашей собственного приготовления. Даже без масла и сахара она была на удивление вкусной.

Соня с Кирой, вцепившись в Михаила с обеих сторон, делят с ним кровать в новом деревянном доме. Они существуют в пространстве два на три метра, с маленькой печуркой и запасом хвороста, которым проложены стены, пол и крыша. Но отношения их от этого не теплеют. А наши одинокие девочки пытаются согреть друг друга, потому как ни отопления, ни кровати, ни плотных тканей, которые сошли бы за одежду, у них нет. Снег и ветер — полновластные хозяева их наспех сколоченной конурки. Наш туалет и то прочнее. Мы все по очереди принимаем отшельниц у себя, а их долг растет день ото дня. Но они не думают, как будут расплачиваться. Мы за них думаем. Асю устроили на шитье.

Мы вообще помогаем всем, чем можем. Точнее, чем разрешено помогать. Наверное, поэтому у всех сложилось ощущение полного благополучия в отношении нашего дома.

— У вас и так постоянно все меняется, — заметил как-то Михаил.

Я не согласна с ним. На самом деле вокруг мало что изменилось. Мы общаемся с теми же людьми, обсуждая нескончаемые работы и заботы, сидим на тех же табуретках, что и год назад, водружаем на стену очередной календарь и коллективно предаемся мечтам о лучшей жизни. Конечно, наши вкусовые ощущения стали разнообразнее — есть соль, сахар и пища, которая, можно считать, выросла на наших глазах. Но у меня в голове найдется еще очень много того, что я хотела бы иметь в ближайшем будущем.

Зима, как и предполагалось, прошла без происшествий и несчастных случаев. Мы не бедствовали и не замерзали. В сильные морозы сидели укутавшись перед раскрасневшейся печкой, пили и ели горячее. Я варила щи и борщ, пока не закончились овощи. Решили будущим летом увеличить посадки раза в полтора, для чего приобрели четыре участка вдоль северной границы. Два пункта по коэффициентному тарифу. Еще один пункт по обыкновению мы получили за обогрев людей и к началу весны вышли на уровень 000111.

Весна выдалась жаркой. Снег таял стремительно и в одночасье затопил все окрестности. Все, кроме нашего дома. Мы хлюпали по двору до туалета и обратно в сандалиях — зимние сапоги мочить жалко. А мужчины еще и до калитки. На дороге они переобувались и отдавали мне сменную обувь. Я же все дни занималась тем, что сидела дома и довязывала варежки, хотя это уже не имело большого смысла.

— Принесли бы из города что-нибудь интересное. Газету новую, например.

— Будет тебе скоро газета. И не одна. Мы с Веней тут надумали почтовый ящик повесить и периодику выписать. Чтобы на дом приносили.

— Самую дешевую и раз в неделю, — подтвердил Веня.

Сказано — сделано. Ребята сколотили небольшую плоскую коробку с прорезью для вложений и крышкой для изъятий. Тонкой веткой написали на ней номер дома. Теперь у нашей корреспонденции тоже будет свой дом. Регистрация пустого ящика стоила недорого — пять рублей в деньгах и один пункт в коэффициентном отношении. Зато единственная местная еженедельная газета была более содержательной, следовательно, и более ценной. За годовую подписку на нее брали аж двадцать рублей, а давали три индексных номера.

Когда мы отложили необходимую сумму, я сама отправилась в город оформлять подписку. Все, что есть в здешних краях цивилизованного, находится в большом доме на площади. Я стучу в фанерную дверь с табличкой «Почта», мне не сразу, но открывают. Говорю, что хочу подписаться на газету, и выкладываю деньги. На самую дешевую, еженедельную, с кроссвордом. У нас в наличии почтовый ящик, адрес, дом, индекс — все, как положено.

— А вы не хотите поработать почтальоном? — спрашивает худощавый мужчина в форме почтового служащего, принимающий у меня взнос. — Зарплата пять рублей в неделю. С последующим повышением. И газету сами себе доставлять будете.

Дурой была бы я, если б не согласилась. Эта работа получше, чем пыль поднимать и цифры складывать. К тому же гарантированное повышение. Хотелось с ребятами поделиться радостью, ведь они где-то здесь трудятся. Однако стоило лишь сказать «да», как почтовый служитель тут же всучил мне тяжеленную сумку с корреспонденцией и велел приступать к раздаче немедленно. Пришлось повесить ее через плечо и топать по адресам.

Обхожу все известные мне дороги. Не слоняюсь, как раньше, а работаю. Запихиваю письма, газеты и всякие уведомительные бумажки в почтовые ящики. Заодно посматриваю во дворы — вдруг попадется бордовый автомобиль? Правда, я не придумала, что буду делать, если увижу. Но он и не попался. Мой маршрут прост — от города до развилки, от развилки к лесу и обратно и в последнюю очередь к нашему дому. Многие дома я пропускаю. Они не готовы к приему корреспонденции. Приходится только удивляться, сколько еще в наших краях нищих. Некоторые до сих пор сидят на сиротливых метрах возле дороги и долго провожают взглядом мою толстую сумку. Другим некогда отвлекаться, они пытаются слепить дом из подручного материала напополам с воздухом. К лету такие хижины становятся теплыми, а зимой, наоборот, остывают. Это противоречие резко выделяет неимущих от остальных, в число последних с недавних пор вхожу и я.

Нищие преследуют меня всю дорогу. Я стараюсь не смотреть на их вызывающую обнаженность. Добредаю до лугов и немного дальше. Там нумерация прерывается, потому что кончаются дома. Я валюсь от усталости, опустошена, как и сумка. Мне разрешили взять ее домой, чтобы с утра пораньше прибыть с ней на почту.

Наконец я принесла в дом первые пять рублей. Веня с Сашей выложили на стол по пятнадцать. Оказывается, пока я плутала от одного ящика к другому, Вене повысили зарплату, а нам всем — уровень. На шесть пунктов. Суммарно у нас выходит по восемьдесят рублей в месяц и 000121. А значит, наша машина подъехала чуть ближе. Но все равно еще очень далеко. Если еще учесть, что весенняя страда на подходе. В выходные мы отправляемся в город за посадочным материалом. Рвем старую газету на кулечки под семена и берем грифель, чтобы записывать, что в каком пакете находится.

Семена выбираем долго и тщательно, не как в прошлый раз. Теперь-то мы знаем, что к чему. К уже известным культурам добавляем огурцы, салат, щавель и укроп. Веня настоял на кусте крыжовника, а я на молоденьком саженце вишни. Ребята отнеслись к ней скептически — не приживется, заплодоносит лет через десять и все это время будет занимать ценное место. Я предлагаю им высказаться по этому поводу лет через шесть, а то и раньше, когда отведают вишневого варенья. Варенья всем хочется, и они соглашаются. Под конец они раскошелились и на тяпку, теперь сподручнее будет бороться с сорняками.

— О! — я роюсь в Венином кармане. — Здесь хватит на самокат.

— На что? Ты не шутишь? — Саша скривился в досадной улыбке. — Мы же на машину копим.

— Машина еще когда будет, а самокат необходим прямо сейчас. Я еле успеваю всю почту разнести за день. Всегда затемно возвращаюсь.

— Она права, — Вениамин выудил из кармана десять рублей. — Иначе некому будет ухаживать за огородом. Тогда зачем все это? — он потряс пакетом с семенами.

— Ладно! Только чтоб больше никаких покупок. А то придется всю жизнь на самокате ездить…

— Посмотрите, как здорово!

Я качу на длинной грубо отесанной доске с колесиками. Крепко сжимаю руль и отталкиваюсь правой ногой от земли. Получеловек-полумашина — так бы я назвала то, что сейчас движется по дороге. Теперь я буду успевать везде. Ведро или сумку можно вешать на перекладину. В который раз обгоняю ребят и ожидаю у развилки. Даю им прокатиться до сторожки, а сама пройдусь пешком для сравнения. На этот раз они ждут меня, и к дому мы подходим уже со 124-м коэффициентом. На сегодня достаточно.

В этом году разгар весны пришелся на середину мая. Мы высадили все семена. Вишню и крыжовник приютили возле северной границы, впритык к забору, который пришлось отодвинуть в связи с последними расширениями. С утра я езжу за водой, несколько раз, пока весь огород не напьется. Потом надеваю выходное платье и спешу на работу. Ребята уходят задолго до меня, но в город мы прибываем почти одновременно. Там мою сумку доверху набивают корреспонденцией.

Поначалу мне страшно хотелось прочесть хотя бы одно из писем, что я доставляла. Думала, имею такое право. Но всякий раз отдергивала руку и быстро кидала письмо в почтовый ящик. О чем пишут люди? Естественно, о домах — в этом я не сомневалась. Почтовые ящики — это ведь своего рода филиалы домов, созданные для хранения чувств и чаяний хозяев. На фоне совершенно одинаковых газет и журналов письма различаются между собой даже внешне, не говоря уже о содержании. Каждое связывает как минимум два разных дома, двух людей — получателя и отправителя. И эти связи покоятся у меня в сумке. Я могу в любой момент прервать их, выбросить на ветер, растоптать. Само собой, меня бы тут же уволили, но и великое переселение человеческих эмоций на какое-то время остановилось бы.

Невозможно носить с собой весь день такую ношу, и так тянет заглянуть в какое-нибудь письмо и прочесть его тайны. Но вместо этого читаю на заборе: «Гражданин почтальон, пожалуйста, позвоните два раза, если положите в ящик письмо, и один раз, если газету». Рядом звонок. По этому адресу у меня два письма и газета. Сколько же раз звонить? Нажимаю два — там разберутся. Если нельзя прочесть мысли, то хоть поглазею на дома, куда они доходят и где, возможно, рождаются.

Читаю адрес на очередном письме и машинально отправляю его к большим номерам, за восемьсот. Неожиданно что-то останавливает. Достаю и читаю снова. Дом номер 854. Это же наш дом! В графе «Кому» стоит мое имя, а напротив пометки «От кого» — Сашино. Ну теперь я имею полное право вскрыть конверт. На вырванном из какого-то журнала листке размашистым Сашиным почерком поверх прихода и расхода песка начертано: «У меня все нормально. Дома буду, как всегда, поздно. Саша». И приписка: «Скоро купим машину».

Опустошив сумку, я против обыкновения возвращаюсь не домой, а в город. Захожу на почту. Управляющий удивленно таращится на меня.

— За деньгами рановато.

— Знаю. Я только хотела спросить, продаются ли у вас бумага и ручка.

— Этого добра сколько угодно. Выбирайте, — и он выложил передо мной несколько стопок бумаги, линованной и чистой, и кучу ручек.

Я выбрала шариковый стержень и пару нелинованных листов и, уже выходя на площадь, столкнулась с Веней. Он тоже закончил работу и собирался идти домой.

— А я письмо получила, — перебила я его приветствие.

— От кого? — Веня отчего-то забеспокоился. — От Саши, — я показала ему конверт.

— Если бы я сидел при журналах, то каждый день писал бы тебе письма.

— Что, письмо получила? — вот и Саша.

Я многозначительно улыбаюсь.

— Ну и что ты при этом испытала?

— Скоро узнаешь.

Саша понял и согласно кивнул. Я уже оседлала самокат, чтобы ехать домой, как вдруг услышала сзади:

— Это и есть ваша машина?

Мы оглянулись. Со стороны базара к нам приближалась Марина. Вся в желтом. Ярко-желтое платье создавало впечатление выкатывающегося из ворот солнца. Мужчины тоже смотрели не отрываясь.

— Это мой временный транспорт. Рабочий, — я похлопала по сумке с почтовой бляшкой на боку. — Кстати, какой у тебя номер дома?

— Шестьсот семьдесят седьмой. А что, мне письмо?

— Пока нет.

— А вам кто-нибудь пишет? — спросил Веня и смутился. — Ой, простите, Вениамин, — он подал даме руку.

— Меня зовут Марина, — она нехотя пожала, — и мне никто не пишет.

— А в гости заходят?

— Редко.

— Хотите, мы к вам будем приходить?

— Нам некогда, — сурово ответил за всех Александр.

— Тогда я один буду приходить. Хотите.

— Хочу, — Марина слегка растянула губы, на улыбку это все равно было не похоже.

Мы с Сашей недоуменно переглянулись, что случилось с нашим Венечкой? Он всегда таким аккуратным в общении. И женщин особенно не жаловал. Асю с Викой до сих пор сторонится. А тут вдруг «Буду один приходить»! Он молчит всю дорогу. Да и потом мало разговаривает. Рассеянно отвечает на вопросы, не выказывает заинтересованности в домашних делах и даже свое любимое «Что будем готовить на ужин?» перестал спрашивать. И готовить перестал. Мы боялись, он обдумывает что-то втайне от нас, и, как оказалось, были недалеки от истины. Однажды, после очередной получки, Веня разыскал меня в городе и прижал к стенке.

— Давай купим радио. Мне приемник уступили за трешку, — он выудил из-за пазухи маленькую замызганную коробочку с решетчатым отверстием посередине и безжизненно болтающимся грязно-белым хвостом.

— Так не хватит же, — я уже знаю расценки.

— Хватит. Приемник я раньше купил. А сейчас у меня на руках пятнадцать рублей, у тебя — пять. Этих денег достаточно для подключения.

— Ладно, если тебе невтерпеж, — я сдалась, тем более что вещь уже куплена.

— Поехали скорее! — торопил Веня. — Пока Сашка не вернулся. Становись позади на самокат. Я сам буду отталкиваться. Держишься?

— Только бы он раньше не пришел! Пусть сюрпризом будет! — кричал он на ходу, обернувшись.

Я кивала, чувствуя себя заговорщиком. Мы управились до того, как Саша отсчитал положенные семь сотен столбов до дома.

Александр был зол. И это несмотря на то, что утром получил обстоятельное письмо, в котором я подробно докладывала ситуацию на огороде, но где про радио не было ни слова. Не смягчили его и семь пунктов, добавленных нам за доступ к эфиру. Однако не сматывать же провода обратно! Выплеснув первые эмоции, Саша подумал и решил, что не стоит.

— Газеты вам мало! — буркнул он и, пока варились макароны, сел перечитывать мое письмо. А мы с Веней со вздохом облегчения взялись за приемник.

С той поры в нашу жизнь вошел чужой голос. Совершенно незнакомый, посторонний, я бы сказала, потусторонний. Он звучал напористо и властно, будто находился у себя дома, порой бесцеремонно заглушая настоящих хозяев. Бодро вещал новости с общественных полей, строек и траншей. От него мы узнавали, как трудятся другие люди, получали представление об окружающем пространстве за пределами известных дорог. Иногда голос рассказывал разные истории, вел репортажи с непонятно где происходящих спортивных состязаний. Через него ребята пристрастились к футболу. Я тоже слушала, но не могла уследить за событиями. Лишь когда наш дом взрывался безудержным воплем «Гол!», понимала, что все, собственно, к этому и шло. Но зато, когда передавали музыку, все затихали. Веня слушал настороженно, придирчиво соотнося каждую песню со своей мелодией.

— Тише! — цыкал он на нас, хотя мы и так молчали, и, прослушав до конца, заключал в который раз: — Нет, не похожа.

Но музицировали по радио редко, большей частью говорили, высказывали мнения, докладывали, иногда смеялись и, что особенно ценно, называли точное время. Вещание всегда начиналось в шесть утра, и тогда же мы вставали на работу. Все наши друзья уже не претендовали на радушный прием и угощения. Они приходили только затем, чтобы послушать радио. Мы доводили колесико громкости до упора, и они готовы были стоять хоть весь день за калиткой и норой уходили за полночь, дослушав программу передач на завтра.

Мы не выключали радио, оно само затихало и начинало говорить, когда положено. Я спешила с работы домой, чтобы застать как можно больше интересного. Только Веня быстро охладел к нему и стал надолго отлучаться.

— Куда он ходит? — задавала я Саше то ли вопрос, то ли тему для обсуждения.

— Пусть ходит! — Он открывал газету и углублялся в объявления о продаже машин. — Главное, чтобы деньги не тратил.

После радио у нас установился негласный запрет на покупки. Минимум денег воплощался в продукты, остальное откладывали. Один раз, правда, Саша купил набор фанерок и брусьев и сколотил тумбочку для свободного угла гостиной, на которую поставили радиоприемник, но это было не столь ощутимо для бюджета. В другой раз Саша получил премию в пять рублей и выделил по общему согласию два рубля на подушку и на белую хлопковую ткань для простыни. Но о том, чтобы хотеть большего, не было и речи.

Я накрошила редиску, салат, огурцы, лук и укроп, размешала в кастрюле и разложила по тарелкам. Сегодня у нас маленький праздник.

Воскресенье. И Веня никуда не ушел. На огороде дружно поспевают овощи, из которых и сооружен первый салат. А на десерт — клубника с сахаром и кроссворд. Фоном звучат по радио вести с полей. Там тоже вовсю собирают урожай и подсчитывают затраты на заготовку общественного супа.

— Когда у нас будет машина, — привычно для обеда начинает Саша, — жизнь пойдет быстрее.

— Меньше времени будем тратить на дорогу, — подхватывает Веня.

— Больше успевать, — продолжает Саша. — Чаще получать повышения.

— И я вплотную займусь огородом, — заканчиваю я. «И письмами», — добавляю про себя. Я уже написала их пять штук: три Саше и два Вене. О себе, о доме, о нашем существовании, о том, что волнует и что нет. Однажды я пересказала Вене историю, услышанную по радио. Своими словами, разумеется.

— Сама придумала?

— Да, — соврала я.

— Здорово! Придумай еще что-нибудь.

Но придумывать уже было некогда. Навалился урожай, с которым нужно было срочно что-то делать. Каждый день по радио сообщали о надвигающихся заморозках. Приходилось тратиться, покупать банки и мариновать. Запасы уже не умещались в яме, и мы расчистили квадратный метр за домом, привезли с базара досок и сколотили сарайчик. Там разместились банки с маринадами и тележка с инструментами. Заодно смастерили небольшую лестницу. Лазать на чердак. Все это, безусловно, оттягивало главное приобретение, но ненадолго, потому что необходимая сумма была уже почти собрана.

День рождения дома — ДР, как назвал его Веня, — прошел скромно. Запасов на зиму не касались, ограничились двумя выпаренными репами с рисовой кашей и последним огурцом. Да и рассиживаться было некогда — мы ждали смотрителей, которых пригласили отмерить новые участки, накануне оплаченные. Пять квадратных метров за туалетом с выходом на дорогу переходили в наше распоряжение. Мы выложили двадцать пять рублей и кроме площадки приобрели 144-й коэффициент, учитывавший все последние покупки, постройки и урожаи. Но это были мелочи по сравнению с грядущей покупкой — самой главной и самой дорогой…

Мы купили ее! Все сомнения позади. Она наша! Двухместная, с потерянным верхом и потрепанными боками, ржавого цвета, с плохо закрывающимися дверцами и западающими педалями, но все-таки машина. Судя по стоимости — двести рублей (включая брезент и канистру с бензином) — и тому, как взлетел наш индекс до 000165, это самый что ни на есть реальный автомобиль. Гудит, рулит и ездит. Мы втроем вписываемся на два сиденья: Саша у руля, я посередине, Веня придерживает дверь. Выезжаем из базарных ворот, дудя всем подряд. Маневренность оставляет желать лучшего и мастерство вождения тоже, но мы выбираемся на дорогу, и Саша жмет на газ.

Максимум, что выдает наша машина, — двадцать километров в час, но даже это в несколько раз быстрее, чем пешком. Тем более я сижу и ничего не делаю, а мы едем. Жизнь на колесах. Своего рода «перевозной дом». С него открывается совсем другой вид на знакомые вещи — изгибы дороги, пустырь и дома, которые я сотни раз проходила пешком или огибала на самокате. Теперь мы вровень с ними, в потоке других машин. Наконец-то влились.

— Не прижимайся к обочине! — советует Веня. Ему сбоку виднее, где у дороги край. — А то переедешь кому-нибудь ноги.

Веня прав. Даже на небольшой скорости трудно уследить, что делается внизу на дороге. Видишь лишь перспективу. Однако не успела я как следует разглядеть ее, как мы доехали до развилки. А потом еще быстрее до наблюдательной сторожки. Прокатились с ветерком мимо оплота местного правопорядка.

— Пора понижать им индекс, — повеселился Веня. — Машины-то у них нет.

Мы подъехали к дому и встали напротив пустой площадки. Саша соображал, как удобнее въехать — задом или передом.

— Может, еще покатаемся немного? — я не хочу вылезать. Веня тоже.

— Уже темно и поздно, — Саша пытался развернуть машину задом.

— Ерунда, завтра же воскресенье! Проедем до развилки, а потом вместе затолкаем на стоянку.

Саша не особо сопротивлялся, и мы снова поехали. Уже почти стемнело, и машин на дороге заметно поубавилось. Было тихо, лишь сухо шуршали колеса да пофыркивал мотор. Фары у нас не работали, вернее, они попросту отсутствовали, и впереди в темноте мало что проявлялось. Саша чуть сбавил скорость.

— Еще медленнее, — советовал Веня.

— Куда уж медленнее! Если я еще сбавлю, это будет не машина, а самокат.

Мы опять у развилки. Небо опустило перед нами темно-синий занавес, и мне стало неинтересно. Захотелось домой, подальше от сырого, холодного ветра, который уже продул насквозь. Ребята солидарны со мной, и Саша, лихо развернувшись на пересечении дорог, двинул обратно к дому.

— А-а-а-а! — завизжали шины, и мы подпрыгнули.

Саша резко затормозил. Даже во тьме видно, как побелело его лицо.

— Колесо спустило, — осторожно предположил Веня.

— Если бы спустило, мы накренились бы, а не подпрыгнули. Мы на что-то наехали.

— Или на кого-то. По-моему, кричал человек.

— Неужели мы кого-то задавили? Как могли не заметить?

— Очень просто. Мне вообще ничего не видно!

Медленно вылезаем и мелкими шагами движемся к тому месту, откуда исходил крик… На земле лежит человек. Абсолютно голый. Его туловище покоится на метровом участке, а ноги вытянуты поперек дороги и как-то неестественно развернуты вбок. Под ними черная, как ночь, лужа. Я прижимаюсь локтем к Вениной руке и чувствую, что он тоже дрожит. Что мы наделали?! Саша неуклюже склоняется над потерпевшим.

Тот начинает шевелиться. Приходит в себя и приподнимает веки. Но тут же опускает. Он стонет, и мы боимся до него дотронуться или о чем-то спросить, чтобы не сделать еще хуже. Хотя хуже уже некуда. Неожиданно нас осветили мощными фонарями, и на дороге откуда ни возьмись появляются люди. И приближаются к нам. Оказывается, это местные сторожа, которые узнают в лежачем своего подопечного.

— Участок триста восемьдесят пятый, — передает один из сторожей кому-то по рации. — Уровень Жизни — первый. Несчастный случай на дороге. Машиной переехало ноги. С ним все кончено, — сообщает он спокойным, обыденным тоном, даже не взглянув в сторону несчастного.

— Нет, не все! — запротестовал Саша. — Он живой и может двигаться. Пострадали только ноги.

— Так ноги — это главное, — ухмыльнулся сторож. — Без ног он не жилец. Но раз уж вы тут случайно подвернулись, помогите эвакуировать его из дома.

— Куда?

— К забору, разумеется.

— Его можно перебинтовать, и кости срастутся, — Веня присел на корточки возле нищего.

— Да не волнуйтесь вы так! У вас какой индекс?

— Сто шестьдесят пятый. Но ведь это мы его задавили. Мы и виноваты.

— Ничего подобного! — отрезал наблюдатель с рацией. — Виноват только он. У вас сто шестьдесят пятый уровень, а у него первый. И нечего было ноги протягивать.

— Так оштрафуйте нас хотя бы! — взмолился Саша.

— Никого мы штрафовать не будем. Просто отвезите его в город и киньте.

Человек с рацией зевнул и передал в эфир, что они уладили дело и уходят. И действительно ушли. Растворились в черном воздухе так же быстро, как возникли, погасив свои фонари. А мы снова остались наедине с жертвой нашего приобретения.

— Что будем делать? — спрашивает Веня и снимает мокрую от пота рубашку.

— Наверное, то, что сказали, — Саша стягивает футболку.

Я не вмешиваюсь. Пусть мужчины решают. Они расстилают одежду и аккуратно перетаскивают на нее раненого. Однако, как ни стараются, не могут предотвратить резких движений, и при каждом повороте бедняга хрипит от боли. Под конец он теряет сознание, и Саша умоляюще просит меня:

— Подгони машину! Переключи коробку передач и потихоньку отпускай сцепление. Помнишь, я показывал?

Я киваю, не дослушав, и с облегчением устремляюсь к машине. Завожу. Подъезжаю. В другое время меня распирала бы гордость, но сейчас… Только бы он не очнулся раньше времени и не узнал, куда мы собираемся его везти! Ребята перенесли бесчувственного на сиденье.

— Вам придется идти домой пешком, — сказал Саша.

— Разумеется. Только мы пойдем в город, — говорю я.

Саша тихонько захлопнул дверцу, и машина тронулась. Мы с Веней молча побрели в ту же сторону…

У забора собралось уже много народу. Осень. Нищета и холод ежедневно пригоняют сюда людей. Как и раньше, это зрелище представляется мне совершенно диким. Чего не хватало в этой жизни им — здоровым и сильным? Что мешало выстроить ее так, как следует: устроиться на работу, возвести дом, сойтись друг с другом, наладить быт? Лишь человеку, которого привез Саша, ничего этого уже не доступно. По известным причинам.

Ребята аккуратно вынесли его из машины и положили на свободное место. Но что-то мешало нам развернуться и уехать. Может, чувство вины? Но эти, с дороги, сказали же, что мы не виноваты. Что у него первый коэффициент и его место под забором. Но как же тогда мы оказались по другую сторону, и несем ли мы ответственность за все, что происходит здесь по ночам?

Приехал грузовик. На кузове белой краской по трафарету выведено: «Люди» — только сегодня заметила. Сегодня последний раз — постараюсь больше не видеть эту машину. Началась погрузка. Хотелось уехать до того, как погрузят «нашего». Но его, как назло, как-то неудачно подняли, и он не мог самостоятельно перевалиться через борт, от чего чуть не упал. Саша с Веней — будто стояли наготове — подбежали и помогли ему перекинуть ноги в кузов.

— Отгоните машину!

Я не сразу поняла, что обращаются именно ко мне.

— Какую машину? — я испугалась.

— Вашу машину! — строго прикрикнул человек в форме. — На дороге стоит.

Саша с Веней подошли, и мы залезли в автомобиль. Но не тронулись с места. Блюститель порядка махнул на нас рукой, поскольку его уже окликнули с грузовиков, заполненных до отказа — почему я их только сейчас заметила? Загудели моторы. А мы стояли и стояли… пока все не стихло и город не превратился в безлюдную, распластавшуюся в ночи пустыню.

Другая дорога

Есть другая дорога. И другой город. Об этом мы узнали на следующий год, весной. После неудачного старта мы долго не могли сесть за руль. Ждали снега. На белом фоне, считали мы, легче ориентироваться, хотя сложнее передвигаться. Зимой мы были сонные и ленивые и все усилия направляли на закупку продовольствия и готовку. Покупали мясо — традиционные тушенку и свиной паштет, а еще сосиски и колбасу, их заправляли гарниром из круп, макарон, картошки и маринованных овощей. Мы объедались, вследствие чего тяжелели и лишний раз старались не вылезать из дома. Ребята выезжали только на работу и на базар. Из почтальонов мне пришлось уйти. Самокат с его маленькими колесиками завязал в сугробах, а ходить пешком я уже отвыкла. Покупок было мало. Толстое ватное одеяло — не понимаю, как мы раньше спали под тонкими, — две подушки и разное теплое тряпье, прибавляющее стирки. А раз больше стирки, больше и мыла. Зубной порошок и бензин тоже быстро расходовались. Кроме хлеба мы пристрастились покупать булку. И масло, которым намазывали мягкий белый ломоть, а сверху клали малиновое варенье. Получалось не хуже конфеты.

В общем, за все эти фокусы нас одарили шестью индексами за всю зиму.

Только весной жизнь забурлила с новой силой. Она не ограничивалась стремительным течением талых вод и приобретением двух квадратных метров, засасывающих нас еще дальше в глубь пустыря. Главное — нам показали новый путь. Как всегда, это сделали хранители нашего журнала. Когда дорога более-менее расчистилась от снежной трухи, они подкатили к нашему дому на неизвестно откуда взявшемся умопомрачительном авто. Широком и длинном, с затемненными окнами и изящными волнами на капоте, а цвета такого, как плодородная земля после дождя. Мы и не сразу сообразили, чего они хотят.

— Садитесь в машину и поезжайте за нами следом.

— Куда?

— На кудыкину гору! — они долго не разговаривали.

Мы подчинились. Залезли в нашу кубышку, включили зажигание, зафырчали, поелозили на стоянке, разворачиваясь, и выкатились на дорогу. Они старались ехать медленно, чтобы мы не отставали. Зрелище было не из приятных. Походило на вывоз металлолома, когда живая и мощная машина свозила на свалку отъездившую свой век развалюху. Нам нечего было добавить. Мы-то думали, сторожа невыездные, а они захотели и сели в такой автомобиль, до которого нам всю жизнь ехать и который к тому же здесь не продается.

Скорбный эскорт доплелся до развилки, но проводники не повернули к городу. И на лес тоже не нацелились. Вместо этого они ловко перескочили через обочину, обогнули кусты, те самые, в которых я когда-то заночевала в первые дни, и зашуршали по пустырю все дальше и дальше. Нам переезд дался намного сложнее. На неровной поверхности в комьях и рытвинах колеса начали буксовать, машина сделалась неуправляемой. Но все-таки, несмотря ни на что, мы продвигались. И скоро выехали на другую дорогу — не в пример нашей ровную, как плита, припечатанную серым панцирем асфальта.

— Я так и знал, что существует другая дорога, — Саша крутанул руль и в подтверждение догадки ударил по нему кулаком.

— Тише ты! Все знали, — осадил его Веня.

— Дорога — это только начало, — я толкалась между мужчинами и вертела головой, стараясь выхватить из проплывающих мимо картин самое интересное.

Мимо и навстречу мчатся автомобили. Десятки автомобилей, и все, как один, лучше нашего. Они выруливают с боковых дорог и несутся вперед — красные, белые, черные, серебристые и сдержанно синие. Они скользят бесшумно, только наш драндулет предательски дребезжит и плюется серыми клубами дыма, а все равно будто застыл на месте. Лишь сторожа терпеливо тащатся с нами на одной скорости. Пока эта скорость меня устраивает. Я успеваю разглядеть дома по обеим сторонам дороги. Всё сплошь особняки и коттеджи за высокими, невероятно высокими заборами. Ни одного бедного, даже скромного жилища не попадается. Никто не сидит на земле с вытянутыми ногами.

Вообще никого не видно на обочине. Живые изгороди из подстриженных кустов и деревьев — единственные ее обитатели.

В одной из усадеб распахнуты ворота, из которых выезжает белый лимузин. Поравнявшись с ним, мы дружно поворачиваем головы… Пестрота, зелень, дивные ароматы. И это, как сказал Саша, только гараж. Вот эталон настоящей и полной жизни! Кажется, я готова уже никогда не съезжать с этой дороги. Но дома закончились, и мы въехали в аллею высоченных пирамидальных тополей. Они стояли плотной стеной, словно несли почетный караул, как наша недремлющая охрана. А потом впереди показалась еще одна стена, из желтого кирпича, с огромными железными воротами. Проводники остановились на обширной площадке перед ними, забитой ржавыми и раздолбанными автомобилями вроде нашего. Мы подползли следом.

— Все, дальше пешком, — сказали они через опущенное ветровое стекло, и не думая выходить. — С такими машинами в город нельзя.

— Город? Еще один? — воскликнули мы.

— Не еще, а это и есть город, — снисходительно объяснили нам. — А тот… базар, да и только. Скоро его ликвидируют. Когда наши края перестанут принимать новых людей, а оставшиеся поднимутся на должные уровни, необходимость в нем отпадет сама собой.

— А где же все будут закупаться?

— Здесь.

— Но это слишком далеко, — мы уже покинули свое авто и разминали конечности.

— Совершенно верно. Сюда можно добраться только на машине. На вашей — за два часа, на другой быстрее. В общем, сами всё узнаете.

Стекло поползло было вверх, но остановилось на полпути.

— Да, совсем забыли. Ваш индекс с сегодняшнего дня поднимается на десять пунктов и составляет 000182, — они развернулись, с ходу набрали скорость и растворились в потоке таких же стремительных машин.

Какое там 000182! Войдя в ворота, мы попали в настоящую сказку. В одну из тех, что я слышала по радио. Но это была материализовавшаяся история, которой можно любоваться, бродить в ней, забираясь в самые укромные уголки, останавливаться, возвращаться и снова проходить мимо. Как душе угодно. Здесь столько всего! Столько домов: одно- и двух-, даже трехэтажных. Есть тротуары, по которым прохаживаются люди, и мостовые, где хозяйничают машины. И те и другие движутся цивилизованно, как и положено городским. Все кругом выстроено очень точно и правильно, подобно захватывающим сюжетам. И самое удивительное — на каждой улице, в каждом доме живут люди, о существовании которых мы даже не подозревали. Они выходят нам навстречу, естественно, никто не здоровается, и мы расступаемся перед ними. Именно они и есть город, его главные действующие лица, в общем, устроители всей этой сказки, в которую мы попали.

В этой сказке все вокруг чрезвычайно точно и ярко подписано: «Галантерейная лавка», «Радиостанция», «Баня», «Столовая», «Обувная фабрика».

«Почта», — читаю над входом в низкое пепельно-желтое здание с большим ящиком на дверях. По инерции я шагаю туда.

— Подожди, давай все обойдем, — ловят на ходу ребята.

Первый восторг постепенно проходит, и я начинаю чувствовать себя неловко. Здесь все выше нас. По коэффициентам, по одежде и положению. Опять мы оказались нищими, как в пору собирания первых досок. Даже Венины брюки превратились здесь в лохмотья, а наши чудные полосатые свитера выглядят смешно и дико на фоне однотонных курток и плащей местных жителей. Прижимаемся к стенам домов, но нас все равно толкают, потому что передвигаемся мы медленно, поскольку остались без поводырей. Ходим, ослепленные местным изобилием или, наоборот, наконец прозревшие, цепляемся глазами за любую мелочь — за совершенно новые, никем не ношенные, не пользованные, не стертые вещи. Они разнесены по отдельным магазинам: одежда, салон стройматериалов, посуда, часы, продовольствие и прочее. Есть рынок, но никто не трясет там по рядам воняющим плесенью барахлом. Прилавки исключительно для даров с приусадебных участков.

— Огурцы, смотрите, — тычу я пальцем в зеленые колотушки, — по рублю за килограмм. А у нас на грядках бесплатно.

— У нас еще и семян-то нет, — напоминает Саша. — А здесь уже спелые.

Похоже, мы прошли весь город насквозь и уперлись в еще одни ворота в той же кирпичной стене, только более высокие и представительные. Сюда въезжают только дорогие машины. А нас моментально остановили. В лохмотьях и пешком не положено, сказали стражники в темно-зеленой униформе, светящиеся от обилия бляшек и пуговиц. Даже индекса не спросили. Мы переглянулись. Куда теперь? Обратно?

— Мы забыли про деньги! — Веня выудил из кармана три рубля.

— Это последние, — предупредил Саша.

— Плевать! Когда еще сюда выберемся?

Мы нашли недорогое уличное кафе, взяли по стакану вишневого сока и устроились за пластмассовым столиком. Кафе находилось на пересечении двух улиц. Справа на углу возвышался двухэтажный дом с магазином электрических приборов на первом этаже. По диагонали стрелой вонзался в перекресток приземистый и длинный жилой дом, а слева загораживал панораму еще один — двухэтажный с загадочной вывеской «Продукты на ваш вкус». Мы цедили сквозь зубы сок, чтобы получалось подольше. Хотели насладиться городским пейзажем вдоволь, чтобы было о чем вспоминать потом в нашей трущобе.

Я представила, что в городе, кроме того, что находится перед нами, больше ничего нет. За всеми углами пустырь, а мы в центре цивилизации, на вершине ее уровней, сидим, опершись о подлокотники, и вкушаем переработанную вишню. И еще я подумала: что, если бы в мире ничего не было, кроме дома, в котором я живу?..

— Пора! — Саша сглотнул. — А то еще привыкнем.

И мы распростились с городом, среди груды металлолома нашли свою машину и отбыли восвояси.

Как и следовало ожидать, нам никто не поверил. «Не может быть! — в один голос утверждали друзья. — Вы нас разыгрываете!» А нам нечего было им предъявить, никаких доказательств. Пусть не верят, я-то знаю, что это был не сон. Чудо? Возможно. Сказочное стечение обстоятельств — не отрицаю. Но скорее запрограммированный результат наших усилий, то, к чему еще можно вернуться. Только Ася с Викой неожиданно нам поверили. Но в их бедственном положении такая вера недорого стоила.

В следующий визит в город мы взяли с собой все деньги, чтобы было на что приобретать доказательства его существования. Перво-наперво купили брюки в специализированном магазине одежды. Одну пару, дорогущую — двенадцать рублей пятьдесят копеек, но совершенно новую. Теперь хоть одному из ребят будет не стыдно идти по улице. Потом зашли в продовольственный и набрали городских продуктов. Долго толклись у прилавков, выбирая между ценой и качеством, наконец выбрали: плавленый сырок в обрамлении золотистой фольги, пачку песочного печенья в красочной упаковке, молоко в картонном пакете и мягкий, обсыпанный сладкой крошкой рогалик.

Так что на ужин мы ничего не варили и даже не кипятили. Лакомились сдобой, намазанной сыром, запивали молоком и заедали печеньем. А нашим недоверчивым друзьям достались упаковки, которые они долго разглядывали. При виде ценника на новых брюках у них отпали все сомнения. Это было совсем другое понятие ценности, а следовательно, и другой мир, то есть город.

— А как нам попасть туда? — спросил Михаил. — Покупайте машину! — хором ответили мы. Однако обладание машиной — это еще полдела. Чтобы задержаться в новом городе, нужны деньги, которых катастрофически не хватало. Мы не брезговали блошиным рынком и основные закупки делали там. Приходилось крутиться, поскольку занятий с весной прибавилось и хотелось успеть всюду. Стирка, готовка, уборка, прополка, полив, беготня за водой — время трещало по швам, как наше старое одеяло, которое постоянно нуждалось в починке. Не терпелось закончить все побыстрее и уехать в город.

Третью поездку туда можно было назвать судьбоносной. В том смысле, что она задала новое направление нашим стараниям. Мы уже достаточно хорошо ориентировались в городе, потому сразу нашли почтовое отделение — одно из самых оживленных мест. Изначальной целью была подписка на новую газету — потолще и посодержательнее, чем те серые рекламные листки, которые надоело перечитывать. Нам посоветовали пухлую еженедельную периодику под названием «Местная правда», состоящую из рубрики городских новостей, программы радиопередач, спортивной страницы, раздела полезных советов и ряда объявлений о приеме на работу, продаже комнат и прочее. Каждый нашел в этой «Правде» что-то по своему вкусу, а все вместе мы подписались на нее, и Саша спрятал квитанцию в новые брюки.

После подписки деньги еще оставались, и ребята вплотную занялись изучением ассортимента печатной продукции, выставленной для свободной продажи. Газеты, журналы, открытки, конверты с марками, пишущие принадлежности. Наиболее притягательными, несомненно, были журналы с яркими обложками. Мы открыли первый, лежавший на полке, и обомлели.

На развороте глянцевого листа с матовыми бликами стоял дом. Мой дом. Двухэтажный коттедж с балконом, двумя верандами, широким крыльцом и зимним садом. Точь-в-точь, какой я представляла себе, когда появилась в этом мире. Внизу план этажей и подвала. Гостиные с каминами, огромная четырехугольная ванная с окнами, выходящими в сад, бассейн, укромные уголки библиотек и кабинетов, две кухни, оснащенные самыми высокотехническими устройствами. И неестественная голубизна неба над черепичной крышей.

— Мы берем его, — вдруг заявляю я.

— Двадцать рублей! — ужасается Саша. Но и он не может отвести взгляд.

— Все равно! Я хочу, чтобы этот дом жил в нашем, теперешнем и потихоньку вытеснял его.

— Это безумие!

Прижимаю журнал к груди. Наверное, я выгляжу ненормальной, потому что Саша, сидя за рулем, искоса посматривает на меня. Я объясняю, что не каждый день находишь свою мечту. Ребята предлагают задуматься над тем, сколько она стоит. Мечта не имеет цены, отвечаю. Саша говорит, чтобы я не отрывалась от действительности. А я ему — чтобы он тоже не отрывался и внимательнее следил за дорогой…

Рано утром в субботу меня разбудил звук мотора. Нашего, потому что другие так не гремят. Неужели кто-то решился угнать покореженный драндулет? Это же баснословный штраф! Я толкаю Сашу, но его не так-то просто добудиться. Пока он поворачивался и продирал глаза, звук мотора уже стих.

— Вставай, нашу машину угнали!

Саша вскочил. Босиком, в одних трусах, он бросился на улицу, успев крикнуть: «Разбуди Веньку!»

Я повернулась к стене, но на кровати больше никого не было. Пустое место, накрытое одеялом. Я надела платье и вышла во двор доложить обстановку. На земле валялись сорванный брезент и пустая канистра. Мы вернулись в дом подумать хорошенько. Саша произвел тщательный досмотр этажерки и тумбочки, а точнее, перерыл ту и другую. Нет новых брюк, нет денег и нет ключа от дома.

— Может, Веня поехал на базар покупать саженцы? Мы же договорились, что сегодня весь день посвятим огороду, — выдвинула я версию. Но она не выдержала даже Сашиного взгляда.

— Не смеши! Какие саженцы в новых брюках?.. Одного не понимаю, зачем ему ключ?

Это выяснилось лишь поздно вечером. Веня пригнал машину на стоянку и, немного потоптавшись на пороге, зашел. Ничего не говоря, он выложил на стол три одинаковых ключа.

— И это всё?! — Саша обомлел.

— Всё. Заказал каждому по экземпляру. Долго ждать пришлось, пока делали. Вот сдача.

— Что-то маловато, — Александр взвесил горсть монет на ладони.

— В городе ключи дороже, — просто ответил Веня, снял чистые брюки и принялся натягивать домашнее трико, насвистывая свою мелодию, которая за время его поездки увеличилась еще на одну четверть.

— Ты уже достроил мотив? — решила я зайти с другого боку.

— Да. Теперь это законченное произведение. Я решил назвать его «Розовый дом», — сообщил Веня и покраснел.

— Понятно…

Он все еще розовый. Какие могут быть вопросы? Мы берем по ключу и отворачиваемся в разные стороны. Веня к радиоприемнику, я к журналу, а Саша штудирует новую газету. С недавних пор у него своя мечта — найти работу в новом городе. Потому, вынимая из ящика «Местную правду», он спешит узнать не время трансляции футбольного матча или ответы на предыдущий кроссворд, а городские вакансии.

Однажды ему повезло. Обувной фабрике требовался помощник бухгалтера. И Саша прошел отбор. Правда, к брюкам пришлось купить приличный пиджак за пятнадцать рублей, но его работа давала гораздо больше — пятьдесят рублей в месяц и шанс каждый день бывать в городе.

Веня тоже старался не отстать. Очень уж ему не хотелось упускать машину. После долгих поисков он выходил-таки работу грузчика при мебельном магазине. Тридцать рублей в месяц и полное право выезжать по утрам вместе с Сашей на автомобиле. И еще пропадать в выходные, объясняя свои отлучки внеплановой поставкой шкафов. А мне оставался наш дом, огород с чахлыми всходами и опустевшая стоянка.

— Что, разъехались твои? — спросил Петя, когда я добралась до их дома.

— Да, работают, — привычно ответила я.

— Я вот тоже устроился на постоянную. Поваром. Готовлю похлебку для нищих, — важно доложил Петр и щелкнул выключателем. Под потолком зажглась тусклая лампочка.

— Надо же, я совсем забыла ее вкус. Кажется, он был отвратителен, — за разговором я отмечала большие изменения, произошедшие в доме, его вполне уже обжитую обстановку.

— Не знаю. Возможно. Мы-то ее не едим, — он включил плитку и поставил на нее кособокую кастрюльку с водой. Достал с полки четвертинку хлеба и отрезал мне ломтик.

— Спасибо, я сыта. Лучше дай холодной воды. Пить хочется с дороги, — я присела на табуретку. Петя устроился на нижней части двухъярусной кровати. — Как вы уже обстоятельно обжились! Электричество и все такое.

— Да. Можем себе позволить, — Петя заулыбался. — Я получаю по двадцать рублей ежемесячно, Паша — десять. Участки вон прикупили возле дороги. Тоже будем огороды разводить.

— Огород — это хорошо, — задумчиво отозвалась я. — Только мне он надоел. А ребятам и вовсе не нужен.

— А ты устраивайся к нам на работу.

— К кому это к вам?

— В наш город. Я слышал, одной конторе требуются переписчики. Аккуратные, с высоким коэффициентом.

Я и устроилась. С той поры в нашем доме у каждого завелись деньги, и мы тратили их по собственному разумению, не считаясь и не советуясь с ближним. Лично я все свои 20 рублей трачу на еду и общие хозяйственные нужды. Саша говорит, что обедает в городской столовой и что это страшно дорого, зато престижно. Но от Пети с Павлом я узнаю, что кроме столовского набора — суп, котлета и компот — Александр балуется пивом, что он хвастался перед ними и подарил пустую бутылку.

А Веню видели у развилки. Он сидел за рулем нашей машины, и Марина рядом с ним. Судя по описанию, это точно была она, несмотря даже на рыжие пряди, развевающиеся на ветру. Видимо, она покрасила волосы в тон новому морковному жакету. Как быстро эта чертовка меняет цвета! Говорили, она неплохо смотрелась в нашей машине. Веня стал слишком скрытен. Ото всех прячется, не общается с друзьями и целыми днями пропадает в настоящем городе. Чем питается, непонятно. По всей вероятности, он нашел источник другой пищи. В отличие от нас воплощает свою мечту не в журналах и не в домах. И все аргументы у него розового цвета.

Я сделала уже две ошибки. Обе в одном слове. Если не сосредоточусь, мне тут же понизят жалованье. Ну и пусть меня понизят. Пусть я буду катиться вниз, в то время как не знаю уже чьи мужчины целенаправленно едут в город. Всякий раз они довозят меня до развилки. Дальше добираюсь пешком, а они еще вместе, но только до городских ворот. Общий дом, похоже, уже не в сфере их интересов. А огород с урожаем обесценился окончательно. Половина его высохла, другая сгнила или забита сорняками. Банки в сарае остались пустыми. В газете пишут: неплодородный год. По-моему, это лишь городские сплетни. Поиск безответных виновников. У каждого свои уважительные причины. Но учитывая их, а также постоянные разъезды, единоличные покупки и несобранные плоды, мы все же покорили к осени 200-й коэффициент.

ДР мы отмечали вдвоем. Я и Саша. Впервые так уединенно и обыденно. На тарелках позавчерашняя рисовая каша, которая сильно горчит, в чайнике испитый чай. На гостей и деликатесы денег не хватило. Их просто не было, потому что никто не удосужился отложить хоть немного на праздник. Машина тоже отсутствовала, к чему мы стали уже привыкать.

— Он повез ее в город в такой день, — удрученно сообщил Саша, разгоняя рис по краям миски.

— Кого? — я прислушиваюсь к звукам, доносящимся из приемника, и совсем не хочу кому-либо сочувствовать.

— Не придуривайся! Твою подругу Марину.

— Такая же моя, как и твоя. Вспомни, ты собирался взять ее в наш дом.

— После того, как ты ее откопала и всем предлагала. Вот и допредлагалась.

— Да что ты как с цепи сорвался?

— Так… На работе неприятности, — Саша поперхнулся. — Начальник сегодня сказал, что я со своим индексом должен ему сапоги чистить, а не бумагу марать. Я там самый низкий! Полное ничтожество!

— А когда мы были землекопами, разве с нами обращались лучше?

— Нет. Но тогда я сам чувствовал себя червяком. И жил в земле, и не смел хотеть большего. А теперь… Ты пойми, он же берет самое дорогое.

— Кто, начальник?

— Да какое! Венька… Машину и деньги.

— А дом? У нас же еще есть дом.

— С одним домом никуда не уедешь.

— А с двумя?

Я достаю из тумбочки заветный журнал и подбрасываю его вверх под потолок.

— Не уедешь, так улетишь!

Журнал падает, размахивая на лету, как крыльями, особняками, машинами, дорогой мебелью. И лежит на полу, раскрытый на все той же странице с нашим будущим домом. Или прошлым. Теперь и не определить.

Возвращение

Веня вернулся. Не на ужин — совсем. Возвратился неожиданно, когда мы уже думали, что он потерян для дома. Мы выпили весь чай, а оставшуюся рисовую кашу приберегли на завтрак. Веня выглядел уставшим, он осунулся, растерял всю прежнюю веселость, и даже новые брюки с пиджаком не придавали ему уверенности и блеска. Он сидел у края стола, с кастрюлей на коленях, выуживал из нее последние зерна и рассказывал:

— Я заехал к ней сегодня после работы, хотя мы не договаривались. Она сказала, у нее дела. Но мне очень хотелось видеть… Нет, не ее дела, об этом я не беспокоился. Просто хотел знать, что все в порядке. И вот подъезжаю и наблюдаю довольно странную картину. На участке полно охранников. Все при параде — брюки со стрелками, белые нейлоновые рубашки, разноцветные галстуки, начищенные ботинки. И что бы вы думали, они делают? В жизни не догадаетесь. Таскают кирпичи! Прямо в своих чистоплюйских накрахмаленных нарядах. Перетаскивают со стоящего на дороге прицепа к дому и складывают возле крыльца горками. При этом пыхтят от натуги, явно никогда этим раньше не занимались. Зрелище настолько нелепое, что какое-то время я сидел в машине ошеломленный, даже забыв, зачем приехал. Потом заставил себя выйти и подойти ближе. Дверь в дом была распахнута, и внутри тоже орудовали охранники. Чем они там занимались, я и предположить не мог. Но Марины в доме не было. Я спросил о ней у одного из носильщиков. Тот проигнорировал мой вопрос. Сначала я перепугался, прежде всего за нее. Но потом решил рассудить здраво. Если по каким-то неизвестным причинам произошла ликвидация, то так быстро новый дом возводить не будут. Сначала очищают территорию от старого. А если нет?.. Тогда она могла поменяться с кем-то местами… Я сел обратно в машину и рванул к сторожке, той, что у леса. И, не доезжая нескольких десятков метров, заметил ее. Марина стояла возле избушки с каким-то охранником и развязно с ним беседовала. Она была страшно недовольна тем, что я приехал. Глянула через плечо, сдвинула брови и отвернулась. А ее собеседник, покосившись на меня, только презрительно хихикнул. Потом они оба, демонстративно обнявшись, поднялись по ступенькам и скрылись за дубовой дверью, так ничего и не сказав. Вот и все. Думаю, она и сейчас там. И раньше жила с ними.

— Со всеми сразу. Вот это номер! — Саша бессмысленно вертел в руке карандаш.

— Может, она тоже охранница? — для меня Венин рассказ был не меньшим откровением.

— Скорее, подстрекательница. За это ей дом и строят. И за каким лешим ты возил ее в город?!

— Она не верила в его существование, — растерянно отвечал Веня. Похоже, он сам теперь ни во что не верил. — Я хотел показать ей другой мир.

— Да это же она первая мне про него рассказывала, — вспомнила я, — когда у нас еще машины не было. Она работает на них, это точно.

— Или они на нее. Вот вляпались!

Теперь нашлись объяснения всем Марининым чудесам: появлению дорогих обновок, слишком быстрому строительству дома при отсутствии постоянной работы и прочим весомым прибавлениям. Многое в этой истории еще оставалось неясным, но нам не хотелось больше в ней копаться. Веня по-прежнему с нами, в нашем доме, в нашей жизни, и это главное.

К зиме мы снова тесно сплотились вокруг домашнего очага. Купили две драные ковровые дорожки, чтобы не так поддувало с пола. Сделали еще одну розетку в спальне и приобрели масляный обогреватель. Поменяли плиту на более новую двухконфорочную и снова начали копить деньги.

Работали усиленно. Я переписывала всякие бумажки: резолюции по проведению работ, уведомления о конфискациях, журналы товарных поступлений и прочую ерунду. Но делала это осмысленно, поскольку за каждым сухим словом стояли живые деньги. Я даже рассчитала стоимость одной буквы. Если взять 20 рублей в месяц и поделить на 20 дней, 160 часов и 9600 минут работы, получается рубль в день, 30 копеек в час, 0,002 копейки в минуту. А учитывая время написания одного слова, его стоимость может равняться примерно 0,00007 копейки. Это стимулировало. Саша частенько брал свои цифры на дом. Он купил настольную лампу с облупившимся абажуром и работал по ночам, когда мы с Веней уже сладко дремали за печкой. За зиму мы набрали лишь пятнадцать индексов, но не спешили с вещами. Ждали подходящего момента.

Все шло своим чередом, спокойно и размеренно. Однако от этого спокойствия Веня впадал в уныние. После прошлогоднего бурного всплеска эмоций зима затормозила его жизнь, словно обесточила. Руки истосковались по делу, дающему немедленный и зримый результат, но дом пока не нуждался в наших усилиях. Веня ждал весну. И в самом ее начале завербовался на строительные работы. Недалеко от большого города заложили очередную ферму, и размах ее возведения его вполне устраивал.

— Мы как-нибудь выберемся к тебе в субботу или воскресенье, — заверил Саша, когда довез его до места на машине.

С Вениным отъездом наша жизнь размякла. Влилась в одно тягучее русло, из которого трудно выбраться. Мы потихоньку подкупали участки — по одному квадратному метру, по два, но кроме постоянного переноса забора это не вносило разнообразия. Однажды Саша вытряхнул с этажерки все деньги.

— Та-а-ак, шестьдесят два рубля.

— Но мы на участки хотели, — предупреждаю я.

— Земля подождет. Никуда не денется. Будем покупать телефон.

Дорогое это удовольствие — телефонная связь. Проводка кабеля. Сам аппарат — черный, блестящий, с урчащим колесиком и еще вполне целой, если подклеить, трубкой. Установка. Присвоение номера — еще одного в нашей веренице цифр. В общем, право на цивилизованное общение обошлось нам в семьдесят рублей с копейками, а приравнивалось всего к десяти пунктам.

— Ну вот, теперь можно звонить, — Саша снял трубку и медленно, не снимая пальца с диска, набрал по памяти номер. — Алло! Алло! — уже кричал он, немного отставив трубку, чтобы и мне было слышно.

На другом конце провода отозвалась строительная контора, и Саша очень вежливо попросил позвать Вениамина.

— Алло! — настороженно отозвался Веня после довольно продолжительной паузы. — Сашка, ты, что ли? С работы так поздно?

— Нет, — Саша подмигнул мне.

— Как нет? Разве ты не из города звонишь?

— Нет.

— А откуда?

Представляю, какая у него сейчас физиономия.

— Кто там смеется?

— Не узнаешь? Забыл голоса родного дома? — Саша не мог больше оттягивать. — Мы телефон купили! И мы приезжаем в субботу.

— Молодцы! — заорал Веня из трубки. — Здорово придумали. Даже я бы не догадался. Буду ждать с нетерпением.

— Ну тогда все. Конец связи.

Я сразу сообщила номер на работе. На своем периферийном пункте я и так считалась богачкой, но с телефоном мое положение еще больше упрочилось, и к окладу прибавили пять рублей. Разумеется, Саша тоже доложил о новых коммуникационных возможностях, но в фабричной бухгалтерии к его информации отнеслись снисходительно и денег не прибавили. Но нам хватало на то, чтобы регулярно покупать в получку по одному квадратному метру, так что к концу весны мы имели десять дополнительных участков и 000233 текущего уровня. И хотя сезон был в самом разгаре, разводить огороды мы не торопились. Ждали Веню.

Однажды вечером раздался телефонный звонок, и Вениамин счастливым голосом пропел в трубку, что его вместе со ста пятьюдесятью заработанными рублями можно забирать. Обратно ехали уже втроем, как в старые добрые времена, потеснившись на двух сиденьях. Сделали остановку в городе и за пластмассовым столиком кафе распили по случаю бутылку пива. А дома Веня долго крутил диск телефонного аппарата и разговаривал с воображаемым собеседником — о стройке, погоде, пиве. Но на самом деле он говорил все это нам, потому что ему некому было позвонить.

С приездом Вени в доме развернулось новое строительство. Строили веранду. Ягодные кусты и подросшую вишню пришлось пересаживать на северный край в преддверии расширения участка. И была еще одна проблема — туалет, стенка которого упиралась в угол будущей пристройки.

— Что ж, есть повод передвинуть подальше от дома.

Саша уже чертил план будущей усадьбы. С восточного края мы прикупили один метр и снова вырыли яму. А для опорожнения старой вызвали специальных чистильщиков. Они сделали все профессионально и быстро — прибыли на грузовике с цистерной, опорожнили, ополоснули, закупорили. Интересно, сколько они получают за свою работу?

Начались большие траты, ожидались крупные приобретения. Но всякий раз доставать деньги из кармана было уже не солидно, и мы купили кошелек, а заодно и матерчатую сумку. А потом разделились: мужчины занялись строительством, я — огородом. Между нами началось негласное соперничество за территорию. Я постоянно отвоевывала землю под семена, ребята — под фундамент и стройплощадку. Они копали траншею, разбрасывая драгоценную почву, а скоро подключили и всех друзей, не задействованных общественным трудом, — Асю с Викой, Пашу и Киру. Против такой оравы мне трудно было бороться, я удерживала позиции, отгородившись маленьким заборчиком.

Когда канава была готова, начали завозить материалы. Купили прицеп и на нем доставляли все необходимое — цемент с песком, разнокалиберные доски, рейки, брусья, стекла и прочее. На это ушли почти все заработанные средства. И с подрастающим урожаем тоже можно было частично распроститься, поскольку грядки сильно страдали от строительства. К слову сказать, с его началом у нас в большом количестве начал появляться мусор. Отходы пиломатериалов, опилки, погнутые гвозди, осколки — все, что уже незачем было хранить. Наблюдательные сторожа, как ни странно, очень высоко оценили наш мусор — в пять баллов, столько же, сколько потянул и прицеп. Мусор знаменовал собой выход на новый уровень жизни, на котором образуются излишки. Оставляем их в бумажном пакете возле калитки, а мусороуборочный контейнер раз в неделю доползает до него и слизывает с дороги.

Благодаря активной помощи друзей и четкой организации работ веранда была сооружена меньше чем за полтора месяца. С ней наш дом увеличился в полтора раза. Дополнительное деревянное помещение, три на два метра, примыкало к кирпичному фасаду, и дверь автоматически становилась внутренней. Новоиспеченная наружная дверь выходила на юг, при ней имелось крыльцо в три ступеньки с козырьком. А вдоль всей восточной стены с небольшим заходом на южную шло окно, точнее, несколько окон впритык друг к другу, разрешеченные диагональными рейками. Все они открывались, из них обозревался наш участок, пустырь, туалет и дорога.

Мы перевесили сюда рукомойник, взяли табуреты и уселись на веранде возле распахнутых окон. Под нами сплошная зелень, вновь разросшаяся после окончания строительства. Кое-где проглядывают оранжевые и розовые бока корнеплодов. Дальше кабачки с ярко-желтыми сочными цветами разбросали всюду свои расхлябанные крупнолистные плети. Огурцы прикрыты пленкой, которая порвалась с одной стороны и полощется на ветру. Судя по густоте кроны, вишенка снова прижилась. А малина разрослась еще сильнее и заслоняет часть забора, оплетенного тугими стеблями гороха.

За забором жизнь обрывается. Дальше пустырь без края и дорога без конца, однообразные до уныния, с той лишь разницей, что по дороге время от времени кто-то движется… Саша достает папиросу и закуривает. Вот она, привычка тратить деньги порознь. Веня смотрит неодобрительно.

— Только одну, — показал Саша. — На работе угостили.

— Кому бы позвонить? — Веня высунулся в окно и обвел взглядом пустырь. — Жаль, ни у кого еще нет телефонов.

Не успели мы согласиться, как он вдруг поднялся и скрылся за дверью гостиной.

— Алло! — слышим мы его взволнованный голос. — Соедините меня, пожалуйста, с хранителями дома номер восемьсот пятьдесят четыре. Спасибо… Алло! Здравствуйте. С вами говорит дом номер восемьсот пятьдесят четыре. А у нас прибавление. Веранда… Да, утепленная. Три на два… Пока нет… Ждем. Ну вот, — Веня вернулся крайне довольный. — И бегать никуда не надо.

Пришли «хранители», обмерили со всех сторон наше новое детище, присвоили 253-й индекс и угостили Сашу еще одной папиросой.

С тех пор мы действительно никуда не бегали за номерами. И зажили хорошо. Я ушла с работы — до смерти надоело скопище нищеты, называющее себя городом, да и огород нуждался в постоянной заботе. А вот Веня, наоборот, нормально устроился. Кочегаром котельной алюминиевого завода. Сорок рублей в месяц. И еще он говорил, что нам тоже надо устроить мини-котельную на зиму. Но я идею не слишком одобряла, видя, каким грязным возвращается он домой. Каждый раз приходилось греть воду и сушить полотенце.

Скоро мы купили еще одно полотенце, второе ведро и хороший новый таз для мытья. Я ставила два полных ведра на самокат и так возила воду из речки. Следующими были три просиженных стула с обивкой, и табуреты окончательно перекочевали на веранду, потом появились еще одна кастрюля, эмалированный ковш, стеклянные тарелки и кружки. Специально для посуды ребята сколотили подвесной ящик с полками и укрепили на веранде, рядом с умывальником. На веранде нашел место и стол — круглый, светлого дерева, который ребята привезли на прицепе. По вечерам мы садились за него, под открытые окна, и пили чай с малиной или крыжовником, слушали радио из комнаты. А еще мы играли в прятки.

Эта игра родилась сама собой, поскольку иногда уже трудно было определить, кто где находится. Где, например, Веня — на веранде, в сарае, за машиной или прилег на кровать? Мы возвели это ежедневное угадывание в ранг игры с одним водящим и двумя прячущимися. Начинали обычно с крыльца. И водил обычно Саша. Он лучше всех умел считать и дольше всех искал. Пока он поднимался по ступенькам и скрывался в дебрях трех комнат, шаря под столами, кроватью и за печкой, мы выскакивали из своих укрытий: я — из-под брезента, покрывающего машину, а Веня — с чердака, — и бежали наперегонки к двери. Случалось, запирали ее снаружи, и Саша стучал кулаками в стенку и кричал: «Сдаюсь!» А потом нам подарили еще одно развлечение.

Надо сказать, это было очень полезное развлечение, прибавляющее индексы в нашу копилку и при этом экономящее деньги. Однажды появились наши сторожа на лимузине и пригласили следовать за ними, посоветовав прихватить тару. Мы припасли два ведра и таз.

— Достаточно? — спрашиваем мы, загружаясь в машину. — А деньги брать?

— Нет. И таз можно оставить.

Но мы не оставили. Против нашего ожидания, охранники сразу повернули направо. Мы проехали мимо лугов, домов, в которые я когда-то носила письма, и очутились в совершенно неизвестных краях. Ребята не обращали внимания на окрестность, их больше волновало, успеем ли мы вернуться к вечерней футбольной трансляции. Так прошло около часа, после чего наши вожатые съехали на одну из боковых дорог, и мы тряслись по ней, петляя между холмов, пока наконец не уперлись в густую зеленую стену леса. Только и всего. Что мы, леса никогда не видели?

— Такого не видели, — сказали нам из первой машины. — Здесь можно собирать все, что угодно. В первую очередь то, чего в прежнем лесу не было.

Пришлось вытряхиваться из машины и идти искать то, чего мы никогда не видели. Но долго искать не пришлось. За первыми же стволами нам открылась поразительная картина — россыпи темно-фиолетовых блестящих ягод, которым не было конца. Я присела на корточки и сорвала одну. Попробовала. Потом вторую… третью… Чудо! Бесплатное черничное чудо! Не нужно поливать, пропалывать, окучивать. Садись и собирай. Мы просидели на корточках весь день, забыв про машину, еду и футбольные матчи.

Нас остановили только заполненные до краев тары. В мое и Сашино ведра уже не помещалось ни ягоды. А Веня собирал в таз, в котором, однако, черники не прибавлялось. Венин рот был весь черный. Он и сейчас жевал. Интересно, не туда ли отправились бы следующие собранные нами ягоды?

— Я собрал тридцать семь тысяч шестьсот двенадцать, — доложил Саша. — А вы сколько?

— Мы больше, — зевнул Веня. — Значит, тебе вести машину.

Кое-как мы примостились с двумя ведрами на коленях, поверх которых водрузили таз, и всю дорогу прикрывали руками, чтобы на кочках не вытрясло урожай. Весь следующий день занимались черникой. Перебирали, перемывали, сортировали. Саша, как вихрь, сгонял на базар за сахаром и банками. В двух кастрюлях мы варили до поздней ночи черничное варенье. Получилось ни много ни мало восемь литровых банок, которые мы припрятали на зиму в подпол — небольшую лазейку в бетонном цоколе веранды, где всегда прохладно и где мы иногда держали колбасу.

В августе в чудесном лесу завелись грибы. Правда, гораздо чаще попадались грибники вроде нас, но втроем за полдня терпеливых поисков можно было набрать три мешка подберезовиков, подосиновиков, лисичек и прочих деликатесов. По вкусу они с успехом заменяли мясо. Мы набросились на них, зажарив три сковороды, и объелись так, что животы вспухли. Еще несколько дней мы страдали расстройством желудка и решили впредь грибы тщательно перерабатывать — мариновать и солить.

Оправившись немного, Саша выдал нам полный расклад коэффициентных прибавлений. Десять пунктов за новую дорогу и сборы подножного корма. Шесть пунктов за мебель, к которой прибавился двустворчатый платяной шкаф у северной стены на веранде и вешалка — деревянная планка с тремя штырями у входной двери. Три пункта давалось за устройство Вени на работу и, наконец, шесть пунктов — за удавшийся в этом году урожай и его качественную переработку. Со всеми сложениями получалось 000278. Это было даже больше, чем мы рассчитывали достичь к октябрю.

Снова облетела листва. С вишни, малиновых кустов и крыжовника. Опустел грибной лес, и единственным по-прежнему притягательным местом оставался город. Не считая, конечно, нашего дома. Ребята все еще трудятся над верандой. Провели электричество, сделали розетку и вкрутили лампочку на потолке. Окна стараемся больше не открывать. Пришло время заготавливать дрова. В выходные катаемся в старый дровяной лес и рубим поленья. До холодов остаются считанные дни. А еще Веня принес часы, и теперь они тикают на столе и оглушают с утра пораньше дребезжащим ледяным звуком, от которого мурашки бегают по коже. Мужчины объяснили, что им легче вставать по будильнику, а то в кромешной тьме времени не распознаешь. С тех пор время стало идти еще быстрее, словно спешило улететь туда, где никогда не бывает зимы. И только мы продолжали к ней готовиться.

Еще раз дифференцировали свою одежду. Но не по сезонному, как раньше, а по пространственному признаку. Завели половик для уличной обуви и тапочки. Я связала их из грубой пряжи и пришила кожаные подошвы. Теперь всю грязь оставляем у входа. И верхнюю одежду тоже. У меня появился плотный домашний халат и ночная рубашка. Ребята тоже разделили вещи на приличные рабочие и ветхие домашние. И была еще одна покупка, которая в преддверии надвигающейся зимы могла лучше всего скрасить наше пребывание в ней, противостоять ее пронизывающей скуке.

Мы купили книгу. В большом городе, за четыре рубля пятьдесят копеек. Я думала, такую серьезную литературу можно читать вечно. Но, увы, мне хватило двух недель, чтобы пройти все перипетии от и до. А потом, лежа на подушке, я завидовала ребятам, которые читали перед сном и по очереди. Они еще не доплыли на утлом суденышке до своего острова вместе с отчаянным капитаном, пробороздившим все мыслимые и немыслимые океаны. Его дом — его корабль. Его жизнь — приключения на волнах. Наверное, такое бывает только в книгах.

А в реальности у нас 283-й уровень жизни и ее приключений, с которым мы вступили в зиму. В этом году она лютовала уже с начала декабря. Наш дом завалило снегом, и я постоянно скребла лопатой перед крыльцом и на стоянке, чтобы Саше с Веней было удобно подъезжать и подходить к двери. Река замерзла, и воду приходилось возить из старого города. В общественном здании имелся кран, и все, кто мог себе позволить ездить сюда ради воды, так и делали.

Мы снова утепляемся. Приобрели по дешевке зеленое сукно и обтянули им окна на веранде и в гостиной. Подключили еще один обогреватель. Саша с Веней приоделись в новые куртки, коричневую и синюю, из одного магазина и одинакового фасона: на молнии, с капюшоном, отороченным коротким мехом. Обе по тридцать рублей. Это стало возможным благодаря повышениям зарплаты, каждому на десять рублей. Сашу благодаря его стараниям еще и повысили в должности. Я тоже хочу устроиться на работу. Но это не так-то легко сделать зимой. В эту пору стараются сохранить привычное окружение, уберечься от перемен и не оголять тылы.

Я сижу за столом гостиной, спиной к печке, лицо грею настольной лампой. Чуть не прижимаюсь к ней щекой. Вяло листаю газеты. Ищу добровольцев, что согласились бы приютить у себя еще одного апатичного работника и начислять ему ежемесячно деньги. Желающих нет. Откладываю прессу в сторону и открываю книгу. Без опаски окунаюсь в знакомое путешествие. Меня ведет отважный моряк, и я уверена в нем, потому что знаю, чем все закончится. Я следую за ним по пятам, оставаясь в то же время на месте. Хочется плыть и плыть, не останавливаясь и не оглядываясь на прошлое. Но стоп! Корабль замедляет ход. Крупный порт преградил нам дорогу. Капитан причаливает и сходит на берег. Я тоже встаю из-за стола и отправляюсь в свое путешествие.

Прохожу печную заслонку, за которой бушует огонь, как из вулкана. Огибаю стол и оказываюсь возле островка тумбочки. Провожу рукой по клавишам радиоприемника. Включить — выключить. Перебираю все цифры телефонного диска, не снимая трубку. Веду рукой по сукну на окне. Пальцы щекочет холодом, будто они столкнулись с айсбергом… Приседаю и открываю тумбочку. Там лежат деньги, и я их пересчитываю. После беру курс на этажерку и медленно разглядываю все ее полки — свою, Сашину и Венину. Потом календари на стене. Проплываю глазами по дням, какие были прожиты и какие предстоит пережить, и ныряю в спальню. Зарываюсь в одеяла и подушки и лежу какое-то время без движения, прислушиваясь к звукам. Тикают бортовые часы, поскрипывает палуба, качаясь на волнах. Дерево всегда скрипит, оказавшись в огне или воде. Я снова на ногах и направляюсь к веранде. Здесь заметно прохладнее. Дует северный ветер. Нагибаюсь за борт, зачерпнув рукой воды. Это был умывальник. На очереди шкаф, стол и табуретки. Зеленые иллюминаторы окон. Волны материи, колыхающейся на сквозняке. Обитая войлоком дверь. Открываю ее, словно судовой журнал, и схожу по ступенькам.

Попадаю прямо в снег. Над головой в черноте блестят звезды. Как слезы. Я вижу такие же огоньки у себя на щеках. Но мои выступили от холода… Я продолжаю путешествовать по своей земле. Дохожу до туалета и делаю передышку за его скрипучей дверью. Продвигаюсь вдоль забора к самому северу. Здесь снега по колено, и я усиленно работаю ногами, чтобы не утонуть окончательно. Одинокая вишенка торчит из сугроба. Неживая, сухая и тонкая. Я стою и дрожу. Слезы катятся ручьями и застывают, не успев оросить ветки. Хочется перейти забор и пройтись по неосвоенным участкам. Заповедным, таинственным. Но это невозможно! За пребывание на чужой территории — штраф. Здесь нельзя хотеть ничего чужого, даже неизвестно чьего. Ты свободен, пока ты дома. Свободен лишь этим чувством. Чувством дома. Оно, как зверь, ретиво охраняет территорию и все, что на ней. А дальше, за порогом, оно тает. Теряет свою принадлежность и перестает существовать… Корабли потоплены. Разбиты о непроходимую деревянную скалу. Похоронены в моих глазах. Но теперь я точно знаю, что они были. И если сердце порой забывает об этом, то глаза помнят. Рано или поздно они подскажут истинное направление пути…

Мы готовимся вступить в новый год. Скоро в нашем доме одним календарем станет больше. Ребята привезли из дальнего леса елку и установили на веранде рядом со шкафом. Она колется, когда открываешь створку, но это даже приятно. У меня в руках ножницы, цветная бумага, клей. Я мастерю украшения: разноцветные гирлянды, игрушечные домики, флажки. Радостное занятие. Так бы и развлекалась этим всю жизнь, жаль, бумага быстро кончается. Гирлянды обвили шкаф, рукомойник и полки. Остроконечные звезды застыли на шторах. Темная хвоя горит разноцветными фонариками. Собираются гости.

Мы просим всех тщательно вытирать ноги. Кому-то даем старую обувь. В доме натоплено, на веранде пышут жаром два обогревателя. Мы накрыли круглый стол — только за ним смогут разместиться сразу десять человек. Миша с девушками пришли со своей табуреткой и посудой. Петя с Пашей тоже при мисках, а для Вики и Аси у нас найдутся приборы. И еще у нас много всего — грибы маринованные и соленые, тушенка, консервированные овощи, жареная картошка, приправы, варенье и сахар к чаю, черничная наливка на спирту. Наши бедные друзья о таком и не мечтали.

— Веня, скажи тост, — просит Михаил. — У тебя всегда красиво выходит.

— Да, да, поздравь нас с Новым годом, — присоединяются остальные.

— Сейчас радио вас поздравит, — Веня удаляется в комнату и включает приемник на полную громкость. «Всех жителей города и области, вне зависимости от коэффициентов, поздравляем…» Мы чокнулись и опустошили кружки.

— До чего вкуснотища! А теперь выпьем за ваш коэффициент. Какой он на сегодня?

— 000298, — отчеканил Саша.

— Надо же, еще два пункта и…

— Мы нарочно не спешим. Хочется оттянуть момент.

— Да вам уже и покупать-то нечего. Все есть.

— Как это нечего? — возражаю я. — А вот это вы видели?

Через секунду я уже с журналом. Разворачиваю перед непосвященными наш еще пахнущий типографской краской огромный дом. Гости невольно ахают. Скорее всего, от широты и наглости наших помыслов. Но даже меня он впечатляет, хотя я смотрю на него раз трехсотый. Саша бы подсчитал точнее.

— Жаль, здесь не дают вид сзади, — жалуется Вениамин. — А так полностью был бы проект. Хоть завтра начинай строить.

— Я могу попробовать нарисовать, — тихо предлагает Ася, вытирая салфеткой руки и губы.

— Правда? Ты сможешь? Это ведь очень трудно — без подготовки взять и нарисовать такой сложный дом. Это тебе не лачуга какая-нибудь.

— Я попытаюсь.

— Ася прекрасно рисует на снегу, — кивает в подтверждение Вика. — Ей только места не хватает. Участок у нас маленький.

Мы проводили Асю в гостиную, усадили на стул, дали ей бумагу, карандаш, включили настольную лампу. В общем, создали все условия, чтобы получилось. Она согнулась над журналом, погрузившись в него полностью. Темно-русые кудряшки застыли над черепичной крышей. Глаза внимательно следили за изгибами конструкций. Ноздри слегка раздувались от напряжения. И без того тонкие губы сжались до полного исчезновения, а рука в это время аккуратно наносила вычисленные силуэты на бумагу.

— Вот здесь не забудь продолжение зимнего сада… А тут угол мансарды виден… И скат покруче над левым флигелем! — ребята наперебой корректировали ее движения.

— Не мешайте! — говорю я. — Ася действительно хорошо рисует. Просто здорово, — я видела, она старается для нас.

— А завтра прошу всех к нам! На продолжение Нового года! — орал опьяневший с одной кружки черничной наливки Петя.

Он лихо отплясывал на веранде под праздничные мелодии радиостанций. Девчонки визжали. Михаил гоготал. Паша гремел тарелками. Вика сидела у печки и щурилась на огонь. Только мы вчетвером нависли над столом, стукаясь лбами. Наши мысли уже блуждали в других краях, как и льющаяся из репродуктора мелодия, которая вроде бы звучит здесь, но рождается очень далеко отсюда.

Весна в городе. Мы застали ее приход именно там, среди вычищенных от снега, асфальтированных улиц, без половодий и распутицы. Я шагаю по гладким тротуарам в обновке — только что купленном демисезонном полупальто песочного цвета с накладными карманами, двубортным воротником и поясом. Из-под полы высовывается старая обвисшая юбка, штопаные колготки и дырявые ботинки. Но ничего, придет смена и им. Возможно, этой весной мне повезет с работой. Дома тоже ждут дела. Пять целинных участков, доски для забора и 313-й индекс. Но это потом. Сейчас я хочу насладиться весной. Не грязной и расхлябанной, как у нас, а этой опрятной, мелодично журчащей, с отражениями солнца в каждом окне.

— Вот вы и сюда добрались, — слышу я и оборачиваюсь.

Мои мужчины безнадежно отстали, о чем-то спорят в начале улицы. А передо мной стоит тот самый капитан, какого я представляла у штурвала своего корабля. Его голубые глаза лукаво подмигивают мне, и волны морщинок расходятся от улыбки.

— Вы разве здесь живете? Где же тут сосны?

— Далеко. Здесь проездом. Из города, — кивнул он в сторону других ворот.

— У нас тоже машина, — говорю я, но вспоминаю, что она за стеной. — Только не такая… Не вишневая.

— И у меня не вишневая. Черная, — он показал в сторону мостовой, половину которой занимала изящная черная громадина обтекаемых форм с затемненными, как у сторожей, стеклами и чуть раскосыми фарами. Слова «шикарная» было недостаточно для выражения всех ее достоинств.

— Такая же черная… как наш телефон, — хлопая глазами, выдала я.

— Видите, мы с вами похожи, — засмеялся он. — А какой номер у вашего телефона?

— 6-15-432, — мое счастье, что значимые цифры я помню наизусть.

— Легкий. Я запомню… И позвоню вам.

Он уже собирался садиться в машину, а я чувствовала, что чего-то недостает.

— Как же я узнаю, что это вы звоните?

— Вы хотите знать мое имя? Гарри.

В этот момент меня окликнули.

— Ну вот, теперь я знаю, кого спрашивать.

Он уже скрылся из виду на своей быстрой машине, когда ребята подошли.

— Что за тип с тобой разговаривал? — грозно спросил Саша.

— Гарри, — не оборачиваясь, я провожала его взглядом.

— Странное имя. А кто он?

— Старый знакомый.

— Насколько старый?

Я не ответила. Просто не умела так быстро считать в уме, как Саша.

— А машина у него ничего, — подал наконец голос Веня.

— Так себе машина. У наших охранников лучше…

Бельевые прищепки

Они думают, человека можно прикрепить к дому, как кнопку к доске. Чтобы он остался навеки неподвижен и при этом еще сам что-нибудь поддерживал. Они многое успели. Укротили ветер. В смысле купили бельевые прищепки и смену постельного белья. Думают, мне не терпится все это опробовать — перестирать и вывесить на всеобщее обозрение во двор. Но я не спешу, хотя и отдаю должное набору желтых пластмассовых прищепок из городского хозмага. Они симпатичные и так прочно цепляются за наши вещи, что никакой ураган не сорвет. И вот уже раздуваются на ветру простыни, соединившие белой стеной крыльцо с туалетом. Словно паруса. Но меня не проведешь. Я опережаю Сашу, пронося телефонную трубку мимо его уха, и звонко кричу: «Я слушаю!»

— Ты занята? — голос у Гарри, как всегда, ровный, скупой на эмоции.

— Нет. Стирать закончила.

— Тогда выходи. Я возле твоего дома.

Кидаю трубку, не попадая на рычаг, и выбегаю на улицу. Уже полчаса, как переоделась в нарядное платье и серые туфли-лодочки.

— Куда едем? — Гарри щелкнул дверцей, и я нырнула в прохладный салон.

— В город, конечно, — сомнения я обычно оставляю дома.

Мы добираемся в три раза быстрее, чем на нашем драндулете. Нас пропускают за ворота прямо в машине, и Гарри сбавляет скорость.

— Здесь есть хорошее кафе на пересечении улиц… — я освежаю в памяти белые столики и вишневый сок. — Вот сюда… Теперь направо…

— Никуда не годится! — Гарри, не тормозя, проезжает, обдавая пыльным вихрем неубранные тарелки. — Дешевая грязь. Теперь я буду выбирать.

Он останавливает машину у маленького закрытого кафе. Всего три столика. Красная скатерть, меню и салфетки. Появляется официант, который расшаркивается перед Гарри и опрометью бросается выполнять его заказ. Через минуту у меня в руках бокал вина. Темнее, чем скатерть. Звучит музыка. Сладкая и тягучая, как этот напиток. У нас дома она совсем другая — грубая и назойливая, особенно когда Веня включает на полную мощность. Я постепенно пьянею, и взгляд становится мутным. На блюдце несколько шоколадных конфет. Я их машинально пересчитываю.

— Чем ты занималась эту неделю? — Гарри, как и положено капитану, определяет курс.

— А! — машу я рукой. — Ничего интересного. Передвигали туалет на новое место. Фактически строили заново из свежих досок в два ряда. Утепленная модель.

— Но ведь это добавило тебе коэффициентов?

— Да. Четыре или пять, не помню точно. А сегодня хотели взяться за сарай. Расширить до двух метров. Но я так устала от мелких расширений, недорогих покупок, коротких и осторожных шажков вперед. Как бы чего не потерять.

— Я тебя понимаю, — кивает Гарри. — Я и сам так начинал.

— Расскажи! — алкоголь еще сильнее ударил мне в голову.

— Когда меня сюда забросили, я был совершенно беспомощным и голым. Ни одежды, ни надежды, как говорится. С высоты сегодняшнего уровня это кажется невероятным. Меня самого иногда бросает в дрожь от воспоминаний. Я шел по дороге и мечтал о большом красивом доме, а вместо него мне достался квадратный метр скудной земли посреди пустыря. От отчаяния плакать хотелось. Но вместо этого я занялся шалашом, потом устроился на работы и начал собирать кирпичи.

— Как, сразу кирпичи? А доски?

— Мне важно было выстроить именно кирпичный дом с печкой и двумя комнатами. За него много давали. Я решил закончить его в первый год.

— В первый год?! — я не успевала поражаться.

— И почти закончил. Летом следующего года мне присвоили за него пятидесятый коэффициент.

— А зимой ты тоже работал?

— Конечно. О себе не думал. Только о доме. Ел какую-то вонючую похлебку, спал на снегу.

Я представляла этого сильного, хорошо одетого молодого человека голым посреди мороза, ворочающим кирпичи. Дух захватывает.

— А дальше пошло-поехало, — не останавливается Гарри. — С домом было проще устроиться. Получил постоянную работу. Сначала одну, потом другую. Купил машину, на которой смог выбираться в город. Посадил сосны… Ну это ты уже знаешь. Ты не устала сидеть на одном месте?

— А ты? — я уже выпила вино и съела все конфеты.

Мы вышли и еще полтора часа петляли по улицам. По одним и тем же, потому что город в сущности небольшой. В третий раз обогнули алюминиевый завод и обувную фабрику, в выходные представляющие собой лишь пустые архитектурные коробки. Мои лодочки скользят по мостовой. Но уже не качает — алкоголь благополучно улетучился. Вот только ноги стерлись до крови о жесткие борта и болят, но я продолжаю идти как ни в чем не бывало. Эта боль — единственное напоминание о том, что все вокруг не сон. Гарри не сон и красное вино. Все новое в здешнем мире достается в страданиях.

Когда я вернулась домой, мужчины снимали с веревок высохшее белье.

— Понюхай, как пахнет. Ветром и солнцем. Будешь ужинать?

— Я сыта.

— Тогда посмотри на сарай. Он наполовину готов.

Я прошла за дом. Из вежливости. Никаких других побуждений, кроме как поскорее снять туфли, у меня не было. Взглянула на полуобнаженное сооружение из серых облезлых досок и лишний раз убедилась, что Гарри и один сделал бы гораздо лучше. Ребята покончили с сараем только дня через два и сразу принялись за огород. Возвели пленочную теплицу для помидоров, притащили с базара два саженца яблони и воткнули их рядом с вишней.

Купили неподъемную железную лейку и грозились приобрести бочку для сбора дождевой воды. Было что-то трогательное в том, с каким усердием они возделывали грядки, вскапывали и пересыпали в руках семечки.

Саша получил первый отпуск. Двухнедельная оплачиваемая свобода. И мужчины полностью переключились на дом. На его капитальный ремонт, как они сказали. Для начала решили отштукатурить стены, внутри и снаружи. Я ухожу подальше, чтобы не видеть, что они будут вытворять.

— Вернешься — не узнаешь! — обещает Веня, потирая в предвкушении руки.

Когда я вернулась, действительно нашла дом совершенно неузнаваемым. Ну и грязь они развели! Внутри все вверх дном. Мебель вынесена на веранду и навалена друг на друга, кровать вздыблена. Во дворе горы мусора. Хожу и подбираю за своими «мастерами». Теперь они белят потолок. Все вокруг становится белым, кроме него. Раза с третьего удается и его привести в соответствующее состояние. Потом очередь доходит до обоев. Вместо прожитых календарей, заползающих друг на друга, у нас теперь геометрические россыпи коричневых букетиков. Дом меняется так быстро, что я не успеваю следить за его коэффициентом. Последнее, что я усекла, это цифра 338, уже включившая в себя туалет, сарай, участки, теплицы и саженцы.

— Какой триста тридцать восьмой! — с нескрываемой обидой отзывается Саша. — У нас давно триста пятьдесят третий. Косметические работы здесь высоко ценятся.

С тех пор Александр каждый день объявлял мне наш индекс. В самом деле, он поднимался превосходно. После укладки линолеума и плинтусов дошел до 358-го, а с общей покраской пополнился еще семью пунктами. Но до этого мы еще долго спорили, какой цвет достоин украшать наши стены.

— Только не розовый! — умолял Веня.

— И не синий, — ставил условие Александр. — Не люблю синий цвет.

— Мне все равно, — сказала я. — В какой дешевле, в такой и красьте.

Дешевле оказался песочный оттенок. Он и стал основным фоном нашего дома. Крышу выкрасили в темно-зеленый. Рядом с крыльцом ребята повесили номер на стеклянной матовой панели с подсветкой. Теперь мне удобно выходить в темноте, и даже видна черная машина, поджидающая на дороге.

— Какой теперь у тебя коэффициент? — интересуется Гарри.

— Триста шестьдесят пятый, — отрапортовала я.

Дался им всем этот коэффициент! Я еще раз оглядываюсь на песочно-зеленоватую конструкцию со светящимися цифрами.

— Самой-то нравится?

— Конечно. Это же мой дом.

— Но ты еще не видела настоящие дома. Я тебе покажу. С твоим индексом уже можно на них смотреть.

— Куда мы, в город? — спросила я.

— В настоящий город, — поправил он.

Мы въехали в знакомые ворота и, не останавливаясь, минуя улицы, пронзили его насквозь, перед машиной Гарри распахнулись другие ворота, где меня попросили назвать свой коэффициент, после чего мы беспрепятственно въехали… Это был совершенно другой город. Такой, какого я и придумать не могла. Дома, увеличенные в несколько раз ввысь и вширь, разбухшие, как кабачки под проливными дождями и палящим солнцем, с ровными рядами блестящих окон. Возле ворот располагались сервисные службы для автомобилистов: мойка, заправка, благоустроенные стоянки и еще множество автоматов, назначение которых было мне неведомо.

Гарри оставил машину на одной из стоянок и потащил меня в самую гущу уличных хитросплетений. Я схватилась за его руку. Боялась отстать, потеряться, быть раздавленной каким-нибудь высококоэффициентным автомобилем. Они шныряли туда-сюда, демонстрируя чрезвычайную маневренность, только успевай уворачиваться. Я просила идти по одной стороне, но Гарри похлопал меня по кисти руки и обещал, что я быстро привыкну. Он посоветовал присмотреться к домам. Но поскольку мы находились у подножий, я могла наблюдать лишь первые этажи. Это были сплошь магазины с огромными стеклянными витринами, наполненными товаром. Даже память моя не способна вместить столько.

— Хочешь зайти?

— Нет. Снаружи виднее.

Мы вышли на широкую площадь. Посередине квадратное белое здание с громадными зубьями колонн по фасаду. Оно ослепило меня необычностью: и цветом, и формой, и отсутствием окон. В общем, все в нем противоречило привычному статусу дома.

Впечатление усиливалось двумя островками зелени по бокам и серым памятником на внушительном пьедестале. Гарри повел меня на один из островков, где в тени густых вязов стояли деревянные скамьи и можно было отдохнуть. Мы присели рядышком. Я все еще держу его руку. Вокруг дома, дома. Обступают стеной наш островок безопасности, так что не видно просветов. И все смотрят на нас любопытствующими окнами, кроме белого — у того вместо глаз белозубая улыбка. Наверняка я кажусь им смешной и серой, потерявшейся и случайно забредшей в их величественную компанию.

— Хватит с тебя на сегодня, — заметив мою подавленность, говорит Гарри. И тоже смеется. — А то и возвращаться не захочешь.

— А его еще много?

— Кого?

— Города.

— У-у! Считай, мы на самой окраине.

«Какая же тогда середина?!» Я снова оглядываю панораму. Она не изменилась, только мне показалось, стало больше людей. Кто-то грузно опустился рядом с нами на скамейку и тут же развернул газету. Мы поднялись. Я вопросительно посмотрела на Гарри, не решаясь сказать ему, что забыла, откуда мы вышли. Но Гарри словно и не заметил. Вывел меня сначала на нужную улицу, потом к воротам, на машине вывез к знакомому городу, а после уже и к моей обычной дороге.

У развилки я попросила остановиться возле знакомого силуэта у обочины.

— Привет! — выставляю ногу в серой лодочке и вылезаю из машины.

Не хочу пропустить первую реакцию: выпученные глаза, разъехавшиеся губы, легкое оцепенение. Но ничего такого нет и в помине. Марина оглядывает меня мутным бесстрастным взглядом, чуть ли не зевая. Однако слова ее этому выражению не соответствуют.

— Неужели это ты?! Классно устроилась. Вот уж не думала, что так скоро выбьешься в люди. Откуда это?

— Это… — я медлю. — От одного мужчины.

— Одного? — усмехается Марина.

— Мы только что из города. Другого, разумеется. Самого большого.

— Слышала. Но не была, — с искренней грустью говорит она. — А куда теперь? Он тебе уже предложил свой дом?

— Ну… да… — тяну я. — Пока думаю.

— Опять ты думаешь? — она даже возмутилась. — Последней дурой будешь, если не прекратишь думать и не воспользуешься случаем. Что тебе светит с этими бедняками? Ну лет через пять пристроите какой-нибудь убогий флигель к дому, ну второй этаж насадите, ну машину поменяете на такую же развалюху. А дальше что? Каковы перспективы?

Я киваю в знак предполагаемого согласия, а сама пячусь к машине. Гарри открывает изнутри, и я скрываюсь за темными стеклами.

— Прощай! — бросаю уже на ходу и не дожидаюсь ответа…

— Сегодня у нас трехсот семидесятый индекс, — объявил Саша, когда все покупки были расставлены по местам.

Ряд подвесных полочек, вобравших мелкое барахло, которое наводняло дом и валялось всюду. Два полотенца — белое вафельное для нас и желтоватое льняное для посуды. Две скатерти на два стола в крупную бело-розовую и мелкую коричневато-голубую клетку. Такая же мелкоклетчатая занавеска на окно гостиной и тяжелая портьера с карнизом, отделяющая спальню. Теперь наш дом экипирован под общепринятые образцы уюта. Теплые стены, чистый пол, выбеленная печь. Ни одного оголенного угла, все прикрыто обоями или материей. Ни одной лишней или случайной веши. Все любимые. Даже пепельница для Сашиных окурков — бывшая консервная банка — оторочена цветной бумагой. Живи и радуйся. Но я грущу уже вторую неделю. Потому что вижу, как мой дом постепенно превращается в клетку. Его клетчатость сродни одомашненности, привязанности к одному месту, из которого нет выхода. Везде решетки — на окнах и на столах. Разноцветные клетки поделили весь мир на уютные ячейки. Я кладу руку или ставлю кружку и неизменно попадаю в ограниченное одним цветом поле. Но разве об этом мечтала я? Да, когда-то хотела иметь такой дом, из которого не нужно выходить, где наружная действительность будет намного беднее его внутреннего содержания. Но сейчас я понимаю, что дом только тогда становится домом, когда из него свободно выходят и возвращаются добровольно, а не оттого, что идти больше некуда…

— Нам открыли доступ к воде, — с порога сообщает Веня.

— И увеличили индекс на пять пунктов, — добавляет Александр.

— Рада за вас.

— Да не нам, а НАМ. Нам всем. И мы все едем на озеро. Прямо сейчас.

— У меня посуда еще не вымыта, — я стряхиваю с клеенки оставшиеся с завтрака крошки. — А что там делать-то?

— Купаться, загорать, рыбу ловить. Воды чистой набрать можно.

— И в чем мне прикажете купаться?

— Мы все предусмотрели, — и они выкладывают на стол две пары темно-синих плавок и такого же цвета купальник. И еще лески, крючки, поплавки…

— Нет-нет, только не сюда. Я только скатерть вытерла.

— Ну так собирайся быстрее.

В итоге мы едем. Хотя у меня на сегодня были другие планы. Но это, похоже, никого не волнует. И мое подавленное состояние тоже. Озеро по той же дороге, что и лес, но немного дальше. Пока мы доехали, меня чуть не стошнило. Ребята утверждают, что это типичный солнечный удар и нужно немедленно окунуться. Они тщетно пытаются выудить из меня хоть одну положительную эмоцию. Но я держусь стойко. Отстраняюсь от брызг, которые поднимают шумно бултыхающиеся в воде люди — слишком большие и слишком неуклюжие рыбы. Единственное, что поражает, — оказывается, я тоже умею плавать. Я уплываю от всех, но Саша тут же кричит, что здесь водовороты (откуда успел узнать?) и чтобы я не заплывала далеко. Я и сама быстро устаю и вылезаю на берег. Мужчины за мной. Мы ложимся на лоскутное одеяло, расстеленное на песке, рядом с такими же отдыхающими. Ребята начинают возиться с рыболовными снастями. Гремят надо мной железками, спорят о чем-то. Веня уронил червяка мне на спину…

Наконец они уходят в ближайшую тростниковую заводь. Можно позагорать спокойно. С этой мыслью я засыпаю и долго плаваю во сне, скребя руками по дну, не имея возможности подняться… Я вся мокрая! Меня облили. И что-то сунули под нос, что серебрится, подпрыгивает и воняет тиной.

— Гляди, сколько мы поймали! — Веня собирает рыбу обратно в мешок, оставляя одну самую большую у меня под носом. — Чем пахнет?

— Не знаю, — я отворачиваюсь.

— Эх ты! Осенью. Ты же сама сравнивала с запахом прелых листьев. Помнишь?

— Не помню. Поехали домой, а?

Дома выяснилось, что я сгорела на солнце. Поднялась температура, и болела спина. Я лежала на животе в спальном отсеке и вдыхала ароматы жареной рыбы. На мою голову год оказался слишком урожайным и на всякую растительность. В лесу полно ягод и грибов. В теплице зреют помидоры. Мужчины их пестуют, а я даже не захожу. Наблюдаю их созревание только на тарелках, когда скучаю возле окна. Теперь я редко вырываюсь из дома.

— Что, быт заел? — усмехается Гарри.

— Не говори! Все одно и то же. И почему природа выдает плоды с такой чудовищной регулярностью? Отдохнула бы хоть годик.

— Нельзя. Она слишком много кого должна накормить.

В этот день в городе мы зашли чуть дальше обычного. Миновали площадь и очутились на широком проспекте. Для начала я знакомлюсь с рекламой на столбах и транспарантах, перекинутых через всю улицу. Одна особенно запомнилась. «Ваши новые бриллианты». И полуголая женщина в перьях, обвешанная ожерельями, браслетами и перстнями. А Саша с Веней продолжают таскать с барахолки старую мебель. Привезли шкаф с полуразбитыми стеклянными створками — «Чтоб не пылилась посуда», полустул-полукресло с подлокотниками, но без одной ножки — «Ты же мечтала о кресле», продавленный маленький диван, на котором я едва уместилась в лежачем положении. Впрочем, диван был весьма кстати. У каждого появилась возможность отделить свой сон от остальных. Я выразила желание быть первой.

— Хорошо, будем спать по очереди, — согласились ребята.

Диван и посудный шкаф мы поставили на веранду, но оттуда пришлось убрать платяной и впихнуть его в гостиную между этажеркой и дверью. Кресло тоже осталось на веранде вместе с табуретками.

— На сегодня наш коэффициент 000388, — объявляет Саша.

Тьфу ты! Вещи мелькают у меня перед глазами, кочуя по маленькому жилому пространству из одного угла в другой. Я хочу остановить это движение, но чувство дома сопротивляется и расставляет предметы снова. Я говорю: «Отойди, ты загораживаешь мир!» А оно вешает мне над головой облезлый ковер. Чтоб не продуло. «Ты можешь простудиться, если прорвется ветер». В наборе с бельевыми прищепками дом одержал победу над ветром и над всем, что он приносит. Потом ему захотелось победить дождь. Он дал мне в руки зонт. Большой черный колпак, чуть порванный с краю, туда я поставила смачную заплату. А чтобы окружающая среда не смогла выкинуть какого-нибудь фокуса и смутить своим непостоянством, к окну был прилеплен градусник, и теперь Саша объявлял наряду с индексом температуру на улице.

— Сегодня плюс пятнадцать и 000394.

— Передохни немного, — сказала я ему. — Неужели тебе не хочется расслабиться, поваляться на диване в законный выходной?

— Зимой будем валяться, а сейчас нужно готовиться, — деловито ответил Саша и в тот же день привез из магазина две новые книги, которые были сразу выставлены в посудном шкафу. А в спальне над кроватью повесил ночник. — Вот, будем читать по вечерам.

И это не считая заготовки дров, сборов урожая и покупки одежды. У меня появились два равноценных свитера, две юбки, две пары новых колготок из галантерейного магазина, которые очень подходят к демисезонному полупальто и новым ботинкам темно-орехового тона. Так что весной и осенью я выгляжу более чем прилично. Но ведь весну и осень можно и растянуть. Помнится, в этом году я сняла пальто только в июне, а надела снова в конце августа. Если повезет с погодой, собираюсь протянуть в нем до января. В этом мне помогут два свитера, колготки и Сашины шерстяные носки. И еще зонтик, который я таскаю вместе с маленькой сумочкой на длинном ремешке. В ней зеркальце, носовой платок, листок из последней газеты и ключ от дома. Больше мне ничего не нужно. Не то что моим сожителям, вовлеченным в чехарду приобретений. В непрерывный поток вещей. Их суетливое барахтанье кажется мне смешным на фоне размеренных прогулок с Гарри в другом городе. В совершенно другом.

— Мне неудобно перед ребятами. Они вкалывают на работе и дома, а я, получается, бездельничаю, — делюсь я с Гарри своими мыслями.

— Ну хочешь, я тебя устрою на работу? Пока, правда, в нижний город.

— Было бы неплохо. Знаешь, я всегда мечтала о такой работе, на которой не нужно напрягаться и можно чувствовать себя как дома.

— Да таких сколько угодно. Например, корреспондентом в местной газете. Будешь сама писать статейки, которые вы сейчас добросовестно читаете.

— Как ты угадал?! Я мечтала об этом еще почтальоншей и переписчицей.

— Все! Считай, ты уже корреспондент. На днях договорюсь.

В довершение осенних пертурбаций Саша с Веней доставили с базара холодильник. С крохотной камерой, в которую еле влезают две банки или пакет молока. К чему эти разорительные покупки? Эта безумная трата денег?

— Наш индекс достиг четырехсот двадцати пяти пунктов, — пропыхтел Саша, еще не успев опустить холодильник на заранее расчищенное место — между шкафом и рукомойником.

Агрегат был настолько мал, что терялся среди других вещей, и под него пришлось пожертвовать одну из табуреток.

— Тебе больше не нужен самокат? — спросил на другой день Саша.

— Нет. Меня обещали устроить корреспондентом в городскую газету. Там наверняка есть служебная машина.

— Понятно. А мы собирались утюг покупать.

— Давно пора. Одежда даже в шкафу мнется, а мне, может, завтра в редакцию предстоит идти.

Однако на следующий день я в редакцию не пошла. Гарри не позвонил, и я решила, что у него не было времени договариваться. Зато вечером явились мои — ни самоката, ни утюга — и устроили целый спектакль, какие иногда передают по радио. Оказывается, они решили продать самокат первому встреченному на дороге. А тот их надул. Вместо двух десятирублевок сунул одну. Ребята спохватились, когда мошенник уже скрылся из виду, и теперь предъявляли друг другу претензии.

— Что за трагедия? Подумаешь, обманули! — я почему-то не разделяю их горя. — Да вы сами нарвались. Кто ж на дороге сделки заключает?

— Вот и сторожа так сказали, — удрученно махнул рукой Саша.

— Вы что, с такой ерундой еще к охранникам ходили?

— А, тебе не понять! Как и им. Тебя же никогда не обманывали.

Пусть я ничего не понимаю, но они надоели мне со своими жалобами. Хорошо, что сегодня я сплю на диване, подальше от их разборок. Хотя спать на веранде уже холодно. Даже с двумя обогревателями. И Гарри давно не звонил. Наверное, у него ничего не получилось с моей работой, вот и не хочет огорчать. Бог с ней, с работой, позвонил бы просто так.

Ребята изредка подтрунивают надо мной. «Наш специальный корреспондент нынче не в духе. Репортаж не состоится». У них-то самих работы хоть отбавляй. Саша получил должность бухгалтера с окладом в восемьдесят рублей. Он больше не терпит нареканий от начальства и носит галстук, который мы с Веней ему подарили на повышение. Вениамин перешел из кочегаров в дворники. Очищает город от снега. Вернее, только улицы, окружающие завод. А по совместительству охраняет склад готовой продукции. И оба мечтают о доме.

— Иметь бы такую работу, чтобы большую часть времени находиться дома! — заявляет Веня, отогревая руки у печки. Снег сегодня валит с самого утра, и наш новоявленный дворник, похоже, основательно промерз.

— А я бы не отказалась мир посмотреть. Интересно ведь знать, что где происходит.

— Для этого есть радио и газеты, — напоминает Саша.

— Я видеть хочу, — говорю я.

Увы, мужчины восприняли мои слова слишком плоско. Они купили телевизор. Естественно, черно-белый. Естественно, бывший в употреблении. Малость покарябанный и транслирующий лишь одну программу из Нижнего города. Для более содержательного вещания нужна антенна, но ребята и так все свои авансы — 70 рублей — истратили на приобретение нового украшения дома. Оно было водружено на тумбочку, с которой тут же смели телефон и радиоприемник. Телевизор поднял нас сразу на пятнадцать пунктов. Это были и часы, и радио, и вид из окна одновременно. Все друзья в восторге.

— Когда будете продавать его, продавайте в нашу сторону, — просит Паша, не отрываясь от экрана.

Раньше они с Петром заходили только на партию в покер. Это Веня принес со своего склада карты и обучил всех играть в дурака и покер. Теперь они играют с включенным телевизором, уже совершенно не смотря в карты. Не дом, а какая-то копилка развлечений. Я — пас. Я не играю, не слушаю. Только днем, когда никого нет, включаю тихонько телеприемник и смотрю. Может, это глупо, но мне кажется, что в нем вдруг появится Гарри. Что его обязательно должны показать в программе новостей или передаче о городе. Но каждый раз я ошибаюсь. Проигрываю в очередного дурака.

Ребята упорны в своих затеях. Они снова строят дом. На этот раз бумажный. Из журнала, который теперь постоянно болтается открытый на столе. Они выстраивают чертежи, составляют планы, с воодушевлением подсчитывают затраты: на территорию, материалы, коммуникации и прочее. Когда Саша сообщил стоимость начальных работ, мне сделалось дурно. Я поняла, что в ближайшие пять-шесть лет мы не осилим даже фундамент.

— Ничего. Потихоньку, — Веня не отчаивается. — Это же было твоей мечтой.

— Пусть мечтой и останется. Такие дома потихоньку не строятся.

Они уже перекинулись на интерьер. Объясняют Асе расположение комнат и мебели в них, вплоть до деталей. Она заносит всё на план. Наш дом весь завален планами. Схема правого крыла левого флигеля, проект санузлов, расстановка растений в зимнем саду. Сегодня я завтракала на модели открытой беседки в масштабе один к десяти. Первоисточник давно заляпан жирными отпечатками пальцев, чернилами, вареньем и чайными разводами.

— Во что мечту превратили! — показываю журнал Асе и прячу в тумбочку.

— Они для тебя стараются, — заступается она. — Не уходи!

— Я никуда не ухожу. С чего ты взяла? Зимой никто не уходит.

— Вообще не уходи. Они обязательно построят этот дом.

— Мне-то что? Пусть строят.

— Куда девается огонь?

— Что? — я не сразу соображаю, откуда голос.

Мы с Асей оборачиваемся. Возле печки сидит Вика и неотрывно смотрит на оранжевые языки, которые показывает ей пламя. Если бы не правила поведения в гостях, установленные для неимущих, она, кажется, сидела бы так часами.

— Вот вода — понятно, — продолжает Вика, — она переливается из одного места в другое, и, если бежать вдоль берега, можно проследить за одним из потоков. Огонь рождается на дереве или любом другом слабом материале, но из чего — неизвестно. И куда уходит потом? Он же не может раствориться в воздухе безвозвратно?

— Он уходит в тепло, которое ты сейчас поглощаешь, — говорю я ей, но Вика не удовлетворена моим ответом.

Я думаю над ее вопросом, перед тем как заснуть, лежа в постели с отодвинутым занавесом. Гостиная освещена верхним светом. За столом четыре игрока режутся в карты. Жарит печка — сегодня было минус двадцать на улице. Телевизор включен на полную громкость, там разворачивается какая-то комедия. Смотрю скорее по инерции — вряд ли там появится Гарри. Саша хохочет над каждой шуткой незадачливого героя, на каждом шагу попадающего впросак. Мне кажется, я вижу фильм в фильме, причем обе картины низкопробные. С некоторых пор я наблюдаю окружающую жизнь, словно в экране телевизора. Куда она движется? Чем все закончится? Я лишь сторонний наблюдатель, смотрю ли на экран, в книгу или в окно. Все движется мимо меня. Мужчины иногда расширяют мой кругозор. Они купили антенну, принимающую еще один канал.

— На сегодня наш коэффициент…

— Замолчи, пожалуйста! — я перебиваю. — До смерти надоело!

— Как с вами трудно! — Саша сникает.

Жаль его. Сначала Веня, теперь я. Но такова жизнь. Оказывается, временами она не имеет ничего общего со злополучными коэффициентами. Она объемнее цифр и не столь предсказуема, как математические действия.

— Что вы сделали в жизни, кроме как обставили ее удобствами для поднятия уровня? — справляюсь я у своих домочадцев.

— Я отправил на радио свою мелодию, — отвечает Веня. — Возможно, мы скоро услышим ее в профессиональном исполнении.

— Ты бы тоже могла принести им тот рассказ. Помнишь? — советует Саша.

— Он не мой. Я его содрала с того же радио.

— Вот видишь! — уцепился за мое признание Саша. — А с нас спрашиваешь. Почему ты пренебрегаешь домом, когда он становится все более пригодным для жилья? К осени начнем второй этаж надстраивать, а там, глядишь, и новый…

— Ах, оставь! Неужели вы всерьез верите в эти сказки? — я показала на ворохи их планов.

— Зачем ты стараешься быть хуже, чем есть на самом деле? Ты же не похожа на Марину, — Саша подумал несколько секунд и сформулировал по-другому: — Ты же не хочешь быть на нее похожа?

— Почему Вене можно было, а мне нельзя? Я же не касаюсь никаких твоих святынь, не беру ни машины, ни денег.

— Но я ведь не собирался уходить насовсем! — ляпнул Веня. Я видела, он моментально пожалел о том, что сказал. Но было поздно.

— А я собираюсь.

Наконец-то я сказала им. Хотя сейчас мое заявление не более чем дерзкая выходка. Я собираюсь уходить, но меня никто никуда не приглашает. Более того, тот, кто может пригласить, сам исчез неизвестно куда. Вот уже три месяца от него ни слуху ни духу. И напрасны мои броски к звонящему телефону, которые неизменно оканчиваются передачей трубки Александру или Вениамину… А Гарри появился только весной.

— Где был? Уезжал по делам. Почему не звонил? Оттуда, где я был, до ваших краев не дозвониться.

Но сейчас все утряслось. Вернулся даже с прибылью. Так что приглашаю тебя в ресторан.

Зимы будто и не бывало. Я снова в тающем городе. Гарри растопил все сомнения и фатальные предчувствия по поводу будущего.

— Мне кажется, всю эту зиму я проспала, — признаюсь ему за ужином в самом дорогом ресторане нижнего города.

— Но какие-то коэффициенты все-таки набрала?

— Да, сейчас у нас четыреста пятьдесят пунктов.

Не хватает пятидесяти пунктов, добавляю про себя, чтобы уйти из дома. Вернее; чтобы попасть в новый, более высокий. Именно пятисотый уровень дает право свободного переселения. Я узнала об этом на днях и храню в тайне от всех. По невозмутимому лицу Гарри не скажешь, знает он об этом правиле или нет. Саша с Веней не догадываются, это точно. Они стараются изо всех сил, чтобы обеспечить достойное существование в нашем доме, и не подозревают, что тем самым открывают мне путь к выходу. Они расчистили площадку во дворе и строят гараж. И хотя он очень напоминает сарай, но благодаря ему я приближусь к выходу еще на десять шагов.

Потом участки. Этой весной ребята закупили еще десять штук. Значит, за посадки мы тоже получим больше. Я помогаю рыхлить землю и собирать теплицы. Глупые, они радуются, что я снова пристрастилась к огородничеству. Но мне лишь бы получить дополнительные пункты, а там хоть трава не расти. Продолжаю копаться в земле, когда мужчины, умиленные моими стараниями, уходят смотреть футбол. Сегодня какой-то решающий матч. Я прихожу вымыть руки и заглядываю в гостиную, где они беснуются возле телевизора.

— Да это чистый пенальти! Смотри, как он его поддел!

— Но сначала тот залез в офсайд. Защитник-то оказался за спиной.

— А я думала, офсайд — это такая яма, в которой оказываются по нерасторопности, — ребята будто не слышали. Мне показалось, уйди я сейчас, никто бы не заметил…

С нетерпением жду новой покупки. Наш индекс, их индекс, просто индекс поднимается как на дрожжах. И вот я наблюдаю самое замечательное его увеличение. На целых двадцать номеров! Они приезжают на новой машине — разумеется, давно объезженной, все еще двухместной, но имеющей закрытый салон и удобоваримый серо-голубой цвет.

— Ну, какой у нас сегодня коэффициент? — допытываюсь я.

— 000495, — с готовностью отвечают ребята. — Еще пять пунктов…

Да, осталось всего пять пунктов, и я сама подыскиваю, что можно сделать для их преодоления. Дорога в большой город нам заказана. Новая машина хоть и выжимает сорок километров в час, но все же безнадежно устарела. А жаль! За один только въезд полагается номеров десять, не меньше. Для меня, как никогда, важны цифры. Но Саша с Веней, по-моему, не спешат их добывать. Они сажают цветы. Непривычное для мужчин занятие. Это будут белые флоксы, как они утверждают.

— Сколько за них дадут?

— Нисколько. Это просто красиво.

— Вам вишни мало? — говорю я, прикидывая, дадут ли за нее номера.

— В этом году мы будем с вишневым вареньем, — отвечают они.

Они будут два месяца ждать пяти ягод, а я уже съела сегодня граммов триста отборной черешни. Гарри купил. И он прав. Зачем корячиться на грядках с утра до ночи, когда можно съездить на рынок и купить любой плод? Я молчу, потому что Саша обязательно скажет: «Да он тебя покупает! Неужели ты не видишь?» Я все вижу. Но им станет легче без меня, я знаю. Спать будет просторнее, жить свободнее. Исчезнут лишние траты. Появятся новые уровни, далеко идущие планы. Дальше второго этажа. Для этого у них все есть. Все, кроме меня.

— Дай-ка твою руку, — просит Саша и защелкивает на моем запястье… я уж думала, наручники. Изящные маленькие часы на металлическом браслете. Рука сразу тяжелеет и холодеет. Вот кто меня действительно покупает.

— Сколько? — спрашиваю не глядя.

— Двадцать пять рублей. Они совершенно новые.

— Нет, в индексах?

— Угадай.

Я сижу в машине рядом с Гарри и как бы невзначай сообщаю ему о пятисотом коэффициенте. Между моим последним разговором с ребятами и этим моментом — пропасть, в которую я успела свалиться, оторвавшись от всего: от них, от дома, от друзей, от оставленного на столе открытого журнала.

— Я тогда не сказала тебе, что была точно в такой же ситуации.

— Когда? — Гарри смотрел на дорогу.

— Когда появилась здесь. Голая, с одним метром земли и с мечтами о большом доме. Только ты добился всего самостоятельно. Никого ни о чем не просил, никому не жаловался.

— Некому было. Знал, что, если буду загибаться, мне никто не поможет. Одинокие всегда лучше приспосабливаются, — Гарри повернул голову на миг и окинул меня серьезным взглядом. — Ты ведь тоже одинокая.

— Я?! Шутишь? Я ведь живу с двумя мужчинами.

— И тем не менее… — он сделал паузу, — ты с ними не живешь.

— Наверное, это так, — я тоже уставилась на дорогу, куда смотрел Гарри. Пейзаж менялся с бешеной скоростью, и у меня внутри все колотилось. — Моя ошибка в том, что я приняла их к себе. Сейчас мне кажется, я могла бы и одна выстоять. Пройти свой путь. И зачем я разрешила войти, да еще двоим сразу?

— Да, с двумя ты погорячилась, — усмехнулся Гарри. — Потому-то у вас и сложились такие ненормальные отношения.

— Почему ненормальные? Мы не ссоримся. Друг друга поддерживаем.

— Дело не в ссорах. Нормальными отношения между мужчиной и женщиной могут быть, лишь когда они остаются один на один друг с другом, понимаешь? Когда никто им не мешает смотреть глаза в глаза. Когда не с кем считаться, некого стыдиться. Разве ты не знала?

Я опускаю голову. Я действительно не знала. Гарри тоже замолчал, будто что-то обдумывая. Долгое время я слышала лишь звук мотора. И все-таки решилась первая.

— Ты… никогда не приглашал меня к себе в гости…

— Зачем в гости? — перебил он, и у меня сердце чуть не вылетело из груди. — Переезжай ко мне насовсем.

Где я?

— Боишься? — спросил Гарри, когда я миновала калитку. Он стоял возле распахнутой дверцы машины, опершись на нее и следя за моим приближением.

— Немного. Больше всего охранников. Вдруг они не разрешат переезд?

— Ну, этих вообще бояться не стоит. Скоро о них совсем забудешь. Высокий уровень и приличное состояние позволяют не считаться с окружающими. Садись!

Как, уже? Я стою спиной к дому, лицом к Гарри и открытому салону авто. Не предполагала, что будет так трудно переступить черту, отделяющую прежнюю жизнь от будущей. Зачем-то смотрю на часы. Единственное, что я взяла из дома. Кроме, естественно, одежды — легкого платья и туфель. Не знаю, вычтут от ребят эти пять пунктов за часы или оставят. Но назад уже пути нет. Я чувствую взгляд обоих сквозь тюлевую занавеску.

— Ну же! — Гарри приходится подталкивать меня. Он захлопывает дверцу и спустя мгновение оказывается рядом, у руля. Тонированное стекло, забор, почтовый ящик, обрешеченные окна, занавески. Дорожная пыль и стремительно увеличивающееся расстояние между мной и домом.

Мы заехали к нашим начетчикам, и Гарри уладил с ними все бумажные формальности. Я даже не выходила из машины. Он вернулся через пятнадцать минут, сказал, что все в порядке — меня выписали из «этого убогого жилища». Вместе с коэффициентами? — спросила я. «Нет, зачем, вещи же остались на месте, а там на тебя запишут мои».

Я стану богатой! Не знаю, когда это случится — через полтора часа, через два. Я забуду все свои невзгоды и невзгоды моих друзей. У меня будут новые друзья, с такими же домами и коэффициентами. А какой у меня коэффициент? Гарри так и не сказал. Впрочем, все равно. Главное, какой у меня дом. Одно-, двух- или трехэтажный? Из кирпича, из дерева или какого-то другого материала? Сколько в нем комнат? Уж точно не меньше десяти, а то и пятнадцати. Что-то я опять размечталась. Но теперь имею полное право. Я мчусь навстречу моим мечтам в автомобиле, таком же шикарном, как они сами. Мы миновали лес, озеро и, видимо, направляемся в те края, где мои бывшие мужчины зарабатывали на строительстве чужого дома. Может, они строили именно мой дом? То есть дом, в котором я собираюсь жить. Я смотрю на него как на подарок судьбы, который заслужила через страдания и страхи.

Гарри сбавляет скорость. Приехали? Последний шаг был слишком скорым. Зажмурившись, выхожу из машины. Широко раскрываю глаза — дворец! Двухэтажный, белый, блестящий. Но что я удивляюсь? Таким и должно быть то, во что влюбляются раз и навсегда. Такое впечатление, что он полностью из стекла. Это из-за огромных окон. Или дверей, не поймешь с первого взгляда. Они выходят на галереи и террасы, опоясывающие оба этажа. Впереди широкое крыльцо. Входная дверь тоже стеклянная. Перед домом бассейн с кристально чистой водой и дном из волнистого ракушечника. Посередине фонтан — сверкающий металлический шар, одетый водяным панцирем из струй. Неожиданностью для меня не стали лишь сосны. Они, как и рассказывал Гарри, обступают дом с трех сторон, расстилаясь кое-где кронами по скатам крыши. Ершистые ветки дотягиваются до круглого чердачного окошка, будто собираются прочистить его как следует.

Гарри взял меня под руку и повел медленно, давая возможность оценить обстановку. Вот открылась массивная калитка, и без единого скрипа. Вот первая ступенька. Такая удобная. Впрочем, как и вторая. Мы у двери. Через стекло хорошо видна светлая прихожая, которая вполне могла бы сойти за гостиную. Меня прошибает пот. Я смотрю на Гарри.

— Смелее! — он распахивает дверь.

Может показаться, что я не решаюсь войти. На самом деле я просто оттягиваю момент знакомства с моей новой оболочкой. Но Гарри ловким движением берет меня на руки и сам переносит через порог. Все происходит мгновенно. Я не успеваю ни о чем подумать, а мои губы уже касаются его рта, и мы оба застываем в пространстве прихожей. И странное чувство — мне не хочется двигаться дальше. Мое самое страстное желание сейчас — задержаться возле распахнутой двери на руках у Гарри, пусть и в подвешенном состоянии. Но нога предательски соскальзывает, упираясь во что-то твердое. Я держусь за плечи Гарри, чтобы не оторваться от него окончательно. А он переводит вторую мою ногу себе за спину. Теплые волны расходятся по всему телу. Я пытаюсь дышать глубоко, чтобы не захлебнуться в них. Очередной волной нас отбрасывает к вешалке, за которую я хватаюсь, как если бы по-настоящему тонула. Гарри рвет на мне платье, одновременно освобождаясь от собственной одежды… Получается, чтобы войти в новый дом, нужно, чтобы Гарри вошел в меня. Я обмякла и чувствую себя бесхребетной, как и висящая за спиной материя. Небывалое чувство растет во мне. Его внес Гарри, и теперь оно постепенно усиливается, распирая меня изнутри. Я ищу губами его губы. Взгляд упирается в высокий лакированный комод с зеркалом, в котором соединяются наши тела…

Я знаю этот дом уже достаточно хорошо. Огромная зала первого этажа. Здесь на кожаных креслах мы сливались с Гарри, когда он возвращался домой. И на лестнице с плюшевыми ковровыми дорожками в восемнадцать ступенек. И на высоких мягких стульях перед стойкой бара, только надо было заранее отодвинуть посуду. И что уж говорить о роскошной круглой кровати посреди спальни, где нам ничего не мешало превращаться в одно целое на всю ночь.

И дом мой выглядит как одно целое — кухня сливается со столовой, столовая с гостиной, гостиная плавно переходит в библиотеку и кабинет. Даже туалет и ванная с душем не имеют дверей. Поначалу я немного смущалась. Но быстро привыкла воспринимать это как лишний повод для близости.

— Что за голая женщина лежит здесь над софой? — только сейчас обратила внимание на интерьер. — Это твоя знакомая?

— Глупая, — Гарри проводит рукой по моим бедрам, — хотя и красивая. Ты ничего не смыслишь в искусстве.

Пусть я ничего не смыслю, но не хочу лежать в похожей позе. Встаю, накидываю на плечи золотистый шелковый халат — подарок Гарри, и мы выходим на террасу. Там мы лежим в широком шезлонге, а когда становится прохладно, идем принимать теплую ванну с ароматом фиалок и эвкалипта. Мы кочуем по дому целыми днями, и, чего бы я ни захотела, все тут же исполняется.

— Давай купим соковыжималку. Я буду каждое утро давить фрукты, потому что соки меня возбуждают сильнее вина.

— У меня уже есть.

«А у меня?» — подумала я. Я даже толком не знаю, что у меня есть. Надо будет совершить обстоятельную экскурсию, чтобы узнать, что скрывается за всеми этими шкафами, горками и комодами. Пока Гарри в отпуске, он сопровождает меня. Но скоро мне придется осваивать дом самостоятельно.

— А что у нас в правом ящике бежевого кухонного стола?

— В правом — ножи, в левом — вилки и ложки, — мы лежим на широком ворсистом ковре в холле и разглядываем узкие светильники, хрустальными каплями свисающие с потолка в нескольких местах.

— А где третий холодильник?

— В нише между стойкой бара и буфетом.

— Нет, это второй.

— Тогда возле балконной двери. В нем я обычно храню мясные продукты.

Значит, я тоже буду мясные. Я вспоминаю все вещи, которые когда-то хотела, но не могла купить. Получается негусто. Этот дом хранит гораздо больше. Он многофункционален, и далеко не все его возможности мне доступны. Нужно начать с самого простого, чтобы постепенно освоить все.

— Давай включим радио. Где оно у тебя?

— Не у тебя, а у нас… — Гарри задумался.

— Да ты, я вижу, и сам не помнишь, что у тебя где.

— Я его никогда не слушаю.

Гарри все-таки нашел источник радио. Принес из кабинета радиолу и поставил рядом. Теперь наша близость сопровождалась казенными репортажами с полей, где вовсю шел сбор урожая.

Я откидываю голову. Передо мной деревянные ножки мебели. И монотонный голос выдает одну за другой ничего не значащие цифры. Я отвыкла от цифр. Как быстро я забыла все, чем жила раньше: метры, рубли, коэффициенты. Минуты, часы, дни, года. Здесь я совсем не замечаю времени. Оказывается, уже конец лета, судя по урожаю. Но в доме всегда будет лето.

— А сейчас в рубрике «Писатели у микрофона» передаем рассказ начинающего автора, — донеслось по радио. И после паузы: — Маргарита Уютова. «Машина».

Я обомлела. Резко рванула с ковра. Гарри еле удержал меня и привлек обратно. Но сердце билось, как шальное. А Гарри выслушал рассказ спокойно. Даже зевнул пару раз и улыбнулся.

— Чего ты испугалась? Видишь, все хорошо закончилось.

— Я знала конец. Это же я написала. Еще весной отнесла в город, на радиостанцию.

— Как ты? А кто такая Маргарита Уютова?

— Псевдоним.

Я смутилась, потому что Гарри захохотал. Мне стало не по себе от его смеха. Захотелось одеться или завернуться во что-нибудь, и я подогнула на себя край ковра. Гарри унял веселость и простодушно взглянул на меня.

— Ну ладно, Уютова — понятно. А почему Маргарита?

— Она покровительница моряков, — сказала я, отвернувшись.

— А-а, — понимающе протянул Гарри. — Ты что, обиделась?.. Не обижайся. Рассказ-то хороший. Что ты, малыш? Прости мой смех. А правда, что вы того задавленного увезли к себе из-под носа у охранников?

— Нет! — всхлипнула я.

— Так и знал, что придумала. На самом деле такого быть не может. Ну успокойся! — он поцеловал мое плечо. — Забудь о прошлом. Зачем будоражить себя лишними воспоминаниями? Разве ты жалеешь, что приехала сюда?

— Конечно же, нет!

— Вот и славно… Маргарита.

На следующий день я попросила включить телевизор. Моя фантазия явно отставала от возможностей этого дома, но я должна была пройти его путь самостоятельно. Передавали футбольный матч. Гарри был равнодушен к спорту и удивленно поднял брови, когда я уселась перед экраном.

— Это какая программа? — спросила я. — Местная?

— Да. А что такое?

— Ничего. Просто у нас есть… То есть они сейчас, наверное, тоже смотрят.

— Кто «они»? — нахмурил брови Гарри.

— Болельщики.

— Я же просил тебя не вспоминать о прошлой жизни. Меня уже начинает раздражать эта ностальгия. Я понимаю, ты купалась бы там в роскоши… — он подошел и выключил телевизор. — Тебе мало моего дома?

— Что ты! Только здесь я поняла, что такое счастье. А про… болельщиков, извини, случайно вырвалось.

— Будь добра, в другой раз следи за своими словами. И за мыслями. Завтра я выхожу на работу, и у тебя будет много времени обо всем подумать.

Гарри покинул меня рано утром, лишь поцеловав на прощание. Я осталась одна в его доме. В моем доме. Сейчас самое подходящее время сделать его своим. Я приняла душ и, не одеваясь, обернув полотенцем мокрые волосы, прошлепала на кухню. Сварила кофе, полюбовалась из окна на бассейн. Металлический шар по-прежнему без устали источал искрящуюся воду. Следующим летом обязательно здесь выкупаюсь. Я подошла к третьему холодильнику и достала шматок ветчины. С ним и пустилась в одиночное плавание по дому. Я обошла все его отсеки, вначале чуть ли не бегом, потом замедляя шаг, потом еще медленнее, разглядывая каждую вещь, стараясь запомнить, где что стоит. У стеллажей с книгами не могла не задержаться. Не уйду, пока не прочту всех названий. Я обвожу взглядом полки и ненароком начинаю представлять, что все они заняты моими книгами. К нам приходят гости — они же мои читатели и почитатели. Сегодня, как никогда, много. Но и книг хватит на всех. Я беру один экземпляр за другим и вручаю каждому, приветливо улыбаясь.

— Что за кавардак ты устроила в библиотеке? — Гарри недоволен моими невидимыми успехами. — Сейчас же поставь книги на место! К восьми часам у нас будут гости. Исключительно деловые люди, не терпящие беспорядка. И постарайся быть с ними полюбезнее. От них многое зависит в нашей жизни.

На мне шикарное вечернее платье. Шелковое черное с отливом. Глубокое декольте, открытая спина и кружевные рукава-бабочки. В руках поднос с двадцатью пятью бокалами цветного стекла. Коньяк, шампанское, коктейли. Я спускаюсь по лестнице с этим грузом. Высокие и тонкие каблуки, словно барабанные палочки, отбивают по ступеням мелодию спуска. Когда я неудачно ставлю ногу, звук приглушается. Гарри будет сердиться, если что-нибудь упадет и разобьется. И это не из-за денег, хотя, конечно, бокалы стоят дорого. Ему не хотелось бы оплошать даже в мелочах и омрачить репутацию безупречного хозяина в глазах своих компаньонов. Но эти компаньоны…

До чего они несимпатичные — чванливые, надменные, невероятно толстые! И до того неповоротливые, что не способны даже развернуться, чтобы взять с подноса бокал. Приходится их обходить и выставлять бокалы прямо им под руку. На одном из таких виражей я чуть не упала. Подвернула каблук, но сумела удержать равновесие, перенеся тяжесть тела на носок. Гарри говорит, это очень важные люди, их прием требует соответствующих жертв. Туфли, платья, смокинги — все это необходимые аксессуары их жирных рож. И коктейли тоже. Кстати, я еще ни один не попробовала.

Пробираюсь к группе особенно грузных гостей, среди которых затесался и Гарри. Неужели при этих тоже существуют наблюдатели, ведущие учет их полной излишеств жизни?

— Маргарита, — представляет меня Гарри и незаметно подмигивает. — Покровительница моряков.

Но тем, кому меня представляют, недосуг повернуть головы. Похоже, они крепко ввинчены в плечи и не позволяют владельцам расширить свой кругозор.

— Мы и есть моряки! — гогочут они, хватая толстыми пальцами хрупкие ножки фужеров. — Бороздим просторы бизнеса! — их животы плавно колышутся.

— Вы торгуете? Чем же? — не удержалась я от любопытства.

— Деньгами, разумеется. Покупаем и продаем. Держим курс, как его… галс ценных бумаг в своих руках.

Я посмотрела на эти пухлые, утыканные перстнями кистеподобные отростки.

— Раз вы ведаете всеми деньгами, то наверняка знаете такую денежную единицу, как полкопейки! — с вызовом бросаю я.

— Мы сто рублей-то не знаем что такое, не то что пол… как? — уже целые бури разыгрываются на их телах.

— Иди, иди, наполни еще бокалы, — подталкивает меня Гарри.

Я с удовольствием удаляюсь. Заполняю поднос и снова гуляю с ним из комнаты в комнату. Смотрю на тесно сплоченную животами группу возле лестницы. Вчера мы с Гарри там… На том месте, где толстая жаба в смокинге тянет через соломинку красную жидкость и брызжет слюной на таких же черных отвратительных жаб. Гарри уже тут как тут. Он так ловко пролезает между ними, входит в любой разговор, вовремя бросив в массу острую шутку или занятный вопрос, так проворно меняет компании и темы…

— Ну как, наладил связи? — ничуть не сомневаясь в обратном, спрашиваю я, когда мы уже лежим в постели, уставшие после приема.

— Как всегда, — утомленно вздыхает Гарри. — Но ты тоже была на высоте. Как поддела одного своей полкопейкой!

— А когда ты устроишь меня корреспондентом в газету?

— Зачем тебе? Чего не хватает? Скоро у нас будет еще больше денег, — он поворачивается ко мне спиной. — Тяжелый был день.

— Но я же не из-за денег.

Хотя из-за них, конечно, тоже. Давно я не держала в руках купюры — ими полностью распоряжается Гарри.

— Не капризничай! — говорит он. — Не забывай, что я тебя содержу.

— Вот и дай мне возможность зарабатывать самой.

— Ну какой из тебя корреспондент? Пишешь ты плохо…

— Почему это?

— Потому что неправдоподобно! «Маргарита Уютова!» — передразнил он и громко фыркнул.

Я немного обиделась. Но виду не подала. Наоборот, старалась быть нежной и внимательной.

— Мы совсем не бываем в городе. А мне так хочется, — пробую получить вознаграждение за свою внимательность.

— Сейчас у меня много работы. Но мы обязательно выберемся на днях, — смягчается Гарри. — Я обещаю.

Он сдержал обещание лишь спустя две недели. В машине я не находила себе места. Специально села на заднее сиденье, чтобы избежать лишних расспросов. Вертелась, постоянно елозила от правого окна к левому. Естественно, Гарри заметил. Но надо отдать ему должное, виду не показал. Деликатно молчал всю дорогу. И я была ему благодарна за это. Особенно когда проехали озеро и я не смогла сдержать радостного возгласа, предвещающего начало воспоминаний. Потом был поворот на лес. Я стала прикидывать время. На этой скоростной машине мы уложились бы максимум в полчаса. Значит, через полчаса я увижу свой дом. Свой бывший дом. Возможно даже, кто-то окажется при нем — на огороде, возле гаража или туалета. Я не видела всего этого почти два с половиной месяца…

Я ждала дом, но он так и не появился. Потому что, не доезжая каких-нибудь пяти минут, Гарри повернул на другую дорогу. Он отправил машину в объезд… Ну и правильно. Хорошо, что не поехали мимо прошлого. Иначе неизвестно, чем бы наше путешествие закончилось. И я была еще раз благодарна ему… Но, видно, от судьбы не скроешься за поворотами. И как только мы, сделав солидный крюк, очутились у знакомой развилки, я увидела Пашу, шагающего на своих шарнирных ногах вдоль обочины. По одной походке и узнала. Я попросила остановиться, но Гарри будто и не услышал. Тогда я открыла дверцу и на полном ходу попыталась выскочить из машины.

— Ненормальная! — Гарри притормозил.

Паша выглядел таким же задумчиво-созерцающим, как и всегда. Ничуть не изменился. Впрочем, в течение двух с половиной месяцев люди мало меняются. Я подлетела к нему и быстро начала расспрашивать. Он обомлел от неожиданности, но отвечал четко и кратко, изредка задавая встречные вопросы, в основном сводившиеся к одному и тому же: «Ну а ты-то как?»

— У нас все хорошо. Все по-старому. Мы с Петей купили телефон. Теперь созваниваемся. Очень удобно. Саша ходит на курсы повышения квалификации. Скоро его сделают главным бухгалтером. А Веню уже повысили до заведующего складом. Их телевизор ловит три программы. Михаил — начальник бригады установщиков столбов. Неплохой урожай в этом году. Удалось законсервировать пятнадцать банок. А ты хорошо выглядишь. А в машине кто?

Тот, кто сидел в машине, начал сигналить, и мне пришлось закончить разговор, вернее, прервать Пашу на полуслове. На прощание я чмокнула его в щеку, за что получила пару язвительных реплик от Гарри.

Вся поездка насмарку. Я думала только о том, что сказал Паша. Три программы. Старший бухгалтер. Завскладом. А я по-прежнему никто. Ничтожество, затесавшееся среди красиво одетых, состоятельных, реализовавших себя людей. Я здесь в качестве приложения к Гарри. Держу его под руку и стыжусь самой себя. Он ничего и слышать не хочет про работу — ты нужна дому, в нем работы хватает.

Опять я весь день одна. На улице дождь, и уже давно осень, но по соснам за окнами этого не скажешь. Они бодры и зелены, а ливни им только на пользу. Дом также не изменился, только кондиционеры усиленно гонят теплый воздух вместо холодного. Мне всегда тепло. И сытно, и мягко, и немного лениво. Может, выпить вина, как вчера? Нет, Гарри будет недоволен. Да и хмель быстро выветривается из головы, оставляя пьянящую скуку. Ни телевизор, ни радио не функционируют. Для моего же блага, как объяснил Гарри. Телефонная связь на время прервана. Можно слушать магнитофон и смотреть фильмы на видео. Есть еще компьютер, но я не умею им пользоваться. Ну и читать, конечно, тоже можно — библиотека в моем распоряжении.

Я ставлю кассету с комедией, включаю магнитофон на прерванной со вчерашнего дня записи, беру в руки первую попавшуюся книгу… и смотрю на дождь. Слушаю его. Потому что он единственное живое существо в этом доме. Все остальное статично, мертво, изношено. Окружающие вещи больше не вызывают во мне участия, я не радуюсь их существованию. Дождь заполняет дом. Стучит по стеклам, по галереям и перекрытиям, по плетеному креслу возле перил. Бьет по фонтану в бассейне и по стоячей воде. Я подхожу к окну. Хочу глотнуть свежего воздуха взамен кондиционера. Ощутить запах настоящей сосны, а не ее экстрактов в шампунях и распылителях. Дергаю ручку… Здесь не открывается. Пробую другое — то ли окно, то ли дверь. Тоже не поддается. Следующее — тот же результат. И так по всему этажу. Бьюсь во все окна, пытаясь сделать из них двери. Напрасно! Они словно вросли в рамы и превратились в муляжи.

Но ведь мы как-то выходили вдвоем. Вчера еще сидели на террасе за тем столиком с промытыми дождем тарелками от пудинга. Неужели рамы настолько разбухли от воды? А входная дверь? Уж ее-то, надеюсь, не заклинило. Спускаюсь в холл, иду в прихожую. Спешу, словно боюсь опоздать. Возможно, из-за этой нервозности и не получается с первого раза открыть… Дергаю сильнее. Наконец догадалась проверить на просвет замок. Он заперт! Я заперта! И это сделал не кто иной, как Гарри.

— Ты боишься, что я сбегу? — только поздно вечером я смогла адресовать ему этот вопрос.

— Кто тебя знает? — пожал он плечами. — Ты все время норовишь куда-нибудь улизнуть. Порой я смотрю на тебя и не могу понять, о чем ты думаешь.

— Разве обязательно знать, что человек думает каждую минуту? Мне за минуту приходят десятки мыслей, и большинство я не запоминаю.

— Зато ты хорошо помнишь свой бывший дом и постоянно досаждаешь мне воспоминаниями о нем.

— Да! Потому что из того дома я выходила свободно, когда и куда хотела! — крикнула я и усмехнулась своим словам. Вот и вышла.

— До чего же ты глупа! — нравоучительно начал Гарри. — Хороший дом тем и отличается от плохого, что его не так-то просто покинуть. Он держит тебя.

— Ты держишь меня. Это ведь ты запер все двери и окна. А в моем доме…

— Замолчи! — Гарри шагнул мне навстречу и остановился, сжимая кулаки. — Если ты еще раз вспомнишь свой вонючий дом и сравнишь его с моим… — говорил он зло и спокойно.

— То что?

— То мне придется выбить из тебя эту ересь. И двери я не открою. Придется тебе привыкнуть к мысли, что ты останешься здесь ровно столько, сколько я захочу. Советую принять ее как можно скорее. Еще спасибо скажешь. Сегодня я сплю в кабинете, — добавил он, уходя.

Хоть в ванной. Посмотрим, насколько ему будет легко привыкнуть к мысли, что я выберусь отсюда, когда захочу… Я проснулась с ясной решимостью во что бы то ни стало сегодня же покинуть дом. Но тут же столкнулась с первым препятствием — не нашла в доме одежды. Абсолютно никакой. В этот раз Гарри позакрывал все шкафы. Я хожу голая и ищу, чем бы прикрыться, но, кроме одеял, занавесок и скатертей, ничего нет. Очутившись в прихожей, вдруг вспоминаю о разорванном платье и старых туфлях, которые были выброшены в мешок для хлама и спрятаны в нишу в ожидании вывоза мусора. А поскольку последнее время Гарри боялся лишний раз открыть входную дверь, то и мешок должен быть еще на месте. Так и есть.

С омерзением роюсь в его грязных носках, трусах и носовых платках… И нахожу рваное платье и мои лодочки. Хорошо, он не догадался спрятать иголки с нитками, а уж опыта шитья мне не занимать. Скоро я вновь оказываюсь в своем изначальном и более привычном наряде. Значит, можно идти. Но как?!

На всякий случай опять обошла все окна и двери, проверяя на крепость каждую. Бесполезно. Они слушаются Гарри, а не меня. Перебираю в уме все наружные детали дома… Окно! Маленькое чердачное глухое окошко. Оно так одиноко смотрелось в мой первый день здесь… так же, как теперь выгляжу я. Я взбираюсь на самый верх. Дверца на чердак без замка. Видимо, не успел поставить. Влезаю в пустое темное помещение, освещенное крохотным спасительным окном. Я думала, оно больше. Но рама с простой задвижкой. Я боюсь дотронуться. Мне кажется, что, если я дерну, окно благодаря какому-нибудь невидимому механизму захлопнется, еще и зажмет мою руку.

Кончиками пальцев касаюсь задвижки. Она моментально открывается с крючка. Рука проходит дальше. Свежий воздух моментально заполняет легкие. Вот уж не предполагала, что вид открытого окна так волнует. Он придает силы. Я высовываюсь в отверстие — снаружи молодые ветки сосен и покатая крыша галереи. И то и другое более чем ненадежно. Но другого пути нет. Осторожно выползаю, опираясь на кровлю и перебирая руками колючие иглы, скатываюсь. У самого карниза удается зацепиться за колючую ветку и развернуться ногами вниз, но все равно они соскальзывают, и я не могу ухватиться за гладкую поверхность…

Вишу на скате, руки будто вросли в карниз, ноги болтаются, я их почти не чувствую. Требуется еще одно движение. Страшно рискованное, но единственно верное. Мысленно наполняюсь решимостью… Все, больше висеть не могу. Я разжимаю пальцы…

Никогда не думала, что человек падает так медленно. Я отделилась от крыши и оказалась в невесомости. Перед глазами мелькнули стойки, перекладины, интерьер второго этажа, какие-то стулья, перила. Я дала команду рукам бросаться на них и не отпускать ни при каком раскладе. Перила я пролетела, но зато удалось схватиться за балюстраду. Железные витые прутья вонзились в кожу. Я поняла это по красным следам, которые оставляли мои ладони, когда медленно съезжала вниз. Подо мной вода. Фонтан с металлическим шаром немного в стороне. Если я лечу, то его не задеваю.

Не успеваю рассчитать прыжок, но уже ударяюсь ногами о дно и захлебываюсь в брызгах. Холод пронзает конечности. Куда девалось мое умение плавать?.. Кое-как выныриваю и догребаю до бордюра. Выбираюсь на дорожку. Платье и туфли на мне. Позади запертый дом, впереди еще одно препятствие — забор. Довольно высокий, но есть перекладины, по которым можно взобраться. Что и делаю. Я почти на свободе. Передохну чуточку, восстановлю дыхание. Переношу вторую ногу и с ужасом обнаруживаю, что на внешней стороне забора перекладин нет, а внизу стоят какие-то люди в форме. Местные охранники?

— Вы кто? — это их первый вопрос. Наверняка последуют и другие.

— Я — человек. Я здесь живу, — стараюсь говорить спокойно.

— Живете на заборе? Что-то мы раньше вас не видели. Давно здесь?

— Три месяца. И не на заборе, а в этом доме. У Гарри, — я киваю на сосны.

— Так-так. А почему же он нам об этом ничего не сказал? Ну-ка вытряхивайтесь оттуда! Живо! Будем разбираться.

Я закрываю глаза и прыгаю. Если суждено разбиться, то пусть это произойдет вне чужого дома. По крайней мере, меня не будут считать воровкой. Я приземлилась на все четыре конечности прямо под ногами у охранников и сидела еще несколько секунд, лихорадочно прокручивая в голове ситуацию. Оказывается, меня никто не думал регистрировать. Я находилась в доме на нелегальном положении, а в действительности меня нигде уже не было. Даже под забором. Но, может, где-то все-таки есть? Выпрямляюсь и выдаю новую версию:

— Я здесь случайно. Зашла в гости, и меня закрыли. Но я ничего не взяла, — протягиваю окровавленные руки. — Мой коэффициент 530. Номер дома 854.

— Ну и идите туда, откуда пришли. И побыстрее! Иначе мы вас оштрафуем.

Но не успели мы расстаться по-хорошему, у забора возник Гарри. Видно, у него отличная интуиция. Или доложил кто-то. Машина стояла далеко в стороне. Он крался пешком, чуть ли не на цыпочках.

— Это что, ваше? — кивнули на меня сторожа.

— Да-да. Мы сами разберемся. — Гарри махнул им рукой, а когда те удалились, наконец обратил на меня внимание: — И это твоя благодарность за все, что я сделал?!. Лучше бы я завел собаку. Пользы куда больше.

— Я всего лишь хотела выйти из дома, — заскулила я.

— Я запретил тебе выходить.

— Ты запретил мне вспоминать о моем доме. И только.

— О чьем доме? — Гарри надвигался, как каток, трамбующий асфальт на дорогах. Но я-то не асфальт.

— Ты сам не зарегистрировал меня в нем. Как я могу называть его своим?

— А ты думала, что получишь мой дом со всем его содержимым — обстановкой, вещами, коэффициентами — просто так? За красивые глаза? — он говорил размеренно, властно, четко проговаривая каждое слово. — Что я переведу на тебя все свои деньги и ты будешь распоряжаться ими, как вздумается, шляться, где угодно, уходить, возвращаться, когда приспичит? Нет, милочка, такое могло быть только в твоем идиотском рассказе.

— Я вообще не видела ни денег твоих, ни коэффициентов! — ору я в ответ. — А дом… У меня будет в тысячу раз лучше.

Лишний раз убедилась, насколько некрасиво он смеется. Его смех напоминает гогот его жирняков на приеме. Многому он научился у них, наладил связи.

— И мужчины мои в тысячу раз лучше тебя…

Я не успела закончить. Хлесткий удар по лицу отбросил меня к забору. Удержалась на ногах, но перед глазами все поплыло. Красная от напряжения рука, сжатая в кулак, перекошенное лицо, синее небо, дорога.

— Саша! — кричу я, как когда-то кричала, свалившись в яму.

Но никакого Саши нет и в помине. И Вени тоже. Так надо найти их, и я снова буду сама собой. Это же так просто. Я даже улыбнулась легкости выхода. Мою улыбку, несомненно, заметил этот гад, потому что вытаращил глаза, отпрянул, как от помешанной, и даже не препятствовал, когда я, отлепившись от забора, шатаясь, но все так же блаженно улыбаясь, прошла мимо.

Мечты сбываются

Сейчас, когда я осталась одна и страх возможной погони потихоньку рассеялся, до меня дошло наконец, что уже глубокая осень и я совершенно мокрая. Стало до того холодно, что тело начало содрогаться крупной дрожью, и зуб на зуб не попадает. С платья стекает вода из бассейна, а из глаз капают слезы. Выливаются соленые моря, а с ними уплывают и корабли с грузом романтических иллюзий и воодушевленных сантиментов. Острые мачты задевают края век, отчего щиплет глаза, и я пытаюсь поскорее смахнуть последнюю флотилию.

Вот, значит, каковы нормальные отношения между мужчиной и женщиной? Мне становится стыдно за них. За всех женщин и всех мужчин. Особенно за себя и Гарри. Тщетно мы пытались воссоединиться в многочисленных углах его дома, в невообразимых позах, с множеством ужимок и вздохов. Это изначально было обречено на провал. Мы из разных домов, разных уровней, разных, ни в чем не пересекающихся жизней. Я еще хорошо отделалась. Разбитое лицо, порванное мокрое платье, содранные руки и три месяца глупостей — не такая большая плата за освобождение от зависимости.

Сзади неслышно подкралась машина, выросла слева жирным черным пятном и, резко выдохнув клаксоном, промчалась дальше. Я вздрогнула, шарахнулась в сторону, чуть не упала. Должно быть, я сейчас выгляжу, как нищенка. Только часы… У меня на руке были часы — подарок Саши и Вени. Где они? Остались в мусорном мешке? Или еще с первого дня валяются где-нибудь за вешалкой в прихожей? Пытаюсь восстановить картину. Нет, лучше не стоит. Пусть это тоже будет часть платы за свободу. Только теперь я не смогу контролировать время в дороге. Не узнаю, когда примерно окажусь дома. Шаги считать бесполезно — их число надо знать заранее. Итак, я осталась вне времени и вне пространства. Но есть направление, и есть цель. Я ускоряю шаг. Пусть я дойду лишь к завтрашнему утру или вечеру — не беда. Дорога домой — самая короткая из всех дорог.

Наверняка так же возвращался Веня после своей неудачи с Мариной. Зачем мы рвемся из дома, зачем не ценим самого дорогого, что у нас есть, на что положена жизнь? Ведь дом — это и есть овеществленная жизнь. Ничего другого нам не дано в этих краях. А ведь у меня кроме вещей дома остались мои близкие люди. Они не станут ничего спрашивать, поймут все без слов. А я отогреюсь немножко и сама начну рассказывать… Буду рассказывать моим мужчинам о том, какие они замечательные. Умные, сильные, благородные, красивые. Как я люблю и ценю их.

Устала, нет мочи. Ноги подкашиваются, словно я на высоких каблуках. Как быстро я стала уставать. Раньше могла спокойно идти хоть весь день. Но, кажется, я вижу поворот на озеро. Значит, скоро и грибной лес. Надо прибавить. Не оступиться бы и не приземлиться в лужу. Начинаются дома. Хоть и чужие, но они прибавляют мне сил. На последний рывок должно хватить. Еще не стемнело, и значит, я увижу свой дом при свете.

Время поворачивает вспять, дорога и все, что было на ней, мгновенно исчезают, когда кончаются чужие и начинается мой дом. Закатное небо накрыло его розовым абажуром, и вычерченные в памяти силуэты наконец-то слились с реальными. Я дома. Ноги не идут. Остановились в нескольких шагах от калитки. Сердце тоже замерло. Я приказываю. Я хочу. Я умоляю. Может, увидят из окна. Но шторы в гостиной и на веранде задернуты наглухо. Еще бы — как-никак глубокая осень. Снова едет машина. И снова черная. Не раздумывая, бросаюсь в калитку и взбегаю на крыльцо. Стучу в дверь… Сильнее. Машина проехала. Можно слушать.

Все очень тихо. Никаких шорохов, кроме тех, что произвожу я. Стучу по стеклу. Дергаю дверь… Возвращаюсь к калитке и выхожу на дорогу с южной стороны дома. Прислоняюсь лицом к холодному окну гостиной. За клетчатой занавеской еще одна, неизвестная мне материя. Новая штора. Плотная, не пропускает ни сквозняков, ни света. Впрочем, и так понятно, что внутри никого нет. Стучи не стучи. Могу только разбить градусник… Где они? Ушли? Уехали? Сбежали? А Паша говорил… Да, мало ли, что Паша говорил? Я отступаю и оглядываю дом издали. На крыше возле конька появилась маленькая антенна. Они просто уехали в город и скоро вернутся. Надо подождать.

Разумеется, ключа у меня нет. Я не брала его, уходя из дома. Выбить стекло? Никогда. Никогда не подниму руку на родное. Обхожу владения, какие доступны. Сквозь щели гаража высматриваю машину. Ее там нет. Значит, точно в городе. А туалет гостеприимно открыт. Посетила его с горя. За что еще зацепиться? Огород пуст. Теплицы собраны и закрыты в сарае. Даже непонятно, был ли урожай и каким он был. А флоксы все-таки цвели. Я нахожу остатки засохших соцветий перед крыльцом. Сажусь на ступеньки, обхватывая колени. Дрожу и продолжаю ждать. Чувствую, как температура окружающего воздуха падает, а моего тела, наоборот, повышается. Небо хмурится и начинает моросить. А на моем платье еще прежняя вода не высохла. Эх, короткий у нас все-таки козырек! Надо будет сказать ребятам, чтобы надставили. Прижимаюсь спиной к двери и утешаю себя, как могу. Я дома. Я дома. Я дома.

Над головой внезапно вспыхнул свет. Я вскрикнула от радости и вскочила. Всего-навсего загорелся номер дома. Он зажигается автоматически, когда начинает темнеть. В который раз обхожу вокруг, чтоб хоть как-то согреться. Дождь усиливается. Тычусь лбом в непроглядную темень окна. И вдруг слышу… звонит телефон. Наш телефон. Это, вероятно, Веня или Саша. Кидаюсь к двери и сильно колочу в нее. Дверь прочная, из добротных досок — Саша собственноручно отбирал каждую. Я кричу им, что я здесь. Но как тут докричишься? Звонок на минуту затих. Потом загремел снова.

Я отпрянула от двери. Мне показалось теперь, что это Гарри. Он выследил меня и собирается приехать, чтобы предъявить свои права. Ведь я уже выписана из этого дома. Выходит, мне здесь не место, и в любой момент меня можно схватить как воровку. Во что бы то ни стало надо дождаться ребят. Но здесь оставаться опасно. Меня раздирают сомнения. Дождь лупит, уже не стесняясь. Холодно и гадко, и я не вижу никакого другого выхода, кроме как уйти.

Бреду прочь от моего родного дома. Сама не знаю, как это получилось. На цыпочках прохожу мою бывшую сторожку, где хранится журнал моей жизни, в котором, возможно, меня уже нет. И точно, я себя уже не чувствую, иногда только реагирую на уколы ледяного дождя. Возобновились угрозы со стороны машин. Они просвечивают меня фарами и сигналят. Их можно понять. Еще одна несуразица возникла на пути, того и гляди, задавишь. Мое существование так же нелепо, как и мой вид. В цветастом штопаном платье и модельных туфлях я ползу посреди холодов и размытой дороги. Неужели все начинать сначала? Где взять столько сил? Если бы у меня еще остались часы! Их можно было бы продать за двадцать рублей, а на вырученные деньги сколотить сарайчик, купить печурку и какое-нибудь облезлое одеяло. Но у меня нет часов. И новых начинаний мне не выдержать.

Колючий дождь постепенно переходит в мокрые хлопья снега. Осень превращается в зиму. Я уже ничего не успеваю построить. Над головой черное небо и белый снег, мои руки с ним одного цвета. Впереди и сзади безысходность. Но между ними проглядывает узкая и тусклая полоска света. В доме Аси и Вики горит лучина. Наконец я хоть куда-то дошла.

— Господи! Что с тобой? Что случилось? Откуда кровь на лице? Почему ты в таком платье? Ты насовсем?

Вопросы обрушиваются на меня посильнее ливня. Я не отвечаю, валюсь с ног, и девочки едва успевают подставить под меня картонную кровать…

Приоткрываю глаза. Видимо, долго была без сознания. За это время раскочегарилась печка, и на ней в маленькой жестяной миске булькает вода. Картина из давнего прошлого. Я лежу на единственной в доме кровати. И вообще в этом крошечном деревянном домишке все в одном экземпляре: тарелка, кружка и ложка, одно одеяло, в которое я завернута. А людей двое. Ася и Вика суетятся вокруг меня, подкладывают в топку хворост, переливают воду. Заметив, что я очнулась, они убыстряют движения. Ася легонько вытирает мне лицо тряпкой, смоченной в кипятке.

— Как ты выжила там, в чужом доме? — сокрушается Вика.

Как они тут живут, удивляюсь я. Ведь и развернуться негде. Хлипкая кровать, сделанная из бывшего дома-коробки, в стенах между досками огромные щели, завешанные Асиными рисунками. Я поднимаю голову, но не разглядеть ни одного. В глазах одни круги, преимущественно оранжевые — результат долгого наблюдения за огнем, который пляшет перед самым носом. Печурка чересчур открытая и установлена впритык к кровати.

— Давно печку купили? — слабо интересуюсь я.

— На прошлой неделе. Я как раз на работу устроилась. Выпей горячего! Вот хлеб, — Вика протягивает мне кружку, Ася — ломоть лежалого хлеба.

Я приподнимаюсь, чтобы попить. Оказывается, на мне кроме одеяла еще шерстяная кофта. В общем, все, что есть теплого в доме, на мне. И еще я вливаю в себя целую кружку обжигающей жидкости.

— Не знаете, где мои?

— С ними все в порядке, — не поняла Вика.

— Да. Только редко дома бывают. Петя говорит, они постоянно в городе.

— Да, и сейчас, наверное, там.

— Они возвращаются, — убеждает Вика. — Мы их приведем. Мы сбегаем.

— Ничего себе «сбегаем»! От вашего дома часа полтора. И потом, они могут сегодня не прийти ночевать. Успокойтесь. Сядьте. Хотя вам и сесть-то некуда.

Я поджимаю ноги и смещаюсь на вторую половину кровати. Печка накалена до предела. Огонь трещит, разворошенный еловой веткой. Того и гляди выпрыгнет. Девочки подкладывают еще дровишек. Они стараются изо всех сил, и даже больше. Я принесла слишком много проблем, с которыми им трудно справиться. Так уж повелось, что я всем приношу одни хлопоты. Они путешествуют вместе со мной из дома в дом. Я доставляю их, словно ненужные и нежелательные письма. Но этим девочкам нельзя оставлять такого рода корреспонденцию. Они слишком слабы.

— Я пойду. Спасибо вам. Мне значительно лучше.

— Куда ты? — Вика пытается уложить меня на место. — Мы сходим…

— Нет-нет, я сама. Мне еще нужно зайти к Михаилу. Не провожайте. Спасибо за все.

Встаю, делаю два шага, и я снова на улице. Снежный дождь закончился, но поднялся ветер. Преодолевая его порывы, кое-как добредаю до очередного убежища. Симпатичный кирпичный домик, два на три метра. Печная труба уже не дымится, но внутри чувствуется тепло от недавнего протапливания. На мой стук открыл Миша и застыл на пороге, загородив своей мощной фигурой проем.

— Ничего себе! — пробасил он. — Откуда ты взялась? Мы уж думали, хорошо устроилась, живешь припеваючи, про нас и думать забыла.

— Вот, вспомнила. Можно войти?

— Конечно. Проходи. Присаживайся. Вид у тебя неважнецкий.

Соня с Кирой сидели на кроватях, причем каждая на своей. Была еще и Мишина, на которую он меня и усадил. Все три ложа располагались по периметру: вдоль узких стен постели девушек, вдоль широкой — Михаила. В углу высокая печь, посередине стол без всяких стульев. Видимо, его придвигали к сходящимся углам кроватей, когда садились есть.

— Сколько времени? — спросила я, пока девочки с нескрываемым любопытством меня оглядывали.

— Не знаю. Сейчас включу радио, — Михаил повертел ручку приемника. Но тот не издал ни одного звука. — Должно быть, после одиннадцати.

— Вы уже спали, а я вас разбудила, — вздохнула я.

— Нет! — заволновалась Кира. — Мы совсем не хотим спать. Еще успеем выспаться. Ну давай, рассказывай, — она устроилась поудобнее, облокотившись на взбитое комом одеяло.

— После. Я очень устала, — голова раскалывалась пополам: одна половина хотела прилечь, другая вообще ничего не хотела.

— Ты что, не видишь, человек устал с дороги? — набросилась на подругу Соня.

— Хорошо. Переночуешь у нас, а утром расскажешь, — согласилась Кира.

— Оставайся на моей кровати, — дал команду Михаил. — Она шире.

— А ты? — голова сама собой опрокинулась на подушку.

— А я лягу к Кире.

— Почему к Кире, а не ко мне? — громко возмутилась Соня.

— Могу и к тебе. Мне все равно.

— Как это тебе все равно?! — подала голос Кира.

Женщины принялись спорить, с кем должен лечь их единственный мужчина. Миша делал тщетные попытки их успокоить, заявив, что в конце концов пойдет ночевать на улицу. Начался галдеж, который не дает мне уснуть. Это ведь я его виновница. Михаил мечется между двумя кроватями, и каждая из девушек поочередно вцепляется в него и тянет на свою территорию.

— Да угомонитесь вы! — взревел Михаил. — Все, хватит! Я лягу на полу. Ты дашь мне одеяло, а ты подушку.

Выключается свет. Шуршание с перетаскиванием вещей. Потом затишье. Но скоро препирательства возобновляются, хотя и шепотом.

— Иди сюда! Ты же хозяин и не должен спать на полу.

— Нет, пусть спит, раз не хочет выбирать.

— Ну что мне, с ней, что ли, лечь? — вступает приглушенный мужской бас.

— Еще чего! Тогда так: полночи со мной, полночи с Сонькой.

— Вот уж дудки! Буду я посреди ночи по кроватям скакать! Что мне, делать больше нечего?

Бедные, неужели они всю жизнь будут так? «По кроватям скакать?» Да, отношения здесь тоже далеки от нормальных. Злобное шипение не прекращается, но мне удается отделаться от него на какое-то время.

— Это же ты сказала, чтобы она ночевала у нас. На отдельной кровати, — доносится до меня сквозь сон.

— Я ничего про кровать не говорила. Я только хотела, чтобы она рассказала, а ты меня перебила. Пожалела, видите ли. Да она лучше нас живет в тысячу раз.

Или это все-таки сон? Ночной кошмар. Снова шепот. Нет, это определенно обо мне. Уже в открытую, громко, не стесняясь. Меня пробивает озноб. Становится холодно и жутко, словно я вновь пытаюсь пробиться сквозь запертые двери. Но эти двери, я надеюсь, открыты. Гостеприимно распахнуты передо мной. Встаю и, пошатываясь, пробираюсь на выход.

— Уже уходишь? — сладким голосом отзывается из своего угла Кира. — Хоть отдохнула немного?

— Да, спасибо! — я перешагиваю из одной темноты в другую.

— Ты заходи! Мы всегда рады, — виновато добавляет Соня.

И Михаил смачно храпит в знак согласия. В каком месте, черт его знает… У меня остается только один адрес. Петя и Паша. И он, пожалуй, самый подходящий из всех. У них есть телефон, а значит, связь с домом. Нет женщин, значит, не будет ругани из-за коек. Да и жизнь у них более обустроенная и стабильная, чем у остальных. Тащусь из последних сил по этому самому дальнему адресу. В кромешной тьме нахожу дом. Открывают не сразу. Конечно, уже давно спят. Даже не представляю, что меня ждет.

— Ты пешком? — первый вопрос Пети, который он извлек из глубин своего сонного сознания. Но тут же спохватился: — Ты вернулась?

— Да, — отвечаю незатейливо.

— Паша, вставай! Мы знали, что это случится, — он провожает меня внутрь и с каждым шагом оживляется все больше.

Ничего не понимающий Павел поднимается с постели и смотрит на меня, как на продолжение сна.

— Мы знали! — продолжает крутиться Петя. — Вернее, Саша с Веней говорили, что ты вернешься, — знал бы он, как меня вдохновили эти слова! — Да ты же вся мокрая! Под дождь попала?

— Нет, в бассейне искупалась.

— Ну-у, если ты шутишь, значит, все в порядке. Проходи сюда, ближе к нагретой печке. А, еще не остыла. Вот полотенце, оботрись.

Я и не сразу заметила, что у них новый дом. Более просторный. Метра три на четыре, поделенный перегородкой на две комнаты. Мы сидим сейчас в спальне с каменной печью, двумя самодельными кроватями, столиком и телефоном, над которым навис светильник с колпаком из газеты.

— У вас телефон, — показываю я.

— Да-да, сейчас, — Петя все понимает. Он уже у аппарата. Набирает номер и долго держит трубку, сосредоточенно слушая. — Никого нет. Но ты не расстраивайся. Обязательно вернутся. Они всегда на ночь возвращаются. Задержало что-то в городе. Ложись пока отдохни. Я поесть приготовлю.

— Я приходила, а их не было. И ключ не взяла, — я сочла нужным объясниться.

— Конечно, оставайся. Я буду звонить каждые десять минут.

Паша все еще сидит на своей кровати и вникает в происходящее. Я прилегла на Петину. Прикрыла глаза и почему-то сразу ощутила прилив тепла во всем теле. Оказывается, это Павел накрыл меня двумя одеялами, а сам скрылся в кухонном отсеке. Тихо позвякивала посуда. Хозяева еле слышно переговаривались. Но я не прислушивалась. Потом появился Петр, чтобы снова звонить по телефону. И опять долго стоял с трубкой, выжидающе глядя в пол.

— Жаль, что мы еще не купили машину, а то бы тебя отвезли, — он заметил, что я не сплю.

— А смысл? — отозвался из-за перегородки Паша. — Ключа-то все равно нет.

— Но если бы ребята оказались дома… — поправился Петр.

— Собираетесь покупать машину? — спросила я.

— Копим, — деловито сказал он и удалился на кухню.

Скоро они принесли целую миску душистой геркулесовой каши. Горячей, сдобренной маслом, аппетитной. Как давно я не ела простую кашу, как соскучилась по ней, как изголодалась.

Уплетаю за обе щеки. Тарелка быстро опустела, и я снова легла. Каша сморила окончательно. Я задремала, но сон был неспокойным. Постоянно просыпалась и всякий раз видела одну и ту же картину: горит верхний свет, рядом с аппаратом стоит Петр и набирает номер. Напротив на кровати Павел что-то зашивает. Неумело, неловко, тыча иголкой в пальцы и очень близко поднося материю к глазам. Мне хочется встать, помочь ему, но я даже слова сказать не могу и ухожу обратно в мой сон. А может, это и есть мой сон?

Я дернулась от резкого неожиданного звонка. Надрывался телефон. Петя схватил трубку. И Паша, закемаривший за своим шитьем, тоже вскочил.

— Да! Да! Она здесь! — орал Петя, не сдерживая радости. — Очень плохо. Да, да, скорее! Хорошо. Ждем! Сейчас приедут, — выдохнул он мне и опустился прямо на пол.

Все устали. Сколько же человек я напрягла за сегодняшний вечер и ночь! Начинаю собираться.

— Подожди, еще рано. Сказали, будут через час.

— Давай поменяемся, — предлагаю я. — Ты на кровать, а я на стул.

— Нет, нет, мы тебя проводим.

Час прошел незаметно, потому что я весь его просчитала по секундам. Только в конце меня сбили.

— Напомни, пожалуйста, Шуре, чтобы он посмотрел нам в городе кочергу.

— Кому? — я удивленно смотрю на Петю.

— Нет, ничего. Это я так, сам с собой разговариваю.

Они приехали!

Присутствие Петра и Павла оказалось очень кстати, иначе я бы совсем растерялась. Но они сразу подтолкнули меня к Саше, который вошел первым.

С порога, ничего не говоря, Саша обнял меня, и эти объятия были самыми желанными за последние три месяца, а то и за все время, что я живу здесь.

— А мы ездили тебя искать, — в дверях появился взволнованный Веня, и я перешла в его руки. — На следующий день справились у охранников насчет выписки. Они отвечали, что разговоров не было, чтоб тебя выписывать. Этот, твой, заезжал поболтать, и только.

— Поболтать? — я была счастлива и где-то в глубине души благодарна Гарри. Мой дом снова стал моим.

— А что ты в таком виде? — ребята меня оглядывали, словно в первый раз. — Сбежала?

— Ага.

— Умница! С приключениями небось? Ну потом расскажешь.

Мы выходим на дорогу, где стоит машина. Паша предлагает подержать открытой дверь, пока мы не устроимся.

— Не нужно, — отвечает Саша и добавляет: — Смотри, что у нас есть.

Он нагибается в салон и достает фонарик, уже светящийся. Обводит лучом автомобильные сиденья. Там теплая одежда для меня и пакет с едой. У Вени карманы брюк и рубашки набиты еще чем-то. Я натягиваю свой любимый свитер, усаживаюсь между любимыми мужчинами, и теперь все катится, как надо. По старой наезженной и надежной колее.

— Ничего по-старому уже не будет, — вскидывает голову Веня, снова приходя в волнение.

— Она же ничего не знает, — Саша вдруг тоже становится возбужденным, лихо крутя баранку.

— Ты же ничего еще не видела, — Веня ворочается в замкнутом пространстве, зажатый между мной и дверью. Потом не выдерживает, лезет в карманы и вытаскивает оттуда… деньги. В большом количестве! В огромном количестве! И все сотенные!

— Да что это?! — я хочу сказать, когда же придет конец моим потрясениям.

— Не успел вынуть, когда вернулись из города, — Вениамин аккуратно расправляет на коленях скомканные бумажки.

— Мы, как приехали, — подхватывает Саша, — сразу поняли, что возле дома кто-то был. Ну и давай звонить.

— Да что это? — другого вопроса мне не придумать.

— Это? Деньги, — с уверенностью отвечает Веня. — Шесть тысяч или семь. Я не пересчитывал.

— Венька Песню свою продал, — объясняет Саша.

— На радио?

— Бери выше. В большой город за воротами. По нашему радио передали, а там заинтересовались и купили права. Теперь раскручивают. Эх, заживем!

Саша ловко увернулся от машин, столпившихся почему-то в одном месте и перегородивших дорогу. Мы в три голоса затараторили о новом доме. О мечтах, которые доживали считаные дни.

— Мы слышали твой рассказ, — вспоминает Веня. — Я как будто второй раз все пережил. А в финале вообще слезы навернулись. Как это ты догадалась сделать такой конец?

— Да-да, — кивает Саша. — Тебе нужно писать. Будешь, как Венька, зарабатывать.

— Хорошо. Только не забудьте купить Пете с Пашей кочергу.

Нас заносит в перспективы, не кончающиеся до самого дома. С шумом вваливаемся в родные пенаты, уже несколько тесноватые для далеко зашедших планов. Не успела я переодеться, а Саша затопить печь, как зазвонил телефон.

— Сумасшедший день! — Александр подходит прямо с головешкой в руке.

— Сумасшедший дом! — смеется Веня.

— А, это ты? У нас все нормально, — Саша отнимает трубку от уха и говорит нам: — Это Петя. Наверное, хочет узнать, как мы доехали.

Я подхожу, но слышу из захлебывающейся трубки совершенно другое: «Беда! У нас беда!.. Пожар! Только что… Ася и Вика сгорели…»

Дом третий

Вдали и рядом

За окном дома. Всё одни и те же. Такие же, что были пять минут назад, и десять, и два часа. Порой и цвет не меняется, лишь оттенок — в одних больше серого, в других коричневого. Но элементы у всех абсолютно одинаковые, разве что в их расположении хозяева позволяют себе некоторые вольности. У кого крыльцо смещено в сторону, у кого крыша более пологая или цоколь помассивнее, а то вдруг возникнет впопыхах сколоченный флигелек или чердачный балкончик. Какое-никакое, а уже отличие. Но в общем ничего неожиданного. Это дома с коэффициентом ниже среднего. Из окна они кажутся такими маленькими, что даже удивляешься, как в них люди-то умещаются. Хотя и люди такие же маленькие. Их жилища удовлетворяют лишь самые примитивные желания. Прежде всего — желания выжить. Конечно, своеобразие и авторское самовыражение — это хорошо. Однако когда появляется возможность реализовать себя, почему-то начинаешь возводить тот оптимальный вариант, что и у всех, не лучше и не хуже. Видимо, люди, как ни крути, устроены одинаково. А цвет глаз и волос, форма носа или размер ноги являются не чем иным, как знаками различий, элементами узнавания. Идентификации, выражаясь языком научно-популярных журналов.

Но мне по-прежнему хочется оригинальности. Хочется увидеть необычный дом. Тот, который, к примеру, не горит или не тонет. Тот, что меняет представление о доме как об ограниченном уютном пространстве для жилья, возведенном на земле. Ну хотя бы вот этот поезд. Тоже своего рода дом. Временный и передвижной. Пока я существую в нем на весьма скромных позициях — в общем вагоне, без права на место. Мой индекс позволяет только держаться за верхнюю полку, оккупированную тремя более высокопоставленными пассажирами, и смотреть в окно. Что я и делаю на протяжении всей дороги от городского вокзала до конечного пункта моей командировки.

Это мой первый выезд в свет в качестве корреспондента «Местной правды». Газета не ахти какая — из нижнего города, но с ее помощью я надеюсь расширить свой кругозор и внести вклад в копилку нашего дома. Это предстоит сделать за счет другого дома, необычного во всех отношениях. Он и есть мое непосредственное задание. Его я высматриваю в окошко в течение последних шести часов. Глаза устали от быстрой смены пейзажей. Может, поэтому они видят одну и ту же картину маленького аккуратного домика, втиснутого в периметр огорода? Хочется верить, что там, куда я еду, будет иначе. Расстояние должно повлиять если не на функциональное, то хотя бы на архитектурное решение. А пока достаю из сумки книгу и отправляюсь в другое путешествие. Книга в дороге — лучший проводник. Держу одной рукой, другую не отрываю от полки. Буду читать, пока совсем не стемнеет.

Ночь в поезде на ногах выдалась мучительно бессонной. И только к утру мы прибываем на пыльный вокзал. Город в сто раз хуже нашего нижнего, не говоря уже о большом. Я не стану его описывать в своем репортаже. Узкие косые улочки, одноэтажные дома почему-то все одного серо-зеленого цвета. Маленькие грязные окна, словно щели в растрескавшихся стенах. Ноги не держат, а надо еще донести сумку. Постоянно цепляюсь каблуками за грубый булыжник. Вот и гостиница — поезд, который никуда не едет. И за это еще нужно платить три рубля в сутки. Я выкладываю перед администратором три однорублевые монеты, получаю взамен полусогнутый ключ. Комната ожидаемых размеров, два на полтора метра. Но есть нормальная кровать, на которую я тут же заваливаюсь вместе с сумкой и засыпаю. Даже во сне чувствую, как гудят мои ноги, словно я шла день и ночь по шпалам.

Пробуждаюсь в полной темноте, не сразу сообразив, где нахожусь. Выхожу в коридор, длинный и узкий, как в поезде. Но хорошо хоть не качает. Иду до конца и нахожу туалет и разбитую раковину. Освежаюсь. Возвращаюсь в номер и включаю свет. Вынимаю из сумки запас еды — бутерброды с обмякшей бужениной, огурцы, холодный чай в пластиковой бутылке, печенье — и раскладываю на тумбочке. Жую и оглядываю комнату. Обстановка скупа до полной потери индивидуальности. Достаю блокнот и записываю впечатления начинающего корреспондента о первом необычном доме. Доме, имеющем все атрибуты жилья: крышу над головой, стены, мебель, но лишенном самого главного — принадлежности хозяину. Или так: он принадлежит многим людям, полугостям-полухозяевам, не успевающим за короткий срок выбрать себе статус. В моей сумке и то больше дома, чем в этой комнате.

Я поспала еще немного, а рано утром собралась и покинула мой ночной приют навсегда. В комнате же все осталось по-прежнему, будто меня там и не было. На автобусе добираюсь до реки. Моя первая остановка на природе. Река широкая, полноводная, такая уж разольется так разольется. Я вышла на пологий, влажный от росы берег там, где русло дает излучину и откуда хорошо просматривается участок вверх по течению, и села караулить дома.

Выглянуло солнышко, подсушило траву. Я откинулась на спину и принялась разглядывать облака. Они наползали друг на друга, выстраиваясь в города с голубыми просветами площадей и улиц. Как было бы здорово очутиться среди этого белого нагромождения и проверить его каблуками на прочность! Я лежала и мечтала, пока не услышала плеск воды вдалеке, который становился все отчетливее. Я подняла голову. Прямо на меня по реке двигались дома — целая флотилия домов. Они были установлены на плотах или низких суденышках, а хозяева проворными движениями весел продвигали их вперед. Вывешенное на просушку белье трепыхалось над крышами и создавало дополнительную движущую силу. Дебаркадеры остановились в бухточке у поворота. Бросив якоря, люди начали вылезать на берег, а я смотрела во все глаза и записывала каждую мелочь: полуоткрытая, застывшая над водой дверь, помидоры в кадке на палубе, уключины, приделанные к подоконнику веранды. У домов побогаче сзади торчали моторы, а спереди рулевые колеса.

Тем временем почти все капитаны высыпали на берег и прохаживались взад и вперед, привыкая к устойчивости земли. Скоро они совсем освоились, стали оглядываться по сторонам и тут заметили меня. Не скажу, чтобы их это сильно обрадовало. Они косились на меня с подозрением. Особенно на мой блокнот. Но я уже больше ничего не записываю. Поднимаюсь и прогулочным шагом отправляюсь вдоль реки, вниз по течению. И только когда отхожу на порядочное расстояние, вспоминаю про фотоаппарат, который мне вручили в издательстве и который болтается сейчас в сумке. Какой же я корреспондент, если забыла о нем? Если сбежала, даже не попытавшись наладить контакт с жильцами необыкновенных домов? Даю слово, больше такое не повторится.

Теперь я на холмистой равнине. Удивительно, но все холмы одинакового размера и аккуратной конусовидной формы. Стою и дивлюсь на чудеса природы. А из них вдруг появляются люди. Оказывается, это никакие не холмы, а дома — то, что мне и надо. Беру курс на них, на ходу роясь в сумке в поисках блокнота и ручки. Нужно поторапливаться, пока герои моего репортажа не скрылись за насыпью соседнего дома.

— Эй! — крикнула я, не доходя метров десяти. — Вы жильцы этих домов?

— Мы не жильцы, мы хозяева, — обиженно отозвались они, но все же остановились.

— Несколько слов для газеты «Местная правда». Скажите, как вам прилило в голову строить дома в земле?

— Не в земле, — они снова надулись, — а из земли. Понимаете разницу?

— Не совсем, — я переминаюсь с ноги на ногу. Поймут намек или нет?

— Ну заходите.

Поняли. Мы вместе огибаем холм, то есть дом, и, пригнувшись, проходим в низкую дубовую дверь. Внутри одна комната, круглая и просторная, поделенная земляными перегородками на ниши. Мне демонстрируют стол, стулья, вылепленные из вязкого серого грунта, и кровать под покрывалом — из чего, не видно. Мне предлагают присесть, но, кроме мягкого матраса, я ничего не чувствую. Все шкафы, стеллажи и полки вокруг тоже земляные. Немного сыровато и душно, но в общем вполне комфортабельно. Есть электричество и водопровод, кран торчит из стены, без всяких портящих картину неприглядных труб. Еще мне нравятся цветы, растущие прямо на полу. Они, конечно, тощие и бледные без солнечного света, но все-таки живые.

— «Местная правда» — это где? — интересуются хозяева, пока я изучаю обстановку и тщательно записываю.

— Это там, где все дома надземные и сделаны из дерева, кирпича или бетона.

— Из дерева? Такие, как в нашем лесу?

— А где ваш лес?

После того как мне указали направление дальнейшего пути, я прощаюсь.

— Можно сфотографировать ваш быт? — прошу земляных жителей.

— Пожалуйста. Только не думаем, что это будет кому-нибудь интересно.

Если мне интересно, то и другим будет, рассуждаю я, уже пробираясь сквозь чащобу. Деревья здесь густые, растут часто, и я со своей репортерской сумой постоянно задеваю их стволы. Слышу голоса. Но не птичьи, как можно было ожидать, а людские. Вдали кто-то с кем-то беседует на повышенных тонах.

Я продвигаюсь, ориентируясь на многоголосье. Гадаю, за каким из деревьев возникнет избушка. Или хотя бы человек. Поднимаю голову… и наконец обнаруживаю его пристанище. Ух ты! Летучие дома! Дома на деревьях, для которых стволы и ветки служат каркасом, а листья — декором и маскировкой, а может, и дополнительным стройматериалом. У корней узкие лесенки наверх, а где-то на уровне первых сучьев — горизонтальные двери. Вот открывается одна. В проеме повисают две головы, мужчины и женщины.

— К нам гости! — кричит женщина, высовываясь по пояс. — Вы с холмов или с реки?

— Скорее, с равнины, — возражает ей мужчина.

— Я из города, — говорю отрывисто, чтобы исключить дальнейшие вопросы. Ведь это моя привилегия спрашивать.

— А у нас тоже город! — радостно объявляет женщина, и мужчина тут же свистит, зажав во рту два пальца.

На соседнем дереве скрипят доски. И сзади меня, и сбоку. Отовсюду выглядывают симпатичные приветливые лица, а на верхних ярусах любопытство удовлетворяют через зеленые окошки.

— Лезьте сюда! — кричит мне та женщина, что выглянула первой.

— А ваш дом не упадет? — спрашиваю с опаской. — В том смысле, выдержит он лишний вес?

— Ну вы даете! — рявкнул мужчина. — Мы что, сами себе враги? Кто же строит так, чтобы упало? Возможно, у каких-нибудь неумех, бывает, и падают. Но только не у нас.

— И не у нас! И не у нас! — послышалось со всех концов леса.

Эхо, догадалась я. Но если обычное эхо постепенно идет на убыль, то это лишь усиливалось. Открывались все новые двери, и оттуда доносилось уже знакомое «не у нас», которое подхватывалось следующими и распространялось все дальше, в глубь лесного города. От поднявшегося шума дома начали раскачиваться. Мне не то что забираться наверх, стоять под ними стало страшновато. Я быстро запечатлела общую панораму и парочку ходящих ходуном домиков и хотела еще спросить про равнину, но дискуссия вокруг падающих домов уже вошла в решающую стадию и меня никто не слушал.

Из леса я вышла самостоятельно. Без чьей-либо подсказки и помощи. И сразу оказалась на равнине. По всему ее беспредельному пространству гонялись друг за другом маленькие домики. Я глазам своим не поверила. Но когда подошла ближе, поняла, что никто ни за кем не гоняется, а просто деревянные сооружения, поставленные на колеса, свободно перемещаются по пустырю в разных направлениях. Разумеется, их движения были не совсем свободны, а обусловливались порывами ветра и взаимными столкновениями. При последних дома отбрасывало в противоположные стороны, и казалось необыкновенным, как они до сих пор не развалились от частых и сильных ударов.

Мне захотелось прокатиться в одном из домишек, только я не могла выбрать в каком. К тому же эти сооружения не стояли на месте, и, как только я устремлялась к одному, оно под напором ветра туг же отъезжало на внушительное расстояние, и ничего не оставалось, как нацелиться на другое. Скоро мне надоело гоняться за домами. Я притормозила и громко позвала хозяев. Кто, как не они, умеют укрощать свои создания. Однако на деле вышло наоборот. Хозяева выскакивали из дверей более чем проворно и кидались прочь от своих домиков, лавируя между соседними и не думая их останавливать.

— Осторожно! — крикнули мне, и чья-то рука схватила меня за шиворот и потянула вверх, на крыльцо. Так я попала внутрь.

Внутренняя обстановка была такая же, как в обычном доме. Непритязательная деревянная мебель, только кровати чересчур низкие, а посуда, напротив, чрезмерно высокая: стаканы вытянутые и узкие, плошки для супа с широкими краями. Чтобы не расплескалось во время столкновений, догадалась я. В доме жило четверо — две женщины и двое мужчин. Они усадили меня на стул, поскольку от сильных встрясок самой присесть мне не удавалось.

— Вам не повезло, к нам приближается циклон и поднялся ветер, — объяснил высокий брюнет, немного похожий на Сашу.

— Но он быстро стихнет, — подхватила маленькая круглолицая женщина. — Здесь всегда так. Держитесь за кровать. Она прибита.

Действительно, все предметы в доме были на редкость устойчивыми. Да и хозяева тоже в отличие от меня.

— Как же вас занесло в наши края? — спросил второй мужчина, румяный и бородатый.

— Я здесь за новыми впечатлениями. Работаю специальным корреспондентом в «Местной правде», — отвечала я, держась за спинку кровати.

Ветер, как и обещала маленькая женщина, скоро стих, и меня напоили чаем. После взбудораженно-сти сегодняшнего дня и постоянных передвижений приятно было ощутить себя в домашней обстановке. Даже лень было доставать блокнот для записи.

— Вы из города? — опережают меня с вопросом хозяева. — Это не того ли самого, который как дом?

— Не-е-ет, — тяну я и все-таки лезу в сумку. — А как это — город-дом?

— Мы сами толком не знаем. Только слышали, — отвечают мужчины по очереди. — Ходят слухи, что существует на свете дом, строительство которого никогда не кончается. Его еще называют бесконечным. Где он находится? Наверное, где-то в неосвоенных краях, на пустынных территориях, где ничто не препятствует его продвижению вширь, иначе как бы он смог постоянно расти? Говорят, его хозяин неимоверно богат и капитал его увеличивается день ото дня в геометрической прогрессии. И в такой же прогрессии он вкладывает все доходы в дом, оставляя всякий раз незавершенными фасады и лестничные марши. Вместо крыши — потолочные перекрытия с ощетинившимися краями стен, вместо окон — двери в будущие коридоры и комнаты. Представляете себе дом, где нет ни одного окна? Все его оконечности одинаково недостроены, а деньги всё прибывают и прибывают. Дом расползается со скоростью воды в теплые весны. Под новое строительство вырубают целые леса, взрывают горы, осушают реки, давая ему возможность беспрепятственно расти. Вы спросите, кто в нем живет, кроме хозяина? Всегда есть желающие занять пустующие помещения, чтобы не строиться самому. С разных сторон в этот дом селятся люди, благо владелец не в состоянии уследить за процессом. Но раз заселившись, они пропадают безвозвратно. Это вначале жильцы оседают с краю, но спустя полгода, а то и раньше оказываются поглощенными каменным лабиринтом. Дом съедает их. Они уже не находят выхода. Потому с годами добровольцев принести себя в жертву ненасытному людоеду становится все меньше. Его образ обрастает дурной славой так же стремительно, как он завоевывает землю. Теперь люди попадают в его сети не по доброй воле, а по стечению обстоятельств. Их собственные жилища, вставшие на пути распространения гиганта, просто-напросто сносятся, и бездомным ничего не остается, как покориться судьбе и занять одну из пустующих комнат. Вот такой необыкновенный дом. А вы про что пишете?

— Как раз про такие удивительные постройки и пишу, — с трудом переключаюсь я с рассказа на тесную обстановку действительности. — Жаль, вы не знаете, где он находится.

— Мы бы вам не советовали, — качает головой бородач. — В худшем случае он скоро будет везде и вы сами его увидите. Только мы сможем оттянуть встречу с надвигающимся домом. Будем отъезжать от него сколь возможно долго. Ведь мы на колесах.

— Кстати, о вашем доме я тоже обязательно напишу. И сфотографирую. Не хотите попозировать на его фоне, пока ветер снова не поднялся?

Их не пришлось упрашивать. В несколько секунд все оказались на улице. Хозяева выстроились возле крыльца, а я попятилась на положенное расстояние, стараясь не наткнуться на чей-нибудь неожиданно выкатившийся дом. Впрочем, я их больше не боялась. По сравнению с ужасным расползающимся каменным монстром деревянные хижины на колесиках кажутся божьими коровками, ползущими по краю стеблей.

— Снимаю! — кричу я. — Улыбайтесь!

В поле объектива четыре довольные физиономии. Но с легким порывом ветра они чуть искажаются, и дом отъезжает в сторону.

— Давайте еще раз. Придерживайте крыльцо руками, как будто облокачиваетесь… Вот так.

Я уходила с фотокамерой и блокнотом, запечатлевшими множество диковинок. Материала хватит хоть на целую газетную страницу, хотя мне выделено только два столбца в нижней части. На обратной дороге уже не отвлекаюсь, быстро миную лес и холмистую равнину, у реки сажусь в автобус и добираюсь до ближайшего города. Первым делом нужно позвонить.

— Слушаю!

Саша всегда первый снимает трубку. Это входит в его обязанности — идти на контакт с людьми.

Он всех слушает, и его все слушаются, потому что Александр теперь главный бухгалтер обувной фабрики и должен быть в курсе всех происходящих событий. Но, говоря откровенно, последнее время нижний город стал для него мелковат. Он рвется в большой, где из каждого репродуктора доносится Венина мелодия, таким удивительным образом окрылившая нас и поднявшая на недосягаемую для других высоту. Само собой, новый дом строится на деньги, посыпавшиеся с этой высоты, и Венька регулярно катается в музыкальные бухгалтерии за дивидендами. Когда будет готов первый этаж, думаю, и Саша сможет устроиться получше. А пока я хочу узнать, какой у нас на сегодня коэффициент.

— Саш, привет! Это я. Как у вас дела? Как дом?

— Привет. Растет потихоньку. Этаж почти готов. Ты скоро назад?

— Уже на вокзале, обратный билет собираюсь брать.

— Сидячий бери.

— Что, неужели полторы тысячи?!

— Точно. Наш коэффициент уже дорос до полутора тысяч.

Никак не могу привыкнуть к столь головокружительному восхождению по общественной лестнице. Даже забыла передать привет Вене. Думаю, Саша догадается сделать это за меня.

Пролезаю к кассе сквозь разношерстную толпу отъезжающих. Среди них есть и такие, которые едут на прицепной открытой платформе. Не представляю, как они удерживаются на ногах, без ограждений и поручней, на быстром ходу, толкая друг друга. Дойдя до окошка, четко называю свой индекс. Кассир сверяется со своими источниками, утвердительно кивает и выдает билет, на котором красным цветом выделен номер места.

Тридцать девять… Протискиваюсь в уже заполненные проходы, ищу заветную цифру. Вот оно, мое место. Такое узкое, спиной к окну, между двух малосимпатичных, склонных к полноте пассажиров. У каждого по большой сумке, вероятно, с провиантом. Не ровен час, за время пути они еще поправятся. Но в любом случае лучше так, чем стоя. В этой лазейке можно будет и вздремнуть, и дочитать книгу, я уж не говорю о том, чтобы сделать предварительную разборку путевых заметок.

Поезд тронулся, я достала блокнот и начала сортировать дома, о которых много чего узнала. Я приурочила каждого к своей стихии: дом-вода, дом-земля, дом-воздух, дом-ветер. Особняком стоял бесконечный дом — воплощенное строительство. И осталась невостребованной стихия огня. Но не думаю, что она когда-нибудь найдет применение шире, чем в печке или камине. Люди не приспособлены жить в огне. Вот и Ася до сих пор отворачивается, увидев его даже на кончике спички. Уже год прошел, а она по-прежнему не может забыть сгоревший дом. И Вику — ее тогда сразу увезли на грузовике «Осторожно, люди!». Они все время жили в этом доме, словно в спичечной коробке. И той ночью жар из непотушенной печки вырвался наружу и вмиг овладел узким пространством деревянной постройки. Ася успела выскочить…

Я вздохнула, отложила записи в сторону и смотрела на стоящих пассажиров, нависших надо мной плотной массой. Каждому из них досталось меньше, чем по тридцать квадратных сантиметров для поддержания устойчивости, и вот они кряхтели, сопели, переминались с ноги на ногу, хватались руками за поручни и полки и косились на мои часы и на то, что я ела. Потом я дочитала книгу. Как обычно, финал оказался неожиданным, хотя я заглядывала в него заранее. Чего только не предпринимают писатели, чтобы завуалировать окончания своих романов! Топят концы в воде, делая последние фразы двусмысленно отрешенными и потерянными, прячут развязки в толщу массивных описательных абзацев, страницы за полторы до финальной точки переходят на намеки и так далее. В общем, я снова попалась на их удочку.

Ранним утром на вокзале шел дождь. Как кстати я взяла с собой кофту. Всю поездку протаскала ее в сумке, и вот теперь пригодилась. Прямо как в романе — лишь к концу вытаскивается наружу то, что исподволь присутствовало на протяжении всего повествования. Не спешу выходить. Еще столько времени тащиться мокрой по городу. Хорошо, если подойдет автобус — доеду до больших ворот, а то и до малых. А еще Веня рассказывал, есть такой, который идет прямиком до нашей заезженной развилки. Только не помню, какой номер.

Я ищу на привокзальной площади остановку, а нахожу Сашу под зонтом. Надо мной сразу возникает укрытие.

— Как ты узнал?

— Ты же сама по телефону сообщила, когда выезжаешь, — он берет мою сумку. — Оттуда сегодня только один поезд.

— Я хотела сделать сюрприз, — шлепаю за ним по лужам.

— Я тоже, — оглядывается он и улыбается. — Удачно съездила?

— Вполне. А мы куда сейчас, на автобус?

— Совсем одичала в своей командировке. Какой автобус, когда машина есть!

Мы огибаем площадь и подходим к стоянке автомобилей. Дорого, должно быть, она обошлась сегодня Саше. Дождь стучит по капоту нашей машины. Нашей зеленой машины. Я еще не привыкла, что у нас четыре сиденья и столько же дверей. Лезу вперед.

— Я думал, тебе сзади удобнее будет. Переодеться и перекусить с дороги, — удивляется Саша, когда я уже сижу рядом с ним.

Естественно, я пересаживаюсь, переодеваюсь и кладу в рот кусочек жареной рыбы с хлебом и дольку чеснока. Саша включает дворники.

— А где Веня?

— На очередном концерте. Венек наш теперь знаменитость. Постоянно куда-нибудь приглашают. Да-а, я уж думал, вкалывать мне еще лет десять, пока на дом накопим, а оно вон как все обернулось. Сижу в новой машине. Ну не новой, конечно, обкатанной, но уж гораздо новее, чем раньше были, — Саша включил радио, и, словно по заказу, зазвучала Венина мелодия. — О, что я говорил!

Пока мы выезжаем из города, дождь заканчивается. А в наших краях его, похоже, и не было, судя по сухой дороге. Саша кивает на рытвины:

— Будущим летом обещали заасфальтировать.

Возле нашего участка их еще больше — здесь непрерывно ведутся работы. Приезжают грузовики и самосвалы, перепахивают землю, заваливают ее разным строительным материалом. Все мои посадки к чертям собачьим. За это лето я несколько раз пересаживала растения. Сначала — когда территория расширилась до ста квадратных метров, потом — когда все кусты и деревья оказались на месте будущего фундамента, и еще раз — когда грядки попали на пути следования теплотрассы. Сейчас посадки доживают свой век рядом с маленьким домом, и я уже готова к тому, что при сносе последнего они снова помешают.

Вылезаю из машины, прохожу забор, который пока существует чисто символически в связи с постоянными въездами и выездами на территорию, и направляюсь к дому. Маленькому, старому, где меня никто не потревожит, когда я буду приводить себя в порядок с дороги. У крыльца сталкиваюсь с рослым мужиком в комбинезоне. Глядя сквозь меня, он следует дальше с пилой под мышкой. Яблони, мелькнуло у меня в голове. Но он прошел мимо.

— Это Вася или Боря? — спрашиваю я Сашу, который несет за мной сумку.

— Я и сам их путаю… Столько народу на участке. И все какие-то оборванцы. За ними глаз да глаз нужен.

— Ты же говорил, что одним нам не справиться. Сам же и нанял.

— И не жалею. К октябрю первый этаж должны закончить. Ну и перекрытия, разумеется.

— Думаешь, въедем?

— Определенно, — Саша ставит мои вещи на табурет и уходит, плотно затворяя за собой дверь.

Милый старый дом. По всей видимости, к середине осени ты прекратишь свое существование. Да мы уже давно и не живем здесь. То есть, конечно, живем — спим, едим, укрываемся от непогоды, — но только физически. А мысленно мы уже новоселы.

Нужно пройти метров десять, чтобы попасть на стройплощадку. Она огромная — метров двадцать пять на шестнадцать. На одну территорию ушло больше тысячи рублей. И то еще не все участки между фундаментом и дорогой выкуплены. Есть подход слева, где мы продолжаем вести старое хозяйство, и справа, где проложены коммуникации. Между ними растет силуэт нашего будущего жилища. По сравнению с ним старый домишко выглядит коробкой из-под обуви. По-моему, один только новый цоколь превышает его по высоте. За цоколем скрывается вместительный подвал, в котором мы будем хранить все, что не впишется в интерьеры. Пахнет скошенной травой и известью. По периметру расставлены мешки с песком и цементом. Выстроились, словно львы, стерегущие еще слишком открытый и уязвимый дом.

— С приездом! — из-за печного угла появляется Ася и чмокает меня в щеку. Ей очень идет строительный комбинезон. Она его практически не снимает. И не покидает площадку. А что ей еще делать? Своего дома у Аси нет, а на нашем она сможет заработать хоть на сарай, чтобы пережить зиму. А там, глядишь, начнет все сначала. Мы ей, естественно, поможем. Услуги художника-дизайнера здесь оцениваются достаточно высоко.

К вечеру появляется радостный Веня. С цветами. Оранжевые георгины на длинных ножках.

— Привет, привет! Это тебе.

— Врешь ты все! — шутя принимаю от него букет. — Это же тебе подарили.

— Какая разница кому? Я-то тебе принес. Пешком топал от автобуса полтора часа. Кстати, Шурка, пора нам второй машиной обзаводиться. Что ж мне, все время на своих двоих разъезжать?

— А тебя разве никто из поклонников не подвез? — посмеивается Саша.

— У моих поклонников денег только на цветы хватает, и то небось собственноручно выращенные. Они беднее меня. Впрочем, кумиры всегда выше своих почитателей.

— Конечно, — подтверждаю я. — И дома у них высокие и основательные. Настоящие дома.

Знаю, Саша опять будет смеяться — сколько у меня было этих настоящих.

Мои принципы

Не всегда можно понять, что такое настоящее, а что будущее. Я поняла это по нахмуренному лицу главного редактора, читающего мой репортаж. С каждой страницей оно становилось все холоднее и неприступнее. Мне уже захотелось вырвать из его рук записи, но он первый отбросил их в сторону.

— Бред какой-то! — выдохнул он с негодованием и закурил. — Вы действительно видели все эти строения?

— Конечно. И вы можете увидеть. Фотографии прилагаются.

— Любопытно!

С подозрением он открыл конверт и углубился в изучение снимков, возводя вокруг себя одну за другой дымовые завесы. Сквозь них я пытаюсь угадать, где он сейчас бродит — у реки или в лесу? А может, его удивляют катящиеся дома?

— Но я ничего не вижу, кроме вполне обычных пейзажей, — редактор кинул последний озадаченный взгляд на фотографии и протянул их мне: — Вот на первой, например, где хоть один дом?

— Это всё дома, — объясняю я. — Только стены заслонены ветками. На то и рассчитано, чтоб не быть слишком заметными.

— А тут холмы заслонили?

— Нет, это не холмы, а жилища. Вот вид изнутри. Вышло темновато, поскольку солнечный свет сюда не проникает и с выдержкой я не угадала.

— Я бы сказал, просто темно, — нарочито сочувственно кивает редактор. — Ну а это что за сумасшедшие?

— Не угадали. Это совершенно нормальные люди. Жильцы одного из катящихся домов.

— И где же сам дом?

— По всей видимости, отъехал.

— Поздравляю! — осклабился он и подытожил уже серьезно: — В общем, про поезд, гостиницу и привокзальные дома еще пойдет, а остальное… переделайте.

— Переделать на что? — не поняла я.

— На действительность! — не сдержался он. — Ваши фантазии никого не интересуют.

— Странно. Я думала, наоборот.

— Ничего подобного. Читателям нашей газеты нужна почва под ногами. Что они смогут вынести из вашей статьи? Полное крушение идеалов дома? К чему стремиться, сели кругом одни фантомы, дома-пародии, дома-призраки, не видимые невооруженным глазом? У вас же самой, насколько я знаю, вполне нормальный традиционный дом.

— Он только строится, — поправила я.

— Тем более. Попробуйте поизгаляться над ним, а не над нашими читателями. Увидите, как трудно жить вне реальности. Желаю успеха!

Разговор был закончен. Все прожекты снова оказались при мне, и, сколько я ни билась после над подгонкой их под действительность, ничего не выходило. Вернее, выходила безликая, скучная картина обыденности. Взгляни в окно — увидишь то же самое. Зачем же еще множить это на бумаге? Деньги мне выдали только через месяц. За репортаж с открытия нового заливочного цеха на алюминиевом заводе. В тот же день я зашла в отдел рекламы и дала объявление в рубрику «Продается».

«Продается дом из битого кирпича, два на четыре, с печью, верандой и деревянным сараем. Возможна реконструкция на месте». И наш телефон.

Объявление — не статья, в нем все коротко и ясно. И оно означает только одно — что мы въезжаем. Первый этаж с перекрытием готов, и в одной из комнат вставлено окно с двойными рамами. Оно обошлось нам в двести рублей, но зато теперь мы будем любоваться на зиму сквозь герметично запаянное стекло. Вся мебель из старого домика легко разместилась в двадцатичетырехметровой комнате. Широкий плацдарм трехспальной кровати и диван с этажеркой встали по обе стороны от окна. Платяной шкаф, развернутый поперек, отгородил спальное пространство от импровизированной гостиной, в правом углу которой кухонный стол с плитой и холодильником. Над ними посудные и продуктовые полки. Между этим хозяйством и диваном — тумбочка, увенчанная телевизором. Рядом табурет с телефонным аппаратом. Напротив у стены круглый стол, в дни праздников свободно выдвигающийся в центр комнаты. Возле него слева посудный шкаф, и у самой двери вешалка. Вся остальная территория дома по причине беспрепятственного сообщения с внешним миром пока являлась нежилой.

Новоселье выдалось тихим и скромным. Не по сервировке стола, а по количеству присутствующих. К наемным рабочим, всяким Борям и Васям, мы не очень-то привязались, потому и не приглашали. Петя с Пашей спешат закончить первый этаж нового дома, который они взялись возводить по нашему примеру. Он, конечно, не такой масштабный, с фундаментом шесть на четыре, но тоже двухэтажный. Сейчас они подходят к потолку и работают даже по ночам, чтобы с наступлением холодов не остаться на улице, потому что старый дом они уже продали. Как и мы. Мы на вырученные деньги приобрели маленькую комнатку в нижнем городе. Туда и съехала Ася. Официально она жилье снимает и платит нам. А мы ей. За услуги в строительстве и оформлении интерьеров. Михаил с Соней и Кирой разошлись. Причем на три стороны. Расходились они долго и мучительно, со скандалами и многократным дележом имущества. Сейчас где-то строятся. Каждый независимо от другого, и все вместе отдельно от нас.

Их раздоры укрепили меня в желании держаться крепче за свое окружение. Но сегодня оно меня не радует. Так тихо у нас никогда еще не было. Может, это оттого, что звук рассредоточивался в непривычно большом объеме? Я не узнавала ребят. Они не шутили, не смеялись, а молча жевали курицу и выглядели такими одинокими. Как и мне, им было неуютно в доме. Передо мной смешивались целых два дома — хорошо знакомая, трогательная мебель старого распирала грубые кирпичные оболочки будущего. И непонятно было, что победит.

Мы сидели втроем за круглым обеденным столом и машинально потребляли заготовленные по этому случаю кушанья. Ася присоединилась только под вечер. Автобус не приехал, и она прошла от города пешком. С ее приходом все снова уселись за стол.

— Я вот что думаю… — начал Александр, вытирая рот салфеткой. — Зря мы все-таки взялись такую махину раскручивать. Нам ее не осилить. И деньги кончаются.

Я приуныла. Для меня это новость, что кончаются деньги. Я думала, в этом смысле мы стабильны. Смотрю на Веню. Что он скажет?

— Подумаешь, деньги! — изрек Вениамин. — Сегодня нет, завтра есть, — он взмахнул рукой. — Этот дом не понравится, построим другой.

— То есть как другой? — не выдержала я. — К этому с трудом привыкаешь.

— Не ссорьтесь! Дом — это не главное, — подала реплику Ася. — Вот у меня, например, его нет. А я, как видите, живу. И не жалуюсь.

И мы стали жить. Вернее, потихоньку обживать намеченные контуры. Я долго не решалась выйти из нашей меблированной комнаты и совершить путешествие в другие. Но если я не сделаю шаг за пределы привычного, не изведаю все до конца, не подчиню дом своим принципам, мне в нем не жить.

Прямо за обшарпанной временной дверью жилой комнаты огромный холл, в 63 квадратных метра, полностью соответствующий первому и главному принципу: большой дом — большой мир. С него пойдет лестница на второй этаж. Посередине парадный вход с крыльцом, слева отсеки санузла, пока не функционирующие, хотя все коммуникации уже подведены. Еще левее — коридорчик с выходом в кладовую, еще одну комнату и квадратную тридцатишестиметровую кухню. Последняя соединяется с верандой, которая пока существует лишь в проекте. Как и зимний сад, но всё по порядку. Возвращаюсь в холл и поворачиваю направо, к самому широкому проему, ведущему в гостиную. Это я настояла на том, чтобы все помещения имели двери. Сорока восьми квадратных метров с эркером во всю северную стенку вполне достаточно, чтобы разделить дни отдыха и торжеств с многочисленными друзьями. Столько же в помещении, расположенном по соседству. И дымоход один на два камина. Далее еще одна гостиная, но предполагающая уединение, чтение и общение с зимним садом. Здесь же Веня забил место для своего рояля. С запада к ней примыкает двадцатичетырехметровая комната — последнее помещение на этаже, которое я обследую. Осмотром я довольна. Уже по одним силуэтам можно предположить, что этот дом будет лучше, чем у Гарри. Все, стоп! Я же поклялась больше не вспоминать об этом…

Всю зиму мы без печки. Но есть батарея, единственная в доме подключенная к системе централизованного отопления. Туалет по-прежнему на улице, и мне так надоело надевать каждый раз пальто, шапку и сапоги, чтобы посетить его. Сашу все чаще посещают мысли о нецелесообразности содержания таких хором в нашем все еще нищенском положении. Он имеет право так говорить. Мы живем фактически на его зарплату. За мои неумелые статейки платят по двадцать рублей от силы. Коэффициент застыл на отметке 001750. Веня, похоже, совсем примерз к кровати. Лежит целыми днями, уставившись в дощатый потолок… Лишь к весне он выдал новую мелодию.

Мы снова обласканы судьбой. И по взаимному согласию используем ее блага на обустройство мест общего пользования. Завозим кафель: оттенки голубого и белого — для ванной комнаты и кофейного с бежевым — для туалета. Грузовик доставил прямиком из магазина ванну, две раковины и унитаз. Все работы делают мои мужчины. Им нравится шпаклевать, штукатурить, класть плитку. Ася тоже охотно участвует. Временами подключаются Паша или Петя. У них похожая ситуация, только дом раз в тридцать меньше и туалет с крохотной душевой кабинкой они уже сделали.

Подхожу и прошу дать мне какую-нибудь работу. Зачистить, выскоблить, проштукатурить или закрасить — мне все равно. Знаю, что в любом случае быстро надоест. Это не то, что я люблю делать и умею. Я безвозвратно отстала от процесса. В старых домах я фиксировала каждый гвоздь, каждый кирпич. А теперь порой и не задумываюсь, как здесь что крепится и из чего состоит. В общем, упустила момент. Смотрю на ребят и не понимаю, как можно целый день ходить грязными. Еще и нарочно пачкать известкой лицо и руки. Веня утверждает, что питает слабость к ее запаху. А Саша не налюбуется на ванну, вошедшую белоснежным полукругом в угол помещения, с волнистыми краями и выемками для мыльных принадлежностей. Он даже спит в ней.

Как это ни прискорбно, но я ревную мой дом к их радости. Они общаются с ним, когда захотят, а я только после них. Хотя… почему он мой? Я ведь его не строила, деньги не вкладывала, планов не составляла. Ася и то имеет к дому гораздо большее от-ношение. Вот это-то и обидно. Более того, я уже не в курсе, какой у нас на сегодня коэффициент.

— Я и сам запутался. — успокаивает Саша. — Позавчера вроде был две шестьсот тридцать… а может, и сорок. Сейчас позвоню охранникам, узнаю.

Да, про охрану мы вспоминаем лишь тогда, когда что-то забываем. А раньше и шагу не смели ступить, не посоветовавшись. Теперь нас учат в другом месте. Сашу — на фабрике, большей частью директор или его заместитель, а меня — в издательстве. Эти уроки, как обычно, касаются моих фантазий и их обработок. Редактор упорно вычеркивает все, что не имеет под собой почвы, стирает целые фразы, обрубает абзацы, выворачивая оставшиеся наизнанку.

— Что за выспренность! Проще надо быть. Чем проще, тем понятнее.

Я перечитываю короткие сухие строчки, к которым не питаю родственных чувств. Это не мое.

— Конечно, не ваше, — соглашается довольный редактор. — Мы выбросили из текста все, что касается лично вас, и теперь он будет принадлежать читателям.

Туалет готов. Через неделю готова и ванная: сверкающая первозданной чистотой просторная — шесть на три — комната в голубом кафеле, у пола голубизна насыщенная, а к потолку истощается до белого. Между ванной и душевой кабинкой окно. Хрустящие жалюзи. С левой стороны раковина, полочки и зеркала, вешалки для полотенец и халатов и пустующее возвышение для стиральной машины. Вода извергается отовсюду. Струей, фонтаном, водопадом, в котором невозможно утонуть, можно только расслабиться.

— Что у нас на очереди? — спрашивают ребята. И сами же отвечают: — Гостиная и кухня. Там и обоснуемся. И выкинем к чертям собачьим рухлядь.

Фронт работ расползается. В гостиной вставляют окна. На весь эркер. Не комната, а сгусток света. Паркет тоже в мягких солнечных тонах ясеня. Я попросила в первую очередь повесить тюль и шторы, а то слепит глаза. Обои бежевые с золотистыми разводами, а камин в теплых ореховых тонах. Но он будет функционировать, когда появится крыша. Территория вокруг дома снова превратилась в стройплощадку — надстраивается второй этаж. А мы занимаемся тем, что обживаем то, что уже выстроено. Мужчины трудятся над кухней и соседней с ней комнатой. Параллельно обставляем гостиную. В одном из мебельных магазинов большого города я высмотрела недорогой гарнитур — раскладной диван и три кресла в палевых узорах. Возле камина сложился уютный уголок, и мы с удовольствием расстилаем чистые простыни, кто на диван, кто на кресла. Теперь каждый стремится спать отдельно. Позже посередине комнаты возникает большой овальный стол с шестью стульями песочной обивки, а у стены в тон столешницы — стенка из посудных горок, застекленных стеллажей и ниш. На этом деньги снова заканчиваются.

— По-моему, уже нужно покупать рояль, — считает Александр. — С ним у тебя дела пойдут быстрее.

— Что за дела? — Веня даже не понимает.

— Ну… творчество твое. Или как это называется?

— Это называется «не лезь не в свое дело». Я же не примазываюсь к твоим цифирям! — Веня раздражен. А все потому, что рояль пока некуда ставить. В музыкальной гостиной завывает ветер, в обеденной он не вписывается в трапезный интерьер, а остальные комнаты тесноваты для полноценного звукового ряда. И на очереди у нас кухня. Слишком уж мы любим поесть.

— Между прочим, бухгалтерия — это тоже искусство, и к нему нужно иметь способности, — язвительно отзывается Шура. — Да, собственно, как и любая другая работа, к которой прикладываются усилия. Эти особые дополнительные усилия и есть не что иное, как способности. Строительство дома не исключение. Скажешь, нет?

— Скажу: лучше подымись на второй этаж, посмотри, что там вытворяют.

Веня снова замкнулся. И без рояля его музыкальное воображение било ключом. Я диву давалась, откуда в нем берутся эти новые созвучия. К весне он записал на студии еще один мотив, и мы принялись за новые помещения. На кухне наши вкусы сошлись, как сходятся в этом домашнем эпицентре три стихии — воды, огня и земли. Белый кафель с вкраплением растительных мотивов и зеленоватых тонов кухонный гарнитур, в котором можно вести не одно, а целых три хозяйства одновременно. Посуды пока мало, но и пустые шкафчики тоже неплохо смотрятся. Зато высокий — выше Саши — традиционно белый холодильник уже полностью забит на месяц вперед. Функциональная часть кухни отгорожена стойкой от той половины, где мы едим за светлым прямоугольным столом и отдыхаем на мягкой софе под радиоприемником.

— Где ты теперь собираешься спать? На кухне или в ванне? — подтруниваю я над Сашей.

— Смейся, смейся! А я скоро обоснуюсь в своей комнате.

Вот тебе на! Они уже все распределили. Разделили дом на свое и чужое.

— Это которая твоя? — сдержанно интересуюсь. — Та, что рядом с кухней и которую мы сейчас втроем обустраиваем?

— Да. Я давным-давно о ней говорил, ты разве не помнишь? А Венек выбрал смежную с залой, где будет стоять его инструмент.

— Замечательно! — я чуть не плачу. — А как же я?

— А ты останешься в той, в которой мы живем сейчас. Или она тебе не нравится? Но ведь все три комнаты одинаковые, по двадцать четыре метра. Специально делали, чтобы никому обидно не было.

Соглашаюсь с тем, что мне не обидно. Тем более я действительно не вижу разницы между этими тремя помещениями. Возможно, ребята действительно заявляли о своих притязаниях, а я пропустила мимо ушей. Так или иначе, после официального закрепления комнат началось их интенсивное заселение. Мы трудились над своими отгороженными мирками, в которых намеревались уединяться, обставляясь для этого всем необходимым. В каждой комнате появилось по отдельному ложу: топчану, софе или дивану — и по платяному шкафу. Остальное приобреталось по персональным пристрастиям. Веня развесил по стенам картины, в том числе и Асины, я обзавелась секретером и печатной машинкой, Саша — массивным письменным столом красного дерева с многочисленными отделениями и нишами для канцелярии. Старую мебель мы продали. Свезли в новый дом Пети и Паши. Пока они накопят на магазинную, поживут пока в окружении дешевой и знакомой.

Мы кричим «Моя комната!», «Моя», но чувствуем, что поступаем не совсем правильно. Все помещения в доме должны иметь одинаковую для всех ценность и названия. Кухня и кладовка, например, имеют. Но даже в двух гостиных мы уже путаемся. Веня под шумок стал называть ту, в которой теперь стоит черный рояль, «моей гостиной». Хотя, говоря по правде, все крупные покупки по-прежнему делаются на его деньги. Саше это не понравилось, и он в пять минут нашел выход — предложил нумеровать комнаты. По мере и порядку заселения, оставив нетронутыми лишь места общего пользования. Так, бывший «мой кабинет» превратился в помещение с номером один. Сашина комната получила цифру «четыре», а Вене досталась «шестерка».

И это еще не считая второго этажа, который еще не закончен, но в котором мы уже тоже все пронумеровали. На месте старого домишки строится кирпичный гараж. У нас новая машина. Новее не бывает. Прямо с завода. Пакуем в нее угощения и отправляемся к Петру и Павлу. Нас, как заядлых строителей, пригласили оценить их новое сооружение.

Две комнатки первого этажа и крохотная кухонька обтянуты обоями, меблированы и обжиты. Дом маленький, но из-за этого очень уютный. Нет нужды совершать лишние движения, чтобы достичь цели. Здесь все под рукой. Сделал шаг — и уселся на наш бывший диванчик, потянулся — и взял с нашего стола кружку, привстал — и включил наш телевизор. Хотя у нас уже другой — цветной с широким экраном, едва вписавшийся в нишу стеллажа в гостиной. Но в этом я помню каждую кнопочку. Это же мой дом. В шкафу совсем недавно висели мои платья, а сидя на этом стуле, я писала очередную статью в газету.

— А сервант лучше в угол поставить, — советую я ребятам. — Разве вы не видите, на стекла свет не попадает?

Петя пожал плечами:

— Здесь ведь удобнее. Рядом со столом.

— А для телефона нужно полочку сделать, — продолжаю осмотр, заглядывая в прихожую. Потом в душевую. — И для мыла тоже.

— Мы скоро телефон в комнату перенесем, — неуверенно возражает Паша.

— Так со второго этажа не слышно будет.

— Слушай, тебе не кажется, что твои советы неуместны? — одергивает меня Саша. Он настраивает антенну нашего… нет, извините, чужого телевизора. — Теперь это их вещи, и ребята сами разберутся, куда что ставить.

Телевизор загудел и разразился натянуто звонким женским хохотом.

— Я на второй этаж! — громко объявляю я, пока мне не успели возразить, и забираюсь по крутой узкой лестнице без перил. Узкой ровно настолько, насколько для нее хватило места в доме.

Почему-то мне не хочется уходить из этого дома. Я мало того что увидела здесь свое прошлое, но ясно поняла, насколько оно стало прошлым. Даже чужим. А Паша с Петей еще предвкушают долгую жизнь в окружении этих вещей. Они счастливы. А мое счастье ждет меня за облицовочными плитами, кирпичами, бесчисленными слоями утеплителей, штукатуркой и обоями. Но я еще не приспособилась жить в нем. В голове пока одни только принципы — как это должно быть. Я делюсь ими с новоселами.

— Главное в построении дома — это гармоничное сочетание стихий: земли, воды, огня и воздуха. В быту эти составляющие в открытом виде почти не встречаются, поэтому и придумали замещать их на материалы. Металл, глину, дерево, пластик. Причем в разных сочетаниях каждый из них может поочередно быть и водой, и землей, и даже огнем.

— А воздух? — Паша с Петей вежливо слушают.

— Воздух сам по себе. Он присутствует в доме в своем первозданном виде. В виде пространства, пустот, света.

— По-твоему, свет тоже воздух? — это Веня вступает в разговор из прихожей, уже надевая ботинки.

— А как же! И свет, и цвет, и фактура. Все это элементы воздуха и такие же материалы, как дерево или железо. Из них мы создаем объемный мир.

Мы втроем топчемся у вешалки, собираясь домой. Но я еще не договорила.

— Не слушайте ее! — Сашка уже тащит меня к машине. — Делайте, как считаете нужным. К чему вам чужие принципы?

— А где, кстати, наш человек без принципов и домов? — вспомнил Веня по пути. — Где Ася?

— Разъезжает по чужим, — отозвалась я с заднего сиденья.

— Надо будет ее пригласить, когда окна вставим. Только не досаждай ей своими заумными речами. Ей и так несладко.

А мне сладко? Я до сих пор нахожусь вне того места, где проживаю. Раньше чувство дома меня не покидало, а сейчас сгинуло куда-то. Я пытаюсь вспомнить, в какой момент перестала радоваться тому, что происходит вокруг. Как только переехали в одинокую комнату посреди каменного пустыря и мне вдруг показалось, что стройка не закончится никогда, как в том бесконечном доме-монстре? Или когда мы начали расходиться по комнатам, расходуя жизненные интересы каждый на свое?

Сейчас все окна на первом этаже вставлены, в том числе и огромное решетчатое в холле, выходящее на площадку крыльца. В этот раз и Саша приложил к работам руку. В смысле деньги. В прошлом месяце он перевелся в банк большого города, на зарплату в пятьсот рублей, и сразу сделался важным и нестерпимо педантичным. Экономит буквально каждую копейку, не разрешая покупать безделушки и лишнюю одежду. Все приобретения у него просчитаны на полгода вперед. Он и коэффициент не упускает из-под контроля, и всех готовит к восхождению на второй этаж.

Я в панике. Скоро двинемся на второй этаж, а я еще не обвыклась с первым. Давно функционирует дымоход, и в зимнее время мы собираемся у каминов, чтобы быть еще ближе к теплу. Я забираюсь с ногами на кресло. Эта привычка осталась с тех времен, когда я существовала на одном квадратном метре. Здесь будет даже меньше, но зато мягко и пружинисто.

— У тебя такого не было, — отвечаю Сашке на его подшучивание. — Ты присоединился к моему метру и сразу лег, вытянув ноги, а я долго мучилась.

Я оборачиваюсь к окну. А что дальше? Неужели не о чем больше мечтать?

Александр удалился в кабинет выверять бухгалтерские талмуды. Веня — давно в своей комнате. Я беру листок бумаги и возвращаюсь в кресло. Всю жизнь работать разъездным корреспондентом, пусть даже с лежачим местом в поезде, и строчить без устали заметки об урожаях и новосельях? Ну уж дудки! «Мои принципы». И это только заголовок. Что там мне говорили? Трудно существовать вне реальности? Порой в реальности удержаться гораздо труднее. Но я знаю, что делать. Переведу ее на бумагу, пропущу через себя. И тогда посмотрим, кто кого…

Описываю все как есть. Кресло с отблесками огня. Тихий рояль за стеной, пустые стеллажи под библиотеку. Теплые плиты под горшки с цветами. Паркетная площадка под танцы. За окном перерытая колесами техники земля под сады и розарии. На бумаге все складывается как нельзя лучше. Но это лучшее всегда граничит с невозможным, почти нереальным. С тем, что исчезнет при первом же прикосновении, не будучи укрепленным хоть каким-нибудь негативом, который отяжелит его и удержит на земле. Срочно вытряхиваю из памяти что похуже. Ну вот, к примеру, мои письмена никуда не годятся. Правильно меня ругают за слог. Но когда чувства захлестывают, за слогом уже не уследить. Или же я сама не гожусь. А может, виноват тот мужик с крыши, слишком громко укладывающий черепицу и бросивший окурок прямо в наше окно…

Второй этаж

Хочу домой. Неделю мотаюсь по ненавистным коридорам гостиниц и поездов, выбивая пыль с матрасов и обивок. Благодаря нашему десятитысячному индексу у меня большой выбор плацкартных полок и второсортных одноместных номеров, где от скудности воображения плакать хочется. Веня как-то говорил, что желал бы иметь работу, которая не отрывала бы его от дома. Бесспорно, он ее получил. Оккупировал радио и телевидение, и мы имеем удовольствие почти каждый вечер слушать его песенки в разнообразном исполнении. Только до газет он пока не добрался. В газете по-прежнему работаю я.

Готовлю репортаж о жизни популярного композитора, о его доме, окружении, друзьях, увлечениях. То есть практически о себе. Сижу и наблюдаю за Венькой, время от времени подкидывая ему каверзные вопросы.

— Кем бы ты был, если б не смог стать музыкантом?

— Ну ты же знаешь! Кем я только не был! — отмахивается он.

— Ты вспоминаешь о прошлой жизни?

— Кстати, о прошлой жизни, — вмешивается Александр. — Слышали, город скоро ликвидируют?

— Какой город? — удивляюсь я.

— Самый первый, с торговыми прилавками, обнесенными забором. Поедем посмотрим.

Мы мчимся по асфальтированной дороге. Спидометр показывает девяносто, почти сто километров в час. И мы добираемся меньше чем за двадцать минут. А сколько шли раньше!.. Вокруг города или, вернее, того, что от него осталось, стояла плотная толпа народа. Все бывшие горожане, тепло и добротно одетые. Вдоль дороги выстроилась очередь разнокалиберных автомобилей. Мы тоже встали с краю, чтобы было видно. Забора уже не было, а единственное общественное здание на глазах у ностальгирующей публики подвергалось монотонному разрушению. Под общие вздохи несколько молотобойных машин разносили стены. Они разваливались так легко, словно не были скреплены, и осыпались на землю по кирпичикам, которые уже никто не думал подбирать. В таких нарядах не то что за кирпичами, за оброненной перчаткой грех нагибаться. И это прежние нищие! С кем мы стояли в очередях за работой и бесплатным обедом.

Настоящих нищих я давно не встречала в наших краях. Здесь уже не селят людей. Вся земля распределена. Старые дороги заасфальтированы, и проложены новые, до городов и дальше. Опустел лес — поставщик дармового материала для шалашей и конурок. В ближайшем будущем его собираются вырубить, заменив высотными домами одного из новых микрорайонов мегаполиса. В общем, скоро деревья плавно перетекут в дома. Обмелела, а затем и вовсе высохла речка — наша первая ванная, душевая и клозет. Заросли непроходимым ивняком ее берега… Следующий удар пришелся побывшему отделению почты. Сердце мое сжалось.

— Вы давно приехали? — Петя с Пашей подошли сзади и тоже смотрят.

Они без машины, своим ходом, им недалеко идти.

— Уже объявили, что на месте города будет?

— Дома, — безразлично ответил Веня, — что ж еще?

Последние устои рухнули. Два мощных экскаватора принялись елозить ржавыми ковшами по грудам мусора, уничтожая последние следы бедности и разрухи. Зрелище было закончено, и народ с чувством легкого сожаления разъехался по домам, к своим заботам. И мы тоже.

Мы преданы нашему дому без остатка. Все вечера, выходные и отпуска, у кого они есть, проводим в нем. Предвкушаем скорое переселение на второй этаж. Уже выложен изразцами камин, проведено отопление, свет, вода, телефонный кабель и прочее. Выбелены потолки. Заклеены обоями, выкрашены или обшиты деревом стены комнат. Всего их пять, не считая кухни, общего холла и длинной залы в правом крыле здания. Полевую руку две спальни и проходная с гардеробом между ними. Веня занял южные покои, Саша — северные, с печью, с другой стороны находится моя спальня. Она больше, чем у мужчин, — тридцать метров вместе с гардеробной, в спокойных зеленоватых тонах и с эркером. Смежная с ней комната для гостей, а дальше вторая кухня, за которой зала, двенадцать метров в длину и пять в ширину, заслуживающая особого упоминания, С ней пришлось повозиться, обшивая стены и потолок красным деревом и подбирая соответствующий рисунок паркета.

С одной стороны зала соединяется с коридором, ведущим в холл, с другой — с крытой верхней террасой, являющейся вертикальным продолжением нижней. Сама зала имеет два крыла — северное и южное. В северном установлен массивный длинный стол красного дерева на двенадцать посадочных мест, покрытый зеленым сукном. Он предназначен для столь любимых мужчинами карточных игр. У стены кожаный диван и кресла, шкафы для всевозможных познавательных книг, разгоняющих тоску после проигрышей. Вместо окна, как я и мечтала, светящийся витраж звездного неба. Южное окно тоже мозаичное. Два земных полушария, которые воспроизведены по атласам и описаниям. В южном отсеке бильярдный стол, здесь можно покатать крошечные копии нашей планеты. Красная Земля и желтая Земля стукаются друг о друга в борьбе за плоскую зеленую галактику. Выигрывает проворнейший, а побежденный оказывается в черной дыре. На стенах, увешанных коврами, Александр начал размещать коллекцию оружия.

— Как только разрешат, буду ходить на охоту.

А мне по душе мирные виды спорта. Плавание, например. Конечно, на стайерские дистанции в нашем бассейне не развернуться — он всего пятнадцать квадратных метров, но для поднятия тонуса на весь день достаточно. С утра пораньше выхожу на южный балкон, откуда открывается замечательный вид на наш будущий сад, еще только приподнимающийся над землей тонкими саженцами. За ним уже вполне оформились гараж и забор. Видны дома на противоположной стороне шоссе и где-то вдалеке сторожевая будка, ставшая самым невзрачным сооружением здешних краев.

Я перехожу на террасу и бросаю взгляд на север — на почти безграничные возможности нашего расширения, на соседствующие с забором пустынные территории, тянущиеся до горизонта, которым мы тоже когда-нибудь овладеем. Во сколько нам обойдется это неизведанное?.. Внизу слышится шум. Выбегаю обратно на балкон. У крыльца копошатся грузчики, затаскивающие в дом новую мебель, кажущуюся с высоты просто игрушечной. Это кухонный гарнитур для второго этажа. Я уже не разбираюсь, кто его купил — Саша или Веня. Теперь оба при деньгах. А моих газетных хватает лишь на наволочки и пододеяльники.

Мы ночуем на верхнем этаже. Еще никогда я не жила так высоко. Наш дом действительно получился высоким. Есть даже чердак. Правда, до сих пор не обустроенный, как и погреб. Но мы так мало живем здесь, и у нас не скопилось еще столько лишних вещей, для которых требовались бы подсобные помещения.

— Ну как, ты довольна, что у каждого отдельная спальня? — Саша с Веней пришли пожелать мне спокойной ночи.

— Да. Мне больше всего нравится, что мы на втором этаже. Так здорово спать, оторвавшись от земли на пять метров.

— Но наша комната в городе тоже на втором этаже, ты забыла?

Это правда. Но мы все равно в ней не живем. С тех пор как съехала Ася, комната пустует.

— Я ночую в ней иногда, — говорит Саша.

— Как же там спать, в этой живопырке, — удивляюсь я, — с одной раскладушкой и тумбочкой?

— Ничего, в будущем купим комнату в большом городе, — обещает Саша. — Где-нибудь поближе к студии звукозаписи. Или к банку.

— Я как раз хотела поговорить с вами на эту тему.

— По поводу комнаты?

— Нет, по поводу работы. В общем, я решила уволиться из газеты.

— Зачем? — недоумевает Александр. — Тебе же всегда хотелось писать.

— Хотелось, но не так… — начинаю я, но чувствую, что продолжать не стоит.

— Как знаешь! — Саша направляется к выходу. — Спокойной ночи!

И плотно прикрывает за собой дверь.

Вероятно, я делаю что-то не так. Стою на остановке автобусов у развилки и снова прокручиваю в голове предстоящие события. Подошел автобус, а я все еще медлю. Наблюдаю, как заполняют салон другие, беззаботные люди, довольные уже тем, что дождались. Водитель объявил об окончании посадки, и я наконец запрыгнула на подножку, зажатая между чей-то спиной и дверью.

Ворота нижнего города. Остановка. Одноэтажное серое здание «Местной правды». Все как в тумане. Главный редактор с притворной досадой чуть приподнялся в кресле в ответ на мою просьбу об увольнении.

— Жаль! У вас только начало получаться. Могли бы стать неплохим корреспондентом.

— Неплохим меня не устраивает.

— Что ж, думаете стать хорошим писателем? — скривился он в усмешке — С вашим-то чувством реальности?

Выхожу на улицу вся красная. Отступать теперь некуда. Только вперед. За следующие ворота. Я прошла по узкой кривой улочке, с которой началось мое знакомство с этим городом. Тогда меня вел Гарри. Удивительно даже, как все изменилось со времен того злополучного визита. Не город, конечно. Дома остались прежними. Вот площадь с белым зубастым зданием. Теперь-то я знаю, что это театр. Мы были в нем втроем пару раз. Вышла на широкий проспект, словно конфета обернутый яркими фантиками реклам. Тенистый бульвар, скрывающиеся за деревьями горожане. Я тоже их избегаю. Массивная дверная ручка не поддается, и я даже не соображу, в какую сторону нужно дергать.

— Извините! — басит высокий сутулый господин, который, выходя, задел меня дверью. — Вам сюда? — он учтиво придерживает дверь.

— Мне… нужна проза, — я стараюсь быстрее миновать его вытянутую шлагбаумом руку.

— А, отдел художественной литературы? Это второй этаж.

— Спасибо! — я ныряю в темный проем лестницы.

Отдел художественной литературы — вот как оно, оказывается, называется. Об коленки бьется полиэтиленовый пакет, в нем сложены все мои художества, включая и последнее описание дома под заголовком «Мой стиль». Кабинет беллетристики нашелся сразу, как только я повернула с лестничной площадки в длинный, пропахший дымом, коридор.

Стою перед дверью. Мну полиэтилен и ругаю себя последними словами за то, что так ярко вырядилась. Красный свитер, светлая кожаная куртка, бордовые полусапожки. Кроме того, глаза подвела и губы намазала. Хочется снять с себя все лишнее. А лучше — поставить пакет под дверь и тихонько уйти.

Уже несколько раз в кабинет входили и выходили люди, бросая на меня косые взгляды, не всегда любопытные. Кто-то предварительно стучал, кто-то сразу распахивал дверь. Я пытаюсь обнаглеть настолько, чтобы хотя бы раза два стукнуть. Я же ничего не теряю. У меня и так ничего нет. Вернее, есть дом и коэффициент. Но не отберут же все это, в конце концов. Могут только повысить. В крайнем случае оставят на прежнем уровне. Вот Веньке хорошо. Он не подпирает спиной стенки.

— Вы кто? — сразу несколько голов поднимаются и поворачиваются в сторону двери, из-за которой я выглядываю.

— Вы по поводу работы? — осведомляются слева.

В это время я с ужасом вспоминаю, что забыла постучать. И что теперь делать? Я пожимаю плечами.

— Какой у вас уровень?

— 045150, — но такой был вчера, а сегодняшний я не догадалась узнать.

— Низковат. Мы берем начиная с пятидесятитысячного.

Вот и все. Что теперь? Приходить, когда будет пятидесятитысячный, или больше не появляться вообще? Асфальт уходит из-под ног… Похоже, весь город вознамерился вбиться в подошедший автобус. Уже вечер, и раздраженные, разгоряченные толкотней люди желают добраться домой с работы. Только я возвращаюсь с безделья. Мне наступают на ноги, придавливают спиной к поручням, мнут мои бумаги.

— Пройдите к окну! — вдруг гаркнули в самое ухо.

Еле протиснулась. Еду, посматриваю поверх голов в окно и репетирую предстоящий разговор с ребятами. Да ничего я им не скажу. Нечего говорить. Сама как-нибудь решу, что дальше делать. Мы проехали уже оба города и мчимся по шоссе. Народу поубавилось, даже освободилось рядом место, куда я и уселась с никчемным пакетом на коленях. Не успела устроиться поудобнее, как заметила на автобусной остановке женщину, невероятно похожую на Асю. Вот с ней бы я могла поделиться. Одной мысли было достаточно, чтобы я рванула к выходу и выскочила, прежде чем автобус тронулся.

— Ася! — крикнула я в расходящуюся толпу.

Обернувшаяся девушка оказалась вовсе не Асей — даже ничего общего с Асей. Но не это раздосадовало меня, а забытый на сиденье пакет с моей прозой. Орать вслед набирающему скорость автобусу? Бежать за ним? Ловить попутную машину? Я ничего не стала предпринимать. Дождалась следующего и поехала домой. Тем лучше. Значит, с этим действительно покончено. Значит, можно целиком посвятить себя дому.

Каждое утро я начинаю с того, что хлопочу по хозяйству. По сути, нет на свете ничего, что бы я любила больше дома. Он меняется ежеминутно, даже будучи уже законченным. И не перестанет меняться никогда. Это не похоже на грубое расползание придуманного мной безумного лабиринта. В реальном доме все живет жизнью человеческого организма — перекачивается кровь, запасается тепло, уничтожаются шлаки, и происходит беспрерывное обновление клеток. Мы тщательно убираем все комнаты, покупаем для них новые полезные и забавные вещицы, обставляем, переставляем, подстраиваем, украшаем. Я ложусь в одном интерьере, а встаю в совершенно другом — по свету, по запахам, по настроению вещей, по раскрытой книге на прикроватном столике.

Мой дом всегда полумечта-полуреальность. Он самое реальное, что есть, и самое несбыточное в смысле того, что еще хочется в нем иметь. И никакие рассказы не затмят притяжение тела к его теплу и гармонии. Собственно, дом — это и есть мое тело. Его стены — это моя кожа, его окна — мои глаза, его комнаты — мои руки и ноги. А мужчины, словно земля и небо, держат его с двух сторон. Саша — земля, а Веня — небо. И я посередине. Я — дом. Я всегда чувствовала, что он женского рода. Потому у девочек он сгорел от переизбытка женского начала, а Соня с Кирой не поделили на самом деле не Михаила, а дом. И вообще… К черту весь этот лиризм! Я больше не собираюсь его записывать.

Стучу по деревянной доске ножиком. Нарезаю лук. Рука онемела от однообразных движений, не говоря уже про слезы. Нужно будет завести овощерезку. Веня в третий раз отправился на машине за продовольствием. Так много готовки у нас никогда не было. Мы готовим прием. Столы на сорок девять посадочных мест, с десяток фаршированных гусей и уток, лонбрикон со спаржей, студень из осьминога, пирожки с ревенем и яблоками, цикрюли в банановом соусе, холодные морсы, горячий шоколад, вино, шампанское… Ребята исколесили весь город вдоль и поперек в поисках лучших продуктов. Кто-то говорил, в полутора часах езды от вырубленного леса тоже есть город. Мужчины смотались туда, набрав в новых магазинах еще больше экзотической снеди, бóльшую часть которой я в жизни не видела.

Прием состоялся в среду. Само прибытие приглашенных было растянутым и торжественным, поскольку каждого нового гостя выходили встречать толпой все предыдущие. Лимузины с трудом умещались на свободной от посадок территории. Приехала Ася. С двумя мужчинами, друзьями, как она их представила. Оказывается, они втроем уже давно колесят по свету на приземистой спортивной машине ярко-красного цвета.

У меня тоже все новое. Темно-синее бархатное платье и туфли под цвет него. Но каблуки не такие высокие, как на приеме у Гарри. Да и ощущения совсем другие. Я чувствую себя полной хозяйкой этих вин и коктейлей, из которых сама выбираю, кому что предложить. Заодно знакомлюсь с гостями. Они совершенно разные: доброжелательные и серьезные, в официальных костюмах — Сашины, веселые, общительные и яркие — Венькины. Сугубо моих нет ни одного, потому что Ася и Петя с Пашей — общие. Последние, судя по всему, сильно смущены, хотя и вполне на уровне — приличные костюмы, галстуки, запонки и все такое. Но Петя сказал, что больше всего боится, если кто-нибудь спросит его про индекс.

Зато Ася ничуть не стесняется своего низкого коэффициента. Она знает больше половины присутствующих и со всеми обходится запросто. Многие сами обращались к ней за помощью в дизайне и планировке интерьеров.

— Вон тот какой-то крупный банкир, — просвещает она меня. — Но в быту совершенно безалаберный. Я оформляла ему дом по Южному шоссе.

— А сама когда собираешься строиться? — спрашиваю я.

— Зачем мне дом? Я люблю путешествовать, а он держит на одном месте.

— Где же ты ночуешь?

— В гостиницах или прямо в машине.

— В машине? С этими… друзьями?

— Беру пример с тебя, — подмигивает Ася. — У тебя тоже двое.

— В этом смысле, — говорю, — у меня был только один мужчина. Да и тот…

— Неужели между вами до сих пор ничего не происходит? — она кивает на ребят, искренне недоумевая. — Вы же в одном доме живете.

— При чем здесь дом?

— Он всех связывает. Разве не ты говорила?..

Я наблюдаю за Петей и Пашей, которые жмутся к стене на кухне.

— Помочь принести что-нибудь? — тянут они руки к подносу.

— Не нужно. Отдыхайте, развлекайтесь. Или вам не весело?

— Все очень здорово. Только у меня такое чувство, — шепчет мне на ухо Петр, — будто я снова ворую у вас доски. Может, мы уже пойдем домой?

— Выброси это из головы, иначе я обижусь! Попробуйте подойти заговорить… да хоть вон с тем лысым господином, и вам сразу станет легче.

— У него же индекс небось под двести тысяч. Лучше уж мы с теми, что вроде нас — одеты попроще и держатся в стороне.

Слежу, куда показывает Петя, и только сейчас замечаю наших охранников, странным образом затесавшихся среди гостей.

— Кто их пригласил? — допытываюсь у своих.

— Я, — сознается Вениамин.

— Тебе мало зрителей? — Саша тоже не скрывает досады. — Зачем они здесь? Пусть издали смотрят. Или ты считаешь, им из будки плохо видно?

— И в мыслях не было. Думаешь, они еще следят? Еще не поняли, что мы здесь надолго? А вот сейчас проверим.

— Вы захватили журнал? — заискивающе спрашивает Веня у наших соглядатаев. — У нас много нового накопилось, требующего регистрации.

— Мы уже давно все занесли, — отзываются они. — Все, кроме одного момента. Мы не знаем, кто у вас главный.

— Как кто? — мы растерялись, и ответа долго не было.

— Мы все главные, — наконец сказал Саша. — Каждый в свое время и в своем роде. Вот Веня, например, главный, потому что на его деньги дом строился. Я главный, потому что у меня такая работа…

— А я не главная, — перебила я его, — не хочу быть главной.

— Да ты и есть самая главная. С тебя все началось. Если бы не ты, мы не сошлись бы вместе и ничего этого не было бы.

— Все равно существует лишь один главный, — продолжали охранники. — Не хотите говорить — не надо. Это не для протокола, а так, для личного интереса.

Так образовалась в нашем доме тайна, которая, честно сказать, волнует меня меньше всего. Других забот хватает.

Через неделю мы перевалили границу пятидесятитысячного коэффициента. Теперь можно ездить в мягком вагоне и летать самолетами. Только вот куда? Я все растеряла, что имела. Хоть в почтальонши иди. Или все-таки сделать еще одну попытку в городе? Машинально уже иду к дверям.

— Откуда лужа?! — кричит из холла Веня.

— Черт! Я включила кран, чтобы наполнить ванну, и забыла.

Оба бросаемся к ванной, и потоки горячей воды обдают нам ноги.

— Скорее! Бери тряпки, какие есть! — командует Веня, пробираясь к крану.

Но с тряпками у нас негусто. Я хватаю с вешалок полотенца и халаты и бросаю на пол. Веня берет ведро со шваброй, и мы начинаем собирать воду.

— Сначала из-под ванны отгоните! — на пороге появляется Саша.

— Лучше помоги! — отмахивается Вениамин.

— К вам и так вон целая толпа помощников рвется.

— Кто такие?

Веня бросает тряпки намокать и идет смотреть. Я за ним. Сквозь решетчатую калитку вижу людей, о чем-то оживленно спорящих и при этом постоянно тыкающих в направлении нашего дома. В звонок они не звонят, но и от забора не отходят. Небось к Веньке опять паломничество.

— Я их не знаю, — тут же отказывается он.

— Разве ты знаешь в лицо всех своих поклонников?

— Нет, но эти совсем какие-то не мои. Может, к тебе просители?

Саша не поленился — вышел на улицу, прошел до калитки и очень скоро вернулся озадаченный.

— Как ни странно, это к тебе, — сказал он мне. — Причем они назвали не имя, а псевдоним.

Я и верю, и не верю одновременно. Больше, конечно, смахивает на розыгрыш или недоразумение… Меня разыскали мои поклонники. Один из них, самый первый, обнаружил в автобусе забытый пакет, прочел, передал другим, и пошла моя проза гулять по окрестностям. Особо любознательные решили найти автора, благо точное описание места жительства в одном рассказе имелось.

— Жаль, что вы не указали номер, а то мы слишком долго вас искали, обходя все дома по маршруту следования автобуса.

— Ну а что вам больше всего понравилось? — спрашиваю.

Всё. Они безоговорочно приняли все мои фантазии. Единственное, что хотели бы еще узнать, насколько такое возможно в жизни. Как им ответить? И можно ли отвечать вообще? Я обещаю, что напишу об этом в следующем произведении.

Чужие

Сижу в своем кабинете, точнее, в комнате номер один, и обдумываю роман. Передо мной чистый экран монитора, и я не знаю, с чего начать — с освоения компьютера или замысла новой книги. Компьютер куплен исключительно для нее и стоит на специальном столе между секретером и диваном. За спиной шкафы, заставленные книгами, только часть из которых прочитана, а в промежутке два кресла и круглый инкрустированный столик, с которого не исчезает пепельница. Я принимаю здесь издателей. И вообще, дела мои процветают. Только думать нужно сейчас не об этом. Но я почему-то никак не могу сосредоточиться. Саша врывается из соседней комнаты и кричит:

— Я же просил потише! У меня важная встреча, неужели не понятно?

Кому это он? Мне? Но у меня еще ни одна клавиша не дрогнула. Только мысли скачут в голове, расталкивая друг друга. Может, они делают это слишком громко? Выхожу в коридор для выяснения. В левом крыле дома наблюдается какое-то веселье — из гостиной доносятся музыка, смех и звон посуды. Веня принимает гостей. Женские голоса преобладают над мужскими, они особенно радостные. Хмурый Саша возвращается оттуда, из «этой какофонии». Проходит мимо меня, даже не взглянув, и с силой захлопывает за собой дверь. Тише не становится.

Я тоже возвращаюсь к себе и ложусь на диван. Настороженно прислушиваюсь. Музыка гремит где-то там, за несколькими стенками, но мысли уже тут, рядом. Они стучатся, но не входят. Что-то мешает им войти. Я приподнимаюсь, опираясь на подлокотник. Глупые мысли, входите же… Какие глупые — испугались и убежали. Остались лишь самые никчемные. Не могу забыть слова Аси на вечере. Неужели правда, что всех людей вокруг связывают только дома?.. Музыка и смех затихают, но Венины гости не расходятся. Во всяком случае, не слышен топот ног. Интересно, чем они там занимаются?

В минутной тишине возникает какое-то шебуршание в углу, за секретером. Мышей у нас быть не может — Александр регулярно обходит дом с детектором, выявляя присутствие живности. Снова шуршит. Я вскакиваю и пригибаюсь к полу, заглядывая под мебель. Не видно никого и ничего, кроме невозмутимых деревянных ножек. Но кто-то же издавал звуки? Иду на кухню в надежде там найти разгадку. Но нахожу лишь горы грязной посуды на столе и сладкое, разложенное на широких тарелках из нашего лучшего сервиза. Беру один бисквит — гости не обеднеют. Ухожу и запираюсь в комнате. Вроде больше не шуршат. И ко мне наконец-то приходит замысел романа. Я знаю, как начать. Я снова за компьютером. Я начинаю…

Эти странные звуки, похожие на шуршание, я слышала еще несколько раз, причем в разных частях дома. Словно бы дом стал осенним садом, где от легкого дуновения приходят в движение сухие листья. А однажды на лестнице мелькнула чья-то тень. Я испугалась и спряталась за стеной. Мистика какая-то! Что же мне теперь, собственного дома бояться? Я уже не раз отмечала, что он слишком большой, и вполне может вдруг оказаться, что в нем живет еще кто-то помимо нас. От такого предположения у меня мурашки ползут по спине. Не знаю, с кем посоветоваться. Мужчины будут смеяться, это факт. Но я решилась все же рассказать, уже после того, как услышала чужие голоса.

— Ерунда! — прямо ответил Саша. — Плоды твоего воображения. Я лично ничего не слышу. Я вечерами работаю. А к тебе, похоже, стали являться произведенные тобой герои. Так что не теряйся, бери ручку и записывай все, что они будут говорить, — он не сдержался и хмыкнул.

Поздно вечером я поджидала Веню. Сидела в своей спальне и прислушивалась к звукам. И лишь после полуночи — Саша уже спал — раздались знакомые шаги по ступеням. Но не одиночные, а такое впечатление, будто бы двойные, дублированные. За Вениными шагами следовали тени других, более легких и несмелых. Потом стали различимы и голоса. Я прильнула ухом к замочной скважине.

— Сейчас будем дома. Не бойся, здесь уже никого нет.

— А где есть?

— В той комнате и в той. Осторожно, не оступись… Иди же!

Дверь щелкнула. И еще открывалась и закрывалась неоднократно. Я различала шум льющейся воды в душевой, многочисленные шорохи, всхлипы, смешки, откровенную возню и чавканье. К утру все стихло. И я уснула, так и не увидав, кого приводил Веня. За завтраком он был особенно веселым. Густо мазал маслом бутерброды, шутил, обещал, что день будет хорошим, а вечер еще лучше. Повертелся перед большим зеркалом в холле и уехал в город.

Он встречается с женщиной, это точно. Но с кем? Я, грешным делом, вспомнила про Марину. Сколько уже мы не виделись? Кроме того, я никогда толком не знала, что у нее на уме. А что у Вени? Музыка, деньги, красотки? Вряд ли сегодня его занимает сожительство его бывшей пассии с охранниками. Ему плевать, кто с каким индексом кому и что строит. Трудно определить, на каком месте у него дом. На каком Саша? А я? Мне не под силу ответить даже на вопрос, вместе ли мы живем. Дом рассыпается не по кирпичикам, а по людям. И мы общаемся всё меньше и меньше.

У Саши и Вени по машине. Они быстро разъезжаются, а мне приходится тащиться пешком до автобусной остановки, оттуда до города, до того самого издательства, куда я робела зайти. Теперь путь туда — почти что повседневная моя работа. Прохожу мимо сторожки, все еще ютящейся на обочине.

— Что, разъехались ваши сожители? — кричат мне из окна.

— Не ваше дело! — отвечаю я.

— Пора вам третью машину покупать.

— В ваши обязанности еще входит давать указания? — огрызаюсь на них.

— А мы вас читали! — кричат вслед блюстители местных порядков. — Ловко у вас получается!

Скажите пожалуйста, читали! Я была уверена, что они только регистрационные журналы читают. Любопытно, что им конкретно понравилось? Ведь о них самих в моих произведениях нет ни слова. Ладно, надо будет сочинить что-нибудь о нелегкой судьбе охранника.

В городе все доведено до автоматизма. Визит к главному редактору, просто к редактору, к художнику и в кассу. В последнем звене, как обычно, происходит расстыковка. Деньги приходится ждать. Мне заварили кофе, и я сидела в гостевой приемной и разглядывала журналы — старые и свежие номера, имеющие лишь в некоторой степени отношение к искусству. Как, например, эта обнаженная красотка с обложки популярного издания. Ее поза, лучезарная улыбка, цвет кожи, волос — все создает впечатление искусственности, я бы даже сказала, рисованности. Однако что-то держит мой взгляд именно на этой «моднице». Не пойму что. Вероятно, память. Когда-то я уже видела подобный силуэт среди нищеты и заброшенности. И мне потребовалось еще несколько секунд, чтобы наконец узнать в нем Марину.

Со времени нашей последней встречи она преобразилась кардинально. Голая, загорелая, кожа насыщенного кофейного оттенка, и брюнетка. В общем, она прошла длинный путь от голи до обнажения, при этом постоянно меняя цвета. Чтобы убедиться в своей правоте, я проштудировала весь журнал, но нигде не нашла имени фотомодели. Ни одного упоминания о той, что представляет издание, вальяжно расположившись на обложке. Зато у меня все наоборот. Всем известно мое имя и мнение по любому поводу, но о том, как я выгляжу, знают единицы. На меня не кидаются на улице, не тычут пальцами вслед, не клянчат автографы. Я прячусь за толпами горожан, за корешками книг и пыльными стелами автобусных стекол.

Я показала журнал Вене. Так, между прочим, когда застала его одного в гостиной, раздувающего огонь в камине.

— Ну и что? — безразлично глянул он на фотографию. — У каждого своя дорога.

— Но ведь ваши дороги уже пересекались однажды, — допытывалась я.

— Тогда собственный дом казался мне слишком маленьким, а она нуждалась в человеке, с которым разделила бы свои хоромы.

— Она и так всю жизнь была окружена людьми.

— Сторожа не в счет. Ей нужны были такие, как она, — Веня один за другим подкладывал поленья в камин, формируя нечто вроде шалаша. — Да и ты была точно в такой же ситуации, — сощурился он в мою сторону. — С этим твоим Гарри, помнишь? Тебе тоже стал мал наш дом.

— А сейчас? — я хотела спросить про его сегодняшних женщин.

— А сейчас дом стал таким огромным, что я уже не замечаю, когда оказываюсь за его пределами.

Я тоже не замечаю. В этом мы схожи. В остальном мы стали друг другу совершенно чужими. Редко встречаемся втроем, еще реже разговариваем. Большой дом разбросал нас по разным углам, где каждый зажил своей жизнью и на свои деньги. На постройку бани и поддержание сада сбрасываемся по отдельности и в равных долях. На все общие работы приглашаются чужие люди: строители, садовники, бульдозеристы для освоения целинных участков. В доме бывает много посторонних. Каждый приглашает, кого хочет, не советуясь и не предупреждая остальных.

В гостиной на каминной полке вдруг появились чьи-то фотографии. Подбоченясь и вытянувшись в струнку, в пиджаках, застегнутых на все пуговицы, на меня равнодушно взирали два незнакомых мужика. Как они здесь оказались? Наш дом уже превратился в проходной двор, куда каждый может беспрепятственно зайти, да еще и выбрать себе место получше. Эти наглецы выбрали, кроме того, самое теплое.

— Кто это? — обращаюсь я к Саше, поскольку из хозяев только он дома.

— А, ты не знаешь, — отмахивается он.

— Разумеется, не знаю, поэтому и спрашиваю.

— Зачем тебе? Ты их вряд ли когда-нибудь увидишь. Они живут очень далеко отсюда.

Пока я вижу, что эти типы поселились на моем камине. Не терплю, когда таким бесцеремонным образом нарушают мой покой. Дом священен для тех, кто в нем живет. И каждое действие в нем своего рода ритуал. Все отработано до мелочей — как мы вешаем картину, загружаем холодильник, вытираем пыль, наполняем ванну. А эти, с позволения сказать, гости только расстраивают общий порядок в доме, подтачивая его изнутри, и мы скоро превратимся в слоняющихся по комнатам призраков, присутствующих, но ни на что не влияющих. Во всяком случае, я уже начинаю ощущать себя призраком.

Я перестала бывать в помещениях номер четыре, номер шесть, номер одиннадцать, двенадцать и тринадцать. Там обитают только Веня и Саша со своими коллегами, женщинами, душеприказчиками и собутыльниками. Я вынуждена стучать в дверь по любому, даже самому ничтожному поводу. А вчера мои сожители предложили разделить кухни. Нижнюю они забрали себе, а в мое распоряжение отходила на втором этаже. Это значило, что комнат, куда следует стучать, стало на одну больше. Дом все больше походит на матрешку — дома в доме, со своими жильцами, утварью и порядками. От тех времен, когда мы жили единым организмом, ничего не осталось. Каждый забаррикадировался в замкнутом пространстве, обложившись ворохами одежд и белья, у всех свои телевизоры, компьютеры с входом в глобальную сеть, свои электронные адреса и свое дело в городе. Лишь парадный вход по-прежнему общий. Но Саша живо подкорректировал и это неудобство. Он приделал табличку на крыльце с нашими именами и соответствующим количеством звонков для переадресации. Себе он записал один, Веньке — два, а мне — целых три.

— К тебе реже всего заходят, — объяснил он мое последнее место в списке.

Где-то он прав — ко мне не заходит почти никто. Все дела я решаю в городе, а сюда возвращаюсь, исключительно чтобы побыть одной. Для этого у меня имеется кабинет на первом этаже и спальня с кухней — на втором. Итого три комнаты для моего душевного комфорта. Как только я выхожу за их пределы, оказываюсь черт знает где… В холле уже бушует дискотека. Гремит и переливается цветомузыка. Десятка три полностью раскрепощенных людей прыгают передо мной парами, группами и поодиночке. Наши пальмы заплеваны окурками, истоптан ковролин, уже выбито балконное стекло, и кто-то скулит в душевой, а на ручках дверей размазаны пятна крови. С трудом узнаю в одном из трясущихся плясунов Веню. Он останавливается, вероятно, от удивления — не ожидал меня здесь увидеть.

— Что ты сделал с нашим домом? — тихо спрашиваю я, глядя в мелькающие огни, отраженные в его глазах.

— Что?!

Я повторяю одними губами.

— Тебе надо было уйти с этим! — продолжая прыгать передо мной, орет он.

Я смотрю на него внимательно сквозь мигающую пелену огней. Неужели это тот Веня, которого мы с Сашкой выволокли из-под забора? Ей-богу, лучше бы мы взяли Марину. Разворачиваюсь и прохожу мимо беснующейся толпы в свою комнату. Печка внизу затоплена. Значит, Александр принимает в гостиной очередных кредиторов-аудиторов, а попросту деньгоплателыциков. Ему больше ни с кем не интересно, потому что он ни о чем, кроме денег, слушать не хочет. И расстается с ними крайне неохотно. Со скрипом ссудил на общую баню, а теннисный корт мы с Веней соорудили и вовсе без его долевого участия. Но несмотря на отличную погоду, корт пустует. Саша относит теннис к категории бездельничества, Веня охладел к спорту, а мне не с кем играть.

И не о чем писать. У меня так называемый кризис, о котором предупреждали в издательстве. Не хватает мыслей на роман. Он иссяк, не успев начаться, и любое его продолжение сопряжено с муками. Раньше было проще. Я писала рассказы о небывалом, воплощала в них свою всегдашнюю мечту обустроить мир. Рассказывала, как человек приходит в него голым и беспомощным, сразу устраивается на хорошую работу, одевается, обувается и строится, и все ему помогают. Мои истории изобиловали удачливыми ворами, процветающими бессребрениками, беззаботными путешественниками, нищими, счастливо избегнувшими грузовика. Мне говорили, что так не бывает, некоторые даже возмущались, но все читали. Они и стали привлекательны тем, что вроде бы походили на жизнь, но могли существовать вне ее законов.

— Вот это вещь! — оценивали мой последний сборник.

Но я не знала, что люди делают с моими книгами. Плачут ли над ними, смеются, спускают в унитаз или заворачивают продукты. Произведенные мной литературные труды, выйдя в свет, становятся абсолютно чужими. Словно и не я писала. Они отрываются от моего прошлого и настоящего… Мне стыдно, и не только оттого, что не пишется. Я все время придумывала для своих историй хорошие концы, шла против обыденной логики, а выясняется, что собственную жизнь изменить не в состоянии. Даже не знаю, с чего начать. Выходит, я ни на что уже не гожусь. Выходит, мою жизнь будут устраивать только Саша и Веня, и разумеется, как они ее видят. Нет, нужно во что бы то ни стало их опередить.

Я мечусь по комнате в поисках вдохновения. Озарения, наития, догадки. Любого подобия свежей мысли. Бросаюсь от дверей к окну и обратно, пытаясь ускорить ее приход. Хорошо Асе. Мой дом — весь мир, говорит она. И разъезжает по его необъятной территории, зарисовывая разные уголки и продавая свои рисунки за приличные деньги. Я же заперта в четырех стенах. Заперта своими привычками, привязанностью, своим романом, в конце концов, которого ожидают к декабрю и в который я никак не могу войти.

День выдался жаркий, а за домом недавно выстроенный бассейн с прохладной голубой водой. Вот бы окунуться в него и полежать на спине, поглазеть на небо, ни о чем не беспокоясь! Не тут-то было! Бассейн занят, и, по всей видимости, надолго. С дюжину здоровенных мужчин играют в мяч. В торцах периметра установлены ворота из веревок и проволоки, и, судя по экипировке, существуют две команды — в плавках и без. На берегу еще несколько чужаков рьяно болеют — орут, свистят, а один, самый одетый, снимает на видеокамеру. Явно Венины собратья по искусству. Меня никто не замечает, дай я не хочу никого замечать. Плюнула на это водное поло и пошла обратно в дом.

Туалет заперт. Жду под дверью, пока откроют. Минут через пять из него выносятся две голые девицы и, обсмеяв меня, бросаются в ванную. Грохот воды такой, как от погружения кладки кирпичей. Слышу, что и Вениамин там же плещется. Спускаюсь вниз и стучу Александру.

— Я занят! — доносится от него.

Не иначе составляет очередную бюрократическую директиву для подчиненных. Тычусь в другую дверь — на кухню. Она, слава богу, открыта, хоть мне уже не принадлежит. Завариваю крепкий чай. На столе ваза с фруктами. Клетчатая клеенка…

По яблоку ползет таракан. В этих комнатах, которые я не контролирую, может ползти все, что угодно. Если мужчины целыми днями заняты, что остается делать таракану? Он перебрался на виноград, прошелся по всем ягодам, вытер о них свои лапки, выбрался на самую верхнюю виноградину, замер на секунду и вдруг… взлетел. Муха.

Я догнала ее у подоконника, хлопнула со всей силы полотенцем и похоронила в цветочном горшке рядом с фуксией. Хотела поплакать, но не успела. Вздрогнула от трех резких звонков в прихожей. Это ко мне. Но как не вовремя! Вытираю глаза кухонным полотенцем и иду открывать… На пороге мужчина. Незнакомый и с внешностью, совершенно не располагающей к знакомству. В потрепанном костюме, с чахлыми цветами и идиотской улыбкой. Этого еще не хватало! Видимо, он плохо подготовился и не знает, с чего начать. Я опережаю любые его начинания и быстро захлопываю дверь. Накрепко. Вдобавок еще звякаю вторым замком. Почему мне так не везет с мужчинами? Почему я так одинока при них? И стоит ли совершать последнюю попытку?

Веня

— Что-то случилось? — Веня сидит напротив меня в моей спальне. Он только что из душа, и с волос еще стекает вода. Возможно, я оторвала его от очередной женщины. Но он беспрекословно последовал за мной. Все-таки сохранил прежнюю отзывчивость.

— Да, случилось. Давно. Сейчас уже не хватает сил оставлять все как есть.

— Я тебя слушаю.

Он ждал моих объяснений, а я смотрела на него и не могла отвести взгляд. Каким красивым казалось его лицо в мягком предвечернем освещении! Длинные растрепанные волосы, чуть завивающиеся на кончиках. Он давно не стригся и давно не просил меня его подстричь. Впрочем, эта прическа талантливого и удачливого композитора ему тоже идет. Как удивительно блестят его глаза то ли от воды, то ли от вдохновения. Он постоянно щурится, наверное, из-за того, что все время смотрит в ноты. А как посвежела после купания его кожа. Щеки… губы… шея… плечи.

— Я люблю тебя.

Наши глаза встречаются, и я повторяю еще раз:

— Я люблю тебя.

Я ожидала любой реакции, но только не ураганной и столь решительной, от которой у меня зашлось дыхание. Веня вскочил на кровать и схватил меня за руки.

— Давай уедем!

Он мог оттолкнуть, уйти, мямлить всякую чушь, но чтоб уехать? Куда? Зачем? Я уже не понимаю, когда он шутит, а когда говорит серьезно. На всякий случай отстраняюсь, забираясь с ногами на покрывало. Но Веня не отпускает.

— Давай останемся, — мягко предлагаю ему. — Я еще не готова.

— Почему? Что нас здесь держит?

— Дом, — я в замешательстве, почему он не понимает простых вещей.

— К черту дом! Это проклятая груда кирпичей во всем виновата. Мы столько времени им занимались. Столько сил и эмоций вложили в него, а он в итоге развел нас.

— Но ведь дом — это и есть мы сами. Мы сделали его таким. И по-моему, глупо ждать от него осуществления тех желаний, что нам не принадлежат, — возражаю я. — Нужно изменить желания, вот и все.

— Хорошо. Тогда я построю новый дом. Рядом с этим. Он будет только для нас двоих. Я не хочу тебя ни с кем делить.

— Пожалуй, это самое правильное решение. Мы сможем встречаться в твоем доме, когда угодно, и Саша ничего не будет знать. Ты согласен? Иначе ему станет обидно, что это не он. Я открылась тебе, и надеюсь, мое признание останется между нами.

Веня кивал и все придвигался ко мне поближе, сминая на пути покрывало. Я уже ощутила на щеке его неровное дыхание, как вдруг в дверь настойчиво постучали.

— Я занят! — огрызнулся Веня растерянно и раздраженно.

— Надолго? — донесся откуда-то из замочной скважины женский голос.

— Навсегда! — последовал более твердый ответ. — Отправляйтесь по домам! Я больше никого не принимаю.

С него уже слетело мокрое полотенце, и ничто не препятствовало нашему окончательному сближению.

— Я всю жизнь хотел только с тобой, — шептал он. — С того самого дня, как мы легли рядом в шалаше. Когда ты дрожала от холода и не обращала на меня внимания, а я пытался тебя согреть. А потом хотел забыться с другими. Но это было невозможно. Твоя дрожь так и осталась на моем теле и мучила меня, стоило лишь прикоснуться к чужой женщине. Но этого больше не будет…

С того дня все изменилось. Мы начали прятаться от Саши. Целовались по углам, а по ночам скрывались под одеялом, чаще всего у меня в спальне. У Вени было слишком опасно. Саша мог заявиться в любую минуту. А ко мне он все-таки сначала стучал. Но даже под одеялом необходимо было соблюдать меры предосторожности — не издавать громких звуков, не скрипеть, не совершать резких движений. Следовать всем этим правилам было нелегко, хотя конспирация придавала нашим отношениям еще больше страсти, и после очередного с успехом проведенного свидания Венечка чувствовал себя настоящим героем. Иногда он сам искал повод, чтобы рискнуть, и от этого делался неистовым. Куда там до него самоуверенному и пресыщенному Гарри!

Мы просыпаемся рано и прислушиваемся к соседней комнате, определяя местоположение Саши. На кровати, у зеркала, возле двери? Не слышно ни единого звука. Возможно, его там вообще нет.

— Я принесу тебе завтрак в постель, — от этой безумной идеи Венька возбуждается, вскакивает с кровати и начинает лихорадочно одеваться.

— Ты с ума сошел! Тебе придется выйти из моей комнаты.

— Я буду осторожен, — он целует меня, на цыпочках подходит к двери, замирает на несколько секунд и быстро проскальзывает в холл.

Мне показалось, его не было часа полтора. И я места себе не находила. Нервничала, но встать с кровати боялась, потому что за стенкой вдруг оживился Саша. От этого у меня проснулся зверский аппетит и заурчало в животе. Успокоилась, лишь когда Венечка наконец вошел с подносом, закрыв за собой дверь на ключ.

— Тебе три ложки сахара в кофе положить?

— Да.

— Бутерброд маслом намазать?

— Если с сыром, то да, если с ветчиной, то не надо.

— А с икрой будешь?

— Буду. Только с красной.

— Другой нет. Я и так почти на ощупь искал. Представляешь, Сашка действительно оказался на кухне. Пришлось на первый этаж идти, а оттуда с подносом обратно. Когда я по лестнице поднимался, его спина мелькнула в проеме комнаты. Я чуть было все не выронил.

Веня ухаживал за мной и с упоением рассказывал, как он рисковал, пробираясь на кухню и обратно с полным подносом лакомств. Он был так увлечен, а я так радовалась его заботливости и смелости, что мы не сразу услышали шум у двери.

— Эй, ты здесь? — зазвучал бесстрастный Сашин голос.

Мы разом смолкли.

— Не знаешь, где Венек?

— Нет, — слабо отозвалась я. — Он разве не уехал в город?

— Может, и уехал. А что у тебя там за звуки?

— Это… телевизор.

— А-а. Я ухожу. Если увидишь его, напомни, чтобы открыл свои комнаты. Сегодня днем убираться придут.

— Хорошо.

Спустя несколько минут Веня осторожно вышел на балкон и вернулся с долгожданной вестью: «Уехал». И в тот же вечер объявил Александру, что собирается строить новый дом для себя.

— Правильно, — подхватил идею Саша. — Это резко повысит наш коэффициент. Если начнем снова строиться, он будет расти стабильно и ощутимо. А то целый месяц уже топчемся на одном месте.

— Ничто так не повышает уровень, как новые дома, — внесла я лепту в общее дело.

— Разумеется. Без этого мы до стотысячного не доползем.

— А куда ты так стремишься? — вдруг развернул его Веня. — Ну доползешь ты до стотысячного, будешь жить без нолика слева, а дальше что?

— Дальше — больше. Двухсоттысячный.

— Ну и его достигнешь. А цель-то у тебя какая? — не отступал Вениамин.

— Цель? — с достоинством переспросил Александр. — Достичь миллиона. Тогда мы станем миллионерами. Будем сами устанавливать здесь порядки.

— С чего ты взял?

— С того самого, что миллионщикам местные законы уже не писаны. Журнал регистраций на этой цифре заканчивается, и всякие допотопные охранники исчезают из жизни. Хочу ни от кого и ни от чего не зависеть. А тебя, я смотрю, все устраивает. Зачем же тебе еще один дом понадобился?

Уже потом, по большому секрету, Александр выдал мне свою версию, не добившись ничего от Вени.

— Образумился наш Венек наконец. Встречается с кем-то.

— С кем? — не поняла я.

— С женщиной. Скорее всего, с одной. Максимум с двумя.

— Как это с двумя? Ты уверен? — у меня сердце в пятки ушло.

— Количество я еще не определил. Но что есть, это точно. Компании все свои разогнал. С кем-то шушукается по углам, а в спальне его всегда тихо. Думаю, он и дом собрался строить, чтобы ему не мешали.

— Кто? Я?

— Но ты-то вряд ли, а вот я… Последнее время он старается избегать меня. Прячется, ест отдельно, сразу выходит из комнаты, если я вхожу. Не понимаю, чем я ему так досадил. Ну засек один раз их свидание в туалете…

— Ты подслушивал?

— Нет, просто слышал. Проходил мимо. Правда, ничего не разобрать было. Они шепотом общались.

— В котором часу?

— Около десяти. Хочешь, сегодня вместе выследим?

— Не хочу. И тебе не советую шпионить. Каждый человек имеет право на личную жизнь, пусть даже она протекает с тобой в одном доме.

Дом сделался тесноватым. Я замечаю это все чаще. Он буквально забит вещами, а для людей почти не остается места. Вещизм достиг своего максимального развития. Помимо громоздкой мебели везде рассованы бесчисленные и бесполезные мелочи: шкатулочки, подушечки, коробочки, статуэтки, ракушки из глубин океана, где мы наверняка никогда не будем. Мои книги уже некуда ставить. Некуда ставить, некуда класть или вешать. Недавно присмотрела сервиз для верхней кухни, но где его разместить? Все шкафы заставлены посудой, даже дверцы не закрываются. Раздать лишнее — не положено. Продать? Но кто будет этим заниматься? Веня делает проще. Он сгребает с одной из полок чашки с блюдцами и с размаху бросает их об пол. Осколки разлетаются до дверей.

— Рехнулись?! — На шум прибегает Саша.

— Нет. Обновляем посуду. Чтобы поменять что-нибудь в этом доме, нужно прежде разрушить старое.

— Скорее бы ты уже дом построил! — ворчит Шура и уходит к себе.

Всю зиму мы жили мечтой о новом доме. Каждый вкладывал в это приобретение свой, близкий ему одному смысл. В холодные вечера Саша много работал — в гостиной у камина или наверху, иногда и по ночам, и нам с Венечкой стало сложно подолгу бывать вместе, не обнаруживая себя. Несколько раз мы находились на грани разоблачения, но от последнего шага Александра что-то удерживало. В новой трехкомнатной квартире в большом городе тоже было небезопасно. Туда частенько наведывались Сашины коллеги для решения неотложных вопросов. Да и на улицах всегда существовал риск наткнуться на знакомых.

Я стала скрытной. И в прозе, и в жизни. А все от неопределенности положения. В буквальном смысле сижу на вещах. Из старой оболочки уже выехала, а в новую не перебралась. Я ждала и одновременно побаивалась этого нового дома и весны. Но она пришла и расставила все по своим местам. Исчезли все недомолвки, да и Саша заметно подобрел и уже не пытался выследить Веньку за «неблаговидным занятием». Вдобавок он даже заявил как-то:

— Почему бы вам сегодня вдвоем не проехаться за стройматериалами? Марго, как ты на это смотришь? — с некоторых пор он пользовался исключительно моим псевдонимом, что соответствовало моей двойной жизни.

— Как вдвоем? — мне почудился подвох. — А ты?

— Я занят. Ну что, вы сами не справитесь?

Сами мы очень даже справились. Заехали на городскую квартиру, потом посидели в ресторанчике и счастливые вернулись домой, прикрываясь горами заказанного материала. Веня нанял бригаду проектировщиков и строителей, которые рьяно взялись за дело, а сам дирижировал процессом издалека. Пока новый дом строился, мы наслаждались последними тайными свиданиями в старом. За окнами шумели молодой листвой деревья, и этот шум естественным образом сливался с нашими вздохами, шепотом и тихими шагами по спальне. И неизменно звучал рояль. За эту весну Веня сочинил столько, сколько за все предыдущие годы не смог. Его музыка наполняла комнаты, даже когда никто не играл. Саша был раздражен.

— Ты начал общаться одними звуками, — предъявлял он претензии. — В этом доме нормально уже не разговаривают. Я слышу плеск воды в ванной, шипение сковороды на кухне, болтовню телевизора, шелест штор, неразборчивое мычание у тебя в спальне. Остальное должен додумывать сам.

— Ну хочешь, поговорим о чем-нибудь? — предлагает Венечка.

— О чем?

— О чем хочешь.

— Сейчас я занят.

— Тогда я пошел.

И я счастливой бабочкой взлетаю на второй этаж и ожидаю своего избранника возле светящегося галактического витража. В его объятиях я легко представляю себя посередине мироздания. Мой дом — моя вселенная, где каждая вещь — сияющая звезда, маленькая издали и огромная изнутри.

— В нашем доме небо будет больше. И ярче, — обещает Веня.

Скорее бы! А пока он подарил мне другой дом. Маленький, на колесах. Хотя не такой уж и маленький. Удобный салон, мягкие сиденья. Снаружи просто блеск — цвет глубокой воды, и волны на капоте.

— Ты же Маргарита у нас. Вот я и решил, тебе нужно что-нибудь морское. Моря у меня пока нет. Пока будешь по земле ездить. Я тебя натренирую.

Я заняла место водителя. Веня сел сбоку на это же сиденье и обнял мои руки. А я обняла руль. Мы мчались по шоссе, и буря эмоций охватывала меня: запредельная скорость, собственная машина, прикосновения любимого и родного человека. Мы катались весь день, заезжая в такие края, о существовании которых раньше не подозревали, и возвратились уже поздно ночью. Саша давно спал, и бдительность его не составило большого труда усыпить. А наутро, когда он таращился в гараже на мою блестящую «рыбку», я отшутилась, сказав, поклонник подарил.

— Мне бы таких поклонников! Она стоит несколько тысяч.

— Ну это ты загнул, — постарался сбить цену Веня. И вскоре преподнес еще один, по-настоящему незабываемый подарок.

Было начало июня, и Веня собрался на гастроли в один из курортных городов, где есть море, пальмы и толпы жаждущих музыки отдыхающих. Он улетел утренним рейсом, сухо простившись с нами и посоветовав не справляться о нем и не звонить. А на следующий день я отбывала в творческую командировку. Ни о чем не подозревающий Саша отвез меня в аэропорт, с которого я летела другим самолетом, но на тот же самый курорт.

Это был месяц блаженства. Без уныния до боли знакомых пейзажей и лиц. Без деловой трескотни городов и непредсказуемости погоды — наконец-то я выпала из всего этого. И без Саши, без его всевидящего ока и глупейших догадок. На курорте стабильно тепло, уютно и спокойно в любое время суток. Растения круглый год зелены, как в нашем зимнем саду. А люди доброжелательны и великодушны и похожи на старых друзей, забежавших к нам на вечеринку и веселящихся в другой комнате, не досаждая своим обществом. Но главное — мы с Венечкой наедине.

Мы лежали на краю огромной кровати в первоклассном номере дорогого отеля, прижавшись друг к другу. Обеды и завтраки нам приносили, и лишь к ужину мы часа на два спускались в местный ресторан, где Веня заказывал музыкантам свои мелодии, которые те играли только для меня.

— А помнишь, как ты принес мне первый кусок хлеба в шалаш?

— Еще бы! Я тогда страшно испугался, что ты замерзнешь. Бежал домой и ног под собой не чувствовал. Единственное, что явственно ощущал, так этот ломоть хлеба в кулаке. Мне даже казалось, что он живой и шевелится.

— Он вернул меня к жизни в ту зиму. А знаешь, давай закажем его сейчас? У них в ассортименте чего только нет, уж найдется и простой хлеб.

Веня мигом подозвал официанта и передал ему заказ. Через несколько минут тот вернулся с большим подносом, заполненным ломтями всевозможных мучных изделий.

— Пожалуйста, хлеб. Какой душе угодно: пикантный, с тмином, с кунжутом, каравай июньский, пшеничный дрожжевой, ржаной с изюмом и курагой, сдоба тропическая…

— Мы заказывали обыкновенный черный хлеб, — возмутился Веня, — а не эти кулинарные диковины!

— Но ведь вы всегда заказывали изысканные кушанья! — чуть не обиделся официант, проталкивая поднос на свободное место.

— Не ставьте! Мы не будем это есть. Я хочу нормального хлеба! — все больше раздражался Веня.

— Может, принести ваших любимых засахаренных каштанов или рагу из морской дичи? — старался человек в белом.

— Не стоит! — я положила ладонь на Венину руку в знак солидарности. — Пойдем отсюда! Здесь не найдешь того, что много лет назад было действительно необходимо.

Не считая этого мелкого инцидента, все было замечательно. Мы очень сожалели, когда обнаружили совпадение чисел на календаре и обратных билетах. Так не хотелось уезжать. Я нисколько не соскучилась по дому.

Веня доставил меня из аэропорта на своей машине, поскольку я прилетела на день позже, и сразу повел к своему дому, который был уже почти готов. Отделочные работы шли полным ходом, и к осени Веня должен был заселиться.

А пока жизнь потекла, как обычно. Саша упивался стотысячным коэффициентом, Веня концертировал, а я валяла дурака. После курорта и в преддверии скорого переезда я так расслабилась, что перестала писать. Смотрела целыми днями телевизор и питалась ананасами, которые мне привозил Венечка, по несколько штук в день. Когда этот теплый солнечный фрукт оказывался у меня во рту, я вспоминала наш курорт и так тянуло рассказать о нем Сашке…

— Раньше ты яблоки любила. Быстро же вкус изменила! — бурчал Саша, но не делал никаких выводов.

Его легко можно было одурачить, несмотря на всю его солидность, высокое положение и феноменальные способности в расчетах. Он верил всему, что совершалось в доме и чему хотел верить. А мы продолжали этим бессовестно пользоваться. Веня включал магнитофонные записи своих или чужих фортепьянных концертов в музыкальной гостиной и уходил ко мне на второй этаж.

— Саня не догадается. Он не отличает записанную музыку от реально звучащей. Тем более что качество записи отменное.

— Для него искусство — сплошная какофония, — соглашаюсь я.

— Да, Шурку не поймешь, подходя с нашими мерками.

Откровенно говоря, мы и не старались понять. Ограничивались лишь знанием его дислокации. Однако ситуация изменилась гораздо раньше, чем мы предполагали. Все прекратилось внезапно и сразу, будто оборвалось. И Венин новый дом и переезд в него невольно стали этому причиной.

Дом располагался недалеко от нас — всего на сто пятьдесят метров левее и в глубь пустыря — и был не таким большим, но в то же время более цельным и гармоничным, чем первый, поскольку принадлежал одному человеку, для которого главным элементом являлась акустика. Почти весь первый этаж был отдан под просторный круглый зал, застекленная половина его выходила на галерею, полукругом опоясывающую все помещения. Большая кухня с двумя барами и столами, как в ресторане, также соответствовала открытой и гостеприимной Вениной натуре. Наверху размещалась студия с черным роялем — потому что внизу был белый — и маленькая уютная спальня на двоих.

Веня собирал последние веши, чтобы окончательно переехать и появляться в старом доме лишь в качестве гостя. Я ему помогала. Запаковывала последнюю коробку. Но когда я стала одеваться на выход, на нашем пути неожиданно встал Александр.

— А ты куда? — кивнул он мне.

— Никуда… помогаю, — я развожу руками.

— Что тут помогать — одна коробка? С таким багажом только мешают. Разве не видишь, человеку отдохнуть от нас хочется?

— Вовсе нет… — начал было Веня.

— Да ладно, не деликатничай! Я же понимаю, тебе сейчас не до нас, — он заговорщицки подмигнул. — Целый год небось этого момента ждал. Ну, ступай с богом. А мы ужин будем готовить. Не забудь на новоселье пригласить! — крикнул Сашка вдогонку уходящему с понурой головой новоселу и оглянулся на меня. — Ну а ты чего стоишь? Разжигай плиту — отметим выселение.

А на большом столе в Венином доме стояла бутылка шампанского и горели свечи. И было два пустых бокала.

Саша

— Ну вот и остались мы с тобой одни, — Саша расхаживал взад-вперед по кухне, пока я, поджав губы, разогревала ростбиф. — Или вдвоем? Что скажешь?

— Ничего.

— А я скажу. Только тебе и по секрету, — он выдержал внушительную паузу. — Я тоже решил строить дом.

— Строй.

— Тебе безразлично, где я буду жить?

— Нет. Но ты же сам говорил, что это естественное желание и что процесс расселения вполне закономерен.

— Я и не отрицаю. Всем рано или поздно становится тесно. Вот и наши деревья в зимнем саду давно переросли свои кадки. Ты собираешься их пересаживать, или мне нанять садовника?

— Найми.

— По-моему, тебе все-таки безразлично, — Саша заводился, от этого его шаги убыстрились, а движения стали небрежными. — Ты целыми днями сидишь дома, а у нас такой кавардак везде.

— Что значит «сидишь»? Я пишу.

— Можно найти время, чтобы убраться в собственном доме.

— Таком же моем, как и твоем. И Венином.

— С Вени уже не спросишь. Он съехал.

Мы наконец сели ужинать.

— Я не могу следить за всякими мелочами вроде пыли и мусора, — не унимался Саша. — У меня важные дела, требующие большой концентрации внимания. Если бы твой мозг работал так же интенсивно, ты бы сошла с ума.

— Скажите пожалуйста! А ты считаешь сочинительство менее напряженным занятием? Представь, что тебе каждый день нужно придумывать по одной новой цифре.

— Почему же в таком случае твои фантазии не помогают в повседневной жизни? Привнесла бы свою выдумку в быт.

— Это тебе не кастрюля, чтобы служить в быту. Я прикладываю ее там, где ты и вообразить не можешь. В разных вещах…

— В вещах?! — Саша нарочно громко фыркнул. И поперхнулся. — Разве тебе мало вещей кругом, чтобы ими пользоваться, зачем еще придумывать?

— Люди окружают себя вещами в отсутствие мыслей о них. Им нужно иметь осязаемую действительность, иначе они в нее не поверят.

— Литература — это фикция, — говорил Саша, раскачивая у рта вилку с насаженным куском мяса. — Ничем не подкрепленные эмоции. Они существуют лишь в течение того времени, пока читаешь. Сейчас они есть, а через минуту их уже нет, — он продемонстрировал это, отправляя мясо в рот.

— Литература — это жизнь, — втолковываю я, медленно пережевывая. — Переработанная сознанием человека действительность. Она похожа на бумагу, которая не что иное, как переработанное дерево. Глупо искать в белом прямоугольном листе годичные кольца срубленного год назад ясеня.

— Ну и что ты делаешь со своими деревьями?

— Трудно объяснить механику мысли. Как ты правильно заметил, сейчас ее нет, а через секунду вдруг появилась.

— Я же говорю — фикция. И псевдоним твой это подтверждает. Он вроде бы имя, но не настоящее. Ты столько обличий себе напридумывала, что я теперь и не знаю, как тебя называть.

— При чем здесь имя? У Вени нет псевдонима, цо это не мешает ему сочинять хорошую музыку.

— Музыка еще бóльшая ерунда. Вообще непонятно, откуда она берется.

На том наш ужин закончился. Александр был непреклонен и, что еще хуже, с того дня воспылал желанием следить за мной. За тем, как меня посещают мысли, куда я их записываю, как работаю за компьютером. Но что особенно неприятно, он стал интересоваться, что я делаю до и после работы. Куда хожу, с кем встречаюсь. Он будто почувствовал ответственность за мою жизнь из-за того, что был недоволен, как я ею распоряжаюсь. Однажды Саша застал меня на дорожке, ведущей от Вениного дома к нашему.

— Что ты делала у Веньки? — потребовал он отчитаться.

— Письма относила. А тебе какое дело? — это была частичная правда, потому как я захватила адресованные Вене письма из ящика, когда отправлялась к нему вчера вечером. Но, разумеется, эта часть была ничтожной по сравнению с целой ночью.

— А разве ему приходят письма на наш адрес? — Саша чуял подвох, но суть его, возможно, не понимал.

— Само собой. Всем приходят. Тебе — деловые, Веньке — от поклонников.

— Да? И что пишут?

— Понятия не имею. Я не читаю чужих писем. Мне свои-то уже неинтересны. Знаю наперед, что ничего нового, — развиваю я тему в надежде, что Саша забудет, с чего она началась. — Это раньше, когда я была почтальоншей…

— И долго ты носить собираешься?

— Что?

— Письма Веньке! — повысил он голос на полтона.

— Пока приходить будут, — состроила я обиженное лицо и, слегка толкнув Сашку плечом, направилась к дому.

В тот же день Александр вычеркнул Венечку из списка жильцов у входной двери, а на почтовом ящике повесил объявление, что такой-то гражданин сменил место жительство и проживает теперь в доме № 8546 по тому же шоссе. Первому дому была присвоена, соответственно, литера «а», а предполагаемому третьему — «в».

— Твой дом как на ладони перед окнами его спальни, — я передала Вене свои опасения. — Зачем ты построил его так близко?

— Я не предполагал, что он будет выслеживать. Ничего, обсажу все кругом деревьями, и будешь ходить спокойно.

— Обсаживай не обсаживай, а по-моему, он уже начал догадываться.

— Быстро, однако…

— Не смейся! Его тоже можно понять.

— Скажи еще, ему тоже хочется! — Веня рассмеялся. — Нет, все-таки до чего он зануден, наш Саня!

Занудный и от этого не менее упорный Александр продолжал следить за мной, словно за своими деньгами, пущенными в оборот, и мне стоило немалых усилий уворачиваться от него даже по ночам. Впрочем, когда Саша начал строиться и позже, когда он получил должность директора банка, внимание его рассеялось. Дома он появлялся все реже и, приезжая из города, сразу заруливал на стройплощадку наблюдать за процессом возведения «хибары», как он ласково называл свой дом.

Новое здание располагалось на равноудаленном расстоянии — примерно в километр — от обоих уже существующих домов и, в отличие от них, было начисто лишено всяких архитектурных изысков. Двухэтажная кирпичная коробка с плоской крышей вырастала посреди пустыря, нелепо выделяясь на фоне неба слишком прямолинейными контурами. Лишь небольшой балкон по центру фасада можно было считать продуктом Сашиной фантазии, причем единственным. Все остальные конструкции не допускали никаких отклонений от геометрических стандартов.

— Какой декор?! — громко реагировал он на мои замечания. — И без того денег не хватает!

Похоже, деньги он любил гораздо больше, чем все остальное. Он рассчитывал рабочим зарплату, выверяя все до копейки. Точно знал, сколько сил и времени они должны потратить на ту или иную операцию и сколько за этот период могли съесть продуктов и выкурить папирос, причем самых дешевых. На полученную сумму он и ориентировался. Выходили копейки, и строители, разумеется, возмущались, но все происходило по закону, и деньги были на Сашиной стороне.

Венечка никогда не был таким скупердяем. Никогда не считал деньги, поскольку они доставались ему так же легко, как и музыка. Я же выбрала средний вариант — учет вела, но и ни в чем себе не отказывала. Но и работала тоже по вдохновению. Александр же трудился самозабвенно. Как будто траншею рыл, чтобы получить первую копейку. Он начал осуществление денежной реформы на всей подвластной ему территории и упрямо шел к цели. Уже несколько раз на городском совете он ставил вопрос о введении в обращение новой денежной единицы — полкопейки. Но предложение это ровно столько же раз отклонялось, о чем он удрученно сообщал Павлу, которому совсем не хотелось вспоминать свое бывшее прозвище.

На втором после денег месте у Саши стоял коэффициент. Он был все еще общим, но Александр относился к нему индивидуально и практически как к родному — тепло и заботливо. Над его рабочим столом помимо обычного календаря висел и другой, более внушительный по размерам, исчисляющий индекс от 1 до 1000000. Каждый вечер перед сном он зачеркивал наряду с прожитым днем еще и пройденные цифры коэффициента. Эта традиция возникла еще во времена заселения в большой дом и, как я догадываюсь, не прерывается и поныне. Во втором календаре отмечены и промежуточные цели. Ближайшая из них — двухсотпятидесятитысячная отсечка. Именно с такого уровня выдают разрешение на охоту в дальних лесах, и Саша единственный ждет этого момента с нескрываемым нетерпением.

— Наконец-то опробую коллекцию, — предвкушал будущий охотник.

С того дня как он повесил на стенку первый серебряный нож, коллекция непрерывно пополняется. В его арсенале имеется оружие всех мастей: из холодного — разного рода сабли, мечи, кинжалы, пики, а также много чего погорячее — пистолеты, алебарды, ружья.

— Куда он катится? — волновалась я.

— Он знает, что делает, — уверял Веня.

— А ты знаешь, что он делает? Помнишь наш первый нож?

— Мы были тогда совершенно другими. А Саня уже натренирован.

Словно в подтверждение этому первым же выстрелом Саша завалил медведя. Ему повезло. Животные в наших краях были большой редкостью, а убитые — раритетом вдвойне. А я не в восторге, предпочла бы живую зверюшку в будке и с ошейником. Но у мужчин другие ценности, и Веня тут же попросил Шурку уступить ему медвежью шкуру для нового дома.

— Извини, не могу. Я уже выставил ее на кон. Приходи сегодня на партию. Может, выиграешь.

Этим же вечером мы с Венечкой отправились на свидание с удачей. Точнее, Веня отправился, а я просто поднялась на второй этаж в залу и пристроилась возле него за карточным столом. Играли в покер. Александр, как и обещал, выставил шкуру убиенного медведя, остальные оригинальностью не отличались и выкладывали наличные. Охота началась. По мере продвижения по кругу ставки игроков увеличивались, и пропорционально им росла ценность шкуры. Она лежала тут же, на кресле, и все игроки время от времени бросали на нее алчущие взоры.

Веня ставил сдержанно. Только когда на руках появилась сильная комбинация, он оживился и торжественно оглядел присутствующих. Напротив нас сидел вертлявый сухонький господин, который на шкуру зверя ни разу не оглянулся, а косился попеременно то на Сашу, то на меня.

— Это вы и есть Маргарита Уютова? — наконец изрек он.

— Она, она! — быстро ответил Веня и поднял ставку.

— Пас… пас… пас… — доносилось с разных концов стола.

— А как вы считаете, писательское вдохновение сродни азарту игрока? — сладко пропел наш визави, выуживая из кармана деньги.

— Сродни, сродни! — и Веня опять увеличил сумму.

— Пас…

После всех спасовавших в игре осталось лишь трое — Саша, Веня и любознательный господин с уже трясущимися от нетерпения руками. Саша выложил на стол вальтовое каре, Веня — червовый стрит рояль, а последний игрок… покер.

Все проигравшие сгрудились вокруг него и с неподдельным благоговением таращились на выпавшую комбинацию, как на немыслимое чудо. Про медведя, который сразу превратился в непримечательный мохнатый коврик, никто не вспоминал. Веня тоже потянулся из-за стола посмотреть.

— Чего тут смотреть? — не понимала я.

— Ты что! Это чрезвычайно редкая вещь. Я лично никогда не видел, чтобы покер выпадал. А Саня говорит, вероятность меньше одной тысячной процента.

— Подумаешь! — я вытащила из другой колоды четыре дамы и джокера. — На, смотри на свой покер.

— Ах ты, выдумщица моя! — засмеялся Веня. — Может, и шкуру медведя мне достанешь?

— Я тебе ее завтра в магазине куплю. Пойдем.

Мы больше не участвовали в Сашиных карточных затеях. Но он, как ни странно, пристрастился к игре. И с тех пор швырял на ветер тысячи, чтобы просидеть весь вечер за одним столом с Госпожой Удачей или Господином Случаем. Не брезговал и городскими сборищами в казино, но чаще организовывал партии у нас дома, приглашая с каждым разом все больше и больше людей. Мы не узнавали нашего прижимистого и расчетливого друга. Хотя должны были бы радоваться, что наконец выпали из поля его зрения. Но радость уступала место беспокойству за Сашину репутацию и наличность, все еще являющуюся нашей общей.

— Не бойтесь, все под контролем, — говорил нам Саша, как говорят в таких случаях заядлые игроки. — У меня в голове все возможные комбинации просчитываются мгновенно.

— А деньги?

— Что деньги? Они тоже под контролем.

Тем не менее Александр почти всегда оставался в проигрыше.

— Если уж тебе даны способности к чему-то, не стоит испытывать судьбу в игре. Ты умеешь делать деньги через математические операции, куда тебе еще ставить их на кон перед слепой неграмотной удачей?

— Ты прав, — для вида соглашался Саша и снова играл.

— Может, ему не хватает общения? — предположила я.

— Ума ему не хватает! Наприглашал в дом черт знает кого.

Веня сердился не зря. За суконным столом собирались люди, не слишком приятные в общении, порой даже отталкивающие. Я видела краем глаза, как они приходили, вожделенно потирая руки, и покидали наш гостеприимный дом с оттопыренными карманами, полными купюр самого высокого достоинства. Но не обыскивать же их, в конце концов? Веня обращался за помощью к охранникам на дороге. Но те сказали, что не властны над забавами богатеев, так же как над деньгами. И сбавлять коэффициент за проигрыши не собираются, поскольку зиждился он на зарегистрированной собственности, то есть на вещах.

Однако из-за новой страсти к игре Александр совсем охладел к нашей собственности. Забросил дом, охоту, ежедневный обзор прессы, деловые переговоры и встречи. Из ярого эконома превратился в транжиру, у которого одна неприятность тут же порождала другую. Из-за катастрофического невезения в карты Саша начал пить. После безумных сборищ за суконным столом он опрокидывал по несколько бутылок за ночь. Я была вынуждена оставаться в доме и следить, чтобы он чего-нибудь не натворил в пьяном угаре. Веня иногда поддерживал меня своим присутствием, что еще больше раздражало Сашу.

— У тебя свои апартаменты имеются. Туда и топай!

Бар на первом и втором этажах пополнялся ежедневно, а в кабинете у Александра образовался склад винно-водочной продукции. Ночами он просиживал за письменным столом, раскладывая карты и вычисляя заветные комбинации. Целые алгебраические симфонии сочинял, за которыми не слышал даже телефонные звонки. А звонили часто — он все еще был директором, и в банке ему пока многое сходило с рук.

Иногда его словно прорывало. Он вспоминал о заброшенном строительстве и, напившись, шел в подвал, где начинал что-то колотить, стругать или пилить. Но результатов его трудов никто не видел. Он лишь отчаянно резал пальцы, которые я ему потом бинтовала. Но самое обидное, что Саша пытался выместить свои многочисленные неудачи на мне и Вене. Он стал совершенно невыносим. И уйти было нельзя — я боялась оставлять на него дом.

— Мы хотим тебе помочь, — сказала я ему, улучив редкий момент, когда он не играл и был трезв.

— Выиграть? — с вызовом бросил Саша. Он сидел, обхватив голову руками.

— Нет. Вернуться к прежней жизни.

— Это уже невозможно. Жизнь не стоит на месте, а в прошлое возвращаются только в твоих дурацких рассказах.

— Зачем ты так сурово?

— Голова болит, — он согнулся ниже, но потом заставил себя выпрямиться. — Ну и как вы собираетесь помогать?

— Хотели предложить тебе… уехать на время. Куда-нибудь на курорт.

— А-а, сплавить решили! — Саша злобно взглянул на меня. — Я давно заметил, что мешаю вам. Шепчетесь за моей спиной. Секреты у вас какие-то.

— Не секреты.

— Нет?! А что?

Я молчала.

— Мне не положено знать? — Саша скривил губы. — Недостоин уже?

— Да нет же. Просто это касается именно тебя.

— Ясно. Докладываешь ему все, а потом вместе обмозговываете, как от меня лучше избавиться.

— Что ты такое говоришь?! Веня здесь вообще ни при чем. Он не в курсе. А я… Как тебе сказать… Ты же в таком состоянии и слушать не станешь.

— Что сказать?! — заорал Саша и силой притянул меня на соседний стул. — Говори!

Я повиновалась, села и сказала ему без лишних предисловий, глядя в упор:

— Я люблю тебя.

Саша оторопел. И долго не мог прийти в себя. Думаю, если бы он был пьян, то тут же протрезвел бы.

— Когда ты… то есть давно ты… И столько времени молчала?!

— Невозможно было открыть все. Нас же трое. Веня… Ему будет обидно.

— Давай уедем.

Опять — двадцать пять.

— Нет, лучше пообещай, что больше не будешь играть.

— Какие уж тут игры!

— И Вене ничего не скажешь.

— Почему? Он должен знать. Он поймет.

— Нет, пожалуйста, — умоляла я. — Ты все испортишь.

Саша согласился. И быстро забыл про Веню. Он даже забыл ответить мне на признание. В ту же ночь мы опробовали наши чувства в Сашиной спальне, а Венечке я сказала, что осталась караулить дом.

— Я и не думал, что будет так хорошо! — Сашка бухается головой в подушку.

— У тебя никогда не было женщин?

— Откуда? Меня всегда любили только деньги. — Он переворачивается на спину. — Но такого экстаза я не испытывал, даже когда пересчитывал первый Венькин гонорар, — он вдруг приподнялся на локтях. — Скажем ему?

— Нет, не смей! Ты же обещал!

Что с ним говорить? Я отвернулась.

— Ну ладно. Не хочешь — не будем… Тогда давай еще.

Я наблюдала за Сашкиным счастливым и одновременно напряженным лицом. Только напряжение это было особого свойства.

— Ты что, считаешь? — удивилась я. Он смутился и перестал.

— Так, из любопытства. Интересно стало, после скольких…

Он не договорил, потому что меня уже трясло от хохота.

— Сашка! Ты неисправим! Разве можно все переводить в цифры?

Они были такие разные. Но оба очень внимательные, хотя каждый по-своему. Сашке было проще — рядом не было ни соперника. Вернее, соперник, о существовании которого он не догадывался, жил в другом доме и ревниво наблюдал из окна.

— Он уже не пьет. Почему ты не оставишь его в покое? — ворчал на меня Венечка, если я слишком рано уходила от него.

— Потому и не пьет, что я каждый вечер напоминаю ему, что он завязал.

Саша и вправду не притрагивался к спиртному. Его голову дурманили мечты о будущем. Деньги снова пошли на прибыль, и возобновилось строительство. По моему совету аскетичные контуры кирпичной коробки были оживлены небольшими дополнениями: появилось широкое крыльцо, наличники на окнах и застекленная галерея в районе кухни.

— Марго, здесь ты тоже сможешь писать. Я сделаю тебе просторный кабинет, на каком этаже пожелаешь. Но главное, нам не будет мешать Венька.

До боли знакомая песня. Я сразу представила, как пробираюсь по узким тропкам между тремя домами — от одного к другому, боясь опоздать к назначенному часу и быть разоблаченной моими дорогими мужчинами.

— А еще, — говорю Сашка, — я возьму тебя на охоту.

Но я отрицательно мотала головой.

— Тогда я тоже не поеду. Оружия в руки не возьму больше, как и карты. Я уже выиграл свой покер.

Это было заметно. С какой радостью и нетерпением встречал он меня на крыльце! Оно находилось вне поля зрения Вениного коттеджа. А окна в своей спальне Саша всегда задергивал плотными шторами. Дом был почти готов, и можно было уже окончательно въезжать. Но до последнего дня Александр продолжал его совершенствовать.

— А потом мы выроем посередине гигантский котлован и заполним водой. Получится настоящее озеро, на берегу которого будут стоять наши коттеджи. Обсадим деревьями. Лесные зоны будут чередоваться с пляжами. Купим яхту, чтобы курсировать на ней от Венькиного берега до нашего. Что с тобой? Ты так переменилась сейчас в лице. Тебе не нравится моя идея?

— Нравится.

Я хотела рассказать Саше обо всем. Немедленно. Не дожидаясь яхты, на которой он подплывет, чтобы застать нас с Веней в объятиях друг друга. Неужели эта неопределенность не разрешится никогда? Неужели я буду вынуждена всю оставшуюся жизнь прятаться от близких мне людей, лгать, изворачиваться, и все для того, чтобы не задеть их мужское самолюбие?

— О чем ты думаешь?

— О том, что умру.

— Когда? — Сашин голос задрожал.

— Когда-нибудь.

Через неделю мне стало по-настоящему страшно. Саша устроил новоселье для избранных. На широкую ногу он отметил его в банке среди сослуживцев, но в дом почему-то не позвал никого, кроме самых близких: меня, Вени и Пети. Паша в то время был в отъезде, Ася же не появлялась в наших краях больше года. Если бы мы собрались втроем — еще куда ни шло. Ребята наверняка бы сдерживались, дабы не сболтнуть лишнего. Но присутствие постороннего для наших тайн человека, к тому же друга, которому обычно доверяются все секреты, делало ситуацию непредсказуемой. Мало ли о чем мог поведать каждый, отведя Петра в сторонку.

С его приходом мне стало не по себе. А Петя был крайне оживлен, но совсем по другому поводу. В его жизни тоже происходили перемены — на днях он получил во владение ресторан в большом городе и сейчас, кроме как о еде, ни о чем говорить не хотел. Привез всякой снеди из своих закромов и, стоя у плиты вместе с нами, руководил приготовлением праздничного ужина.

— К фазану нужен другой соус, этот слишком острый… А осетра под крышкой не жарят… Кто же так шинкует овощи? Отойди, я сам приготовлю!

— Надо же, а мы всю жизнь так делали, — на секунду удивляется Саша.

— Так бывает. Вы привыкли еще во времена деревянного дома, с тех пор и не переучивались.

Точно, — согласилась я. Мы уже слюной исходили от его рассказов и ловких манипуляций с продуктами.

Наконец все было готово, и мы вчетвером расселись за большим квадратным столом — любимая Сашина геометрическая фигура: я напротив Пети, ребята по обе стороны от меня и друг напротив друга. Первое время, когда все были поглощены едой, я забыла о своем первоначальном страхе. Но вот Петя промокнул салфеткой губы, выпрямился, оторвав взгляд от тарелки, и взглянул на наш импровизированный треугольник.

— Все же согласись, ресторан — рестораном, а дома обстановка лучше, — Саша подлил мне еще вина.

— Достаточно, — я совсем не хотела напиваться. Нужно было держать ситуацию под контролем.

— Обед в доме — это одно из звеньев в цепочке других приятных событий, — развил тему Веня. — Это как бы логичное завершение одного и прелюдия для другого.

— Чего другого? — Петя перевел недоуменный взгляд с Саши на Веню.

— Кому что ближе, — Веня покосился в мою сторону.

Я похолодела. И глянула на Сашу. Он смотрел куда-то в сторону, словно за столом и не было никого. А Петр почему-то в упор уставился на меня.

— А ты что по этому поводу думаешь? Как-никак ты писатель, имеешь по любому поводу свое мнение.

— Я?.. Ни о чем не думаю. Я предлагаю включить музыку, а то вы после еды слишком серьезные стали.

— Ну это по моей части, — отозвался Веня и тут же встал и направился к магнитофону в противоположном углу комнаты.

Заиграла тягучая медленная мелодия, которая только сгустила тревожную обстановку. За столом в полном молчании сидели четыре человека, один из которых ничего толком не знал, двое знали по половине, а мне было хуже всего. Петр напряженно вглядывался в свою пустую тарелку, занятый, видимо, переработкой собственных наблюдений. Потом он открыл рот, чтобы что-то сказать, но, как оказалось, это явилось толчком к решительным действиям. Одновременно, почти синхронно, Саша и Веня вскочили со своих стульев.

— Приглашаю тебя на танец…

— Приглашаю…

— Я первый!

— Почему это ты?

Теперь они оба смотрели на меня, надеясь на мой правильный выбор.

— Хозяину дома полагается первый танец, — ухватилась я за спасительный официальный регламент. И встала на ватных ногах.

— Скорее бы они свалили! Жду не дождусь, когда мы наконец останемся одни, — шептал мне на ухо Саша.

Потом я танцевала с Веней, который тоже воспользовался моментом:

— Ну а после сразу ко мне… Надо сгладить этот нелепый прием. Я умираю от желания. Чуть даже не проговорился.

— Ну все, я пойду, пожалуй, — Петя не выдержал и поднялся из-за стола вместе с разложенной на коленях салфеткой.

— А как же десерт? — вырвалось у меня.

— Нет-нет, — Петр даже не рассматривал этот вариант. — Я так наелся, до машины бы дойти. Спасибо тебе, все было очень вкусно.

Он, смущаясь, чмокнул меня в теку.

— За что мне? Уж кого надо благодарить больше всего, так это Сашу. Он все устроил.

— Ну так благодари, — с загадочным видом Александр приблизился ко мне вплотную, обнял так сильно, что я не могла даже вздохнуть, и поцеловал прямо в губы, жирные от пудинга. Поцелуй был столь долгим, что за это время Петя успел сесть в машину и уехать, а Веня — написать короткую записку и оставить на столе, после чего Саша первым взял ее и прочел. Но это уже ничего не меняло.

В поисках солнца

Я не видела своих мужчин уже почти месяц. Они уехали, так ничего не сказав ни мне, ни друг другу. Каждый уступил другому. А я осталась одна. Целыми днями смотрю в окна, гадая, с какой стороны кто-нибудь из них появится. Уже сложился определенный порядок наблюдения. Когда встаю, первым делом выглядываю в эркер спальни. Оттуда дом Вени как на ладони. Не замечая никакого оживления на севере, выхожу в холл и на балкон, чтобы обозреть юг и дорогу. Затем спускаюсь вниз, через кухню попадаю на веранду и произвожу осмотр востока с домом Саши. Последний на очереди — запад: вид из галереи зимнего сада. Так я обхожу ежедневно весь дом, но до сих пор ни одно окно меня не обнадежило.

Лишь спустя месяц возле ворот остановилась первая машина. Красная с характерными разводами на капоте. Приехала Ася и растормошила меня.

— Что же ты сидишь? Надо действовать!

— Я действую. Все время звоню по их мобильным телефонам, но никто не отвечает. Справляюсь у разных знакомых, ищу по гостиницам, но они нигде не числятся.

— Трудно искать людей, сидя на одном месте. Садись в машину! Вместе поедем добывать твое счастье.

И мы выехали охотиться на спортивном авто с открытым верхом, чтобы ничего не пропустить. Первая остановка — новый дом Пети и Паши. Предыдущий они снесли и чуть поодаль выстроили трехэтажный коттедж. Один на двоих. Интересно, как у них распределяются этажи?.. Открыла невзрачная женщина в переднике. Домработница! Надо же, как давно я не заглядывала в их жизнь. Да и сейчас хозяева отсутствуют. Петр уехал в свой ресторан, а Павел был на работе. На какой работе? Я ведь толком-то и не знала, где он работает. Но спрашивать уже стыдно. А как насчет посторонних? Посторонних в доме не держат. Ничего не оставалось, как возвратиться к машине.

Теперь в город. И прямиком в Сашин банк. Там очень любезно ответили, что он уволился и что они очень сожалеют. Мы не стали выслушивать, почему так трудно найти хорошего руководителя и кого осиротевшие работники потеряли в лице Александра, а поспешили на студию звукозаписи, а потом в консерваторию. Но оказалось, ни там ни там Веня давно уже не появлялся.

— Не балует нас. Вы передайте, что мы очень ждем.

— Я тоже ждала. А теперь вот сама ищу, — высказалась я, но они не поняли.

Далее наш путь лежал по квартирам. По всем, которые мы с ребятами умудрились приобрести за это время. Но и там никаких следов проживания я не обнаружила. Вечером позвонил Петя. Узнав, что друзья один за другим исчезают бесследно, они с Пашей вызвались помочь и справились по своим каналам. Хотя они были сходны с моими — гостиницы, мотели, банки, финансовые корпорации, музыкальные салоны и прочее. Мы с Асей тоже времени не теряли. Разъезжали по улицам близлежащих городов и просеивали взглядами прохожих.

— Они могли купить другие квартиры, дома, устроиться на совершенно другие работы. С их-то коэффициентом. Кстати, какой у вас был?

— Не помню точно. Четыреста тридцать тысяч или четыреста сорок.

— Да-а, такие яркие личности не затеряются среди толпы.

Мы снова тронулись с места.

— Стой! — кричу я.

— Что? Они? — Ася резко затормозила. Я выскочила из машины.

У тротуара ждала Соня и махала мне рукой. Выглядела она как раньше — скромно и аккуратно. Неброская одежда, волосы зачесаны за уши и собраны в пучок. Если бы она не стояла на самом краю и чуть не угодила под нашу машину, я бы ее не заметила.

— Боже мой, это ты! Я знала, что судьба сведет нас снова, — Соня уже висит у меня на шее. — А где же Веня и Саша?

— Ты разве не видела их здесь? — издалека подбираюсь я.

— Здесь? Как интересно! — и Соня вертит головой во все стороны. — Нет, еще не видела. Я так тебе завидую! — всплеснула она руками. — Такие мужчины! Сказать по правде, они мне всегда нравились. Особенно Саша.

— А Миша?

— Миша — мой вчерашний день. Он разъезжает по местным улицам на такси, и ему ни до кого нет дела.

— Неужели этот увалень стал знаменитостью?!

— Он стал таксистом. И только возит всяких знаменитостей, но не имеет к ним никакого отношения. А Кира обслуживает их в отеле. Она консьержка.

— Так это здорово! — радуюсь я хотя бы маленькой удаче. — Как бы мне повидать твоих бывших сожителей?

— Пожалуйста! — Соня дала адреса, и мы продолжили поиски.

Но надежды снова не оправдались. Ни Кира, ни Михаил не видели ребят, с тех пор как наши пути разошлись. Жаль, но с другой стороны… оно и к лучшему.

И еще одна неожиданная, но вполне предсказуемая встреча произошла в дороге. Мы стояли в пробке, Ася, как и все, искала лазейку, чтобы прорваться. Я смотрела по сторонам и в окне соседнего автомобиля вдруг увидела Марину. Она повернула голову и тоже смерила меня взглядом. Но больше всего меня интересовал водитель. Я чуть пригнулась, чтобы рассмотреть его, и увидела… мужчину в темных очках, очень похожего на Гарри. Или мне только показалось. Снова фантазии разыгрались. Скорее всего, это только сходство, часто встречающееся среди людей. И Марина может быть вовсе не Мариной. Женщина, похожая на Марину, вдруг улыбнулась. Или мне так захотелось, чтобы она улыбнулась. Просто отблеск прошел по стеклу, когда машина тронулась с места.

Охранники! Как я раньше не догадалась справиться в дорожной будке? Однако вместо ответа передо мной выложили журнал и показали все последние записи нашего индекса. Об отъезде Саши или Вени ни слова — ни одной буквы или цифры, как будто и не люди стоят за этими номерами. Но что я ожидала? Эти крючкотворцы никогда по-человечески не скажут. Стоит о чем-то спросить, сразу тащат журнал, как будто именно там содержатся решения всех вопросов. Между тем это был последний адрес, по которому я могла обратиться. Других не осталось. Я нашла всех, кого только можно, кроме Саши и Вени.

— Твои-то мужчины где? — интересуюсь я у Аси за нашим последним ужином в доме. Завтра она уезжает.

— Я не страдаю от их отсутствия, — машет она рукой.

— А я страдаю. Дом опустел, и я не знаю, как жить дальше.

— Ты сама привязала себя к нему. Зачем? На каком-то этапе дом необходим. Но теперь, когда у тебя есть все и нет никого… Когда ты хозяйка не только своим вещам, но и поступкам… Попробуй мыслить шире. Выйди за пределы четырех стен. Человек должен греться не от камина — от солнца. Солнце дарит энергию и настоящую радость. Не стоит отказываться от него и запираться в искусственном свете. Знаешь, я больше всего люблю рисовать солнце. Даже в ночных пейзажах оно всегда присутствует…

— И что ты предлагаешь? — оборвала я ее пафос, хотя уже сама догадалась.

— Предлагаю ехать со мной.

— Когда?

— Завтра.

— Прямо завтра? Но надо же собраться.

— Что тебе собирать? Пустые мечты? Я лично всегда путешествую без чемоданов. Все необходимое покупаю на месте. Возьми ту наличность, что уместится в кошельке, — и ты готова.

Я отправилась вместе с Асей, на ее машине. Раз они беглецы, то и я беглянка. И никаких воспоминаний. Передо мной только солнце. Находясь выше всех, оно единственное сохраняет свою сущность, нигде не меняясь и ни под кого не подстраиваясь. Нелепо ностальгировать по поводу того, каким оно было год назад. Или десять лет. Или пятьдесят. Оно постоянно, потому лишено прошлого.

Мы двигались вслед за светилом с его скоростью, пересаживаясь с машины на поезд, с поезда на самолет, и несколько дней нам было светло круглые сутки. Потом, выбрав наугад один из городов в качестве временного пристанища, мы отоспались вдоволь в мягких постелях. И снова в путь. Мне безумно нравилась затея оставить прежний уклад жизни. Нестихающий ветер в ушах, мелькание чужих домов и судеб перед глазами. Мне хотелось объездить весь мир, и это оказалось не сложно. Когда не нужно постоянно возвращаться и оглядываться, когда тебя никто и ничто не задерживает, преодолеваешь огромные расстояния.

Я вошла во вкус передвижений и вскоре отделилась от Аси, путешествуя самостоятельно. Я поняла, чем было для нее солнце. Тем огнем, который не страшен, тем домом, который не горит и никогда не теряется из виду. А для меня оно стало путеводной звездой, которая сама кочевала повсюду: утром была на востоке, вечером — на западе, зимой — на юге, летом — ближе к зениту. И, следуя ей, я выбирала свое направление. Видела новые города, острые стрелы небоскребов, словно памятники домам, бетонированные лабиринты улиц и автострад, сияющие слюдой набережные, стеклянные колпаки над целыми кварталами, отгораживающие от непогоды. Многое промелькнуло мимо в непростительной спешке, большинства названий я даже не успела расслышать. Но и без них впечатлений хватало. Они затмевали все мои фантазии, и пока я жила ими, подпитываясь каждый день, я не писала.

Лишь одну встречу мне захотелось занести на бумагу. Я видела человека, ютившегося на обочине в обветшалой лачуге по соседству с роскошным трехэтажным особняком. Эти странно сошедшиеся противоположности заставили меня остановиться и найти объяснение. Кто ему разрешил строиться рядом с высокоуровневым домом? Никто, он сам себе разрешил. Почему лачугу до сих пор не снесли? Он тут живет, потому и не снес. В каких отношениях он с владельцем особняка? В нормальных, а в каких еще отношениях может быть человек с самим собой? Наконец я начинаю понимать. Получается, он хозяин обоих строений! Но сам выбрал для жилья худшее. В то лучшее боится даже войти, не то что жить. Ему достаточно того, что дом существует. И виден из окна. Более трепетного отношения к дому я больше никогда и нигде не встречала.

Спустя год, ближе к зиме, я решила резко изменить характер движения с хаотичного на направленное, строго южное. Юг — это и был дом солнца. Те же заросли пальм — разве не готовые жилища со стенами и крышей, в которых не страшны ни тропические ливши, ни палящие лучи, ни ночная сырость?

Но что удивительно, дома здесь такие же, как у нас. Закрытые, каменные, прочные. Только окон побольше и террас. И почти перед каждым крыльцом бассейн. В общем, повсеместное и стабильное блаженство. Я сняла полдома с лужайкой и банановой рощицей. Хозяева — радушные люди. Он и она. Большую часть времени проводят дома. Возятся в саду, подстригая кусты, или резвятся в бассейне. Что за жизнь! Наконец-то можно забыть о коэффициентах и заняться собой. Освободиться от цифр, журналов регистраций. И еще я мечтаю освободиться от денег. Хожу на вечерний чай к хозяевам. Сидим, играем в лото, бридж, ведем легкие, ни к чему не обязывающие разговоры, которые начинаются и заканчиваются так же непринужденно, как солнце оседает за пышный, обрамленный зеленью горизонт. Но один вопрос все же не дает мне покоя. После одного из наших милых чаепитий я все же решилась его задать.

— Скажите, — тихо спрашиваю я, рассчитывая на откровенность, — вы с самого начала вместе? Или был кто-то еще?

— Зачем нужен кто-то еще? — удивились хозяева.

— Ну да, незачем. Здесь, наверное, можно себе позволить.

— Что позволить?

— Не бороться за выживание, за индексы, стройматериалы и рабочие места.

— Ничего себе — не бороться! — возмутилась пара. — Было невероятно трудно обзавестись деньгами. Вы заметили, какие у нас люди? Замкнутые, независимые. Они стараются обслуживать себя полностью и до работы никого не допускают. Вас мы пустили, потому что вы платите наличными. А другие норовят подсунуть всякую натуру, которой у нас самих излишек.

— Так продавайте.

— Мы бы рады — не покупают. Вы же видите, здесь всего у всех вдоволь. Хотя были времена, когда ничего не возделывалось и люди полностью зависели от леса. А в лесу даже бананов порой на всех не хватало.

— Ну если бананов… — протянула я. — А у вас был забор?

— И сейчас есть. Сквозь глицинию перекладины еще просматриваются.

— Я не ваш имею в виду. Городской, куда сходятся те, у которых нет дома.

— Нет дома?! Разве такое возможно? Участок ведь у каждого есть.

— Но участок и жилище — это совершенно разные вещи, хотя и называются одним словом «дом». Настолько разные, что человек за неимением второго может отказаться и от первого. У нас такое не раз бывало.

Я чувствовала, им не понять и половины того, что я пережила. Постоянное пребывание в тепличных условиях, видимо, отбило всякую способность к воображению. Но я не хочу лишиться его.

— Уезжаете? Вы же собирались переждать зиму.

Если я отодвину еще одну зиму, она, пожалуй, наступит в моем сердце. Я этого не говорю, но я уезжаю. В другие края… В другую обитель….

К декабрю я добралась до океана и долго сидела на его берегу в замшелой от сырости гостинице с окнами, выходящими в бескрайнюю бездну. А потом переправилась через него на большом пароходе, жизнь на борту которого напоминала вяло перетекающее из края в край пространство в равнодушном потоке времени. Ощущение движения создавалось лишь за счет людей, снующих по палубам. Только спустя месяц этот стальной муравейник прибыл к месту назначения, и всех поселенцев вместе со мной с него как волной смыло.

Новый мир принял меня сдержанно, не давая никаких обещаний и надежд. Он оказался и похожим, и одновременно не похожим на прежние континенты. Общность я разглядела быстро, она во всем — в людях, в постройках, в заботах и привязанностях. А вот чужестранность невозможно было объяснить сразу и окончательно. Требовался полный анализ. Так я снова начала писать. Возобновила творчество, основанное теперь не на выдумках, а на самых реальных событиях моего прошлого. Я подумала, новым людям будет интересно узнать об истинном положении вещей. О настоящих страданиях, лишениях и маленьких, но зато весьма ощутимых радостях.

И люди радовались вместе со мной, хотя многие не верили, что так бывает. Моя жизнь воспринималась здесь как фантазии, и мне стоило немалого труда убедить читателей в своей правоте. Убедившись, они не только поверили, но и приняли все события за свои собственные. Они приходили на пресс-конференции посмотреть, кто так ловко влез в их дома и выведал подробности их жизней столь интимного свойства. Снова и снова они задавали вопросы.

— Как вы начинали?

— Писать?

— Нет, жить.

— Как все. С бараков, миски помоев, с неподъемной лопаты на неотесанном древке, с ржавого гвоздя в дорожной пыли.

— А что было раньше?

— Был дом — один квадратный метр земли и изматывающая дорога до него.

— Это мы все знаем. Что было до дороги? Изначально, до того, как вы ступили на нее?

— Я же говорю — всё, как у всех. Вы разве не помните?

— Нет.

— Потому что ничего и не было. Пустота, если хотите. Мы находились словно в невесомости и не могли идентифицировать себя, отделить от черноты, не могли поймать ни одной мысли, чтобы запихнуть себе в голову. Меня вытащили оттуда и кинули на дорогу. Это все, что я помню.

— Кто вытащил?

— Какая-то сила. Сила притяжения, наверное.

— Куда же мы сейчас все движемся?

— Если бы знать! Тогда можно было бы заранее обустроить то место.

Мне нравилось общаться с людьми через стол. Творческие встречи, интервью, литературные чтения. Меня отделяло от непосвященных меблированное пространство, в котором мои слова приобретали еще бóльшую весомость. Они словно замирали в воздухе, и каждый мог сосредоточиться на них и усвоить. Так я отдалялась все дальше от общества, от его норм и порядков. Я устанавливала свои правила, а потому стала невероятно популярной. Солнце моей славы взошло здесь и быстро достигло зенита. Его сияние озаряло мне путь к любому уголку земли, и я показывала всем, как легко сделать шаг и перейти тонкую грань между жильцом прошлого и жильцом будущего. Я пишу о том, как жила в скрученном состоянии, постепенно расправляясь, как начала отходить от дома все дальше и дальше, пока не отошла окончательно. И остановилась.

В этот момент, когда я не знала, куда ступать дальше, случилась одна необычайная встреча. Впрочем, она могла показаться необыкновенной только здесь. После очередного интервью в конференц-холле ко мне подошел человек. Я заметила его еще раньше, стоящего возле колонны и терпеливо дожидающегося, пока отшумит вокруг меня и схлынет толпа случайных поклонников. Он подошел и назвал меня по имени. Но не по тому, которое все знали — везде я называлась Маргаритой Уютовой, а по настоящему, которое осталось дома.

— Я давно хотел заговорить с вами.

— Да, я видела, что вы долго стояли у колонны.

— Намного раньше. Когда вы сидели у забора с тарелкой похлебки в простом выцветшем платье и когда доставали из канавы землю за пятьдесят копеек. Я тоже был в той канаве.

— Так вы оттуда?! — или это еще один ненормальный, превративший мою писанину в свою жизнь? Но чем-то теплым и домашним веяло от этого человека. К тому же имя… — Почему же вы так долго не подходили?

— Сначала я не решался. Думал, зачем я вам нужен — такой же бедный и голодный? Потом была зима, а к весне дела мои выправились. Получил работу строил дом, появилось много хлопот, да и вас я встречал все реже и все больше не одну. Когда я окончательно встал на ноги, то почти забыл прежние чувства. А вскоре и вовсе уехал — подвернулась одна перспектива. А теперь, видя вас здесь, я вдруг осознал, что ко мне вернулось прошлое. У меня такое ощущение… не сочтите меня нахалом, но мне кажется, будто вы приехали за мной.

Удивительно, но те же слова сейчас могла сказать и я. Он стоял передо мной — такой счастливый и несчастный одновременно, а я видела вместо одного человека сразу двоих, которые все равно были лучше. Они всегда будут лучшими. Как же я не написала до сих пор об этом и, что самое обидное, так и не успела им сказать?

— Скучаете? — спросила я того, что был рядом.

— Да.

— Хотите домой?

— Хочу. А вы?

А я не ответила.

Мир дома

Мы стоим на месте бывшего города. Первого в нашей жизни барачно-рыночного поселения. Прямо из аэропорта поехали сюда. На давно расчищенной территории высится целый микрорайон, спутник большого города — высотные дома, гастрономические магазины, свой хладокомбинат, свои маршруты автобусов. Где он заканчивается, даже не видно, а от прошлого не осталось и следа, ни одного намека, ни полунамека.

— Нельзя было строить на месте забора, — сокрушенно качает головой мой попутчик. — Это бесчеловечно.

— Сейчас люди живут хорошо, потому и появляются всюду жилые массивы. Дом — лучшая память прошлого.

Я сразу заметила, что народу в родных краях значительно прибавилось. В одном этом микрорайоне жильцов несколько тысяч. Большой город, поглотивший все маленькие поселения, вставшие на его пути, разросся до невероятных размеров, дошел до нашей дороги, наступил ей на хвост в районе развилки и, судя по всему, собирался двинуться дальше — в мою сторону. Пустырь исчез, будто и не было. Вокруг лишь асфальтированные ленты автострад и дома, дома, дома. Многоэтажные высотки, особняки, коттеджи. Широкие, длинные, узкие, круглые и прямоугольные. Побогаче и победнее, но все более чем основательные. Я представила, что на месте моего дома сейчас тоже городские районы…

— Дальше я сама, — говорю земляку. Близости к нему я уже не чувствую. Здесь он один из многих, поблек на фоне родины. Я сажусь в попутную машину с неспокойным сердцем. Я возвращаюсь домой;..

И чуть не проезжаю мимо. Даже немного проезжаю и тут же прошу отъехать назад, потому что дальше совсем все незнакомо. Забор другой — выше и мощнее, но 854-й номер на нем неизменен. Ключ к чугунной калитке фигурного литья почему-то подходит. Передо мной мой старый дом. Он и не изменился, только стал ближе к дороге. Или так кажется из-за широкой панорамы, открывающейся за ним. Пустыря нет и в помине, вместо него — озеро, такое большое, что противоположный берег еле просматривается. А вокруг своего рода прибрежный мегаполис, состоящий из одно-, двух- и трехэтажных домов, рощиц, садов, цветников, протоков, втекающих и вытекающих из главного резервуара, мостов, плавучих конструкций, островов и пристаней. У причала несколько яхт колышутся ветром, а на ближайшем берегу искусственный холм, и на нем вышка — метеостанция или обсерватория. А может, все вместе.

Из нашего старого придорожного дома выходят мужчины. Мои мужчины. Мы долго смотрим друг на друга, привыкая к мысли, что снова вместе, втроем, что мы одно целое и в то же время три разных, одинаково родных человека.

— Мы знали, что ты вернешься, — уже ставшая традиционной фраза из прошлого нарушает молчание.

— Я всегда возвращаюсь. Разве вы до сих пор не заметили? Но в этот раз вы что-то быстро узнали об этом.

— У нас видеокамеры везде от самой калитки, — показал Саша.

— Отлично! Вы здорово устроились. А где я буду жить?

— Где захочешь. Вообще-то мы собирались подарить тебе дом на той стороне озера, где поспокойнее и подальше от суеты, — Вениамин махнул рукой за горизонт.

— Но если тебя не устраивает, — вступил Александр, — выбирай любой другой.

— Да, хочешь — выбирай, хочешь — не выбирай, только не уезжай. Ты же навсегда приехала, правда?

Ответить я не смогла, боялась расплакаться. Просто кивнула головой, и ребята повели меня показывать подарок.

Мой новый дом располагался у самого края озера, слева разрастается сосновый бор, а справа цветистый луг террасами сходит к реке. Перед фасадом разбиты клумбы, вокруг них дорожки, плавно переходящие в тенистые аллеи. Само двухэтажное здание в крайней степени асимметрично. С одного боку его перевешивает башенка с застекленной ротондой; с другой стороны примыкает оранжерея в полтора этажа; с третьей возвышается флигель с крутыми скатами крыш, а четвертый угол усечен и преобразован в крыльцо с огромным балконом над ним. Вот такая конструкция. От этого и виды из окон открываются самые разнообразные, на нескольких уровнях и с разным разворотом. И почти возле каждого окна стоит письменный стол.

— Теперь ты сможешь выбирать пейзаж, который будет тебя вдохновлять, — говорит Веня.

— И стол, за которым будет удобнее, — добавляет Саша.

Теперь они держатся вместе, стараясь не оставаться со мной один на один. Под тем предлогом, чтобы не мешать мне знакомиться с обстановкой, они уходят вдвоем, так и не сказав, когда вернутся. Как все изменилось! И обратно не повернешь. Не вернуть те времена, когда капюшон на куртке уже был домом или когда мы жались друг к другу, страдая от холода, а не от того, что сказать было нечего. Мне нужно снова привыкать к существующему положению вещей, к ребятам, к номеру дома 854ж, надеюсь, последнему в чехарде бесконечных переселений. Отсюда я уже никуда не уеду. Хватит! Напутешествовалась.

Лежу на кровати в кромешной темноте ночи и прислушиваюсь к новым ощущениям. Новые тени, шорохи, запахи — теперь все они мои, и я долго не могу уснуть. Мне кажется, что если я сейчас усну, то забуду что-нибудь очень важное из этого набора. Однако усталость перебарывает разум. И я засыпаю. И вижу сон… Вижу все свои дома, которые гоняются за мной по очереди. Сначала крошечный шалаш на тоненьких ножках-веточках. Он так хрупок, что рассыпается по дороге, даже не приблизившись ко мне. Но тут же возникает деревянный сарайчик, пыхтящий кривобокой трубой, и устремляется в погоню. Ему также не суждено догнать меня. Не выдерживая сотрясений, одну за другой он теряет доски и вскоре исчезает, будто и не было. Следующий — маленький кирпичный. Он хоть и прочен, но слишком неказист и невысок, поэтому безнадежно отстает. Когда отлетает веранда, он совсем останавливается и уступает место четвертому дому — двухэтажному, большому и тяжелому. У него колоссальный размах шагов, и в два счета он накрывает меня бетонной коробкой фундамента. Хорошо, что есть подпол, иначе меня раздавило быв лепешку. Атак я только получаю удар по голове. С полок летят банки с огурцами и Сашкиным любимым крыжовником. Я вся в крови и варенье, но спасаюсь, вылетая через двери наружу. Лежу на земле, а мимо проносятся Сашины и Венины дома и еще неизвестно чьи, видимо, наши общие. Они наступают мне на руки, на ноги, на спину. Я кричу от боли и пытаюсь подняться. А приподнявшись, вижу вдалеке рыжеватое пятно — мой последний дом, стремительно нарастающий и готовый разделаться со мной без сожаления. С ним мне не справиться, наши силы слишком неравны, и я тупо смотрю, как растут передо мной его силуэты. Но чем ближе он становится, тем отчетливее я понимаю, что, оказывается, дом-то пустой. Что сложен он не из кирпичей, а из осенних листьев, гонимых ветром. Потому так быстро движется он и накрывает меня своим листопадом, даже не задевая, и я прохожу сквозь стены, а он все летит…

Разбудил телефон. Саша интересовался, как я спала.

— Все хорошо, кроме снов.

— Сны — явление временное, не обращай внимания. Твоя литература долговечнее. Мы читали, как гремело твое имя далеко отсюда. И книги новые читали. Они гораздо лучше предыдущих, потому что правдивее. Тебе нужно продолжать в том же духе.

Я продолжаю. Чтобы вновь почувствовать тягу к творчеству, пришлось отказаться от всего — от дальних и ближних поездок, на которые тратится море эмоций, от покупок и обновок, от прогулок на яхтах, чревоугодия и гостей, от развлечений вообще. Даже от любви, которая легла на бумагу, да так и осталась там. Перед тем как садиться писать, я стреляю в тире. Тир недалеко от моего дома, и я хожу туда каждое утро вместо зарядки, чтобы обрести твердость руки и точность в мыслях. Потом брожу по комнатам, выискивая всякие мелочи, достойные лечь в основу какого-нибудь образа. Становлюсь бытописателем, у которого все строится на отношении к вещам. Хотя сами вещи меня уже мало интересуют. Я не обращаю внимания на их особенности. Какая разница, какого цвета будут обои в летней спальне, на мои сны это не повлияет.

— У меня завтра генеральная репетиция новой оперы, — сообщает Веня по видеотелефону мне и Саше. Теперь мы можем общаться втроем, не вставая каждый со своего любимого стула. — Вы приедете?

— Завтра заседание совета директоров, на котором меня вероятнее всего изберут президентом. Как я могу не прийти? — оправдывается Александр.

— А ты? — Веня на экране оборачивается в мою сторону.

— Я? — кручу головой на них обоих.

— Или у тебя есть дела поважнее?

— Нет, я приду.

— Я тоже… постараюсь успеть хотя бы к банкету, — заканчивает Саша и отключается.

Как просто: нажал кнопку — и тебя уже нет ни для кого. Ни для людей, ни для событий, с ними происходящих.

Ты погружаешься в свой мир, одомашненный и стократ воспроизведенный в окружающих предметах быта. Дом — это, пожалуй, главная ценность человека, являющаяся одновременно и духовной, и материальной. Только дома он может расслабиться настолько, чтобы выпустить душу из телесной оболочки и позволить ей гулять по комнатам. Все эти тени, мелькающие в поле моего зрения, шорохи, передвигающиеся с места на место вещи, домовые и прочее — не что иное, как подтверждение моего присутствия в доме. Одухотворенность воплощается в нем, и дом для меня по-прежнему первый источник вдохновения.

Он существует внутри и снаружи, точно так же как и искусство, перерабатывающее реальность в образы. Образ любимой чашки с надтреснутым краем, нагретой сковороды, намыленной мочалки, открытой книги. Образ оторванной пуговицы. И если жилище человека служит перевалочным пунктом из материального в духовное, то искусство переселяет его из области созерцания в область понимания. И беспрепятственно наоборот. В чувство оно привносит ум, а разуму сообщает необыкновенную чувственность. Так и строится все истинное на земле из двух начал. Средний род вдохновения, искусства и творчества предопределен слиянием в них мужского и женского, силы и нежности, отваги и испуга, смятения и покоя. Я не вправе обижаться на своих мужчин. Их двое, и они часть меня самой, как две руки, две ноги, два глаза. Мое сердце работает на них обоих, не умаляя ничьих достоинств. Разве можно решить, какой глаз любимее, если они видят совершенно одинаково? Потеря одного болью отзывается на всем организме. Или так — все, что отрывается с болью, то и есть часть твоего тела.

Я прихожу к началу увертюры, в темноте, как преступница, отыскиваю свое место. Веня волнуется за кулисами, вряд ли он меня видит. Сижу, вслушиваюсь в слова арий — за музыкой их не всегда разберешь. Даже не понимаю в конце, что мне так понравилось. Я высказываю свои впечатления только на банкете, когда приходит Александр и мы соединяемся втроем, следуя негласному договору.

— Как все прошло?

— Замечательно! — в один голос отвечаем мы с Веней.

— Жаль, что я опоздал. Но меня все-таки избрали.

Так и живем. Сидим каждый в своем доме, в то время как наши вещи гастролируют по всему свету — Венина музыка, мои истории и Сашины деньги, если это вообще можно назвать вещами. Между собой общаемся больше по видеотелефонам или устраиваем по очереди обеды и ужины, на которых многозначительно молчим. Иногда прорываются разговоры о работе, о неуклонном росте коэффициента и, самые популярные, о наших домах.

— Что бы ты хотела изменить в своем жилище, соответствующее твоему новому жанру мемуаров? — спрашивали меня мужчины.

— Я ничего не хочу менять. Любой антураж принимаю как повод для размышлений. Разве что… интересно было бы посмотреть на летающие дома.

— Фантазерка! — улыбнулся Веня. — Притом неисправимая.

— Какие ж фантазии? — серьезно заметил Александр. — Летающий дом — это самолет. И он скоро у нас будет. Даже три штуки, но небольшие. Тысяч на десять, если считать в коэффициентах.

Так и живем. Ежедневно повышаем свой уровень. Благо еще есть куда, хотя с каждым новым приобретением придумывать, что будет следующим, становится все сложнее. Мужчины изощряются от души — снегоходы и водные сани, собственная миниатюрная электростанция, аэродром и автопарк, в котором несколько десятков машин разного предназначения. Приобретения мало зависят от сезона — зимой можно купить вышку для прыжков в воду, а летом снегоуборочный агрегат. Я тоже не обращаю внимания на время года, лишь на температуру воздуха. И только затем, чтобы выбрать в гардеробе нужное пальто: на 0°, на +1° или -1°C. А платья у меня все одноразовые. Не знаю, существует ли такая вещь, которую мы не могли бы купить.

Дома растут как грибы. Если прежде была комната, то теперь она превращалась в отдельный дом. Отдельная галерея для Вениной коллекции изящных искусств. Сашин оружейный домик. Банкетный особняк, половину которого занимает кухня, а вторую — зал на пятьсот посадочных мест. Футбольное поле и ипподром с конюшнями. Каждый вторник — матч, каждый четверг — заезды. У всех есть любимые лошади и любимые зрители. Последних оповещают письмом на гербовой бумаге с тремя нашими печатями. Петр и Павел стоят первыми в списках приглашенных на все мероприятия. Ася тоже. Для нее мы построили отдельный дом, но долго она в нем не задерживается. Прилетит откуда-нибудь, взбалмошная и загорелая, как всегда налегке, без чемоданов, поживет несколько дней и так же быстро упорхнет неизвестно куда. Порой она выбирала направление, уже выезжая за ворота.

Однако у нас и без гостей всегда полно народу. Горничные, кухарки, садовники, шоферы, секретари. Есть трое управляющих. И конечно, охрана. Не та, что у дороги, охраняющая бог знает кого. Скорее всего, топки журналов. Наша собственная расставлена везде, у каждой постройки и вокруг озера. Усиленный пост у парадных южных ворот и несколько вышек вдоль забора по периметру. Нам говорили, что напрасно, что все равно к нам никто не сунется. Не поставит свое существование под угрозу штрафных санкций. Но мы берегли людей от необдуманных поступков и посты не снимали.

Поскольку все дома охранялись, их обособленность друг от друга еще больше возросла. Уже нельзя было так просто, как раньше, заглянуть на огонек. Чтобы зайти к Вене или Саше, нужно было прежде переговорить с их сторожами. Я знаю, мужчины отгородились не от меня, а от правил, все еще господствующих повсеместно, с которыми другие пытаются ужиться, а мы хотим их обойти. С высокими заборами, замками и зоркими блюстителями наших порядков это намного проще. Сторожам с дороги к нам без звонка не попасть. Зато мы, проезжая мимо, регулярно справляемся об их жизни в ветхой сторожке.

— Эй, так и сидите на одном месте? Вам не надоело?

Теперь они даже не высовываются. Совершенно бесполезные люди.

— Твои коллеги, — шутит Веня. — Все время что-то записывают.

— Какие коллеги? — так же в шутку возмущаюсь я. — Они начисто лишены воображения. Мы из одного квадратного метра вон что сделали. А они?

— Не говори! — подхватывает Саша. — Порой я сравниваю их жизнь с нашей и поражаюсь, насколько скучна, апатична, бедна событиями их жизнь. Это даже жизнью назвать трудно. Эти затворники не знают ни радостей, ни огорчений, их ничто не тревожит, они ничему не удивляются. И самое главное — уже никогда не смогут научиться испытывать настоящие эмоции и чувства. Они не способны развиваться, повышать свой уровень.

У них напрочь отсутствуют желания и склонность к чему-нибудь. Даже элементарной симпатии они лишены. Одним словом, нелюди какие-то.

В общем, мы не пригласили сторожей на празднование по случаю достижения нами миллионного индекса. Сбылась заветная Сашина мечта — мы стали миллионерами. Не в смысле денег, конечно, — я давно потеряла им счет, а по мироощущению. Мы дали понять дорожным учетчикам, что с этого дня не зависим от них. По всей видимости, они должны будут отойти в сторону и перестать шантажировать нас нашим же коэффициентом. Нас больше не интересует, как он будет расти и будет ли расти вообще. Мы докажем им, что человек рождается не для того, чтобы скопить денег и достигнуть 1000000.

Итак, по этому поводу мы устроили бал, во всех домах одновременно. На территории пустили комфортабельные автобусы, развозившие гостей по пунктам назначения. Наш первый дом, бельмом на глазу торчащий посреди дороги от центральных ворот, превращен в музей. Посетителям любопытно посмотреть, с чего все начиналось, по каким принципам и канонам возводилось. Здесь гостей сопровождал Саша, дальше их брал под свою опеку Веня. Ася водила экскурсантов исключительно по художественным салонам и галереям, а я, как всегда, раздавала книги с автографами в здании библиотеки. Бал начался ближе к вечеру. Вспыхнув в специально отведенном для этого доме, он постепенно распространился на все остальные. Я появлялась в одном из домов в белом наряде, в другом — в черном, в третьем — в красном, в четвертом — в золотом и так далее, пока нс перебрала все цвета и оттенки. Мы старались уследить за всеми мероприятиями, окидывали взглядом архипелаги блюд на столах, программки театральных представлений, лица гостей — чтобы не было ни одного скучающего. Хотя, наверное, что-то и упустили.

— Что же дальше? — спрашивали нас многие. — Вы достигли недостижимого, к чему теперь стремиться?

— Мы будем просто жить, — отвечали мы. — Теперь только и начинается настоящая жизнь.

— Жизнь, в которой не нужно ничего считать, — уточнял Саша.

— Ни дни, ни часы, ни минуты, — вторил Веня. — Похоже, мы поймали время за шиворот, как вора, обкрадывающего нас на наших же глазах.

Тем не менее помехи всегда находятся. Хоть и мелкие, но назойливые. Чем мельче повод, тем сильнее он раздражает, потому что проникает в самые нежные ткани, задевает самые тонкие чувства. Меня изводят птицы. Они собираются над озером огромными стаями и галдят, не давая сосредоточиться на письме. Будят ни свет ни заря, слетаясь неизвестно откуда, и нагло порхают перед окнами, в какой бы части дома я ни засыпала. Видимо, их привлекает рыба, которой изобилует наше озеро. Мужчины разводят ее для рыбалки и подводной охоты, а заодно и прикармливают пернатых гостей. Будь у меня больше времени, я бы занялась охотой на дичь.

Раньше, когда мы были победнее, вокруг не было так шумно. Шоссе не гудело от переизбытка машин, не летали самолеты, не заколачивали сваи для скоростной железной дороги. Да и птиц в наших краях не было. Даже мимо не пролетали. А теперь ими наполняется все небо, особенно по осени. Они мешают мне вдыхать мое любимое время года. Это раньше я пугалась наступления листопадной поры, которая могла отнять все. Нынче осень совсем другая.

Только сейчас, когда больше не нужно бороться за выживание, я понимаю, насколько истинна ее пора. Сбрасывая шелуху, наслоенную летним буйством, она очищает от скверны, обнажает самую суть вещей. Она безжалостно сжигает излишки природы, превращая листья в оранжево-красный пожар. Воздух свободен от солнца, но еще не заморожен. Он звонок и светел и передает все краски, запахи и формы такими, какими они и должны быть. Я воспринимаю свой дом свободным от всякого содержимого. Только стены, пол и крыша. Только земля и небо. Осень напоминает мне стекло — прозрачное и тонкое, сквозь которое хочется смотреть на мир.

Именно осенью мои отношения с мужчинами возобновляются с новой силой. Мы уже не те замкнутые и сдержанные соседи, как зимой или летом. Ребята не отсиживаются по домам и больше не утверждают, что видеотелефонов вполне достаточно для общения.

— Нам надо чаще бывать вместе, — говорит Саша, когда мы в очередной раз собираемся у него обедать. — Иначе скоро совсем забудем, кто как выглядит.

— А еще не мешало бы съездить куда-нибудь втроем, — предлагаю я.

— Правильно. В отпуск. У меня как раз отпусков накопилось море. Ну а вы с Венькой вообще вольные птицы.

— Ничего себе вольные! У меня концерты каждую неделю, — сокрушается Вениамин. — Впрочем, я тоже могу выкроить недельки две или три. Действительно, мы вместе так никогда никуда и не ездили.

— Вот и я говорю. Рванем на юг. В наше южное имение, погреемся перед зимними стужами.

— Давно мы не баловали себя обществом друг друга.

— Значит, решено?

— Окончательно.

— Едем…

Начало

Мы закончили все свои дела и начали паковать вещи. Основной груз отправили загодя на самолетах, а сами решили ехать поездом. В отдельном вагоне, естественно, люкс. Я уже не помню, когда последний раз была в поезде. Раньше мне очень нравилось начинать путь именно с него. Уверена, он сплотит нас еще до того, как мы окажемся на курорте.

Наконец все готово, и можно отправляться. В руках только легкие чемоданы с дорожным минимумом. Едем в маленьком открытом мотомобиле к воротам. Он чрезвычайно удобен в передвижении по нашей территории. Яблоневый сад… Аппликации желтыми листьями на земле… Много плодов осталось не собрано. Надо будет заметить управляющим. Яблоки нападали целым ковром, и эти жирные наглые птицы долбят острыми клювами по спелой мякоти, роются на земле, выклевывая самые вкусные сердцевины. Видимо; они пресытились рыбой и перешли на фрукты. Хорошо бы на юге не было птиц.

Впереди старый дом. Покидая пределы наших владений, неминуемо оказываешься возле него. Он своеобразный пересадочный пункт из малого мира в большой. Конечно, он не вписывается в ансамбль современных стильных здании, но снести музей нашей допотопной жизни рука не поднимается. Зайдем напоследок. Проверим, все ли в порядке, и запрем.

— Давайте скорее! — предупреждает Веня и остается ждать в холле. Прогуливаться по прошлому ему сейчас недосуг — он весь в будущем.

А я, наоборот, с удовольствием обхожу все комнаты, заглядываю в свою старую спальню. Натыкаюсь на гардероб с бывшими нарядами. Первое дорогое пальто с модным регланом и полустоячим воротником. Сколько я тогда за него выложила?

— Ты идешь? — кричат мне снизу. И я спускаюсь.

— Сколько сейчас градусов точно? — еще не шагнув на последнюю ступеньку, спрашиваю я мужчин.

Электронное табло над выходом высветило плюс десять с половиной.

— Похолодало. Подождите! Я надену пальто.

Мои мужчины терпеливо ждали, но когда я вернулась в старомодном реглане, они были уже не одни…

Распахнутые настежь двери. На крыльце сторожа. Не наши — дорожные. Мы их вроде не приглашали ничего регистрировать. Вижу как ребята удивлены и невольно преградили непрошеным гостям дороге Но чемоданы уже на полу.

— Что? — забыв о всяком гостеприимстве, обращается к сторожам Саша.

— Все, — отвечают они.

— Что все? — Александр начинает нервничать. — Как вы прошли сюда сквозь охрану'?

— Мы и есть охрана, — невозмутимо реагируют пришельцы.

— Допустим. Но вы хоть понимаете, что находитесь на чужой территории? — еще громче басит Саша.

— Вы тоже должны это понять.

Веня, похоже, понял. Он делает Шурке знаки, чтобы тот не слишком возмущался. Я встаю сзади них, жду, когда недоразумение разрешится.

— Может, вы обиделись, что мы не пригласили вас на бал? — деликатно интересуется Веня.

— На какой еще бал? — безэмоционально отзываются сторожа. — Вряд ли вам сейчас до танцев будет.

— Что происходит? — снова не выдерживает Саша. — Объяснитесь!

— Может, вы все-таки впустите нас в дом, чтобы мы смогли вас нормально из него выпустить?

— Еще чего! А не пошли бы вы… обратно в свою сторожку?

— Саня, расслабься! — Веня сделал приветственный взмах рукой. — Проходите, гости дорогие.

Они переступили порог, но дальше не пошли — остановились тут же на ковре, об который у нас принято вытирать ноги. Но вытирать они и не думали. Встали, руки за спину, и беспристрастно объявили:

— Через пятнадцать минут вы должны покинуть дом.

— Мы и так покинем, — взревел Саша, — без ваших советов! Потому что мы сегодня уезжаем на юг.

— Ни на какой юг вы не поедете. Вы оставляете дом навсегда и переходите в распоряжение другой охраны.

— Что вы еще там надумали?! У меня совет директоров через две недели.

Мне и Вене тоже не по себе. В растерянности я сажусь на наш чемодан.

— Вы достигли миллионного коэффициента, — соизволяют продолжить охранники. — Дальше двигаться некуда.

— Как некуда? Числа на этом не заканчиваются, — возражает Саша.

— Коэффициенты заканчиваются. Вы зря теряете время. Чем дольше будете возиться здесь, тем меньше времени у вас будет, чтобы начать осваиваться там.

— Где там?

— На новом месте, куда вы теперь переходите, мы же сказали. И где вы получите даже не метр на метр, как раньше, а метр на два каждый.

Они думали, мы оценим их щедрость. Но у меня в голове уже не укладываются подобные площади. У Саши и подавно.

— Я председатель совета директоров всех банков! — кричал он, не сдерживаясь.

— Вам сейчас не об этом нужно думать, — ответили ему.

— Брось, Саня, кого это волнует? — пытается разрядить ситуацию Вениамин.

— Вы… вы не имеете права! Не вы выбирали меня на эту должность! — Саша отбивается от всех сразу. — Я очень влиятельный человек! А вы мне метр на два. Я буду жаловаться!

— Вспомните, когда вы пришли сюда голый, с пустыми руками, ничего не умеющий и не знающий, а мы наделили вас землей. Вы приняли это как должное. Почему же вы теперь возмущаетесь?

— Наделили! На этом метре только сдохнуть можно было! Мы всё честно заработали сами, без вашего участия. Забирайте свой клочок обратно, мы слова не скажем. Где он там? — Саша двинулся вперед, но выйти ему не дали. — Ну сами найдете. Отмерьте три наших первых участка, а забор мы отодвинем.

— Мы их и отбираем. Все честно нажитое, как вы говорите, исчезнет само. Извольте убедиться.

Мы бросились в гостиную, к окнам, и… ничего не увидели, кроме серой густой дымки, поднимающейся от земли, которая постепенно обнажала пустой горизонт, ровной лентой подпирающий небо.

— Это туман, — говорю я. — Сегодня влажность большая. Когда он осядет…

— Не осядет Это не туман, — не отрываясь, Веня смотрел вдаль.

А Саши не было рядом. Наш банкир уже выскочил через веранду на улицу и пробегал перед окнами, размахивая руками, стараясь разрядить сгустившийся воздух.

Я вдруг поняла, отчего его частицы стали вдруг такими плотными и тяжелыми, даже приобрели цвет. Наши дома, сады, яхты, самолеты, машины, мосты и леса растворились в нем. Саша вернулся с мертвенно-бледным лицом.

— Там ничего нет. Ни одного строения, ни куста, ни травинки.

— Поторопитесь! — слышится из прихожей. — Скоро и этот дом постигнет та же участь.

— Что же нам делать? — в ужасе смотрю на Веню.

— Не знаю. Наверное, собираться, — упавшим голосом произносит он.

Перевожу взгляд на Сашу.

— Ну уж нет! Со мной этот номер не пройдет!

Через секунду мы уже слышали его грохочущий топот по ступеням лестницы и вдоль второго этажа в правое крыло.

— Куда это он? — мы с Веней переглянулись.

— В залу? Что ему там делать?

— Наверняка уж не в бильярд играть и не в покер.

— У него там оружие.

— Бежим!

Мы проделали тот же путь, что и Саша, и столкнулись с ним в верхнем холле. Он уже возвращался, и не с пустыми руками. В правой сжимал револьвер. Одна из старых моделей, тем не менее в хорошем состоянии, как и вся его коллекция, и наверняка заряженный. Веня хотел поймать Сашину кисть, однако тот ловко увернулся. Переубедить Сашу всегда было непросто.

— Не глупи! Ты сделаешь еще хуже.

— Куда уж хуже! Все отбирают, а ты уж смирился. Только на меня и кидаешься, а против них лапки сложил. А я не хочу…

Я не помогала ни тому ни другому. Сашка действительно глупил, но было что-то живое, хоть и отчаянное, в этой глупости. Он вывернулся из Вениных рук, юркнул мимо меня и оказался возле лестницы, по которой чуть ли не кубарем скатился на первый этаж. Нам ничего не оставалось, как так же быстро спуститься. Сторожа по-прежнему стояли у дверей, ни шагу не сделав в сторону при виде направленного на них дула.

— Если вы сейчас же не уйдете, — процедил им Александр, — я за себя не ручаюсь!

— Вы и так за себя не ручаетесь. Устроили цирк, вместо того чтобы достойно принять наши условия.

— Ах цирк, да?! Сейчас будет вам настоящий цирк!

— Саша, не надо! — кричу я, но уже не слышу собственного голоса.

Саша выстрелил в упор в того охранника, что стоял ближе… Однако не произошло ничего, если не считать неловкого вздрагивания жертвы. Страж осмотрел дырку, образовавшуюся на его кожаном облачении, и брезгливо смахнул с нее порох. За первым выстрелом последовали еще и еще, пока не закончились патроны. Ситуация не менялась. Только прибавлялось дымящихся отверстий на казенной одежде.

— Итак, вы все сказали? — спросил тот, кому досталось больше всего дырок. — Соблаговолите выйти через десять минут.

— Вы же обещали пятнадцать, — заикнулся Саша, ошарашенный и оглушенный. Он стал еще хуже понимать, что происходит.

— Сами сократили себе время.

Как по сигналу, охрана развернулась и вышла. Мы остались одни. Один на один с бедой и домом, который, по сути, и явился ее источником. Я открываю рот, но все слова куда-то подевались, и такой ажиотаж мыслей в голове, что никак не выбрать одну-единственную, самую главную.

Что станет с домом?.. В каком направлении мы должны идти?.. Как оповестить друзей о нашем уходе?

Ни на один из вопросов мы не знаем ответа.

— Это все, ты понимаешь — все! — твердит Веня, отрешенно оглядывая стены.

— Почему же так быстро?

— Тебе объяснили. Мы достигли миллиона… Не нужно было так активно строиться.

— Ты меня упрекаешь?! — подал голос Саша и снова слишком громко: — Откуда я мог знать? Вы не меньше меня хотели обновлений. Разве не ты первый решил соорудить себе отдельный дом?

— Я никого не упрекаю. Нам всем вместе следовало задуматься о том, что существует за чертой миллиона и существует ли что-нибудь вообще.

— Думаешь, у других происходит иначе? — Саша опять завелся. — Считаешь, Петя с Пашкой никогда не упрутся в этот злосчастный коэффициент? Или Ася, которая упорно избегает домов и всяческого накопления?

— Наверное, и они дойдут. Но это слабое утешение.

— Я тоже о них вспомнила, — говорю я. — И позавидовала всем, у кого коэффициент очень низкий и дом маленький… Значит, мы расстанемся?

— Кто тебе сказал? Про отношения они ничего не упоминали, следовательно, это не их дело.

— Разумеется, они не вправе. Отнять можно что-то неодушевленное, бессловесное, безропотное. Но людей друг у друга — кто посмеет… Подожди, я еще найду на них управу! Обращусь прямо в правление. Я… Они у меня попляшут… на балу. Дайте только выйти.

— Саня, остынь. Сейчас действительно выйдешь. Навсегда.

Прощаться, прощаться… Мы заново отпирали двери, обходили комнаты. Я стараюсь коснуться всего самого любимого. Но этих вещей так много! Ребята уже в другом помещении. Я не хочу отставать.

Боюсь остаться одна, словно они могут запереть меня здесь, забыть, покинуть. Веня включил музыку.

— Не надо! Выключи! — умоляю я.

— Мы с Саней превратимся в нищих, и ты перестанешь нас любить, — он обнимает меня за плечи.

— Я сама стану нищая. И некрасивая.

— Ты всегда будешь красивой, — он обнимает крепче.

Входит Саша с ключом в руке.

— Обратно запирать?

— Зачем, если и без того все исчезнет?

— Ты следишь за временем? Я как-то отвлекся.

— А что с собой брать?

Мы советуемся с Веней, как будто он лучше всех знает, что нас ожидает.

— Времени на сборы у нас нет. Вот эти чемоданы и возьмем.

— Они же для курорта.

— Подходяще! — Веня горько усмехается.

Мы вышли ровно через десять минут, разодетые в отпускные наряды, с вызывающе ярким дорожным багажом. Только бы не обернуться! Мельком взглянула на 854-й номер, все еще светящийся у калитки. Кому он светит? Вспоминаю, как бурно отмечали такой же 854-й коэффициент. Мы вообще очень много веселились по поводу и без. Последние годы только и делали, что справляли дни рождения своих бесчисленных домов, заполоняющих собой любое образовавшееся пространство между землей и небом. Но разрушить их, оказывается, проще простого. Как уязвимо все, что снаружи! И нет никаких бесконечных домов. Так мне и раньше говорили, отчего ж я не слушала…

— Все оставить! — скомандовали наши ликвидаторы, поджидающие за воротами.

Мы без лишних слов поставили чемоданы на дорогу.

— Одежду тоже.

— Всю?

— Естественно.

— Нет, это совершенно неестественно оставаться голыми в такой холод! — пробурчал Саша, да и то себе под нос.

Кто мы были против их наглухо застегнутых комбинезонов? Они окружили нас с четырех сторон и неотступно следили за нашим медленным разоблачением. Их проницательные взгляды уже давно раздели каждого донага. Когда я сняла последнее, меня бросило не столько в холод, сколько в жар. От стыда. Чувствовала, что залилась краской с головы до пят. Ребята тоже. Они топтались на месте, ежились и старались ни на кого не смотреть.

— Вот, возьмите, — охранники протянули журнал. Тот самый регистрационный журнал, где на каждой странице меняющимся изо дня в день почерком отражена вся наша жизнь. Теперь хоть есть чем прикрыться.

Идем в указанном сторожами направлении. Мы видели их последний раз, но это меня совсем не беспокоит. И ничто не беспокоит. Меня покинули эмоции, нет больше никаких чувств, потому что нет дома.

— У нас будет дом, — словно угадал мои мысли Веня.

— Обязательно, — отозвался Саша. — Сколько они сказали: метр на два каждому? Так это вместе два на три получается.

— Не нужно тратиться на участки — раз. Мы многое умеем — два. Сразу пойдем работать. Надеюсь, там можно будет работать. На зиму сделаем дом из снега, как Петя с Пашей.

— Нет, лучше лишние два участка продать. Это будет два рубля или двадцать досок. И строить для начала будем высотой в три доски. Тогда уложимся, а остальное забьем снегом.

— Главное, пережить первую зиму, а там…

Я смотрю на ребят. Похоже, они так увлечены новыми строительными идеями, что не замечают холода. Значит, все по новой. Значит, опять придется жалеть, что бывает зима и осень.

— Мы будем считать дни, вести в уме календарь, — почти поет Александр.

— И не станем никуда спешить. К черту коэффициенты!

— К черту!

— У нас есть журнал, — показываю я. — Его можно разглядывать, когда нечего делать, и читать нашу прошлую жизнь. А еще…

Я разворачиваю его посередине, вырываю листы и даю ребятам.

Мы идем неизвестно куда, завернувшись в исписанную бумагу. Вокруг пустырь, и никаких ориентиров, Тяжелый осенний ветер дует в спину. Мы выдерживаем на себе все его порывы, потому что оказались одиноки в пути. До сих пор не знаем, что ждет нас на новом месте, но в одном уверены твердо: дорога эта рано или поздно закончится и где-то на земле будет стоять еще один дом.

Ноябрь 2003–2004 гг.

Content

Оксана Бутузова
Дом

Дом первый

Дорога

Земля и ветер

В город

Стены

Новый хозяин

Доска

Осень

Поиски смысла жизни

Огонь и вода

Нож

Работа кипит

Все равно холодно

Дом второй

Новое время

Въезжаем

Посадки и разборки

Машина

Другая дорога

Возвращение

Бельевые прищепки

Где я?

Мечты сбываются

Дом третий

Вдали и рядом

Мои принципы

Второй этаж

Чужие

Веня

Саша

В поисках солнца

Мир дома

Начало