Игорь Яковлевич Рабинер

Спартаковские исповеди. Блеск 50-х и 90-х, эстетика 80-х, крах нулевых, чудо-2017

© В оформлении обложки использованы фотографии:

© Юрий Сомов, Михаил Фомичев, Владимир Родионов, Александр Вильф, Сергей Пивоваров, Владимир Федоренко, Максим Богодвид, Владимир Сергеев / РИА Новости;

© Dmitry Korotayev / Epsilon / GettyImages.ru

© Во внутреннем оформлении использованы фотографии:

© Уткин Игорь, Сенцов Александр, Филиппов Алексей, Яковлев Александр, АЛЕКСАНДР ФЕДОРОВ, Кузьмин Валентин, Коротаев Артем, Жуков Вадим, Лизунов Юрий, Матыцин Валерий, Савостьянов Сергей, Фотохроника ТАСС / ТАСС / Legion-Media;

© Сергей Гунеев, Юрий Долягин, Владимир Федоренко, Михаил Фомичев, Владимир Родионов, Александр Вильф, Юрий Сомов, Анатолий Сергеев-Васильев, Антон Денисов, Алексей Филиппов, Дмитрий Донской, Уткин Игорь, Сенцов Александр, Филиппов Алексей, Яковлев Александр, Александр Федоров, Кузьмин Валентин, Коротаев Артем, Жуков Вадим, Лизунов Юрий, Матыцин Валерий / РИА Новости

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

Еще со времен первого главного редактора «СпортЭкспресса» Владимира Кучмия в нашей редакции бытует поговорка: «Спартака» в «СЭ» много не бывает!» Красно-белые – команда настолько популярная, что новостей и материалов о ней читатель ждет каждый день и в любых количествах.

Но писать о «Спартаке» можно по-разному. Игорь Рабинер с первых лет жизни «СЭ» делает это не поверхностно, а с талантом, глубиной и… любовью, которой почти не скрывает. Репортаж о победном финале Кубка России 1994 года, первом для спартаковцев в новой стране, вышел в нашей газете за его подписью! Так постепенно наш обозреватель и превратился в бесценного автора, на глазах которого прошла вся история «Спартака» российских времен – тогда как историей советских он был увлечен с детства. Недаром его вымпелы с автографами спартаковских звезд 80-х годов красуются в музее «Спартака», которым руководит еще один бывший журналист нашего издания Алексей Матвеев!

В этом году «Спартаку» – сто лет, и я не сомневался, что признанный спартаковед Рабинер не промолчит, посвятит этой дате книгу. Оказалось – даже двухтомник. В нем история великого клуба рассказывается голосами тех, кто ее творил, – футболистов, тренеров, руководителей, комментаторов. Идея, на мой взгляд, замечательная. Еще и потому, что в исполнении автора каждый герой говорит не как все, а своим, ни на чей не похожим голосом. Для каждого болельщика красно-белых, убежден, это обязательное чтение.

МАКСИМ МАКСИМОВ, главный редактор «СпортЭкспресса»

Отзывы

«В этой книге я в каждой истории того или иного человека вижу свою настоящую боль за родной клуб. Мне было интересно все это читать. Каждый хотел чем-то помочь ”Спартаку“».

Евгений ЛОВЧЕВ, чемпион СССР 1969 года, лучший футболист Советского Союза 1972 года

«Книга – очень интересная. Желаю, чтобы тираж ее был не 20, а 200 тысяч! Ведь спартаковских болельщиков – миллионы! В издании действительно присутствуют прекрасные личности. И там раскрывается характер каждого из собеседников. Спасибо тебе, Игорь!»

Геннадий ЛОГОФЕТ, июнь 2011 года, из презентации первого издания книги в Центральном доме художника на Крымском Валу

«По моему глубокому убеждению, эта книга полезна для поклонников ”Спартака“ всех возрастов. Я сам спартаковец с 1985 года и для меня ”быть спартаковцем“ значит многое – можно сказать, формула самоопределения.

Безошибочно верное решение – прямая речь легендарных игроков всех времен, точно и тонко передающая настроение, атмосферу известных фактов, а также событий, о которых до этого момента мы были пока лишь наслышаны. Со всей искренностью надеюсь, что эта книга послужит прекрасным ”допингом“ к победным временам».

Денис МАЦУЕВ, пианист, болельщик «Спартака»

«Читатель чувствует себя погруженным в мир роковых страстей, жестокой вражды и пылкой дружбы, в мир фантастических интриг и затяжных коммерческих войн. Если он узнает, что все это из-за простого кожаного мячика, то половина впечатлений теряется. Поскольку я ничего не понимаю в футболе, для меня книга Рабинера – удивительная помесь Шекспира с Оуэном и Жюлем Верном».

Дмитрий БЫКОВ, писатель, февраль 2011 года

«Сверхидея автора – связать поколения спартаковцев откровенными рассказами о себе. ”Дедушка“ Симонян встает к исповеди, и журналист в сутане непринужденно включает диктофон, чтобы однажды ”внук“ Павлюченко узнал, чем жил легендарный бомбардир. Потом они меняются местами, а контора пишет. К общему знаменателю все монологи сводят киты спартаковской истории – Старостин, Бесков и Романцев.

Самая пронзительная интонация в рассказе: Владимир Маслаченко. Этот голос мы вживую больше не услышим никогда. В записях, в том числе и диктофонных, он, без сомнения, сохранился десятками копий, но Рабинеру действительно удалось переложить строй речи Никитича в знаки на бумаге».

Роман ТРУШЕЧКИН, журнал ProСпорт

«Автор выстраивает исследование с помощью монологов. Симонян, Ловчев, Дасаев, Тихонов и многие другие герои видят ситуацию в клубе по-своему. В этих противоречивых наблюдениях и заключена соль. Солит Рабинер умело, оттого и книга читается на одном дыхании. Иногда даже со скупой спартаковской слезой».

Павел ВАСИЛЬЕВ, журнал «Московский спорт»

«Свой дух и традиции, юмор и отношение к ветеранам, и еще терпение, о котором так захватывающе – заслушаешься – говорит Георгий Ярцев. Все это укладывается в слово ”история“. В этой книге их собрано очень много: забавных, трогательных, красивых, ошеломительных, страшноватых, таких, в которые с трудом верится, но все-таки верится. Это же, как-никак, футбол, – значит, все может быть».

«Книжное обозрение»

Анатолий Исаев. «Ради “Спартака” Старостин даже не обедал!»

Я всегда считал Дом футбола на Таганке средоточием официоза и конъюнктуры. Но после 2010 года мое отношение к нему полностью изменилось, и когда впоследствии я услышал, что его собрались то ли закрыть, то ли перепрофилировать, мне стало немного грустно.

Потому что в 2010 году в этом нарядном желтом здании мы разговаривали с Исаевым.

Встретились в эпицентре живого, не заформализованного разговора о футболе в офисе РФС – кабинете Никиты Симоняна. Почти шестьюдесятью годами ранее два этих легендарных человека впервые вместе вышли на поле в красных футболках с белой полосой – от одной этой мысли бросало в почтительную дрожь. Не говоря уже о том, что в 1956-м, за сорок четыре года до нашей беседы, они в Мельбурне завоевали золотые медали Олимпийских игр. Вместе они трижды становились победителями союзного первенства в роли игроков «Спартака», в 1962-м главный тренер Симонян привел к чемпионству капитана команды Исаева, а в золотом 1969-м Анатолий Константинович уже помогал Симоняну в тренерском штабе. И Никита Павлович говорит, что лучше ассистента, чем Исаев, у него в жизни не было…

78-летнему (на то время) Анатолию Константиновичу уже было трудно ходить, но неистощимый на идеи Симонян увлекал его всевозможными ветеранскими затеями, к которым Исаев не мог оставаться равнодушным. Потому и не засиживался дома, ехал к другу на Таганку. За одно то, что благодаря Симоняну ветераны всегда чувствовали себя востребованными, Никите Палычу нужно в ножки поклониться.

А еще – отдать должное тем, кто придумал ежемесячный турнир «Негаснущие звезды», во время которого мы и договорились об интервью. В тот октябрьский день в динамовский манеж пришли все четыре спартаковца – олимпийских чемпиона 1956 года: Симонян, Исаев, Ильин и Парамонов. Последний, хорошо знавший французский язык, однажды спросил Мишеля Платини:

– Есть ли еще где-нибудь в Европе такие турниры для ветеранов?

– Мне о таком неизвестно, – покачал головой великий француз, тогдашний президент УЕФА. – У меня на родине – точно нет.

А ведь какими счастливыми хотя бы на несколько часов благодаря этому соревнованию становятся люди, которые когда-то дарили столько радости болельщикам. Вспомнить былое (тем, кто помоложе – прямо на поле, а кто постарше – просто в общении), с головой окунуться в прежние годы – есть ли лучший способ для того, чтобы жизнь вновь наполнилась смыслом, чтобы ушло ощущение «все лучшее уже позади»?

Проговорили мы почти четыре часа – так, что даже проходивший мимо нас тогдашний президент РФС Сергей Фурсенко забеспокоился о последствиях этой марафонской беседы для здоровья Исаева. Когда диктофон был выключен, я извинился перед Анатолием Константиновичем за то, что отнял у него столько сил.

– Да что ты! – махнул он рукой. – Мне, наоборот, разговор легко и приятно дался. Вспоминал-то о вещах, которые мне так дороги…

Весной 2007-го на огромном поле аэродрома в Тушине именно Исаеву было доверено зачитать послание к потомкам, заложенное в капсуле в фундамент будущего спартаковского стадиона. В первом издании «Спартаковских исповедей» в 2011-м я писал: «Дай бог, чтобы Анатолию Константиновичу и другим великим красно-белым старикам довелось посмотреть с трибуны нового стадиона ”Спартака“ первый матч, о котором мечтали столько поколений игроков и болельщиков…»

Исаев – успел. Причем побывал он не только на арене в Тушине, открытой в 2014-м, но и в чудесном клубном музее. Торжественная церемония его открытия состоялась 26 марта 2016-го, и туда пришли три олимпийских чемпиона-1956 – Симонян, Парамонов и Исаев.

Жить Анатолию Константиновичу оставалось считаные месяцы – в июле того же 2016-го его не стало. И единственного пока чемпионства, добытого на новой красно-белой арене в 2017-м, он не увидел…

* * *

Предложение зачитать послание к потомкам стало для меня интересным и неожиданным. Обычно у нас Симонян с Парамоновым в торжественных случаях подобающие слова произносят. Я же – вообще не говорун. Будь у меня речь получше – может, и главным тренером стал бы.

Но тут ни Никиты Палыча, ни Алексея Александровича в Москве по каким-то причинам не было. И эту честь оказали мне. Узнал я об этом прямо там, в Тушине. Попросил только о возможности с текстом заранее ознакомиться – не буду же читать его, не зная, о чем речь идет!

Нам ведь еще в пятидесятых руководители обещали построить для «Спартака» стадион – правда, в Сокольниках. Я еще, помню, пошутил, что, когда построят, мы уже закончим играть и будем стоять у входа контролерами. А потом – то денег нет, то землю не дают… Так до сих пор и ждем.

Конечно, мечтаю и сходить на первый матч. Правда, если врачи пустят. А еще – если пригласят. Я ведь много последних лет почему на футбол не хожу? Пришел как-то еще на старый «Локомотив» – кто играл, не помню. У меня было только удостоверение заслуженного мастера спорта СССР. На входе спрашивают:

– Что это такое?

– Пропуск на все стадионы России, – говорю.

А они мне:

– Не знаем такого пропуска.

Полчаса уговаривал, объяснял, что олимпийский чемпион. Так стыдно было… Какая-то женщина мимо прошла – ее сразу пропустили. Я возмутился:

– Как же так?

– У нее пропуск есть, а у вас – нет.

Хорошо, что меня администратор «Локомотива» Анатолий Машков увидел – и тут же провел. А если бы его там не оказалось?

И я сказал себе – все. Тем более что публику нынешнюю, признаться, даже боюсь. Помню, в 1993 году, после тяжелой болезни, едва выйдя из больницы, пошел на какую-то игру «Спартака». Слабенький еще был – и ехал с ними в метро после матча. Ладно то, что узнавали только старые болельщики – на другое и не рассчитывал. Откуда молодым-то знать? Но они меня чуть не растоптали! Чувствовал: если сейчас толкнут – упаду и уже не встану. Я ведь тогда заново учился ходить. Врач сказала, что мне обязательно нужно ходить по четыре километра в день. Четыре, конечно, не прохожу, но каждый день час гуляю, невзирая на снег, дождь, жару… Я должен выйти для того, чтобы жить!

* * *

Первое мое знакомство со «Спартаком» состоялось в 1947 году – и получилось оно таким же неожиданным, как и просьба прочитать послание к потомкам. Я жил в одном доме с рабочими карбюраторного завода – филиала автозавода имени Сталина, будущего ЗИЛа. То есть место у нас считалось торпедовским. И вот однажды к нам во двор пришел полузащитник «Торпедо» Вячеслав Орлов. Он собирал мальчишек для того, чтобы вручать цветы на финале Кубка СССР между «Торпедо» и «Спартаком». Кажется, тогда мы играли в футбол, – а может, просто стояли и разговаривали. И Орлов меня пригласил. У меня аж дыханье сперло!

Он назначил нам встречу там, где базировался клуб «Торпедо». Нас посадили в автобус вместе с командой и повезли на игру. Я просто обалдел – видеть рядом Пономарева и других игроков! Сидел и дрожал, глядя на них. Но болел-то я не за «Торпедо», а за «Спартак», потому что моя старшая сестра работала там бухгалтером, а потом стала заведующей финансовым отделом городского совета «Спартака». Работать в клубе и не болеть за него в ту пору было невозможно.

Сестра ходила на парад 7 ноября – а тогда одной из его частей был парад физкультурников. И принесла мне оттуда домой спартаковский красный свитер с белой полосой, в котором шла по Красной площади. С тех пор вопроса, за кого болеть, у меня не возникало. И хоть приехал я в автобусе с торпедовцами, так рад был, что «Спартак» выиграл 2:0!

Всю игру мы организованно сидели на трибуне, а потом, будучи в торпедовских футболках, вручали цветы спартаковцам. Кому именно – правда, не помню. В памяти сохранилось только ощущение радости – но, с другой стороны, и неудобства, что я в майке «Торпедо»… Мне тогда было пятнадцать лет.

Войну мы пережили тяжело. Отец на фронте, сестре тринадцать, мне – девять. Мама работала днем и ночью, чтобы нас прокормить, но были свои обязанности и у меня. В нашем доме была булочная, так я ночь не спал, чтобы затемно занять очередь и первым купить бублики. Их было немного, на всех не хватало.

Но покупал я их не для того, чтобы съесть. А ехал на рынок в Михнево, за сто километров от Москвы. В городе тогда рынков не было – все уничтожили, чтобы диверсанты не навредили. Вскакивал на подножку и в таком положении спал, пока ехал! И как не свалился только? Главным было, чтобы бублики не украли. Продавал их, а на вырученные деньги покупал мороженую картошку. Черную. Вез домой и из отрубей, которые мать где-то доставала, пек лепешки.

Я знал, что такое хлеб. Вижу батон, есть хочется, мать на работе – и я все подрезаю, подрезаю… Она приходит с работы, а там остается всего ничего. Она мне тихо:

– Сынок, не стыдно тебе?

Но как в девять лет поймешь это: купить хлеб – и не есть его? Ели тогда все, что под руку попадалось – и крапиву, и ботву, из них варили пустые щи. Но закалку это дало крепкую.

Еще помогал матери дежурить по дому. Когда подходила ее очередь, а она работала, я лазил по крыше и скидывал с нее «зажигалки» – термитные зажигательные бомбы, которые немцы тысячами сбрасывали во время авианалетов. Одну даже домой принес, да товарищи меня «заложили». Пришла милиция, и маме говорят – ваш, дескать, бомбу взял. Я ее на кухне под стол положил – она такая симпатичная была, вся блестела. А если бы вспыхнула?..

Но в войну мы все же погорели. У нас была одна комната на верхнем, пятом этаже, а на первом жил пожарный. Так он вместо того, чтобы тушить пожар, его, не загасив папиросу, устроил. Полкомнаты у нас сгорело – так и жили. Слышали, как крысы бегали по чердаку: ночью, выходя в туалет, приходилось пошуметь, чтобы твари эти разбежались. Ужасные, короче, были времена.

Но все перевесило то, что отец живым вернулся с фронта. Они с мамой работали в одном сборочном цеху – он кладовщиком, а она слесарем-сборщиком: зеркала собирала. В футбол отец не играл, а я – и в футбол, и во что угодно. Зимой по льду гонял консервную банку. Потом уже, спартаковцем, приехал туда, чтобы посмотреть те места, где начинал. И был потрясен: как там можно было развернуться, если посередине двора была песочница, а вокруг – лавочки?! Перекидывали мяч через стенки песочницы – и бегали.

Сколько стекол расколотил! Шлепали за это, конечно. Я во дворе был самым хулиганистым, а иначе в футбол бы и не пробился. Потом играл за улицу, позднее – за район. О настоящих мячах, конечно, и не мечтали. Чулок тряпками набивали, чтобы было что-то похожее на мяч – и носились. Зимой такой «мяч» к валенкам прямо прилипал. Так технику и отрабатывали…

А сколько ботинок порвал! У матери были туфли с маленьким каблуком, и я приспособил их для игры. Разбил начисто! Она стала искать, а когда нашла, чуть меня не поколотила. А еще у отца были такие рабочие сапоги-«говнодавы». Они под диваном долго-долго лежали, я их откопал, надел – оказались размера на три больше. Как на носок мяч поймал, ударил с лета – тут же разорвались, потому что велики были. Припрятал, чтобы отец вообще о них не вспомнил – но он все-таки нашел. Досталось мне прилично, даже ремнем.

Поэтому родители и не хотели, чтобы я играл в футбол – он у них с порванной обувью ассоциировался. Они не понимали, что за это мне будут платить деньги. Я, правда, тоже не понимал. И даже не осознавал, что играю хорошо. Просто нравилось. Как страдал, когда мать после войны отправила меня в деревню на отдых, а там в футбол никто не играл! Табуны стерегли, спали на стогах, верхом на лошадях ездили – а футбола не было.

Осенью 1951-го тренер московского ВВС Гайоз Джеджелава собрал юношескую сборную Москвы из пацанов разных годов рождения – и в Тушине устроил матч со своей командой. Почти там же, где сейчас «Спартак» стадион будет строить! Такой вот оборот судьбы. Территория принадлежала военно-воздушным силам, и был там небольшой стадиончик с двумя финскими домиками, где мы переодевались и принимали душ. Так я в первый раз сыграл против команды мастеров.

Увидел тогда знаменитого вратаря Михаила Пираева – и так испугался! Страшнее человека не было: усищи, нос, глаза, шаровары втрое шире него… Кто мог подумать, что совсем скоро мы с ним вместе будем за «Спартак» играть и чемпионами станем и что он окажется потрясающей души человеком? А тогда мы им проиграли 0:5, но после матча Джеджелава одного меня подозвал к своей черной иномарке и записал адрес.

Но сначала я все-таки попал в армию в Подольск – учился на стрелка-радиста. И хоть играл в футбол и получил в связи с этим определенные привилегии – вместо пяти километров пешком с песнями, которые нужно было идти до бани, старшина разрешил на автобусе ехать – на попадание в команду мастеров ВВС не было никаких надежд. Но вдруг – телеграмма в штаб, чтобы меня на сорок четыре дня отправили на сборы в Сочи.

* * *

Изначально в ВВС меня хотел видеть Джеджелава, а приезжаю – там играющим тренером Всеволод Бобров. Какой бы ни был великий, но я это воспринял как трагедию – он же меня вообще не знал! Тогда мы и подружились с Валей Бубукиным, и остались дружны после того, как он оказался в «Локомотиве», а я – в «Спартаке».

А Всеволод Михайлович относился ко мне как к младшему брату. Хотя и матом иногда так поливал, что я думал: «Закончу-ка с этим футболом». У меня все внутри дрожало. Он считал, что я должен все делать так же, как он. Но тренировка закончится, он обнимет, скажет пару теплых слов – и сразу весь страх спадал. В паре со мной тренировался только Бобров. До того, как начал с ним работать, я не представлял, куда у меня мяч после удара полетит. А при нем уже стал присматриваться, кто и как бьет, и в первую очередь – как это делал сам Бобров.

Я бил с обеих ног, хотя был правшой. Будучи пацаном, в пионерлагере как-то ногой засадил в кочку – играли-то босиком. Большой палец распух, я едва ходил. А играть хотелось, и пришлось отрабатывать удары левой. Бить правой не мог долго и во дворе лупил мяч о трансформаторную будку – так и научился. Симонян же уже в «Спартаке» объяснил мне, как распределять силы. У меня их был вагон, системы никакой в движении вообще не было, и Никита сказал:

– Что ты бегаешь без остановки? Распределяй силы, чтобы хватило на весь матч!

А я еще с детства хотел быть везде, играть с утра до вечера, пока солнце не сядет. Поиграл, краюху черного хлеба съел, водички из-под крана попил – и опять играть. Эту мою неутомимость отметил много лет спустя капитан английского «Вулверхэмптона» Билл Райт, когда мы их 3:0 обыграли. Было сколь приятно, столь и неожиданно. Он, игрок сборной Англии, сказал, что восьмой номер «Спартака» сделал больше, чем любые двое из его команды!

А знаете ли вы, что, когда в 1953 году разогнали ВВС и я перешел в «Спартак», – вскоре и Бобров там оказался? И опять тренировался только со мной в паре. Возможно, кстати, что это он и поспособствовал тому, чтобы я именно в «Спартаке» оказался. Он считал меня подходящим под спартаковский стиль.

Бубука его называл – Михалыч. А я не мог – только по имени-отчеству. Бобров пытался меня переучить, говорил, что в футболе нужно короче. Но вот не получалось у меня – и все. Так всю жизнь и называл его полностью – Всеволодом Михайловичем.

Мне страшно повезло, что попал к Боброву, видел, как он играет, работал вместе с ним. Я же киевскому «Динамо» свой первый гол за ВВС с его передачи забил! Это был единственный раз, когда лично видел Василия Сталина. Первый тайм закончился ничьей, 1:1. Я, молодой, сидел в запасе. В перерыве заходим в раздевалку – а там младший Сталин гремит:

– Ни шагу назад! Все вперед – и чтобы была победа!

Тут входит Бобров. И говорит:

– Василий Иосифович, дайте одну секундочку…

Тот тут же тихо сел в кресло в углу: уважал Бобра. Вообще, Сталин-младший хороший человек был, но его сгноили… И я краем уха услышал, что он сказал второму тренеру, чтобы меня выпустили. Тут же это передали мне. А у меня же еще ни одной игры в основном составе не было – так такой «кондратий» забил, что шнурки никак не мог завязать. Но когда на поле выбежал – все сразу прошло. Получил мяч, сразу отдал пас Боброву, тот мне в «стенку» вернул – и я ка-ак засадил в «девятку»!

В 1953-м, уже в «Спартаке», опять играем с Киевом, и вновь я в запасе. Это был один из немногих матчей, которые за красно-белых сыграл Бобров. Первый тайм – 0:0. А в защите у киевлян играли Лерман, Голубев – бойцы! Лерман однажды так Боброва встретил, что Всеволод Михайлович на беговой дорожке несколько секунд на голове стоял. Дорожка была гаревой, и когда Бобер встал, у него все лицо было черным.

В перерыве его спросили, будет ли он во втором тайме играть.

– Буду! – отвечает.

И два таких гола положил! Получив пас от Симоняна в углу штрафной, подрезал мяч через двух защитников – так, что они столкнулись друг с другом. А Бобров выбегает один на один, по-хоккейному Макарова в один угол кладет, а мяч – в другой. И потом – еще один такой же гол. В результате 2:0 выиграли. Абсолютно гениальный футболист был. Наверное, самый гениальный из всех, с кем я когда-либо встречался.

Когда ВВС расформировали, Бобров вроде бы закончил – какое-то время вообще нигде не играл. И вдруг они в начале лета 1953-го вместе с Толей Башашкиным в «Спартаке» оказываются! Приняли его в команде потрясающе – авторитет-то гигантский. И спартаковцем он себя почувствовал настоящим, хоть бóльшую часть карьеры в ЦДКА играл. Подходил он нам по своей игре идеально.

Сыграл он за «Спартак», к сожалению, всего четыре официальных матча. Много травм было, а в 1954-м ему вообще в футбол играть запретили. Руководство так решило, чтобы сберечь его для хоккея. Ноги-то у него постоянно опухшие были, он их черт-те сколько перебинтовывал. За какой вид спорта ни брался – все хорошо делал. Говорил: «Талант в футболе – талант во всем».

Бобер ведь стал единственным тренером, при котором хоккейный «Спартак» две золотые медали выиграл! Когда он пришел в «Спартак», там были такие фигуры, как братья Майоровы и Старшинов, и поначалу они его не особо восприняли. Но как он показал, что умеет – подняли руки: «Сдаемся!» И заиграли так, что даже ЦСКА с ними ничего поделать не смог.

Обидно было, что ему за 1953 год в футбольном «Спартаке» золотую медаль не дали, поскольку он половины матчей не провел. Ладно у меня такая же ситуация – начинающий, еще успею. А вот что обделили его, внесшего лепту в победу… Сейчас даже тех, кто не провел ни одной игры, медалью награждают. По такому принципу я должен был получить золотые медали за 1953-й, а также за 1962-й. А ведь тогда я, несмотря на присутствие Нетто, был выбран капитаном и провел пять или шесть матчей…

Бобров был потрясающей личностью. Вообще не пижон – при такой-то славе! Умница, он к любому человеку относился так же, как Симонян: и того, и другого какой-нибудь забулдыга мог подозвать, и они останавливались, полчаса с ним говорили.

– Зачем тебе это нужно? – спрашивал я Симоняна.

– Ты не понимаешь, – объяснял Никита. – Сейчас он за «Динамо» больше переживает, а завтра скажет, что вот с Симоняном по душам поговорил – и теперь он за «Спартак»!

Никита и меня приучал общаться с людьми так же.

И Бобер такой же был. Когда мы выиграли чемпионат в 1969-м, пригласили его на банкет в узком кругу и замечательно посидели. Но когда он выпивал, иногда выходил из-под контроля – и так чудил! Однажды мы с ним и с Симоняном сидели в отдельном кабинете ресторана «Арарат». Он, уже под градусом, решил прогуляться по залу. Я – за ним, чтобы он не сотворил чего-нибудь.

Бобров увидел открытую кабинку, в которой сидели две девушки и два парня. И вдруг он подтянулся – и с ногами к ним за стол прыгнул! Они как выскочили на него! Слава богу, Симонян все уладил, иначе началась бы заварушка. Я его схватил и потащил обратно в кабинет, чтобы больше ничего не натворил.

И Стрельцов таким же по молодости был: сто грамм выпьет – и попер. Кого хочешь поколотит! Я абсолютно уверен, что никого он не насиловал, потому что не был на это способен, а вот побить и вправду мог. За ту жуткую историю с ним, Огоньковым и Татушиным я немного свою вину чувствую. Мы дружили с Татушиным. И получилось так, что в 1958 году весной у меня была порвана мышца задней поверхности бедра. А когда вылечился, сборная СССР проводила последнюю контрольную встречу перед отъездом в Швецию – против спартаковского дубля в Тарасовке. Дубль выиграл 3:1, а я в его составе два мяча забил!

И меня захотели оставить на сборах. Но я сказал:

– Если поеду в Швецию – останусь. А так что буду здесь сидеть?

Не надо было мне торопиться, дураком быть, – промолчал бы, мог и на чемпионат мира попасть. Сам не сообразил, что говорю. Тренеры пошли совещаться и, вернувшись, сказали:

– Ты мало тренировался, поэтому в Швецию не поедешь.

«Как это: мало тренировался – а два гола им забил?» – думаю. Короче, уехал на три дня за город отдыхать. Возвращаюсь, а мне рассказывают об этой истории. Я обалдел. И понял, что, если бы остался, – ничего бы не произошло. За это себя и корю. Ни за что не допустил бы, чтобы в компании с Татушиным оказались Стрельцов и Огоньков.

* * *

Еще до ВВС я был учеником токаря на том самом карбюраторном заводе, где работали родители. Хотел как-то помочь матери. Но меня, маленького, никуда не брали. А в нашем доме жил мастер инструментального цеха, душевный человек, любил меня как сына. К нему и устроился.

Я даже через крыши убегал с завода смотреть игры «Спартака». Игру посмотрел, опять через крышу прибежал – и в цех.

– Где был? – спрашивал начальник цеха.

– Курил.

– Сколько ж ты мог курить? – хмурил он брови.

А директором карбюраторного завода был Василий Поляков, бывший правый защитник «Торпедо». Крупный дядечка, на Карасика из фильма «Вратарь» похож. И вдруг он в наш цех приходит и меня спрашивает. Я испугался: директор завода, за ним свита… Подошел – и вдруг интересуется, где игра в следующее воскресенье. Говорю, что на «Шерстянике» (сейчас там стадион «Труд»). Он сказал, что обязательно приедет посмотреть. А его друзьями были Анатолий Акимов, а также Николай Петрович Морозов, будущий главный тренер сборной СССР.

Я видел их на заводе, они приезжали к нему то ли карбюратор какой-то получить, то ли… поддать. Для меня тот же Акимов, до войны в «Спартаке» игравший, легендой был. Ну примерно как Олег Тимаков, который два года подряд в финалах Кубка за красно-белых голы головой забивал. Я, тогда еще совсем маленький, на этих людей смотрел как на каких-то богов.

Директор завода Поляков хотел видеть меня в «Торпедо». Но я в ВВС оказался, а на них повлиять было невозможно. В 1952-м после Олимпиады в Хельсинки разогнали «команду лейтенантов», ЦДСА. А в 1953-м умер Сталин. Я услышал об этом по радио, будучи с ВВС на сборах в Сочи. Плакать не плакал, но сразу мурашки по коже побежали. Что дальше будет? Вскоре возникла мысль, что это и по команде ударит.

Месяц еще просуществовали, тренировались в Лефортово, – и все. Обидно было – команду-то Всеволод Михайлович на моих глазах делал. Потом непродолжительное время была команда Московского военного округа, где объединились футболисты разогнанных ЦДСА и ВВС. Но и она просуществовала совсем недолго.

Когда разгоняли ВВС, мою мать начали агитировать на заводе, чтобы я в «Торпедо» перешел. Отвечал, что не могу, потому что за «Спартак» болею.

Специальная комиссия управления футбола распределяла игроков ЦДСА и ВВС по другим клубам. Мне дали альтернативу – «Торпедо» или «Спартак». И мой спартаковский выбор приняли.

* * *

А незадолго до того за мной в Лефортово из «Спартака» приезжали – главный тренер Соколов Василий Николаевич и Морозов, администратор. Я пообещал перейти. Соколов уточнял:

– Не обманешь?

Но какой тут обман, тем более что появился шанс попасть в любимую команду?

Соколов был неоднозначный человек. Приходит к тебе – хвалит тебя и «поливает» меня, приходит ко мне – все наоборот. Вот поэтому он надолго в «Спартаке» и не задержался. А вот кто порядочный был – так это Николай Алексеевич Гуляев.

Занудный до безобразия, это правда. Зато очень трудолюбивый. Даже с перебором. Скажем, выигрываем 5:0 у «Шахтера» в гостях. Проходит неделя, если не больше – и вдруг Гуляев от нечего делать подробный разбор той игры устраивает. Мы, глядя на него, смеемся. Педагог – он должен все видеть, но не обо всем вслух говорить. Ну какой смысл разбирать матч, в котором мы соперника разгромили?

Говорит, скажем, о Нетто:

– Игорь мало поддерживал атаку…

А тому палец в рот не клади:

– Вы что – дурак? Ребята пять мячей забили! Что я их буду поддерживать?

Тот опять за свое. И нарывается на неттовское:

– Я вам повторяю: вы что – дурак?

Тут уже, как всегда в таких случаях, подключился Старостин. Но от разгоряченного Игоря достается и ему:

– А вы вообще пешка в футболе!

Могу себе представить, как руководитель другого типа отреагировал бы, а Николай Петрович только руками развел:

– Ну, знаешь, Игорь…

Авторитет у Нетто был сумасшедший, и Старостин его уважал.

Но был и случай, когда даже Серега Сальников, любимец Николая Петровича, «водил» в квадрате, и на едкую реплику Старостина, запыхавшись, сказал:

– Николай Петрович, да идите на х…!

Дед обалдел, а Серега упал на траву и начал хохотать – аж ногами дрыгал. Потом, конечно, извинялся:

– Николай Петрович, вы подходите в такой момент, когда дышать нечем – и начинаете…

Но какой молодец Старостин! Мог ведь из этого эпизода устроить – мало не показалось бы, а виду не подал, и через две минуты все забыли[1].

Гуляева ребята прозвали Мулом – за упрямство. Как он сказал, так и будет – надо это или не надо. Но повторяю: сверхпорядочный, честный, работящий, любящий свое дело. Мы его еще звали Писателем – он очень много записывал, статистику вел.

И, видимо, ночами недосыпал. Однажды днем Старостин приходит к нему после тренировки. Гуляев сидит за столом, в одной руке – ручка, в другой – блокнот. А сам спит. Николай Петрович прошелся по кабинету – ноль внимания. Написал записку: «Проснешься – зайди».

Наш Мул был человек не подлый, а, наоборот, очень симпатичный. Но у каждого бывают недостатки. Поэтому, видимо, в 1959 году пришло время его поменять. Больно он ребятам не нравился тогда. А то, что Симоняна, едва закончившего карьеру игрока, на его место назначили – так тут, по-моему, сыграл роль председатель российского совета «Спартака» Алексей Абуков, из Кабардино-Балкарии, мужик высочайшего класса. Он влюбился в Симоняна как в личность, когда ездил с нами в Южную Америку в 1959-м, был руководителем делегации. И инициатива назначить Симоняна, думаю, принадлежала ему, а Николай Петрович ее поддержал.

Перестроиться по отношению к Никите, начать воспринимать его как тренера, конечно, было непросто. Со своей стороны я видел задачу в том, чтобы не подвести тандем Симонян – Дементьев, с каждым из которых я играл. Тот же Никита многому меня научил и в жизни, и в футболе. Очень благодарен ему. Все, что у меня было – это от него и Боброва.

Симонян был нашим вожаком, капитаном его не зря избирали. Но как тренер, конечно, первое время он учился у Дементьева – у Тимофеича-то определенный опыт уже был. Тренировки на первых порах проводил именно он. А Симонян участвовал в занятиях наряду со всеми – сколько мы бегали, столько и Никита. Проверял нагрузки, возможно. А потом уже сам стал нас тренировать.

Заставить себя называть Симоняна по имени-отчеству, разумеется, было непросто. Нетто так этого делать и не стал. А я называл его Никитой, только когда рядом никого не было. В иных случаях – Палычем.

Слабых людей, падких до власти, такая ситуация меняет. Симонян остался таким же, каким был. При этом очень внимательным к своему профессиональному росту. У многих людей спрашивал мнение, особенно после матчей. Никогда не был самодуром, прислушивался, анализировал.

Но придумывал он и что-то свое, ни на кого не похожее. Однажды они с Дементьевым по-новому провели теоретическое занятие. Написали билеты – и мы должны были их тянуть и отвечать на вопрос, вроде экзамена. Откуда они это взяли – не знаю. Мне, помню, достался вопрос, что для нападающего легче – когда соперник в обороне использует персональную опеку или так, как за рубежом – зонную, с подстраховкой и передачей игрока. И я ответил правильно: легче персоналка. Обыграл одного – и путь к воротам открыт. А при зоне одного обыграешь – второй тут как тут. Выдержал экзамен. Но ведь и по сей день с различными модификациями все зону играют!

Я в чемпионском 1962-м по решению Симоняна перестал попадать в состав, и в ситуации вроде такой обидеться может каждый. Игрок же сам себя не видит! А тем более в те времена было мало записей игр. И когда меня упрекали в том, что не успевал, опаздывал, мало двигался – я не верил, артачился. А потом посмотрел какую-то игру – и сдался. Сам сказал, что время пришло. Тем более что как раз начал вовсю раскрываться талант Гили Хусаинова. Его стали ставить, и мне места не оказалось. Все было справедливо. Но никто меня не выгонял, и я сам по приглашению кумира детства Анатолия Акимова ушел к нему в «Шинник».

А с Никитой Палычем мы какими друзьями были, такими и остались. И потом еще не один год работали вместе, о чем расскажу позже. Это доказывает, что в любой ситуации есть возможность остаться человеком и сохранить прекрасные отношения.

* * *

Вот Бесков – он совсем другой был. Мы же с ним работали восемь месяцев в 1977 году. Все время унизить меня хотел. Я чувствовал себя свободным и работал свободно, как принято было всегда у нас в «Спартаке». До тренировки выходил с пацанами – Хидиятуллиным и Валерием Глушаковым[2]. Те видели, что я могу с мячом делать, – и признали меня. Работалось с ними в удовольствие.

Отдал как-то Вагизу пас «черпачком». И вдруг подходит Бесков:

– Ты чего поле портишь?

А я даже не в бутсах был, а в тапочках! Отвечаю ему:

– Вы серьезно или шутите?

И пошло-поехало…

Мы перед тренировкой выходили на полчаса раньше, ставили жесткие барьеры и с Глушаковым отдавали друг другу передачи – он пятнадцать, и я столько же. Нужно было четко попадать в середину под барьером, чтобы мяч не коснулся земли. Вдруг сзади подходит Бесков:

– Разве так бьют?

– Пожалуйста, – говорю ему, – ударьте, как бьют.

Он бьет – и не попадает. И еще раз – то же самое.

– Один-ноль веду, – подначил я.

– Ты сколько сделал ударов?

– Три.

– А я – два.

Бьет третий, снова не попадает. Я уже завелся.

– Вот как надо бить! – говорю. И кладу с левой ноги дважды подряд. Но Бескову хоть к чему-нибудь, да надо прицепиться:

– А почему ты с левой бьешь?

Закончилось все это после августовского матча с «Тереком». Бесков по натуре был трус. Были трудности с составом, и собрался тренерский совет, в который из числа игроков входили Ловчев, Папаев, Прохоров, Кокарев и кто-то еще. Они проголосовали за тот состав, который назвал Константин Иванович. Он ко мне:

– Ну ты-то можешь что-нибудь сказать?

– Почему же не могу? Могу. – И выхожу к макету. – Мы – «Спартак», нас уважает соперник, и мы должны ставить задачу атаковать. Вы поставили Ловчева левым защитником, а в центр полузащиты – Ноздрина. Но в этом случае Ловчева легче будет перекрыть, так как подключаться он будет только по своему флангу. От Ноздрина же впереди опасности не возникнет. А вот если Ноздрина поставить слева в защите, а Ловчева – центральным хавбеком, то Евгений сможет неожиданно врываться в зоны и слева, и справа. Будет разнообразие, при котором противнику будет труднее сориентироваться.

И сел. Минуты две была пауза, все молчали. Бесков сидел красный как помидор. Ему же никогда и никто слова поперек не мог сказать, а тут я свою схему назвал, да еще и при всех, – это вообще преступление!

Но я привык так в «Спартаке» работать – честно говорить, что думаю по тому или иному поводу. А задача главного тренера – выслушать все предложения и выбрать лучший вариант. Когда мы с Симоняном работали, было именно так. Демократия! А тут высказал свое мнение – и сгорел из-за этого. Бескова же подхалимы окружали: «Константин Иванович сказал, Константин Иванович попросил…» Все совсем по-другому. «Спартак» и «Динамо».

А в той ситуации Бесков вдруг говорит:

– Ну хорошо, состав, который назвал Исаев, будет играть.

Я чуть со стула не свалился. И мы выигрываем 5:1! Ловчев участвует в первом и последнем голах. Приезжаем в Тарасовку в одиннадцать вечера. Говорю ребятам, чтобы готовились ко сну, а тут как раз Бесков на балкон второго этажа выходит. Спускается ко мне и спрашивает:

– Тебе Старостин ничего не говорил?

– Нет.

– Ну, ты же понимаешь, у нас с тобой…

– Все понял, Константин Иванович, – говорю. – Дальше не надо продолжать.

Пошел, забрал шмотки и уехал. И подумал: «Дурак я, зачем мне вообще нужно было работать с ним?» Он идет, а народ, как его завидит, разбегается. Иначе начнет: не то надел, не так причесался… У нас в «Спартаке» таких людей отродясь не было.

Тогда ведь ребят после ухода Крутикова и прихода Бескова спросили, кого из помощников оставить – Хусаинова или Исаева. Игроки проголосовали за меня. Он меня взял, но ни к тактике, ни к чему-то еще не подпускал. Взял Бесков поначалу и Юрия Морозова, но уже на первых сборах его убрал. На каком-то разборе Морозов начал говорить о том, как должен играть центральный защитник, и Бесков сказал:

– Слушай, друг, как будет центральный защитник играть – говорить буду я, а не ты.

И больше Морозова в команде не видели.

Однажды, когда я еще работал, в Тарасовку приехал Качалин. А мы с Бесковым на противоположных сторонах тренировочного поля стоим. Подзывает:

– Анатолий, как дела? Как у вас отношения с Бесковым?

– Вот такие, – говорю, – отношения: он на той стороне, а я на этой. Как вы могли вообще его в сборную взять?

Он никого не уважал. Считал себя выше собеседника в любой ситуации.

А может, Бесков мне припоминал ситуацию 1955 года, когда мы в Индии к мельбурнской Олимпиаде на жаре готовились. После травмы накануне игры выхожу проверить ногу – что могу делать, что нет. Качалин разрешил мне тренироваться индивидуально. А Бесков в общую группу зовет!

Я ему объясняю. Он не слушает:

– Иди в группу!

А после тренировки еще и говорит:

– А теперь сделай два круга пробежки и все мячи в авоську собери!

Я продолжаю по инерции вести мяч – до Бескова-то еще полкруга осталось. Он как рявкнет:

– Кому сказал!

И я, заведенный, как засадил ему мячом! Хорошо, что попал в ноги, а не куда-то еще. И побежал дальше.

Потом он вызвал меня на беседу, я извинился, снова все объяснил. Но вот простил ли меня Бесков в той ситуации – не знаю. Не уверен. А я просто люблю справедливость, если же сталкиваюсь с хамством – не могу терпеть и стараюсь это как-то показать.

Хотя, когда я помогал Симоняну в Ереване, мы с Бесковым встречались, угощали его, шутки-прибаутки – словом, все хорошо было. А в «Спартак» пришел – никакого контакта! Никогда не советовался. И ломать начал все спартаковское – из школы Осянина убрал…

А Николай Петрович его вообще ненавидел. Бывало, приду к Деду, а он вздыхает:

– Анатолий, ты представляешь, динамовцы окружили везде. Председатель «Спартака» – динамовец, старший тренер – тоже. Врачи, массажисты, администраторы…

А для Старостина «Динамо» – это самое большое бельмо в глазу. Как он нас на них настраивал!..

И к нам такое же отношение было. Тот же Якушин «Спартак» не переносил. И даже Аркадьев из ЦДКА при всей своей интеллигентности называл нас «эти мотыльки ночные: сегодня полетали, а завтра их нет вообще». В олимпийской сборной Якушин мог меня на игру не поставить, а Качалин через неделю за первую сборную – ставил с первых минут.

Вот Гавриил Дмитриевич – чудесный человек был. Но вряд ли Старостин мог Качалина в «Спартак» пригласить. Тот – интеллигент, а Николай Петрович рубил правду-матку, так сказать, по-чапаевски – недаром его Чапаем прозвали. И потом, он хотел управлять ситуацией в команде, а Качалин управлять собой не позволил бы.

* * *

Николай Петрович вернулся в команду в 1955-м, после заключения. Очень неожиданно. Приехали в Тарасовку, а там заваруха – снимают Соколова. И приезжает Старостин – помню, в широких брюках болотного цвета. Прошелся строевым шагом по нашей комнате, присел…

До него начальником команды был некто Дурнев, стрелок. По-моему, он был чемпионом мира по стрельбе[3]. Запомнился тем, что на какие-то торжественные церемонии, где спортсменам вручали правительственные и еще какие-то награды, всегда с чемоданом медалей за свои стрелковые победы приходил и надевал их – в ожидании, что его вызовут. А ни один из нас не напяливал ни одной своей медали. Он же как новогодняя елка был.

Но его никто не вызывал! Нет, ничего плохого этот человек нам в общем-то не сделал. Однако и хорошего – тоже. Время он тратил на то, что главы истории КПСС наизусть заучивал. Мы втихую смеялись над ним, не воспринимали его совершенно. А потом пришел Николай Петрович, фигура по-настоящему авторитетная. Про Дурнева мы тут же и забыли.

Я о Старостине был так наслышан! Чем дольше он отсутствовал в «Спартаке» – тем больше ходило легенд. Что ногу ему перебинтовывали, поскольку он ударом с этой ноги штанги ломает, и так далее. Мы потом все пытались уговорить, чтобы он вышел на поле и показал что-то. А он нас стеснялся. Потом уже говорил:

– Играл я плохо. Просто хорошо бежал и лупил с правой ноги, куда попаду…

Ни разу при нас на поле не вышел! Андрей Петрович – тот выходил, бил. А Николай – нет.

До их возвращения мы, конечно, знали, что они сидят – правда, не были в курсе, за что именно. Потом Николай Петрович много историй рассказывал – как, допустим, он на пересылке был, где не кормили вообще. И если бы не воры – не выжил бы. Он им стихи читал, много историй, в том числе футбольных, рассказывал – и они с ним едой делились.

Рассказывал и о том, как было в «Спартаке» до войны. Как на игру они приезжали на кабриолетах, с открытым верхом. Видимо, тогда и стали клуб ненавидеть за такой образ жизни. Большинство за нас болело – но многие и ненавидели. Особенно торпедовцы. Вот Лидия Гавриловна, жена Валентина Козьмича Иванова, до сих пор «Спартак» ненавидит! К нам, отдельным футболистам, с уважением относится, но общество – терпеть не может!

С каким «аппетитом» мы все Старостиных слушали! Причем разговаривали братья совершенно по-разному. Андрей Петрович мудреные, литературные слова подбирал. А Николай Петрович бил прямой наводкой, в лоб. Как говорится, по рабоче-крестьянски. Первое время он так настраивал на матчи, что мы просто срывались с места, готовые рвать всех.

Рассказывал, как Василий Сталин привез его в Москву, когда он еще должен был в заключении находиться – и тогда единственный раз в жизни Николай Петрович вынужден был выпить с ним стакан водки. С тех пор он только на поминках по своей супруге, Антонине Андреевне, дома употребил немножко красного вина. И сказал:

– Да не сидите вы здесь с грустными лицами! А вспоминайте самое хорошее о ней. Можете даже петь, чтобы поминки были веселыми.

На братьев Андрея и Александра, которые, наоборот, выпить были не дураки, он Симоняну жаловался:

– Никита, вчера были два брата. Запас, что был, весь уничтожили!

Как он ради «Спартака» с утра до вечера горбатился, квартиры пробивал и все остальное! Глотку за нас мог перегрызть где угодно. На спортивно-технической комиссии – это вроде нынешнего КДК – защищал игроков, как заправский адвокат: всегда найдет вариант, чтобы оправдать, даже в безнадежных ситуациях! Ему достаточно было снять трубку и сказать, что звонит Николай Старостин, начальник команды «Спартак» – и открывалась любая дверь. По масштабу он государственным деятелем был и мог очень больших высот достичь.

Но вот любил футбол и «Спартак» – и не мог без них жить. Он же не обедал – так был делом увлечен! Шофер принесет ему булку и какой-нибудь воды. Запьет – и дальше работать. И только в день игры, когда установка, он приезжал в Тарасовку и там обедал. Иногда думается: «Как при таком режиме работы столько прожил?» Но ведь он в заключении суровую закалку прошел, и отсутствие обедов для него – это была ерунда.

Мы, игроки, на него тоже влияли. Особенно Сальников, который даже гордился слухами, что он – внебрачный сын Старостина. В первую очередь благодаря Сергею Николай Петрович научился кое-чему из моды. Мы укоротили ему брюки, и вообще Чапай стал выглядеть гораздо лучше, чем в то время, когда вернулся из лагеря.

Политикой он нам, игрокам, головы не забивал. А ведь время было такое, что от нее, казалось, никуда не деться. Когда в 1956 году в гостях играли товарищеский (!) матч со сборной ФРГ, у нас была установка в… лесу. Там лежало дерево, те, кто в стартовом составе, сели на него, а запасные стояли. Кагэбэшник ходил вокруг и искал, не подслушивает ли кто нашу установку. Обалдеть! Ну кому она была нужна?! А немцы – те нормальными ребятами были. Их главная звезда, Фриц Вальтер, – порядочный мужик, совсем не пижон и не подлец. Но как же нас перед матчами с ними накручивали!..

А в «Спартаке» такого не было. Старостин очень трезво ко всему относился и был человеком дела, а не внешних эффектов. Помню, в 1955-м мы играли хорошо, особенно в международных матчах. И однажды вдруг вызвал нас Яснов Михаил Алексеевич, председатель Мосгорисполкома, – это как мэр Москвы сейчас. Всего пять минут побеседовал с нами, расчеркнулся на бумаге – и пять человек, Паршин, Огоньков, Тищенко, Татушин и я, получили квартиры в одном доме на «Красносельской». Квартиры, конечно, слабенькие – двадцать восемь метров, со смежными комнатами. Но учитывая, что жил я до этого в 14-метровой квартире, вшестером, вместе с родителями, сестрой, ее мужем и дочерью, а спал я на сундуке, а иногда и под столом – это вообще сказка была.

А ведь Старостин, который нам все это и пробил, к тому времени едва из заключения вернулся! Но вот так он умел убеждать. Мы гордились своим начальником команды.

* * *

Феномен «Спартака» 1950-х, думаю, заключался в первую очередь в отличном подборе игроков, которые дополняли друг друга и по мастерству, и по характеру. Мы уже столько лет дружим – Парамонов, Симонян, Ильин, я… И если бы Гуляев, как вначале, не особо руководил нами, а, скорее, присутствовал – он бы долго-долго проработал. Но на волне успехов начал выпендриваться, меньше общаться с игроками – и получил по заслугам в ответ.

Коллектив у нас был отличный. Отыграем матч – и идем на восстановительные мероприятия в Центральные бани: массаж, парилка. А потом все вместе – в «Арагви», там недалеко. Замдиректора ресторана Владимир Лукич был нашим фанатичным болельщиком. Дверь в его комнату всегда была открыта, он видел, кто приходит в ресторан, кто уходит. Как только замечал нас – пулей выскакивал и вел нас в отдельный кабинет на десять человек. И мы там обедали, разбирали игры – лучше, чем любой Гуляев. Каждый эпизод, любую претензию друг к другу высказывали вслух – и докапывались до истины. То, что потом Николай Алексеевич говорил, было второстепенным: мы уже все к тому времени понимали. Ходили туда все, кроме Парамонова. Почему его не бывало – не знаю, но он как-то в этом смысле особняком держался.

Не сказать, что в том «Спартаке» много пили, но бывало. Играли как-то в Турции с «Бешикташем», а до этого было еще две игры. Татушин, Огоньков, Тищенко и Масленкин не выдержали – и вечером накануне матча играли в номере в преферанс под определенные напитки. Бутылки, правда, успели убрать.

А Масленкин – он же глуховат. Так заходят Старостин с Гуляевым, встают за его спиной, а Толя как раз берет свой прикуп. Развернул карты – и тут Чапай ему руку на плечо кладет. Масленкин, не глядя, говорит:

– Пас! Вы не видите, что я занят?

Все грохнули. Толя поворачивается – а там Николай Петрович. Масленкин схватился за голову, а тот так спокойненько:

– Ребята, уже половина двенадцатого, пора спать! Завтра тяжелая игра.

Может, Старостин и учуял, что Масленкин выпивши, но виду не подал. А Гуляев ничего не заметил.

Толя вообще говорил, что выпивает перед игрой для стимуляции. А там жара и влажность просто страшные! После матча спрашиваем:

– Ну как ты себя чувствовал?

– Сначала так тяжело было, думал – забивайте сколько хотите! Но когда мы открыли счет, решил: фигушки, не пройдете. И играл уже вовсю.

Так и закончили – 1:0.

Старостину Гуляев был очень удобен – все, что Дед ни скажет, выполнял. Своего-то мало было – вот к Николаю Петровичу и прислушивался. Ну и нами был доволен, потому что по характеру у нас все были хорошие люди, без пижонства. Считаю, что «Спартак» был самой демократичной командой, самой доступной. Взять хотя бы то, что в другом клубе попробуй кто-нибудь из молодых зайди в автобус! У каждого свое место было, и пока основной состав не сядет – не думай даже влезать туда! А в «Спартаке» кто куда хотел, тот туда и садился.

И тот же Нетто, при всем своем авторитете, совершенно нормальный человек был. Да, «пихал», но был очень отходчивым. И никто на него вообще не обижался, потому что он полностью отдавался игре. Пусть ворчал – но всегда бежал назад свою работу выполнять. Мы все как братья были. Правда, бывало, что капитаном мы выбирали то его, то Симоняна. Никита мог подойти, строго спросить, а Игорь наворчит, обзовет «деревней»… И мы их в роли капитана чередовали.

К послефутбольной жизни Нетто оказался не приспособлен. Вида, что ему очень плохо, не показывал – но его старались поддержать, с ветеранами на матчи брали, чтобы заработал немного. Ловчев подарил ему машину – но она так и сгнила около дома, хотя ездить он умел. Ну и болезнь его добила – все забывал. И Гиля Хусаинов ушел так же…

Состав 1950-х – это такие личности были! Даже из числа не самых ярких, казалось бы, игроков. Взять того же Николая Тищенко. Мы до сих пор сами поражаемся, как он в том полуфинале против болгар в Мельбурне с переломом ключицы не просто на поле остался, но и во второй голевой комбинации поучаствовал. Он тогда пришел в перерыве, попросил уколоть и прибинтовать руку к телу – и обратно!

Только Николай Иванович мог так сделать! Это был отличный человек, которого, к сожалению, в пятьдесят четыре года сердечко подвело. Из таких передряг он порой выходил! Как-то раз Тищенко попал в страшнейшую автокатастрофу. Ветераны играли в Рязани и возвращались оттуда ночью под дождем. Машина из-за скользкой дороги съехала на обочину, закрутилась – и Тищенко вылетел через лобовое стекло. Вылезли остальные – Николая Ивановича нет. Темнота, ничего не видно. Начали кричать. Он из кювета слышал их голоса, но крикнуть в ответ не мог. Когда его нашли – сандалии в одной стороне, он в другой.

Следом ехала вторая машина с ветеранами – его посадили в нее и довезли до Люберец. Вышел из машины и пошел до больницы сам. А у него был перелом тазобедренного сустава, сзади скальп снят, весь в ушибах – и так далее. Но в больницу он должен был войти сам! Мы с его женой, которая мне обо всем рассказала, в семь утра к нему приехали – благо жили на одной лестничной клетке. Приходим – а он сидит, дымит. Лежать ему нельзя было. Весь забинтован – и только сигарета «Дымок», или, как он ее называл, «Дымстон», из зубов торчит.

Железный был человек. И сверхпорядочный. Но не всем нравилось, что он правду в глаза говорил. Был директором спартаковской школы, но потом его сняли – городской совет «Спартака» критиковал…

Золотой гол в Мельбурне – это вообще отдельная тема. Я-то и тогда был, и сейчас абсолютно уверен, что не Ильина тот мяч, а мой. Видел, что Толя его уже за линией ворот коснулся. Помню, подбежал к нему и сказал:

– Молодец, что подстраховал!

А все подумали, что он этот гол забил.

Ну и ладно, думаю, главное, что победу одержали, а кто забил – не важно. А обидно стало, когда Ильин получил орден «Знак Почета», а я – ничего. Хотя и первый гол на Олимпиаде забил, и последний. Если бы попер – может, что-то и поменяли бы. Но не стал.

Мало того, мы выступали перед какой-то аудиторией после Игр, и он хоть бы упомянул про меня! Пусть не говорил бы, что гол – мой, ну хоть «Исаев сделал удар головой, а я внес его в ворота». Но ни про меня, ни про Татушина, проскочившего по правому краю и сделавшего мне передачу, – вообще ни слова. А у меня ведь очень непростая задача была – в прыжке затылком через стоявшего у ближней штанги вратаря в дальний угол мяч перевести…

Впрочем, это его дело. Даже Валька Иванов с женой Толю спрашивали:

– Ну почему ты молчишь?

– Все говорят, что гол я забил, так чего мне встревать?

Ладно…

Нетто, Симонян, Ильин и Тищенко за то золото получили по машине «Победа». А мы, кто помоложе, – «Москвичи». Я уже после Олимпиады водить научился. Как Шумахер водил – медленно не мог ездить. Но и машин было мало, и реакция хорошая – так что все без эксцессов обходилось.

А как нас, когда мы на поезде из Владивостока в Москву ехали, люди встречали! Одна бабка прибежала с ведром спирта: «Где здесь Яшин?» Не взять его Лева не мог – людей уважить нужно было[4].

С Яшиным мы жили в Мельбурне в одном номере. У нас были отличные отношения. В день открытия, 22 ноября, мы как раз дежурными остались. Жара страшная, люди в обморок от солнечного удара падали, – и Качалин нас с Левой пожалел. Пошло на пользу – я первый гол забил. Дружеские отношения у нас до конца Левиной жизни сохранились. Мы с Симоняном к нему приехали, когда он уже умирал, две недели оставалось. Позвонила Валентина Тимофеевна, пригласила прийти попрощаться…

Во время того полуфинала Олимпиады, когда Тищенко свой подвиг совершил, мы с Симоняном и Ильиным на скамейке между собой тревожными мыслями делились. В 1952-м за поражение от югославов разогнали «команду лейтенантов», а теперь, если бы проиграли болгарам, составлявший основу сборной «Спартак» может та же участь постигнуть. При 0:1 об этом как-то сразу подумалось.

Мы ощущали это давление. И, когда пропустили, сразу 1952-й вспомнился. Хорошо, что не только сравняли, но и победный забили. Серебряные медали уже гарантировали, что «Спартак» не разгонят…

А во время отборочного турнира той Олимпиады забавный эпизод случился. Правда, смешно о нем сейчас вспоминать, а тогда… Поехали на матч в Израиль. Никаких заградительных барьеров там не было – поле и трибуна. И полицейские с собаками стоят. Веду мяч в середине поля, соперников вокруг нет – и вдруг стадион как заорет! Поворачиваюсь – а прямо на меня бульдог скачет. Намордник соскочил, морда слюной истекает, разорвать готов. Я успел ткнуть мяч в сторону – и метнулся к скамейке запасных, которая, к счастью, близко была. Бульдог среагировал на мяч и стал терзать его. Андрей Петрович Старостин в своей книге допустил художественное преувеличение – мол, Исаев такую скорость развил, что ни одна собака не могла догнать.

А могло быть хуже Рогова. Тогда, в финале Кубка СССР 1957 года, «Локомотив» у нас бы ни за что не выиграл, хотя они в то время и занимали второе место. И победили только потому, что излупили нас. Евгений Рогов, костолом из костоломов, нанес мне тяжелейшую травму – меня увезли на «Скорой» в больницу. Я полгода не ходил. А еще этот же Рогов сломал Ильина, Симоняна, Сальникова и Огонькова. Пятерых за один матч!

Просто наглый тип. Мы же были с ним в ВВС, знаю, что он собой представлял. Жили в общаге в Тушине, и я видел, как они с еще одним таким же, Колей из Подлипок, насмехались над людьми, которых добивали в игре. Рогов с упоением, в красках рассказывал, как врезал одному, другому, третьему. Такое впечатление, что это доставляло ему какое-то садистское удовольствие. Ну как же так можно? Это же твой коллега, вы один хлеб едите!

Один раз я всего за весь тот финал на его фланге появился… Хоть знал, но не мог подумать, что он прыгнет на меня двумя ногами и вывернет голеностоп. Я пас-то уже отдал. А Рогов даже не извинился, будто так и надо. Главное – замены-то были запрещены. Меня в госпиталь увезли, Сальникову ребро сломали, но и он, и остальные трое на поле остались.

Думаю, это костоломство было его личной инициативой. Он просто иначе не мог играть – ни скорости, ни роста, на обезьяну был похож. По сравнению с ним динамовцы семидесятых годов, Новиков и Никулин, – корректнейшие игроки. И самое интересное, что Рогова после того финала даже не дисквалифицировали, потому что федерацию возглавлял Антипенок, бывший председатель центрального совета общества «Локомотив».

С Роговым с тех пор мы никогда не общались, а травма та стала для меня роковой. Нет, еще пять лет в «Спартаке» играл, но скорее – уже доигрывал. Нога болела, на голеностопе образовались шипы, делал уколы перед играми, чтобы боль снять.

Но хромаю я сейчас не из-за этого. В позвоночнике стерты диски, тазобедренный сустав плох… Выпиваю с утра шесть таблеток – и вперед. Заставляю себя ходить пешком каждый день и, когда предлагают подвезти на машине, – отказываюсь. И вот после инфарктов, а было их у меня два, живу уже восемнадцать лет. Первый раз прихватило, когда сидели в Спорткомитете. «Скорая» приехала только через пятьдесят минут, я уже умирал: кардиограмма была – прочерк на весь лист. Всадили укол – и в машину. Симонян попросил, чтобы отвезли куда-нибудь поближе.

Повезло, что дежурила заведующая реанимационным отделением Ирина Петровна. Ей сказали, что я олимпийский чемпион. Мол, имейте в виду – и так далее. Так она всю ночь не отходила от меня, все время била по щекам.

Врачи думали, что не доживу до утра…

* * *

С деньгами у «Спартака» всегда было туговато. Зарплату получали, а вот чтобы премиальные выдать – с таким количеством инстанций надо было это согласовывать! Помню, только один раз щедро вознаградили. В 1958-м играли финал Кубка – и была такая организация «Центросоюз» во главе с руководителем по фамилии Климов. Перед игрой он вдруг появился в Тарасовке немного «под градусом» – и сказал, что, если выиграем, каждый получит премию в размере месячного оклада.

2 ноября мы обыграли «Торпедо» – и на следующий же день приехали к нему и получили деньги. Он оказался человеком слова и подключил горком партии. А вот чтобы от обычных профсоюзов получить премиальные, нужно было месяца два ждать.

Я всегда считал, что профсоюзы – вредители для футбола и спорта вообще. Присосались к «Спартаку», никакой конкретной помощи ему не оказывают – зато спрос! После победы в чемпионате Союза 1969 года нам дали поощрительную поездку в Сирию, Ливан и Иорданию. Одну игру, Сирии, мы проиграли – 0:3. Должны были забить голов десять – ну вот не лезло. Бывает такое. Вратарь у нас был – метр с кепкой, до перекладины не доставал.

Возвращаемся домой, а тут скандал. Чемпион СССР проиграл какой-то Сирии! Профсоюзы выносят выговоры Старостину, Симоняну, Исаеву. Из-за товарищеской игры – притом что мы чемпионат выиграли!

Узнал об этом помощник Брежнева. Они вместе во время войны служили, у него не было руки, а болел он за «Спартак». И он рассказал Леониду Ильичу, что над спартаковцами издеваются, надо им помочь. Он дал указание – и нас пригласили в горком партии. А туда обычно звали не благодарить, а песочить. Заходим туда вчетвером – Николай Петрович, Никита Палыч, я и капитан Гиля Хусаинов. Ожидания мрачные.

И вдруг с нами так уважительно начинают беседовать, что мы понять ничего не можем, переглядываемся! Говорят, что нам нужно построить новое здание базы, а то старое, деревянное, уже никуда не годится. А в конце раздают список на премиальные – опять же, по окладу. Так нас защитили.

А вот когда профсоюзный деятель Богатиков решил снять Старостина в конце 1975 года, нам уже никто помочь не смог. Профсоюзы были против Старостина всю жизнь. Не знаю почему – видимо, в связи с тем, что он все без их участия делал, через свои связи в Моссовете и так далее. Профсоюзы – они ведь сделать толком не могли ничего. Зато как ругать – так они первые. И сколько их водилось! ВЦСПС, МГСПС, Облсовпроф… И каждому что-то от нас было надо.

* * *

В «Шиннике» мне довелось и против «Спартака» сыграть. На Кубок, в 1963-м, когда спартаковцы в итоге турнир и выиграли. На предыдущем этапе мы «Волгу» обыграли 3:1, я дубль сделал. А после игры в раздевалку заходит знаменитый спартаковский болельщик, актер Михал Михалыч Яншин – у него в Ярославе тогда гастроли были. И говорит:

– Спасибо, Анатолий! И должен заметить, что «Спартаку» неприятно придется – ты два таких мяча положил!

– Михал Михалыч, против «Спартака» играть не буду, – отвечаю я.

– Как не будешь?!

– Ну даже представить себе не могу, что против родной команды на поле выйду.

Когда «Спартак» приехал – и Симоняну то же самое сказал. И Акимову, когда тот пришел со мной по составу советоваться. Он взмолился:

– Выйди, прошу тебя, чтобы народ получил удовольствие!

Короче, уговорил. Игра была боевая, хоть мы и проиграли. Но «спартачи» после матча стали меня подначивать. Чапай говорит Симоняну:

– Никита, я ничего не могу понять: Исаев вышел на такую отличную позицию и с левой ноги не стал бить, ты заметил?

– Заметил. Да он вообще отказывался играть!

Но игра на самом деле была честной и красивой. На следующий день мы с директором шинного завода Владимиром Петровичем Чесноковым, Героем Соцтруда, стали матч обсуждать. Он сказал, что поздравляет меня с блестящей игрой: не важно, что проиграли, зато такой футбол показали, что народ в восторге. А потом к Вале Ивакину обращается:

– Ты знаешь, мы с женой всю ночь не спали, думали, что бы сделать, чтобы мячи от тебя не отскакивали! У нас на заводе есть канифоль, может, тебе ею перчатки смазывать?

Вот такой он был, директор, с чувством юмора. А Валя тогда после подачи углового мяч не достал, и Юрка Севидов дальнюю штангу замкнул – потому Чесноков так и высказался. Но без зла совершенно. В тот год мы с «Шинником» в высшую лигу вышли, и в 1964-м я еще раз сыграл против «Спартака». Болельщики меня очень хорошо встречали, слова худого никто не сказал.

В том же году, когда я еще заканчивал в Ярославле, Симонян спросил, не хочу ли потрудиться в спартаковской школе. Да с удовольствием! Два года, 1965-й и 1966-й, проработал там. И моя команда, 1949 года рождения, сразу чемпионом Союза в своем возрасте стала. Вратарем в ней был Илья Ивиницкий, позже – директор школы «Спартака».

Жил я на «Красносельской», а трехэтажное здание городского совета «Спартака» было напротив, через дорогу. И я часто бывал у Старостина, беседовал с ним. В 1967-м сидим однажды – и вдруг приезжает Симонян. А там у него были сложности с одним из помощников – и они, посовещавшись, предложили это место мне. Пришел 22 июня – такую дату не запомнить трудно. Так и начали вместе работать.

Споры у нас бывали, конечно. Но он мне доверял, поскольку знал мою порядочность, то, что я его никогда не подведу. И, если что, скажу все в глаза.

Старался его не огорчать. Когда он поехал в Сухуми отца хоронить, я остался за главного в матче против тбилисского «Динамо». С нами работал еще и Сальников. Провожу установку, подходит Серега и говорит:

– Анатолий, ну ладно, установку мы сделали, тбилисцев обыграем, я поехал.

– Куда? Ты что? Такая игра!

– Ветераны сегодня играют, я поеду…

– Серега, я тебе свои деньги отдам, какие ты там заработаешь, только, ради бога, останься. Полный стадион ведь будет – тбилисское «Динамо» же, не абы кто!

Сальников классный парень был, но жадноватый до денег. Все равно уехал. А мы – выиграли. Потом Никита Палыч сильно удивился, узнав, как все было.

На тренерских советах мы совещались очень демократично, но последнее слово оставалось за Симоняном. Хотя иногда получалось его переубедить. Помню, была ситуация с Папаевым, индивидуально очень сильным игроком. В 1969-м решающий матч у нас был в Киеве. В день игры приезжает Старостин, спрашивает, какой будет состав. Мы отвечаем, что провели анкетирование ребят и Папаев не попадает в состав. А Николай Петрович, который обожал Витю, вдруг заявляет:

– Ха, анкетирование! А кто вообще сказал, что оно нужно?

И пошел убеждать ребят по новой.

Приходит Андрей Петрович. Дед ему говорит:

– Андрей, ты видишь тут вообще команду? Они Папаева не поставили!

– Что? Папаева?!

Короче, пошли они вдвоем, сагитировали футболистов – Витя все-таки попал в состав. И ведь оказались правы! При 1:0 в нашу пользу и диком киевском штурме он, можно сказать, вытащил матч. Взял игру на себя – и как начал их валтузить! Они с бешеными глазами летели на него, а он под себя одного уберет, второго, третьего, мяч придержит. Так и сбил им игру.

А убрали нас с Симоняном из «Спартака» в 1972 году, когда я на первом курсе Высшей школы тренеров учился. Освободили за то, что мы в финал Кубка не вышли. В том матче с торпедовцами «Спартак» засудили. Пискарев при ничейном счете забил потрясающий мяч, стоя спиной к воротам. А помощник судьи, Казаков, поднял флажок, хотя Андреев, который в пассивном офсайде был, вообще с другой стороны стоял и никому не мешал. Главный арбитр Лукьянов хотел засчитать, но Казаков отменил. Команда проиграла по пенальти, а нас сняли с должностей. Я подумал: «Надо же, в институт поступил – и тут же освободили…»

Но мы с Никитой Палычем еще в «Арарате» вместе поработали. Хотя там, конечно, с местной спецификой непросто было. Но и Симонян мне многое объяснил, и сам я авторитет завоевал: когда Никита в составе группы советских тренеров уехал на чемпионат мира 1974 года в ФРГ, мы несколько матчей выиграли. И ребята, когда между ними споры начинались, ко мне как к третейскому судье обращались со своим армянским акцентом:

– Канстантинич, разбэрис!

* * *

Потом я опять работал в школе, затем Гуляеву в первой команде помогал. А в конце 1975-го и его убрали, и Старостина. Команду возглавил Крутиков, и пригласил меня, сказав, что нужно просматривать соперников «Спартака» и докладывать ему о них перед каждым матчем.

Они с Хусаиновым работали вдвоем, я на поле с ними не тренировал вообще. Да, членом тренерского штаба был, но Крутиков с Гилей – близкие люди, дружили семьями и решали все без моего участия.

Крутиков, еще будучи игроком, ко мне, второму тренеру, подходил:

– Анатолий, ну что вы нам каждый день даете одно и то же? Вы можете подобрать какие-то интересные упражнения на каждую тренировку?

– Слушай, – отвечал я, – тебе играть осталось немножко. Станешь тренером, тогда и будешь импровизировать. Какие хочешь упражнения придумывай, твори!

И вот ему дали команду. Ни одной тренировки он не провел, работал все время Гиля. А Крутиков ходил по полю туда-сюда – и все. Это просто фантастика была! И так хотелось ему сказать: «Ну что же ты, друг, столько разговоров вел? И где твоя импровизация?» Смотрел на эти тренировки, на то, как он говорит игроку «Вась, Петь, как тебя вообще там?», и думал: «Зачем я пошел туда?» Крутикову не хватало элементарных знаний. То, что он говорил, можно было и в детском саду услышать.

Когда он играл, у него были хорошая скорость, злость, характер. Сзади играл мощно и цепко, убежать от него никто не мог. Но подключения к атакам, которыми он был славен, меня не вдохновляли.

– Подключусь, – говорил он. – Для кухарок…

А смысл-то в том, чтобы или гол забить, или передачу результативную отдать. Но этого почти не было. С прямыми обязанностями в защите Крутиков справлялся здорово. Вот только для того, чтобы справиться с должностью главного тренера «Спартака», этого недостаточно. Однако мы и сейчас общаемся; не друзья, конечно, но, когда видимся – подходим друг к другу, спрашиваем, как дела. Все-таки профессиональное не должно на личное переходить.

В 1976-м я пробыл в «Спартаке» не полный сезон. На сборы, в частности, не ездил. Вместо постоянной работы получались этакие командировки. Короче, вроде и был в штабе – а вроде и не был. Так что моим мнением, кроме как о соперниках, никто не интересовался.

Ну а потом назначили Бескова…

* * *

Однажды, уже в девяностых, я пришел в спартаковский клуб, который располагался в Первом Коптельском переулке. В здание меня не пустили. Там стоял какой-то омоновец на входе.

– Вы кто?

– Олимпийский чемпион Анатолий Исаев, – ответил я.

– К кому идете?

– В свой дом иду.

– Если вас никто не приглашал, – перекрыл он мне дорогу, – то и делать вам тут нечего.

Прибежали ребята из клуба – они видели эту сцену из окна:

– Ты кого не пускаешь?!

Год спустя пришел к Николаю Петровичу. Его при Романцеве уже отодвигали. И был там такой Есауленко, вице-президент. Я сел на втором этаже на диван, над которым фотографии спартаковских команд – чемпионов всех лет. И я там тоже есть. А тут Есауленко ко мне подходит и спрашивает:

– Вы из садоводческого товарищества?

Я растерялся: думал, что меня все-таки знают в «Спартаке».

Через какое-то время выходит женщина – и задает тот же вопрос. Мне так неудобно стало, и я ушел на первый этаж, к хозяйственникам. Тогда и понял, что «Спартак» для нас, ветеранов, становится чужим. А сейчас – тем более.

Наше поколение уважало спартаковцев, допустим, тридцатых годов, знало их. Это же наши люди, которые были чемпионами, прославляли «Спартак»! А сейчас мы никакого отношения к «Спартаку» не имеем. Был когда-то тренерский совет, на котором мнением ветеранов интересовались, – но его взяли и уничтожили. Хотя что-то полезное мы, наверное, могли бы рассказать.

Тем не менее Романцеву нужно отдать должное. Контакта у нас не было никакого, но пенсию ветеранам он сделал по тем временам нормальную – 200 долларов. Мы ему были благодарны, что в такое трудное время поддержал. Это было, наверное, во второй половине девяностых. А впоследствии еще и президент страны сделал нам, олимпийским чемпионам, пенсию. Можно жить, елки-палки!

А вот в девяностых, особенно после инфарктов, было сложно. Жена, дочь… Как было крутиться? Откуда деньги доставать – в моем-то состоянии? Сейчас дочь работает в туристической фирме, все нормально. И у меня какие-никакие деньги появились. Вот только годы уже подпирают.

Хорошо, что, когда заболел, не остался один. Ко мне в больницу приходили Симонян, Ивакин, другие ребята. Потом Романцев стал нам оплачивать поликлинику, обследования в больницах. Каждый год ложусь за городом в кардиологическую клинику и прохожу там профилактику. Врач в поликлинике мне попался хороший – Людмила Степановна. Потом, как мне сказали, она в Министерство здравоохранения пошла работать, – но подобрала мне нужные лекарства, и я уже восемнадцать лет живу. Хотя тогда – умирал.

И здорово, что турнир «Негаснущие звезды» придумали. А то когда вышел из больницы – не знал, что делать дальше. Ну, вышел, погулял, вернулся домой – а что еще? Не то что работать – никакую тяжесть поднять не мог. Врачи разрешили не больше двух кило. И сел я тогда у телевизора и стал смотреть передачи о правильной еде.

Подбирал себе варианты, шел на базар, покупал продукты, приходил и готовил, жене помогал – чтобы она не ходила по магазинам и на готовку хотя бы иногда силы не тратила. И супы научился делать, и борщи. Плов вот никак не получается…

А в последнее время мне навручали столько орденов, что я обалдел. За золото Олимпиады в Мельбурне дали «За заслуги перед Отечеством» четвертой степени. Произошло это благодаря Симоняну и Парамонову. Они встречались с Дмитрием Медведевым, у которого есть благотворительный фонд помощи спортсменам. А мы тогда, в 2006-м, как раз в «Президент-отеле» отмечали 50-летие победы в Австралии.

Там был небольшой банкетик, на котором все оставшиеся в живых олимпийцы 1956 года были. Я посмотрел на них – просто ужас! Ни одежды, ничего нет у людей. Когда они выходили на сцену – сердце кровью обливалось. Там-то Парамонов подошел к Медведеву и сказал, что Исаев забил золотой гол, а ему даже ордена не дали. Никита Палыч что-то добавил. Дмитрий Анатольевич, который президентом тогда еще не был, ответил: «Разберемся!»

И вдруг в 2009 году мне этот орден вручают! Правда, не сам Медведев, а Виталий Мутко. Сказали, что мне трудно будет дойти до Кремля. Но все равно приятно.

К нынешнему «Спартаку» у меня в целом нормальное отношение. Хотя, конечно, сложный это вопрос, но, как говорится, хозяин – барин. Что Федун хочет, то и делает. Нам, ветеранам, по крайней мере, помогает – за одно это спасибо. И ему, и любому спартаковскому тренеру во все времена – желаю только удачи. Без нее в спорте ничего не выиграешь, будь ты как угодно хорош.

Так вот – удачи тебе, «Спартак»!

Геннадий Логофет. «Рокфеллер бы в гробу перевернулся!»

Уже больше десяти лет, приходя на Донское кладбище близ станции метро «Шаболовская», чтобы вспомнить своего дядю, знаменитого поэта-песенника и спартаковского болельщика Игоря Шаферана, я прохожу мимо еще одной важной для меня могилы. И тоже кладу к ней цветы.

Здесь с декабря 2011 года лежит Геннадий Логофет – великий спартаковец и добрейшей души человек. Над могилой раскинула лапы голубая ель. На ней почти всегда висит красно-белый шарф. Памятник же, мимо которого сложно пройти, не обратив на него внимания, украшен спартаковским ромбиком.

А ближе к концу предыдущего, 2010 года я был в настоящем доме-музее. Вернее, квартире. За окном надрывно выла пожарная сирена, да и вообще кипела какая-то мелкая городская суета – а здесь все было на своих местах, упорядочено, расставлено с таким изяществом и вкусом, что глаз радовался. Медали, кубки, другие призы и награды… Жена постаралась – тогда как при первой супруге все его футбольные регалии пылились в ящиках.

А интеллигентнейший и добрейший Геннадий Олегович, которого один из моих коллег любовно прозвал Котом Леопольдом, кажется, готов был о каждом трофее с десяток историй рассказать. Медали золотые, кстати, тогда совсем небольшими по размеру были. Вроде бы маленький такой металлический кругляш, но сколько же нечеловеческого труда и преодоления в него вложено! И скольких людей такая медалька делала счастливыми! Держишь ее на ладони, и история вмиг проникает тебе в самое сердце.

Полтора десятка лет в «Спартаке», вся карьера в одном клубе, две золотые медали в 1962-м и 1969-м, третье место в истории клуба по числу проведенных матчей после Игоря Нетто и Федора Черенкова… Плюс природная общительность и характер, из-за которого к Логофету просто невозможно было плохо относиться. Когда едешь разговаривать с таким человеком, настроение уже изначально хорошее – никакого напряжения, необходимости тщательно подбирать слова, дабы ненароком не обидеть, нет. Он еще юного Юру Семина, когда тот приехал из Орла в «Спартак», под опеку взял – будущий творец «Локомотива» (кто мог тогда такое предположить?) благодарен ему за это до сих пор. И сколько есть людей, благодарных Логофету так же, как Семин!

Большим тренером Геннадию Олеговичу, в отличие от Юрия Палыча, стать было не суждено – хотя выпускался Логофет из самого первого набора в ВШТ. Но в послеигровой жизни все равно чувствовал себя комфортно – даром, что ли, в отличие от почти всех советских футболистов, штудировал английский и итальянский языки? Его неординарность проявилась и в этом. Прожив бóльшую часть жизни в Советском Союзе, Логофет, уверен, никогда не был «совком». Он как рыба в воде чувствовал себя в Европе. И если бы играть ему довелось лет на тридцать позже, не сомневаюсь, легко адаптировался бы к Западу.

Но судьба распорядилась так, что жил он ни на каком не на Западе, а в квартире у метро «Нахимовский проспект». И теперь, в отличие от первого издания этой книги, когда Логофет еще был жив и даже презентовал «Спартаковские исповеди» вместе со мной в Центральном доме художника на Крымском Валу, могу рассказать историю, сопутствовавшую нашей встрече.

Геннадий Олегович встретил меня у подъезда и предложил сначала зайти в супермаркет.

– Супруги во время нашего разговора дома не будет, а так пива хочется! Она из-за моих болезней настрого запрещает…

Логофет – не подросток, чтобы читать ему нотации, что можно, а что нельзя, – поэтому наш разговор проходил под его любимый пенный напиток. И тут… пришла жена. В первые минуты Геннадий Олегович услышал от нее много неприятного. Автору этой книги тоже досталось. Слава богу, взяли в магазине мы умеренно, по бутылке-две, и смягчить хорошую женщину добрым разговором удалось быстро.

Но когда год с небольшим спустя Геннадия Олеговича не стало, я не мог не вспомнить ту историю и не задуматься – а может, все-таки надо было тогда остановить его пивной порыв, не потакать ему?..

Нахимовский проспект – нетипичное, надо сказать, для спартаковца место: красно-белыми краями всегда считался север, а не юг столицы. С этого наблюдения я и начал разговор.

* * *

Раньше я жил в трех минутах от «Павелецкой». Собирал антиквариат. На сберкнижку деньги не клал никогда, не умел копить. Как появлялась какая-то серьезная сумма – сразу что-то антикварное покупал. И почти все первой жене оставил. Забрал только свои награды футбольные.

К 1980-му у меня уже появилась новая семья. И как раз все эти перемены в личной жизни к покупке кооперативной квартиры подтолкнули. Надо же жить где-то, а не ютиться по углам! Почему здесь, на «Нахимовском проспекте»? Да первое, что попалось – вот почему. За огромные по тем временам деньги купил – 12 600 рублей. Первый взнос, как сейчас помню – шесть шестьсот, остальное в рассрочку.

А ведь мог получить ее тогда бесплатно. Я был тогда в штабе олимпийской сборной СССР, и Николай Петрович Старостин выхлопотал для нее фантастические условия. За каждую победу на московской Олимпиаде премиальные – четыреста с лишним рублей, причем привозили их в Новогорск на следующий же день после игры.

Медали мы тогда завоевали, вот только – бронзовые. И все равно, если бы я попросил Старостина, то за третье место получил бы квартиру, причем в хорошем доме. Но после того, что при таких условиях мы не выиграли, мне стыдно было просить.

Посоветовался с женой.

– Делай как хочешь, – сказала она.

И не пошел я к Николаю Петровичу. Вот такой тогда был. Сейчас бы так не поступил.

Намного раньше, после сезона-1966, меня «Шахтер» из «Спартака» в том числе и квартирой сманивал. «Спартак» мне надоесть не мог – это любимейшее дело всей жизни, сбывшаяся мечта. Но был эпизод, когда мне захотелось уйти. От тренера Гуляева.

Я в предыдущем сезоне в список тридцати трех лучших игроков СССР попал, а он, приняв команду, с первой же тренировки меня с дублем заставил работать, ничего не объяснив, вообще не поговорив. Я отказался. И тогда Николай Алексеевич вдруг ответил:

– А, ну ладно. Давай с основой тренируйся.

Но его отношение ко мне стало ясно. В Донецке тогда тренировал известный специалист Олег Ошенков. И как только он проведал о моих отношениях с Гуляевым – три раза подсылал ко мне «на растерзание» своих людей. Говорил, что для доплаты устроит меня в шахту на ставку Героя Социалистического Труда. То есть если в самой команде зарплата была 250 рублей, то на шахте я бы каждый месяц еще смог получать 850–900 рублей – чуть ли не вчетверо больше.

Ответил, что из «Спартака» не уйду ни за что, хотя с этим тренером работать не хочу.

Потом опять приехали из Донецка. Теперь пообещали устроить уже на две шахты – плюс дать квартиру в Москве, причем на улице Горького, от Министерства угольной промышленности.

Я держался как кремень.

Впоследствии секретарша председателя московского городского совета «Спартака» – а мы там зарплату получали – рассказала, что как-то Гуляева вызвали и задали вопрос:

– Как же так – шесть человек написали заявление об уходе: Амбарцумян, Рейнгольд, чуть ли не Маслаченко?

Я тогда тоже был «на старте», готовился написать. А Гуляев и ответил:

– Ну и что? Наберу новых, а эти пусть уходят. Мы в 1966-м заняли четвертое место, и эти люди мне мешали. Гарантирую, что без них будем в тройке.

Там подумали и сказали:

– Лучше потерять одного тренера, чем шесть игроков основного состава.

И убрали Гуляева. А Старостина тогда в команде не было – его уволили в конце 1965-го, после «дела Севидова».

Как только выяснилось, что Гуляева нет, все ребята сразу созвонились, забрали заявления и сказали, что остаются в команде. Но, честно говоря, если бы он остался, я бы ушел. Потому что Гуляев меня, извините, достал. А у меня уже тогда был принцип: «Лучше с умным потерять, чем с дураком найти».

* * *

Вместо Гуляева тогда поставили Сальникова. Но в роли старшего тренера он проработал недолго – с января по май. Потому что тренерской жилки у Сергея Сергеевича не было. Игроком был блестящим, моим кумиром. Но чтобы стать тренером, мало быть классным футболистом.

И тогда в команду вернули Никиту Симоняна, которого уволили вместе со Старостиным. Заодно и Николай Петрович вернулся – ребята поставили такое условие. Володя Маслаченко, молодец просто, воспользовался большими связями своего тестя, который и продавил возвращение Николая Петровича. А на его месте начальника команды был Андрей Сосульников – человек, не имевший к футболу никакого отношения, зато партийный работник.

Мы с Рейнгольдом, помню, приходили в кабинет, где тогда сидел Старостин, и умоляли его вернуться. Он согласился. Мы спросили:

– Куда сейчас идти-то – в ВЦСПС? Вы наше мнение знаете, вся команда вас очень просит, а мы пришли по ее поручению.

Но там все зависело не от него, а от партийных товарищей. И когда шесть человек основного состава написали заявления об уходе, скандал дошел до Московского горкома КПСС и даже до ЦК…

Старостину про предложение «Шахтера» я не говорил. Бессребреником себя не назову, но «Спартак» на материальные блага променять просто не мог. Сейчас, наверное, ни один футболист такими категориями не мыслит.

Потом, когда приезжали со «Спартаком» в Донецк и встречались с администратором горняков Гарбером, приятным человеком, он всегда говорил:

– Ну что же ты не перешел? Меня тогда Олег Александрович Ошенков чуть с работы не выгнал за то, что я тебя не привез. Тебе же такие условия предлагали – доплаты на двух шахтах, как Герою Соцтруда и заму начальника смены, квартиру в Москве!

А квартирка у меня тогда была малогабаритная двухкомнатная, которую Старостин после свадьбы дал в 1965-м. Но я не мог…

Мы с женой иногда сидим, смотрим футбол, спрашиваю ее:

– Как ты думаешь, сколько я бы сейчас получал? Наверное, миллионов пять евро…

А еще ведь и за рубеж можно было поехать, о чем тогда и речи не было. Хотя, помню, в 1960 году, когда юношеская сборная поехала за границу, подошел мужик и на русском языке сказал:

– «Ювентус» интересуется Рейнгольдом. Миллион за него дают, к кому обратиться?

Ему ответили:

– Ты чего, дурак, что ли? Это же Советский Союз, а тем более кто его, восемнадцатилетнего, отпустит?

Скорость у Рейнгольда действительно была потрясающая. На мой взгляд, он самый быстрый футболист в мире из тех, кого я вообще когда-либо видел. А вот мне тайных предложений из-за границы никто не делал. Защитники тогда особо не ценились…

Еще раньше меня в ЦСКА звали. В 1960-м был интересный случай. Я еще играл за дубль, и был у нас вратарь Алабужев. После какого-то матча вхожу в раздевалку, а он мне говорит:

– Ты что, с ума сошел, что ли? Сам себе погоны пришиваешь такой игрой – тебя обязательно заметут в ЦСКА…

Так и вышло. В 1962 году Соловьев, тренер, подзывает и говорит:

– Слушай, Ген, я сейчас принимаю ЦСКА и вижу тебя на месте правого защитника в своей команде. Давай переходи!

И сразу пообещал мне квартиру в центре Москвы, которую тогда давали только женатым, а у меня жены еще не было.

Я Соловьеву на это ответил:

– Вы что думаете – за ЦСКА буду биться так же, как за «Спартак»? Я же, играя за ЦСКА, никогда не буду так отдаваться – всей душой, всем сердцем. Потому что это противники. Пройдут два года службы, и я тут же вас покину.

Соловьев был мудрый человек. Поблагодарил за откровенность и вычеркнул меня из «генеральского призыва». Мне потом объяснили, что где-то на высоких этажах в Минобороны составлялся список особо нужных армии представителей разных профессий, из которых «забрить» могли любого, в том числе спортсмена. И меня в таком списке угораздило оказаться. Но Соловьев мою фамилию оттуда вычеркнул. Правда, в 1965-м, после окончания института, где была военная кафедра, все же пришла повестка. Я – к Старостину.

– Не ходи, – посоветовал Николай Петрович.

Таких повесток со временем набралось три штуки. И тут Николай Петрович говорит:

– А вот теперь иди в военкомат.

– Так страшно же! Забреют!

– Иди, иди, все уже нормально…

И действительно. Пришел, расписался, получил военный билет, в котором было написано: «Рядовой необученный, годен к строевой службе в военное время». И все. Оказывается, Старостин сходил в ЦК и все уладил, оттуда спустили указание меня не трогать.

Тут сразу вспоминается, как молодому Эдику Стрельцову тоже присылали повестки, но он никуда не ходил. Прошел месяц, его спросили, как у него дела с армией, и Стрельцов ответил:

– Армия – армией, а ЦК – цекой.

Просто директор автозавода был кандидатом в члены ЦК КПСС…

* * *

В «Спартак» я влюблен с детства. Как водится, отец привел на стадион – и пошло-поехало. В 1952-м, кажется, наша семья переехала на Бережковскую набережную, а там весь дом за «Спартак» болел – и я, естественно, тоже. А окончательно влюбился в команду, когда в 1956-м десять спартаковцев с Яшиным в воротах Олимпиаду в Мельбурне выиграли. Состав хоть сейчас могу назвать!

В том же 1956-м открылись «Лужники», от дома недалеко. Я уже занимался в школе ФШМ у Бескова, нам давали «билет участника первенства СССР по футболу» с правом прохода на любой матч. Более того, нас заставляли ходить на все игры, и потом мы их обсуждали. И я ни одного матча «Спартака» не пропускал. Вообще, причины огромной популярности команды видят в разном, но, по-моему, дело было в качестве ее игры. И в том, что народ ходил на имена. А в «Спартаке» в то время было десять олимпийских чемпионов. Наконец, родословная клуба – из народа все-таки…

В 1957-м, когда мне было пятнадцать, после очередной тренировки Константин Иванович назвал три фамилии, в том числе и мою. И сказал, чтобы в понедельник мы были в Спорткомитете Москвы с метриками. На наш вопрос: «Зачем?» он ответил:

– Я сказал – и все!

Бесков тогда уже строгим был.

Встретились с ребятами на Чистых прудах, зашли в отдел футбола. Там какой-то мужик предложил нам написать заявление на имя председателя: мол, прошу поставить меня на стипендию Спорткомитета Москвы. А второго ноября чтобы пришли сюда же, в кассу. Тогда и получил в первый раз 800 рублей – тех еще, дореформенных. У меня родители получали тысячу, тысячу сто, а тут я в пятнадцать лет почти столько же принес! С вычетами, как сейчас помню, было 793 рубля.

Бутылка водки тогда стоила 30 рублей, коньяка – 41. Весь класс знал, что я деньги получаю, весь Кутузовский, вся Можайка – такие новости быстро разлетаются. А тратить деньги мне было некуда – не пил и не курил, даже к пиву не притрагивался. В школьном буфете стакан чая – пятак, пирожок с повидлом – пятьдесят копеек. Достаю сотенную, а буфетчица:

– Ой, а у меня сдачи нет! Ну и ученичок пошел!

Спустя несколько месяцев все в ФШМ роптать начали – почему, дескать, только трое получают? Бесков услышал это, позвал всех, усадил в раздевалке и произнес фразу, которая мне врезалась в память на всю жизнь:

– Запомните раз и навсегда: чем лучше играешь, тем дороже стоишь.

И после этого все разговоры прекратились.

Много лет спустя, в 1980 году, мы вместе с Бесковым приехали в Рим просматривать финал чемпионата Европы. Обычно в разных гостиничных номерах останавливались, а тут – в одном, поскольку все гостиницы забиты, с трудом нашелся один номер с двумя кроватями. Разговариваем, вспоминаем былое, а он и говорит:

– А знаешь, ты в футболе раскрылся всего на тридцать процентов.

– Ну правильно, Константин Иванович, да и сам это чувствую, – согласился я. – Мог играть намного лучше. Но в Советском Союзе же система уравниловки – у всех оклады одинаковые. И зачем мне в каждом матче лезть убиваться?..

Ниже своего уровня я не опускался почти никогда и в сборной играл. Конечно, когда такие матчи, как с киевским «Динамо» или ЦСКА, не думаешь ни о чем, на полную выкладываешься. Но мог бы в каждой игре наворотить дел. В каждой! А играем, например, по жаре в Алма-Ате, спокойно выигрываем 3:0. Ну и какой смысл выпрыгивать из трусов, когда и моих тридцати процентов хватает для того, чтобы крупно выигрывать? А если бы действительно было так, что «чем лучше играешь, тем дороже стоишь» – может, и предпочел бы, чтобы моя карьера была пусть несколько короче, зато и ярче.

Но вернусь к тому, как в «Спартаке» оказался. У нас в ФШМ играл один парень, и однажды после тренировки он подошел ко мне и сказал, чтобы я съездил в ЦСКА – они, мол, хотят меня взять. Поехал. Про интерес «Спартака»-то ничего не знал!

Мне сказали написать заявление. Сообщили, что знают о моей зарплате в Спорткомитете Москвы. Тогда она, правда, составляла уже не 800, а 400 рублей – вдвое срезали в 1958-м после истории со Стрельцовым, но для меня это все равно было много. И добавили, что будут платить мне еще 800! При этом я могу играть в ФШМ у Бескова, только чтобы больше ни с кем в контакты не вступал. И пригласили 2 ноября за первой зарплатой.

Через два дня у меня дома раздался звонок.

– Геннадий, это Старостин Николай Петров, начальник команды «Спартак»…

Он так себя всегда называл – не Петрович, а Петров. До этого мы были только визуально знакомы, когда в Тарасовке наша школа была на сборах. Смотрели спартаковские тренировки.

– Я слышал, что ты написал заявление в ЦСКА?

– Да, написал.

– Ну как же так? Мы тебя хотели в «Спартак» взять, и твой тренер Дементьев, который у нас уже начал с дублем работать, тебя рекомендует.

– Ну откуда же я знал?!

– Сколько они тебе положили?

– Восемьсот.

– Мы тебе даем тысячу сто!

Пришлось объяснить ему, что не в деньгах дело. Конечно, я всю жизнь мечтал играть за «Спартак», но тут такая оказия случилась: я же молодой парень!

– В общем, ты туда не ходи, – сказал Старостин. – Приходи к нам, пиши заявление.

Пришел, написал и остался в «Спартаке». А из ЦСКА мне и не звонили больше. Потом уже Николай Петрович мне рассказал:

– Если бы получил деньги – ты уже как бы им принадлежал, вплоть до дисквалификации. Сделали бы из тебя рвача: мол, и здесь хочет получать, и там…

А до того мое заявление в ЦСКА официальной силы не имело. Вот так я и стал спартаковцем.

* * *

Совсем недавно Никита Павлович Симонян рассказал вот какую историю о том, как «Спартак» на меня глаз положил. Николай Тимофеевич Дементьев пришел из ФШМ тренировать дубль, а они с Никитой – друзья. И он говорит Симоняну:

– Съезди в ФШМ, посмотри, там есть классный левый защитник.

– Да ладно, подумаешь…

– Левый защитник, шестнадцать-семнадцать лет, что ты торгуешься?

Раз ему Тимофеич сказал, второй. Потом Никита говорит:

– Тимофеич, ну что ты все нахваливаешь – он хоть способный?

– Нет, – отвечает Дементьев. – Он не способный, он талантливый!

Вот такое он обо мне говорил, а сам из меня, наоборот, душу вынимал на тренировках: «Играй проще! Что ты делаешь?!» Как будто я одним из худших был. Хотя, повторяю, там всего трем людям зарплаты платили, и в том числе мне.

Как-то, уже в «Спартаке», Дементьев меня за руку поймал, когда я курил. И, видимо, не только меня и не только за курение. А как я мог не закурить, если жил с тремя курящими? Невозможно было в комнату войти! Рейнгольд и компания ко мне все приставали: «Ну давай, попробуй! Чуть-чуть!» Вот так и попробовал. Зато выпивки, кроме фужера шампанского на Новый год, для меня не существовало, и все это знали. Я отпрашивался у Симоняна в институт, говорил, что приеду к одиннадцати. Он разрешал: мол, ничего страшного, этот ни грамма по дороге не примет.

Что такое режим – знал хорошо, потому что родители у меня спортсмены, мастера спорта, выпускники института физкультуры. Мать даже была чемпионкой РСФСР по фехтованию, а потом перешла в гимнастику. А отец входил в сборную СССР, когда современное пятиборье только появилось.

А когда меня поймали на курении, устроили общее собрание – «основа» и дубль вместе в одной комнате в Тарасовке. Тимофеич встает и говорит о дублерах:

– Да вот, у нас молодые и играть-то как следует не умеют, а курят и по девкам шляются!

Эмоциональную, словом, выдал речь. Симонян повернулся к Старостину:

– Николай Петрович, а вы что скажете?

А Старостин подумал-подумал и вдруг как махнет рукой:

– Херня! Мой брат Андрей дымил как паровоз и бегал как лошадь!

С тех пор Симонян знал, что мы с Рейнгольдом курим, но никаких гонений на нас за это не устраивал. Вернее, потом уже говорил, чтобы мы в комнатах не курили, а если на улице, то отходить подальше, чтобы молодежь с нас пример не брала. Считаю, что это правильная позиция. Правда, Никиту Палыча мы слушались не всегда – иногда тихонечко выходили покурить на балкончик, иногда на крылечко. Но обычно старались действительно отойти подальше от жилого корпуса.

О Старостине можно рассказывать бесконечно. Историю с «Динамо» и прибитой мухой все знают. Кстати, бело-голубые тогда повыше нас в таблице шли, и игра была очень важной. А был еще вот какой случай. Прилетаем в Адлер, у Юры Гаврилова – большая спортивная сумка. Объявляют посадку, мы стоим со Старостиным. И тут Гаврила сумку берет, а у него там бутылки – звяк! Все ждут, что будет.

А Николай Петрович говорит:

– Гаврила, ты смотри, вымпела не разбей!

Как-то мы его «травили» в автобусе – неужели он за всю свою жизнь ни разу не выпил? Ведь столько было побед в чемпионатах, в Кубках!

– Нет, выпил, – признался он. – На собственной свадьбе в меня вкатили бокал пива.

А в Ловчева, по-моему, так ничего еще и не вкатили.

Денег в «Спартаке» давали меньше, чем в провинциальных клубах, потому что доплат не было. Старостин к этому не стремился, да и ребята тоже. А зачем нам доплаты? В Италию съездили один раз – и эквивалент всей годовой доплаты «Шахтера» привез. На перепродаже кофт, шмоток, мохера, которого в Союзе и близко не было… Где брать мохер в Париже, нам, помню, подсказали танцоры ансамбля Игоря Моисеева, с которыми мы оказались в одной гостинице.

Мохер – это был примитив, но самое выгодное. Рокфеллер бы в гробу перевернулся от такой прибыли! Там на доллар мы покупали пять мотков, а здесь «загоняли» каждый моток по двадцатке. Тратим доллар – получаем сто рублей! При том что официальный курс доллара тогда составлял копейки.

А «Шахтер» и большинство других клубов за границу очень редко ездили, тогда как «Спартак» – больше всех. И это была заслуга Николая Петровича.

Любимая фраза Старостина была: «Глас народа – глас божий!» У нас был тренерский совет, на котором Симонян, Исаев, Старостин и опытные игроки состав обсуждали. Точнее, те немногие позиции, которые вызывали сомнения. И вот, помню, игра серьезная, и обсуждается вопрос, кого ставить – Булгакова или Кокарева. Мы все, пять человек, за Кокарева. А Старостин уперся: мол, надо ставить Булгакова, есть в нем изюминка. Поставили все-таки Кокарева, зато Мишу после этого прозвали «Изюм».

Однажды я поехал с «Динамо» на матчи в Америку. В 1972-м была Олимпиада в Мюнхене, и в сборную забрали пять динамовцев. Компенсировали потери тремя игроками «Спартака» – Дарвиным, Папаевым (к которому у Старостина, кстати, была просто чумовая любовь, обожание, он был для него игроком номер один!) и мной. А нам чего отказываться – поездка-то в капстрану, престижная. Эдвард Кеннеди, сенатор, нас тогда принимал!

В Шереметьево ехали с Николаем Петровичем. И тот наставлял:

– Что бы они ни делали, что бы ни говорили – ты молчи. Ведь знаю: если что-то будет не так, ты терпеть не будешь. Но это тебе не «Спартак». На месяц закрой рот. Я же эту систему очень хорошо изучил. Правда, в заключении.

Мне быстро стало ясно, насколько же там все по-другому. Обед. Закончили есть, и вдруг Олег Долматов сказал, что хочет молока. Я засобирался в магазин, но Олег сказал, что нельзя ни в коем случае. Только через доктора.

Врач, услышав просьбу, заорал:

– Какого тебе еще молока? Не положено! Я меню составил – и все, больше ничего!

Я за голову схватился. Из «Спартака» такого доктора выгнали бы пинками под зад, чтобы не командовал. Игрок же не виски или вина просит, а молока – так почему же нельзя? Но в «Динамо» была такая дисциплина, можно сказать – палочная. И в том числе все питание шло исключительно через врача. Со мной-то никто так не обращался – все знали, что Бесков у меня в детстве был тренером. Но в самой динамовской атмосфере было неуютно.

Недаром Старостины назвали команду «Спартаком». Как и восставший гладиатор, она должна была быть командой-вольнодумцем. На этом ее дух и зиждился, и Николай Петрович всячески это поощрял.

А сегодня атмосфера в клубе такая, что игроки только о контрактах своих думают. Таких личностей, как тот же Дасаев, который мог высказать руководству все, что считал нужным, в последние годы в «Спартаке» не видно. И то, что в клубе должно быть единоначалие, что у игроков нет права открыто высказывать свое мнение – это ошибочная позиция.

По крайней мере, для «Спартака».

* * *

Бесков меня многому научил. Благодаря его усилиям я терпеть не могу разгильдяйства в футболе – не дай бог, мятые трусы или нечищеные бутсы! Кстати, он уже тогда, в ФШМ, матчи с трибуны смотрел. Кроме тех случаев, естественно, когда на стадионе, кроме лавочки для запасных, ничего нет. Как на «Трудовых резервах».

Он объяснял нам, что с трибуны лучше видит игру, тактику. Идет атака левым краем, а где в это время игроки правой зоны, что делают? Или почему игрок отдал пас влево, а не вправо? Ни один телеповтор не даст точной картины, а со скамейки этого не увидишь. Только с трибуны.

В динамовскую веру Константин Иванович меня обратить не пытался, знал, что я за «Спартак» болею. И не замечал я, чтобы у него, как некоторые говорят, такая уж антипатия к «Спартаку» тогда была.

Но унизить человека Бесков мог запросто. Женя Ловчев-то в «Динамо» именно от Бескова ушел. Самым любимым словом у Константина Ивановича было «бездарный», причем он прямо в лицо говорил: бездарный игрок, бездарный пас.

Однажды я услышал подобное даже в свой адрес. Играл за ФШМ с «Динамо», решил кого-то обвести у своего углового флажка. Мог спокойно отдать, но решил пофорсить. Финт не получился, у меня отобрали мяч, навесили и забили гол. И я от Бескова в перерыве услышал…

Потом месяц не спал. Константин Иванович не извинился – он всегда прав. Зато это стало уроком на всю жизнь. Понял: да чтобы я теперь «водился» в районе своих ворот – ни за что в жизни!

Поработать с Бесковым мне довелось и после окончания карьеры игрока – в сборной. В 1980-м он меня туда в качестве одного из помощников пригласил, а в 1982-м, когда после чемпионата мира его сняли, мы расстались. Помню, уже в Испании спросил его, зачем он пригласил помощниками Лобановского и Ахалкаци. Он лишь махнул рукой:

– Я устал с ними бороться. Пусть будет как будет.

Прежде чем взять меня, Бесков вызвал в Новогорск и спросил:

– Как игрока я тебя знаю, видел, а вот какой ты тренер?

И начал расспросы – о физподготовке, тактике и всем остальном. В итоге объявил, что берет меня на месяц испытательного срока. А в следующем месяце у нас была поездка в Италию, и я предложил себя на роль переводчика, сказав, что лучше на вакантное место лишнего игрока пригласить. После того сбора об испытательном сроке речи больше не заходило.

Языки я учил, еще когда играл. В 1970 году поступил на вечернее отделение иняза. Первые два курса был английский, а дальше на выбор. И я взял итальянский. Три года, два раза в неделю, когда был свободным от игр и сборов, Симонян меня в институт отпускал. Английский мне нравился еще в школе, а итальянский начал изучать благодаря музыке. Слушал песни, получал удовольствие и думал: «Как же будет здорово, если я их и понимать буду!» Плюс еще и «Спартак» в Италию каждый год ездил.

Ребята мне говорили, тот же Рейнгольд:

– Ну что ты вечно занимаешься, пойдем с нами в картишки поиграем!

Или на танцы в тарасовском клубе звали. А я им отвечал:

– Дурачье, вы не понимаете – это мой капитал на всю оставшуюся жизнь! При любом правительстве, при любой власти, в любой стране – этого у меня никто уже не отнимет, а только поможет!

И действительно – помогло. Сколько раз я не только со «Спартаком», но и с тем же «Локомотивом» на сборы ездил, переводил! Наша дружба с Юрой Семиным, кстати, еще в «Спартаке» зародилась, где он два первых гола команды в истории ее участия в еврокубков забил – в ворота ОФК из Белграда.

Помню, его в конце сезона-1965 взяли из Орла. Потренировались в Тарасовке, а на следующий день «Спартак» в Израиль вылетал. Говорю ему:

– Завтра автобус в аэропорт в 6.30 утра из «Метрополя».

Семин, восемнадцатилетний, приуныл:

– А как же я? Я же не в городе живу, а здесь, в Тарасовке. Первая электричка только в шесть идет, не успею.

Я сказал, чтобы он не волновался, и пригласил его к себе домой переночевать. Ведь холостым тогда еще был. Переночевал Юра на раскладушке, и поехали. Так наша дружба и зародилась. Прозвище «Шило» в его адрес мне зря приписывают – его народ придумал. Какой-то болельщик сказал: «Он играет как шило, протыкает всех!» И привилось…

А увлечение мое иностранными языками руководство наше спартаковское воспринимало нормально. Симонян вообще ни слова по этому поводу не говорил: надо – значит, надо. А вот Старостин интересовался:

– А не помешает тебе это? Ты ведь тем самым от футбола отвлекаешься.

– Нет-нет, Николай Петрович, я никогда ни одной тренировки не пропущу, тем более игры, просто мне этого очень хочется!

– Ну, раз хочется, занимайся.

А мною еще двигало и желание выделиться. Представьте, делегация едет, двадцать пять человек – и никто, кроме меня, не может объясниться. Разве плохо?

Но вернусь к Бескову. Где-то писали, что он меня якобы из помощников по сборной отодвинул потому, что я одевался лучше него. Ерунда, не было такого. Как пригласил он меня в 1980-м, так я и был рядом до его отставки. Хотя Старостин мне действительно говорил: «Не дай бог тебе выглядеть лучше, чем Бесков». Я, может, и выглядел лучше, но каких-то последствий этого не чувствовал.

Не соглашусь с теми, кто называет его самодуром, говорит, что слова поперек ему сказать нельзя было. Просто Константин Иванович разгильдяйства не любил, равнодушия, плохого отношения к делу. А если человек старался, он и право на ошибку имел. Если не бояться, то можно с ним было и спорить, и доказывать что-то – как мы с Володей Федотовым, к примеру.

Помню, говорю ему:

– Константин Иванович, я же вторую сборную СССР полтора года тренировал, вы бы хоть сели со мной, побеседовали – дал бы вам характеристику на каждого игрока.

– Ты меня еще учить будешь, – заворчал.

Но потом я посоветовал ему вызвать молодого Сулаквелидзе, которого Бесков тогда как следует не знал, и Константин Иванович в него на первой же тренировке влюбился.

А вот в «Спартак» он меня помощником не приглашал. Да и сам я не рвался. Работал в Спорткомитете, обеспечивал выезды сборной и судьям, коммерческие турне клубам, сам ездил с ними. Словом, работы море. И возвращаться к тренерской работе желания уже не было. В любом случае роль в моей судьбе Бесков сыграл большую. И положительную.

Не жалею о том, что как игрок до его прихода в «Спартак» всего год недотянул. Потому что к тому времени в Высшую школу тренеров пошел учиться. Уже был в возрасте, а Бесков строил новую команду, и вряд ли я был бы ему очень уж интересен как игрок. А вот за то, что помощником в олимпийскую сборную пригласил – спасибо. Это было интересное время.

Жаль только, золото не взяли…

* * *

Не согласен с теми, кто говорит, что Симонян был мягким тренером. Он тоже мог потребовать – о-го-го! И голос поднять, и на следующую игру основного футболиста не поставить. Все мог. Другое дело, что Никиту Палыча игроки любили. И я бился не только за «Спартак», но и лично за него.

Недавно на каком-то юбилее он сам у меня спросил:

– Геша, а ты вспомнишь – хоть раз у нас с тобой какая-то размолвка была?

– Не помню.

– И я тоже не помню.

Видимо, особо не за что ему ругать меня было…

И слова на установке или в перерыве Симонян мог найти такие, что игрок всегда раскрывался. То же самое скажу, кстати, и про Бескова. У него почти все – ну, девять-десять из одиннадцати игроков – на любой матч выходили как на последнюю игру в жизни. Так настроит, к каждому подход найдет! Они с Симоняном, конечно, очень разные тренеры были, но вот это их объединяло.

Помню смешной случай. Как-то в Париже оказались в одной гостинице, «Порт де Версаль», с танцорами ансамбля Моисеева. Нам надо на тренировку, им – на репетицию. Выходят Симонян с Моисеевым. Разговаривают – и вдруг как засмеются!

Оказалось, Симонян говорит Моисееву:

– Игорь Александрович, как у вас все отлажено, все отработано – каких же трудов все это вам стоит?!

А тот в ответ:

– Что вы, Никита Палыч, а я, наоборот, своим говорю, ругаю их: «Вы, беременные коровы! Посмотрите на футболистов – сейчас снег, грязь, а они идут и пашут. Их бьют, толкают, колотят, в отличие от вас, а как они дело свое делают, какие голы забивают!»

Уходя в «Арарат», Симонян в Тарасовке накрыл стол команде. Без спиртного, естественно. Попрощались все очень по-доброму. И спартаковцы за «Арарат» в следующем сезоне здорово «прибаливали», и когда ереванцы выиграли чемпионат, мы все его поздравили. И телеграммой, и потом лично.

А вот о Гуляеве ничего доброго вспомнить не могу. Мы не раз спрашивали Старостина – ну как он может такого ограниченного, откровенно говоря, человека в «Спартаке» держать. А Николай Петрович отвечал:

– Зато он – ух! Как мул – упрется, обязательно добьется своего и сделает результат.

Николай Алексеевич, на футбольном сленге говоря, фартовый был. Везло ему просто. У Качалина работал вторым – Олимпиаду в 1956-м выиграли. В «Спартаке» 1950-х ему с поколением фантастически повезло, их и тренировать особо не надо было. Я пришел в команду и в 1966-м видел собственными глазами. Да что видел – сам участвовал! Мы с Гуляевым такие игры вытягивали! По всем статьям проигрываем, соперник все штанги обстучал, одна наша контратака, хлоп – и 1:0. Везунчик!

В конце 1966-го едем в поезде из Вены, проиграли в еврокубке. Это был один из тех редких случаев, когда при Гуляеве не повезло. В Москве 0:0 сыграли, на выезде – 0:1. А у меня моментище был просто чумовой. Не то чтобы очень простой – надо было пробить с лета. Но не на силу, а на исполнение. А я всю злость вложил и как в штангу дал!

И вот в поезде едем мы и обсуждаем игру с комментатором Владиславом Семеновым. Он говорит:

– Ну как же ты в том эпизоде не забил? Ладно молодые ребята, но ты-то – такой мастер, игрок сборной!

А я отшучиваюсь:

– Владислав, представляешь, а если бы я забил? Мы бы дальше прошли, и тренера бы оставили. А так не забил – и его снимут.

Он мне всячески дает понять: замолчи, мол. Я выглянул из купе, а Гуляев стоял прямо у дверей и весь разговор слышал. Чувства юмора у Николая Алексеевича не было, и не думаю, что он это расценил как шутку. Тем более что вскоре как раз произошла его отставка, когда было сказано: «Лучше потерять одного тренера, чем шесть игроков основного состава».

Но все-таки наши пути с Гуляевым в «Спартаке» еще пересеклись, и именно из-за него я закончил карьеру. В 1975-м он меня совсем не ставил – я всего восемь игр провел, хотя в предыдущем сезоне играл стабильно. Сам я проситься и ныть не собирался – не мой стиль. Только ребятам говорил:

– Ну что же это – неужели я хуже Букиевских, которых он ставит?

И в конце концов пришел к Старостину:

– С меня хватит. Ухожу.

Тем более что с 1 сентября того года планировалось открыть ВШТ. Николай Петрович ответил:

– Ну смотри. Главное, чтобы ты был устроен.

А в Высшей школе тренеров сохраняли зарплату – конечно, без премиальных, то есть 260 рублей. Правда, открыли ее только в апреле следующего года, но наряду с Прокопенко, Садыриным, Федотовым, Малофеевым я стал одним из первых ее выпускников.

А Старостина в конце 1975-го убрали, меня в команде уже не было, так что об этом ничего рассказать не могу. Жаль только, не знал, что совсем ненамного от рекорда Нетто по числу проведенных за «Спартак» матчей не дотягиваю, тогда бы остался и доиграл сезон, а не ушел посередине. Я даже не в курсе был. В ту пору был всего один статистик – Константин Есенин, но он не подсказал. С другой стороны, хотя бы 1976-й с вылетом из высшей лиги на мне не «висит».

Если мы уж заговорили о тренерах, то у Крутикова и не могло получиться. Истинные старые спартаковцы либо перешли в тренерский штаб, как Гиля Хусаинов, либо доигрывали, либо их и не было уже. Того же Осянина Крутиков центральным защитником поставил, но его скорость-то давно ушла. А о Гиле болельщикам только и оставалось, что вспоминать с ностальгией. Как его любили! Во-первых, маленьких всегда любят. Во-вторых, он «пахал» по-настоящему. В-третьих, забивал очень важные мячи. И в 1960-х спартаковский болельщик, наверное, никого не любил больше, чем его.

А тут талантами уровня Хусаинова уже не пахло. Разве что Ловчев, у которого и со скоростью, и с самоотдачей все по-прежнему было в порядке. Но Крутиков набрал в команду какую-то провинцию из первой или второй лиг. Думал, наверное, что сможет их подготовить, сделать из них игроков сборной. Но в большинстве своем это было не то. А игрок он когда-то действительно был замечательный. Чемпион Европы все-таки.

Почему назначили именно его, не знаю. Это не мы решали – горком партии. А Крутиков был членом КПСС. Я же в партию никогда не вступал. Не было желания.

Сейчас на встречах или турнирах ветеранов здороваемся, общаемся. Ну, вылетел «Спартак» с ним, ну, не вышло у него как у тренера. Теперь, спустя столько лет, не разговаривать с человеком из-за этого, что ли? Хотя мне не нравилось, что он еще в бытность игроком вел кампанию против Старостина, испытывал к нему какую-то неприязнь. И на 1976-й это тоже перенеслось.

* * *

Коль скоро мы говорим о тренерах «Спартака», то не раз в своей жизни уже после окончания карьеры я пересекался с Олегом Романцевым. Сначала во второй сборной СССР, которую мне по какому-то невероятному стечению обстоятельств доверили возглавить. Говорил Симоняну и Валентину Николаеву, чтобы даже не дергались, потому что я беспартийный и разведенный, а с такими «вводными» – без шансов. Но каким-то образом они меня все-таки «пробили».

И Романцев был у меня капитаном второй сборной. На моих глазах, во время турне по Америке, он заработал травму, которая положила начало его многолетним бедам со спиной. Минуты за две до конца игры – никого рядом не было! – он, видимо, просто оступился, и произошло смещение позвонков.

Увезли на «Скорой», и когда мы приехали в больницу, Олег лежал на доске без движения – и так до конца поездки. И после каждой игры я привозил ему туда премиальные – 500 долларов, как и всем. Романцев сначала не хотел брать, потому что, дескать, не играл. Но я сказал:

– Ты член коллектива, и если бы не сломался, играл бы обязательно.

Только тогда он взял деньги. Может, с тех пор – а было это в 1979 году – у нас сложились теплые отношения.

В 1996-м я поехал в штабе Романцева на чемпионат Европы в Англию, причем получилось это абсолютно случайно. Им в делегацию переводчиком назначили какого-то корреспондента, но он подхватил серьезное воспаление легких. А я оказался рядом и попросил Иваныча меня взять.

– Да с удовольствием! – согласился он.

В клуб Олег Иванович до поры меня не приглашал, но я бы и не пошел. Поскольку работал в то время в итальянской рекламной фирме – так распорядилась судьба. И зарабатывал там две тысячи долларов в месяц – в начале девяностых это были фантастические деньги. В Спорткомитете получал двести, и когда пришел к Колоскову и Тукманову писать заявление об уходе, они меня обняли и расцеловали, узнав, какая у меня будет зарплата.

А уже в 2001-м произошла довольно странная история. Неожиданно позвонил Романцев. Они заканчивали сезон матчем Лиги чемпионов во Франции с «Лионом». Олег сказал, что хочет пригласить меня в тренерский штаб, и я с радостью ответил согласием. Отдал трудовую книжку, оформился, работаю помощником, никаких претензий нет.

Вдруг однажды звонит Шикунов и просит зайти в клуб – меня и Юру Дарвина, тренировавшего вратарей. Заходим, а он говорит:

– Ребята, принято решение освободить вас из команды.

– Иваныч знает об этом? – спрашиваю.

Шикунов ответил – да, мол, знает. И я тут же написал заявление по собственному желанию. Словом, как неожиданно меня в «Спартак» взяли, так же неожиданно через девять месяцев и освободили.

Почему – не знаю. С Романцевым потом долго не мог пересечься, а когда состыковались, он сказал, что это и для него оказалось неожиданностью. Стало понятно, что кто-то выше там решает подобные вещи, от него уже не все зависит.

Считаю, хорошо, что он помогал Карпину в роли тренера-консультанта. Тренер же не семи пядей во лбу, всего не увидит. А такой опытный человек, как Олег, незамыленным взглядом разглядит и объяснит. Мы с Романцевым всегда рады встрече. Последний раз, увидевшись, обнялись и расцеловались. У нас очень добрые отношения. Кстати, еще при Романцеве клуб мне положил пенсию – 5800 рублей.

* * *

Сейчас футбол, конечно, совсем другой – и атмосфера вокруг него тоже. Помню, в 1962-м весь двор провожал меня на домашний матч с киевским «Динамо». И советовали они мне… «убить» Лобановского. Даже результат им был неважен – только «убей» этого рыжего гада! И я, заведенный такими напутствиями, уже на пятой минуте «ошпарил» его прилично.

Больше, правда, каких-то особо жестких столкновений не было – он понял, что от меня лучше держаться подальше. Когда они улетали, я подошел к нему и признался в дворовом напутствии. Он только рукой махнул:

– Да брось ты, ничего страшного.

И мы пожали друг другу руки. Потому что грязно, сзади я никогда не бил.

Вообще, меня ребята со двора на все сборы провожали и говорили:

– Попробуй только зазнайся! Мы тебе таких навешаем, если нос задерешь или играть за «Спартак» плохо будешь!

А учитывая, что за «Спартак», как я уже говорил, болел весь наш двор на Бережковской набережной, эти угрозы вполне могли возыметь действие. И после поражений не самые приятные разговоры во дворе были, и никуда от них было не деться. Зато и чувства реальности мы никогда не теряли. Нынешние же ребята после матчей сразу по машинам, за компьютеры… Живое общение исчезло, и как его восстановить – не представляю.

В знаменитом матче в Ташкенте, когда мы при 0:2 переломили ход игры, выиграли, и с этого начался наш чемпионский рывок, я участвовал. Вышел на замену во втором тайме. Сорок градусов, играть невозможно. Но хозяева и сами рухнули, хоть и привычные. Уже несколько лет спустя после игры разговаривал с ними, и они жаловались:

– Вам-то что – приехали и уехали, а мы каждый день в этой жаре играем, и привыкнуть к ней невозможно…

Мы тогда пересилили себя, Рейнгольд сравнял счет, Хусаинов забил победный – и после того до конца сезона у нас было всего две ничьи.

В конце сезона-1969 произошла занятная история. 10 ноября у нас была последняя игра чемпионата – с ЦСКА. А киевляне шли на втором месте, отставая совсем на чуть-чуть и имея игру в запасе, и если бы мы проиграли, то Киев мог стать чемпионом.

Перед игрой встречаемся с Альбертом Шестерневым. Я ему:

– Алик, неужели вы будете биться? Это считай, что вы за Киев сыграете.

– Да нет, конечно, лучше, чтобы вы выиграли!

– А нам надо выигрывать.

– Получится так получится, ничего мы отдавать не будем. Единственное, если вы выиграете и Старостин пойдет квартиры выбивать – может он за меня словечко замолвить, чтобы мне тоже квартиру выделили?

Потом была совершенно нормальная игра, никакого «договорняка», и Шестернев выглядел отлично. Выиграли мы с трудом, 1:0, Коля Осянин забил свой очередной мяч.

Еще одна замечательная история связана у меня со Львом Ивановичем Яшиным. Незадолго до того Бесков первый раз взял меня в первую сборную – тогда я был в олимпийской. После тренировок принято было оставаться и «подтягивать» слабые места – у кого удар, у кого еще что-то. А я бил Леве пенальти. Спрашивал у него, и куда он «по заказу» просил, туда и бил. Штук двадцать после каждой тренировки пробивал. Ничего страшного: обед на сборах от нас никуда не убежит.

И вот «Спартак» играет с «Динамо» в полуфинале Кубка. Рейнгольда сбивают, причем до штрафной, сантиметров за восемьдесят точно, а может, и за целый метр. Судья дает пенальти. Правда, к тому времени уже вели 1:0, Амбарцумян забил. Сто три тысячи народу на трибуне. Понимал ли, что пенальти «липовый»? Понимал, конечно. Но говорить ничего не стал и отказываться бить – тоже. В результате мы и «Динамо» тогда прошли, а в финале – «Шахтер». И Кубок выиграли.

Обычно пенальти у нас Севидов бил. Разводил мяч и любого вратаря по разным углам, но Юрка не играл – дисквалификация. И я предложил себя. А мы тогда в «Спартаке» вывели правило, согласно которому пенальти бьют холостяки. Почему-то считалось, что у них более устойчивая психика, к тому же, если не забьешь, жена пилить не будет. Мы сами это придумали.

Ставлю мяч на «точку». Яшин вот-вот должен был «Золотой мяч» получить. У меня мелькают такие мысли: передо мной – лучший вратарь мира, а я кто такой? Начинающий защитник. Хотя мы с ним на «ты» были, и он меня звал «молодой». Ну не забью – что с меня взять?

Разбегаюсь – и показываю, что буду бить в правый нижний, а в последний момент как завернул в левый верхний! А Яшин кинулся туда, куда я вначале показал – поверил, что туда и буду бить. Он-то думал, что я простачок, как на тренировке сборной – куда показал, туда и пробью. И, когда Яшин завалился в другой угол, у меня вырвалось:

– Куда ж ты, Вася?

Почему Вася? А тогда песня была популярная – «Мой Вася», и мы друг другу часто говорили: «Вася, ты куда?»[5] Лев Иванович, конечно, разозлился. Во-первых, пенальти незаслуженный, плюс еще я «накормил» его, отправив мяч в другой угол. Яшин выбил мяч в направлении нас, но попал не в меня, а в Рожкова.

Извинений с моей стороны не последовало, но потом мы встретились в сборной, и я ему осторожно:

– Лева, ты на меня не обижаешься?

– Да ну брось ты! Все, проехали! Проиграли так проиграли.

* * *

История с Севидовым – это кошмар какой-то. Нашел же кого сбить – академика Рябчикова, разработчика топлива для ракет! Помню, в нашем доме на Савеловском жил и Леша Корнеев, а его двоюродный брат работал таксистом. Сижу спокойно дома, и вдруг прибегает жена этого парня и говорит:

– Геша, езжай скорее в Центральное ГАИ – Севид человека сбил!

Я не поверил:

– Таня, знаешь, сколько раз меня уже за изнасилование «сажали»? Это все слухи.

Но она сказала, что муж только что приехал и сам видел, как на Котельнической все это произошло. Поехал на проспект Мира и только подъезжаю, как Юрок выходит. Без наручников. Лицо чуть в крови, видимо, стеклом поцарапало. Сказал, что сбил человека – ехал быстро, а тот стал метаться туда-сюда.

Составив протокол, его отпустили, взяв подписку о невыезде, и он на тренировку в Тарасовку поехал. Суд был в феврале или марте. Мы-то не знали, какую шишку он сбил, нам только потом сказали. Как говорится – судьба.

Как-то ехал в аэропорт Внуково, и меня тормозит лейтенант милиции. И просит куда-то по пути довезти. Говорит, что ему знакомо мое лицо – не футболист ли я? И не мой ли друг Севидов человека сбил? Да, говорю. Тогда он сказал, что его друг был охранником этого Рябчикова, и после аварии его сразу же разжаловали из капитанов в рядовые и выгнали с работы. Бывают же такие совпадения…

Тот милиционер рассказал мне, что академик пошел в кинотеатр «Ударник» с охранником, а после кино сказал, что прокатится на кораблике. «Чайку» отпустил и прокатился. Охранник был с ним, перешел улицу нормально, а тот стал метаться. Я на суде присутствовал, тяжко было. Меня тоже опрашивали, но я-то уже после случившегося приехал.

Присутствовал только на одном заседании, потом уехал в Самарканд на сборы и из телеграммы от знакомых узнал, что дали Юрке десять лет общего режима… нет, строгого. В итоге он отсидел меньше, отпустили.

Мы с ним не переписывались. Старостин всем нам сказал:

– Не рекомендую ни посылки отправлять, ни письма, а то вы можете лишиться выезда…

Время-то было советское, и дело составили чуть ли не политическое – государственный человек погиб. Общаться начали сразу после того, как он вышел. Севидов понимал ситуацию и ни на кого обиды не держал.

Вскоре после случившегося с Юрой убрали Симоняна со Старостиным. Авария случилась в октябре, а сняли их в конце сезона. Для них это стало шоком, они не ожидали. Вызвали куда надо и предложили написать заявление по собственному желанию.

* * *

Как в 1971 году удалось забить на последней минуте в финале Кубка с ростовским СКА – это отдельная история. Мне было двадцать девять, я отправляю первую жену с сестрой на курорт в Палангу. И один готовлюсь к матчу. Со стопроцентной концентрацией, ни грамма! Сижу вечером под иконами, которые были у меня на старой квартире, и думаю: «Скоро уже тридцать, надо какой-то яркий след в футболе оставить…»

Обычно я на все игры ездил на машине из Тарасовки. Симонян, помню, только мне и Маслаченко разрешал ездить на машинах до Лужников. А тут решил поехать, как все, на электричке. Наступает день игры, подхожу к кассам, покупаю за два рубля билет. Смотрю, на перроне стоят и ждут поезда несколько наших молодых ребят, и буквально все трясутся. У одного от страха синяя морда, у другого – красная. Подхожу и спрашиваю:

– Вы чего?

– Нет, нет, ничего особенного!

– Ну я же вижу, что с вами что-то не то. Вы же едете в футбол играть, любимым делом своим заниматься. Чего вы боитесь? Сыграете как умеете.

– Да нет, все в порядке!

А я возьми и скажи:

– Ну, если надо будет, все сегодня сам решу.

Как будто провидение какое-то! Идет последняя минута, мы проигрываем – 1:2. А дополнительного времени тогда еще не было – в случае ничьей назначали переигровку. Играл защитника, и вдруг мне как будто голос сверху: «Ты же обещал ребятам!» Пошел ва-банк. Вбросил аут, получил мяч обратно от Силагадзе – и как ударил со злостью в ближний угол! Это была чистая «пенка» вратаря, Левы Кудасова. На следующий день 1:0 выиграли. Тоже я ударил по воротам, голкипер парировал, и Колька Киселев добил мяч в сетку. Так и выиграли Кубок СССР.

Еще один запоминающийся гол забил двумя годами раньше, в 1969-м. Какая у нас была чемпионская команда! Мы же киевское «Динамо», три года подряд перед тем бравшее золото, оба раза в том году «завалили». Великого тренера Виктора Маслова обыграли. В Москве – 2:1, я победный гол забил. Мне он нравится даже больше, чем тот, который Ростову. Там стой вратарь нормально – и нет гола, и нет моей славы. А тут действительно Осянин с Хусаиновым здорово разыграли, вывели меня один на один, и я разобрался.

А в ответном матче самые знаменитые эпизоды – это, конечно, победный гол Осянина и то, как Кавазашвили два штрафных от Серебрянникова выловил. Анзор говорил, что главное для него – видеть момент удара. Как сейчас помню – метр до линии штрафной, мы становимся в «стенку», оглядываемся и делаем небольшой зазор между двумя частями «стенки», чтобы вратарь видел момент удара. Кавазашвили в красивом прыжке тащит мяч из «девятки», и тут судья заставляет перебить удар, потому что Серебрянников ударил без свистка! Второй раз он пробил уже в другую «девятку» – и вновь Анзор вытащил. После чего стало ясно, что Киев нас не обыграет. У нас вообще сложилась такая тенденция: приходит новый вратарь – и «Спартак» становится чемпионом. Так было в 1962-м с Маслаченко, в 1969-м с Кавазашвили.

* * *

Много есть причин того, почему мы девять лет уже не можем вернуть себе чемпионский титул. Другие команды усиливаются. Селекция, подготовка – все важно. В каких-то сезонах по квалификации тренеры не тянули. Нет такого лидера, каким был тот же Дима Аленичев – мы с ним хорошо знакомы. Были даже вместе на съемках фильма, в грязи в футбол играли, а кино вроде бы так и не вышло…

А еще, чтобы стать чемпионами на поле, надо быть чемпионами везде – и по приобретениям, и по зарплатам. До этого нам сейчас далеко.

Но нельзя говорить, что, кроме названия, у «Спартака» ничего не осталось. Хотя, конечно, играть нужно лучше. И нынешняя команда – еще не настоящая, не чемпионская. Как сказал классик: «Печально я гляжу на наше поколенье»… Станут чемпионами – вот это и будет настоящий «Спартак».

Только когда это произойдет?..

* * *

…Чемпионом «Спартак» станет через пять с половиной лет после смерти Логофета. Но золотая команда Массимо Карреры развалится столь стремительно и скандально, что этот самый взгляд на поколенье – увы, уже не от Геннадия Олеговича, а от тех, кто жив – никак не станет менее печальным. Драмы в том, что творится в «Спартаке» последние лет двадцать, много. А вот достоинства – очень мало.

Того самого достоинства, которое отличало спартаковцев времен Логофета – достоинства, без ощущения которого у меня не возникло бы мысли написать эту книгу.

Валерий Рейнгольд. «Старостин сказал: “С твоей фамилией пробиться в сборную будет тяжело”. Но я не стал ее менять»

Так вышло, что этот монолог спартаковской «электрички» шестидесятых при его жизни не публиковался. Мы с Валерием Рейнгольдом записывали его в 2013 году для так и не вышедшей книги – и в итоге он остался в архивах. Время для публикации настанет гораздо позже…

По фразе: «Послезавтра позвоню Анатолию Константиновичу Исаеву, поздравлю его с днем рождения» удалось установить даже точную дату разговора – 12 июня 2013-го. Родной для Рейнгольда «Спартак» тренировал Валерий Карпин, сборную России – Фабио Капелло. Крепко досталось обоим – таков уж был неподражаемый Рейнгольд, – и не только им…

Он скоропостижно скончался в 2019 году на ветеранском турнире в честь 110-летия со дня рождения легенды «Спартака» Владимира Степанова. Наверное, это мечта для любого футболиста: уйти в старости, но на «рабочем месте», которому отдана вся жизнь. Пусть даже и не играя за ветеранов, как когда-то Сергей Сальников, а наблюдая за ними.

А монолог, который вы прочитаете ниже, абсолютно характерен для этого очень настоящего, веселого и честного человека, который обожал свой «Спартак», но всегда говорил о нем – да и обо всем! – то, что думает, и ему было глубоко наплевать на то, как на это отреагируют облеченные любой властью люди. В нем каким-то фантастическим образом не поселился внушавшийся любому советскому человеку страх сказать что-то лишнее. Он жил и говорил без компромиссов и внутреннего цензора. Таких людей сейчас становится все меньше и меньше.

– Не надо обижаться на критику! – восклицал Валерий Леонидович в нашем разговоре. – Критика – это великая вещь. Без нее жизни нет.

Если мы с вами свободные люди, уверенные в честности того, что делаем, и не боящиеся ничьих оценок, – с этим тезисом только согласимся. А потому давайте рассматривать даже самую жесткую его критику, оценки людям и событиям, которые тогда дал Рейнгольд, как исторический документ почти десятилетней давности. Не обижайтесь задним числом, тренеры и футболисты, если он по вам даже танком прошелся.

Он. Так. Думал.

Из ряда цитат видно, что порой его заносило – ну так не ошибается тот, кто не рискует. Сегодня он о ком-то из этих людей мог бы высказаться совершенно иначе – в отличие от тех увлекательных рассказов о собственной жизни и карьере. Но значимость его оценок – как раз в том, что они были даны в моменте.

И останавливали время.

* * *

У меня был отличный шанс попасть в сборную СССР. Однако помешали… некоторые нюансы. Николай Петрович Старостин сказал:

– Тебе в сборную тяжело будет пробиться с такой фамилией…

Но я ответил, что менять ее не буду.

В 1963 году мы играли с тбилисским «Динамо» в Москве, а у грузин такая балда[6] была! В «Лужниках» собрались сто три тысячи и еще тысяч пятьдесят – вокруг стадиона. Я вышел на замену при счете 1:1 и сразу же забил! 2:1!

На следующий день Старостина вызвал к себе идеолог ЦК Михаил Суслов. Николай Петрович мне потом передал их диалог.

– Это что у тебя там за фамилия? – спросил Суслов.

– Посмотрите, как народ его принимает, – парировал Старостин.

Больше его на эту тему никуда не вызывали, прямых гонений на меня за еврейские или немецкие корни не было. Но время в политическом смысле было сложное.

Отец у меня был еврей. В ЦСКА играл Борис Разинский, в «Торпедо» – Давид Паис, а потом Миша Гершкович. Пробились не потому что евреи, а потому что талантливые ребята. Ну а в сборную я не попал еще и из-за страшной конкуренции. В том поколении можно было составить пять-шесть почти равных сборных. Одних крайних нападающих, кроме меня, сколько было – Апухтин, Численко, Месхи, Еврюжихин, Метревели, Хусаинов.

Скорость моя – да, но у нас многие были быстрые. Численко, Хусаинов, Месхи… Никогда в жизни не говорил, что быстрее всех. Ведь одно дело – просто бежать, а другое – на скорости еще и мяч контролировать.

Когда «Спартак» играл с «Торпедо» или с киевским «Динамо» – надо было видеть, что творилось в «Лужниках». Такое было впечатление, что трибуны сейчас разломятся напополам и все рухнет. А какие футболисты! Уверен: будь у нас открытая страна, имей мы возможность выехать и играть за любую профессиональную команду на Западе, у нас бы половина высшей лиги выступала в «Милане», «Барселоне» и где угодно. Великолепное поколение, просто чума. Притом что мы были зажаты, жили по инструкциям ЦК КПСС. Но витал какой-то фанатизм, и таланты были потрясающие! Хотя никто этих ребят не обучал, условий не было. Что их могло обучать – Ширяевка? Пыльное поле без травы, которое во время игры пять раз машина поливала?

Все таланты рождались во дворе. И в следующем поколении так же было – Юра Гаврилов, Федя Черенков… Это сейчас в футбольном мире творится полное безобразие. Ни за что деньги платят! Читаю, что Карпин хочет выставить Билялетдинова на трансфер. А как ты его отдашь, если он получает три миллиона евро? И за что получает? Пешком по полю ходит, в Англии потерял все, что у него было. И не он один. Это был отвратительный опыт для наших футболистов, потому что играть не умеют. Они думают, что если раз-другой по мячу ударили, то все сразу получится. Там надо полностью отдаваться игре, а они здесь привыкли дурака валять. Никто не зацепился, вообще никто. Там из России ждали игроков, которые любой клуб поднимут, а вроде известные наши футболисты так обкакались! И сейчас их все меньше и меньше зовут.

Это от избалованности, разболтанности. Наши футболисты – как жирные, упитанные коты. Не дай бог что-то сказать им, тебе в ответ моментально прилетит, как Эмери от Дзюбы: «Тренеришка». Или Широков что-нибудь покажет трибуне.

Меня тоже зрители обижали часто. Кто-то Электричкой называл, а кто-то – Всадником без головы, бестолковым. Ну и что? Нельзя даже на Всадника без головы обижаться. Болельщик имеет право говорить все, что хочет, а футболист должен понимать: он играет для него. Благодаря болельщику он стал миллионером. Не надо из себя никого строить, ты просто футболист!

Наше поколение отличалось от нынешнего. Мы были голодные, неустроенные, жили в безобразных условиях, но умели не обращать на это внимания. У нас единственной любовью был футбол. А когда я узнал, что мне еще и деньги будут за него платить… Так и спросил Никиту Павловича Симоняна, первого моего главного тренера в «Спартаке» – за что, мол?

– Как, за что? За работу твою.

Хотя профессии «футболист» тогда не существовало, и в трудовой книжке было написано «Инструктор по спорту».

* * *

Я родился в феврале 1942 года. Сам не знаю, как мое поколение выжило. Матери по гроб жизни благодарен, не представить, через что она прошла. Уже после войны работала связистом, оператором в научном цеху у «Красных Ворот», связанном с разработками Константина Циолковского. Это нас и кормило.

Отца у меня как бы и не было – ушел на фронт, потом вернулся, но бросил нас с братом и сестрой. Один кусок хлеба мы делили на троих. Только в 1949-м карточную систему отменили, до того питались по карточкам. В итоге выросли приличными людьми.

А на то, что увлекся футболом, повлияла черная тарелка, репродуктор, с голосом Синявского, который так здорово вел репортажи, особенно из Англии, когда динамовцы туда поехали! Он вещал на всю нашу коммуналку у трех вокзалов, на пять-шесть комнат. Мне три года было, а я не то чтобы отчетливо, но помню.

С Вадимом Святославовичем потом познакомились. Хороший мужик. Он всегда приходил на наши игры с московским «Динамо», мы обнимались. Ну, врал… А как не врать? Это надо делать красиво, и у него получалось. Тем более что не по телевизору, а по радио, никто не проверит. Репортажи вел сумасшедшие!

А Николай Николаевич Озеров? Отец родной! Говорил:

– Валера, ни в коем случае нельзя показывать симпатию к какому-то клубу!

И я старался не показывать, хотя за «Спартак» очень переживал. А сейчас комментаторы что творят!

Меня в пятнадцать лет из «Динамо» в «Спартак» переманили. Там был скандал, конечно. В то время тяжело было переходить из таких военных организаций, как «Динамо». Тренером сборной Москвы по моему возрасту был спартаковец Васильев. Вот он и уговаривал: деньги, мол, будут платить. Но дело не в деньгах было, а в отношении к «Спартаку». Я ему и в динамовское время симпатизировал – влюбился в эту команду, когда в 1956 году увидел, как она «Буревестник» из Кишинева 9:2 разнесла.

И перешел. Месяц не давали играть, но потом разрешили. Конечно, рисковал, потому что руководство «Динамо», великие динамовцы – Соловьев, Семичастный – сначала уговаривали, а потом прямо угрожали. Но вышло так, как вышло, и я об этом абсолютно не жалею.

А то, что «Динамо» меня подметило – это случай. Леонид Соловьев, игравший центральным защитником и живший на Новой Басманной, шел мимо, а мы, пацаны, мяч гоняли. Остановился, подозвал меня, написал записочку, попросил на следующий день прийти с ней в «Динамо». Пришел, взяли в одну секунду, форму дали – и пошло-поехало.

* * *

В 1959 году я выиграл Кубок среди производственных коллективов в одной команде с будущими великими хоккеистами – братьями Майоровыми и Старшиновым. Мы с Борей и Славой по сей день дружим, они зовут меня на хоккейный «Спартак», я вручал даже приз лучшему игроку матча! Они играли только в Москве, а на финальную часть не ездили. Борис с Женькой здорово бежали, были крайними нападающими, злыми, как в хоккее. Конечно, они могли бы и в футбол заиграть. Славка все-таки бежал слабовато. Боролся – да, но у нас же не хоккей.

С хоккеистами-спартаковцами мы вообще дружили. С Виктором Шалимовым, Владимиром Шадриным. Шалимов рассказывал: Брежнев приходил на матчи своего любимого ЦСКА и иногда… засыпал. Первый период закончился – а он храпит. Сразу включали музыку погромче, чтобы храп не был слышен…

Но вернусь в свою юность. Я был моложе всех, семнадцать лет, быстрый, вот меня в ту команду и взяли помочь. Закончил восемь классов, и Николай Петрович, взяв меня в дубль, сказал:

– Мы потом тебя в вечернюю школу молодежи отправим, а пока устроим в артель, чтобы деньги были. Не имеем права пока тебе платить – слишком молодой.

И вот нас с Толиком Фирсовым, гениальным хоккеистом, устроили в артель в Лялином переулке. Получали три копейки, конечно, но я вроде как уже работал, поэтому меня и имели право заявить на Кубок производственных коллективов. Хотя что это была за работа? Приходили, приносили работягам-болельщикам водку и уходили.

А финал тот проходил в Тбилиси. Выиграли его 1:0 у команды краснодарского электролампового завода. Я был моложе всех лет на пять-шесть, но этот опыт наверняка помог мне в настоящий «Спартак» попасть.

Хотя, честно говоря, не думал, что заиграю. Мы жили в одной комнате с Севидовым, и Юрка дал мне важнейший совет:

– Делай свое дело. Как играл в пацанах – так и здесь играй. Никого не слушай – ни Симоняна, ни Дементьева, ни Старостина. Делай то, что умеешь делать. Природа дала тебе скорость – и используй ее при каждом соприкосновении с мячом. Насколько тебя хватит – настолько и хватит.

Хватило лет до двадцати восьми, когда скорость начала падать.

Или Тищенко Николай Иваныч, который со сломанной ключицей в полуфинале Олимпиады в Мельбурне играл, – золотой человек! Любил говорить мне:

– Сильнее тебя никого нет. Что бы тебе Симонян или Дементьев ни сказал – ты самый сильный!

Психологически это очень помогло. В этом поколении все были потрясающими людьми. Уже не играя за «Спартак», они все приходили в нашу раздевалку, когда мы приезжали в Лужники на матчи. Тищенко, Парамонов, Сальников… Для них двери были открыты.

Это была одна семья. Свои люди, посторонних нет. Встанут в уголке у стенки и смотрят. Сами, без разрешения, к тебе не подойдут. Сначала Симонян как главный тренер говорит, на что надо внимание обратить, потом Николай Петрович. А когда все это закончится, Старостин скажет: «Подойдите, подскажите». И Никита Павлович это приветствовал, потому что в схемы нас не загонял. Разрешал, допустим, нам с Хусаиновым меняться краями, когда что-то не идет.

Или играем с ЦСКА. Выхожу против Володи Пономарева, игрока сборной, очень быстрого. Тот же Тищенко ко мне подходит: «Не подпускай его к себе, договорись с Амбарцумяном: только он на тебя бросается, ты с ним в “стеночку” – раз, и набираешь. Пока Володька развернулся – тебя уже нет».

И все работало, потому что мы понимали, какие люди нам это говорят. Такой опыт громадный! Вот что такое преемственность. А кто сейчас Дзюбе подскажет, когда он зацикливается на чем-то одном – и не получается? Талант-то потрясающий!

Не думаю, что он выйдет на новый уровень. Характер иногда показывает, но побольше двигайся! Как он прыгает – с таким-то ростом, фигурой, с шикарной фактурой? Прыгни, локоточки поставь, кому-нибудь засади. Вместо этого он все время валяется на земле. Так не годится. Думаю, что ничего у него уже не получится…[7]

* * *

В 1962-м, после чемпионства, «Спартак» дал мне однокомнатную квартиру на проспекте Вернадского. Это было еще до женитьбы. До того жил в коммуналке. Хотел с родителями в квартиру въехать, но Николай Петрович говорит:

– Ну какие родители? Тебе надо отдыхать. Поживешь один, а там видно будет.

В то время получить квартиру было великим счастьем. «Спартак» мне их дал три. Команда была бедная, но руководство Москвы болело за «Спартак» и делало для игроков все, что возможно.

У меня всегда было много прозвищ. О том, как называли болельщики, уже говорил. Симонян любя звал – Рейнгольдик. Логофет почему-то прозвал Кисой. А Маслаченко – Рексом. Потому что быстрый. Однажды от него я и убежал. Прямо на поле.

Выходим на разминку перед матчем против «Динамо». Маслак говорит:

– У меня мандраж какой-то, побейте.

В один из эпизодов он мяч отбивает, и я метров с шести ему как дал в самый лобешник! Кепка у него была красивая, букле, в Столешниковом покупал, – в «девятку» влетает.

И он за мной припустил! Сто тысяч смотрят, я от него несусь. Поди догони. В это время Николай Петрович выходит из раздевалки, садится на трибунку там, где раньше сидели запасные, очки протирает, смотрит – и ничего понять не может. Мы бежим по гаревой, команда по пустым воротам бьет.

– Никит, – спрашивает он Симоняна, – а что эти два м…ка делают, Маслаченко с Рейнгольдом?

Тут выходит судья, Ваня Лукьянов, хороший арбитр был! Дает нам свисток построиться в тоннеле, а я в песочную яму встал. Лукьянов говорит:

– Не могу вас вывести – Рейнгольда нет, давайте его сюда.

– Иди, не трону! – орет мне Маслаченко. Я подошел, он мне на ухо говорит: – Забьешь – я забыл.

В итоге зарабатываю пенальти, и мы выигрываем. Лева, Лев Иваныч, при выходе один на один двинул так, что меня нашатырем откачивали. Я вправо его обкидываю, и он мне двумя руками как дал! Глаза открываю – и в это время Геша Логофет бьет пенальти. Забивает и кричит:

– Тащи, Вася!

Яшину, лучшему вратарю мира! Лева взял мяч из пустых ворот – и как засадил! Только по Логофету промахнулся и попал в Славку Амбарцумяна, а рикошетом от того – в Гилю Хусаинова. Тот поворачивается:

– Лева, ну я-то здесь при чем?

– Да ты вообще шпана!

Но на Яшина никто обид не держал. Идем в автобусы, он мне в коридоре говорит:

– Валер, понимаю – больно, я не прав. Ну, это футбол.

– Лев Иваныч, о чем речь? Все нормально!

– Но этот хам Логофет! Какой я на … Вася!

И все это было совершенно по-футбольному. А Яшин перед тем за нас ездил во Францию играть, и мы с ним в одном номере жили.

Нет, в спартаковской форме он на те игры не выходил. «Спартак», усиленный Яшиным и Витей Понедельником, поехал на один матч как сборная Москвы. Первый тайм Лева стоял, второй – Маслак. В номере у Яшина было три блока «Беломора», и он смолил папиросы одну за другой. И говорил:

– Кури, Валера, я знаю, что ты куришь.

– Да как можно, Лев Иваныч!

– Кури, твою мать, сюда никто не зайдет.

Понедельник, кстати, в «Спартак» из Ростова и перешел ненадолго, мы с ним в паре были. Но астма его замучила, и Витя закончил, так и не сыграв за нас ни одного официального матча.

В 1962-м Маслаченко долго не разрешали перейти из «Локомотива» в «Спартак». Скандал был, работники ЦК даже подключились. Но Николай Петрович был вхож к Суслову, и на таком уровне решалось все. Думаю, если бы Маслаченко тогда не пришел – чемпионами бы не стали. Вратарь от бога! При этом как цапля – все пальцы от переломов гнутые. А хватка – мертвая.

Володька правильно рассказывал, что через своего тестя, влиятельного человека, помогал вернуть Старостина после его увольнения из «Спартака» в 1965-м. Так и было. Профсоюзы накатили на Николая Петровича, убрали его. Назначили Сосульникова, партизана какого-то. Потом вдруг пришел Петя Болотников, марафонец, олимпийский чемпион.

– Я у вас буду начальником, – говорит.

Приехал весь в медалях, штук пятьдесят навешал на пиджак – тот тяжеленный стал.

– Вот такой м… будет у нас начальником, – мрачно отреагировал Нетто.

Но его так и не назначили. А Старостина после сезона вернули назад.

Вообще, Маслак был классный парень! Несколько лет назад, когда он еще был жив, ребята с «НТВ-Плюс» подарили мне кассету с нарезкой эпизодов из матча с «Марселем», когда я забил. Она так меня обрадовала! 3:0 вели в первом тайме, а потом Маслак там такие напускал… Французы навешивают – он мимо пролетает.

Я посмотрел и говорю:

– Володь, ты видел эту кассету? Ты же пеночник и стоял у нас в «Спартаке» по блату!

Он ржет, и я ржу. Классно, когда люди с чувством юмора. А вратари – все пеночники! И если приз лучшего игрока матча голкиперу дают – значит, команда вообще не играла!

* * *

Однажды я в высшей лиге мячом в мороженщицу во время игры засадил. Так, что она вместе со своим сундуком упала! Тогда же они как ходили по трибунам – спереди ремень, а сзади сундук, из которого пломбир вытаскивали. Один на один выхожу, как дал – а мяч чуть-чуть мимо пролетел. А по первому ряду, на свою беду, идет эта мороженщица – и на поле, конечно, не смотрит. Так она и брык – свалилась со своим мороженым. Народ хохочет, пломбир весь рассыпался. Юрка Севидов мне кричит:

– Только мороженщицам забивать и можешь!

Я даже Сергея Сальникова на поле застал, который был на семнадцать лет старше меня. Шутник был, опеку взял надо мной. Говорит:

– Я в день игры проверю. Если у тебя лоб блестит – отыграешь на «пятерку», если нет – ничего не получится.

Утром к зеркалу подхожу, к Севидову, соседу по номеру, поворачиваюсь, он головой качает:

– Не блестит… Сделай что-нибудь. Помажь бриолином!

– Он увидит!

Чуть-чуть помазали. Сальников заходит, смотрит:

– Блестит. Но не так. Ну ничего, игру не провалишь.

Такие были шутки и обычаи.

Еще объяснял, как с первой ноги бить, не пропускать под дальнюю, даже если она рабочая. Или говорил:

– Запомни: мяч должен лететь штык-лопатой!

Это значит – на высоте сорок сантиметров. Потому что на такой высоте мяч и в ногах не застрянет, и выше не улетит. И может случиться какой-то рикошет. Мы это все впитывали.

Сергей Сергеевич любил красиво одеваться. В зеркало смотрелся, что по тем временам редкостью было. Всегда подтянутый. В послевоенные годы говорили, что самый красивый футболист – Бесков из «Динамо», но Сальников не соглашался:

– Самый – это я!

И в то же время – неряха жуткий! Как снимет костюм – трусы и носки рваные. Бутсы кидал в угол. Непонятно, как все это в нем сочеталось. А какой он злой в двусторонках был! Ему сорок лет, а он носится, в стыки идет.

– Я тебе сейчас врежу!

Приходилось отвечать:

– Ты меня сначала поймай!

Думаю, это правда, что Сальников был внебрачным сыном Николая Петровича. Многие об этом говорили. Он и главным тренером «Спартака» полгода при мне был. Его не убрали, Сергей Сергеевич сам за деньгами поехал в Шахты Донецкой области. За год такой куш сорвал в команде класса «Б»![8]

Старостины – джентльмены! Одевались красиво. Их костюмы с иголочки, галстуки – это был пример для всех. Ботинки всегда начищенные… Когда мы приезжали в Тарасовку и Николай Петрович встречал нас в таком виде – это сразу внутреннее уважение к человеку вызывало.

Красиво говорили, много шутили – и все по делу. Для ребят делали многое: с квартирами помогали, телефоны ставили – а тогда это было непросто, – разные бытовые услуги обеспечивали. Как таких людей не любить?

Андрей Петрович обожал на ипподром съездить, на лошадок ставки сделать – заводной парень был! При этом такого уровня человек, что стал одним из руководителей Федерации футбола СССР и начальником команды в сборной. Яркие, видные люди. И без какого-либо высокомерия по отношению к другим.

А как Николай Петрович сделал главными тренерами людей, у которых опыта тренерского или вообще не было, как у Симоняна, или мало и только в низших лигах, как у Романцева! И все сработало!

Если брать историю клуба, то все, кто тренировал красно-белых в советские и ранние российские времена – спартаковцы. За редчайшим исключением. Николай Петрович вообще со стороны никого не брал, кроме Бескова, которого всучил ему Андрей Петрович, родной брат. Они с Константином Ивановичем в связке работали в сборной. Иначе Бесков никогда порог «Спартака» не переступил бы.

Но и Андрей, и вслед за ним Николай Петрович не ошиблись. Как тренер Бесков – талант сумасшедший. И многое сделал для «Спартака».

* * *

Когда Николай Петрович разом перевел Симоняна из игрока на должность главного тренера, перестроиться было несложно. В команде к Никите Палычу относились с потрясающим уважением. Его любили и те игроки, которые при нем закончили. Не обижались, а желали успеха. Хотя представляете, как ему было сложно попрощаться со всеми теми, с кем он рядом играл. Ильин, Исаев, Тищенко, Масленкин… И сделать это тактично, чтобы люди с такими достижениями это поняли и приняли.

Многим казалось, что команда после ухода этого поколения еще не скоро возродится. А мы в 1962-м чемпионами стали. Исаев с Ильиным в первом круге еще выходили, но потом молодежь их переиграла, и Симонян это вовремя понял. Но как же аккуратно надо было сделать, чтобы никакого разброда в коллективе такое решение не вызвало! Таким было уважение к Никите Палычу в команде.

Иногда надо выходить и играть за тренера. Когда проходит слушок, что тренера хотят снять с работы, ребята должны собраться. Конечно, не это поколение, где одни легионеры. Как, например, вдолбить нынешним легионерам, что надо сыграть за тренера? Им по фигу, они не поймут. А мы в 1962-м вышли за Никиту Палыча и Николая Петровича в Ташкенте, в дикую жару. Слышали, что пришла телеграмма: в случае неудачи будут оргвыводы.

После первого тайма проигрывали 0:2. Старостин заходит в раздевалку, смотрит… Машет рукой:

– Да что мы будем говорить – они ничего не понимают…

И выходит наружу. А мы все понимали. Перед выходом на второй тайм Толя Крутиков говорит:

– Ну мы что, вообще с ума посходили, в футбол разучились играть? Пусть даже проиграем – но хоть покажем что-нибудь! Нельзя только ходить!

Вышли и так начали их терзать, что нас уже не остановить было. Оглушили хозяев, и они уже ничего не могли сделать. Я тогда победный мяч забил, под перекладину. И после этого мы перевернули сезон и стали чемпионами. Тренеры должны быть такими человечными, как Симонян, которого считаю лучшим тренером в истории «Спартака».

А то вот слышали, как Капелло выгнал со скамейки отца с братьями Месси? Это полный п…! Играли в Латинской Америке товарищеский матч друзья Месси и Неймара. Команду Лионеля, так вышло, тренировал Капелло. Месси пригласил своего отца и двух братьев, сказал им сесть там, где и запасные – на скамейке. В это время Фабио приходит руководить командой и прогоняет их с лавочки. Полицейский что-то ему шепчет, а он продолжает: валите, валите. Они трое встали и ушли, после чего Месси на пятой минуте перестал играть и покинул поле. Когда это показали – думал, у меня волосы на голове вырастут! А у нас это замяли. Один раз показали случайно, но дальше, чтобы Капелло не трогать, развивать тему не стали. Значит, нашим СМИ дали указание об этом не напоминать. Сумасшедший дом!

Считаю, что должен говорить об этом. И рад, когда журналисты произносят хорошие слова в мой адрес, звонят:

– Валерий Леонидович, не хочу больше ни у кого, кроме вас, брать интервью – сплошные жопошники! Даже футболисты-ветераны ничего толком сказать не могут!

Объясняю им: они работают. Сегодня вякнут что-нибудь, а завтра придут – а его сняли с работы. Меня же снимать неоткуда. В одной статье написал в очередной раз, как гробят «Спартак». Так мне стали угрожать: «С огнем играешь. Забыл про Юру Тишкова?» А я продолжал и буду продолжать писать и говорить только правду!

Работать в футболе после карьеры игрока не стал потому, что не было желания. Работа в спорте – это разврат. Идти туда, где ты от кого-то зависишь, кому-то в одно место смотреть, как Попов Карпину – это я не сумел бы. Пошел в строительство, знакомый болельщик устроил поблизости от дома на локомотиворемонтный завод, где он работал председателем профкома.

У меня была больная тема – детей воспитать нормально. Побыть дома. Если бы пошел в футболе дальше – может, и развелся бы. И я дал себе обет: больше с футболом связан не буду. За ветеранов сыграть – это пожалуйста. Перестал это делать после того, как на моих глазах сначала Сергей Сальников в День Победы в Зеленограде начал снимать майку и умер, а потом – Коля Абрамов. Понял: ни к чему это.

Двенадцать лет работал директором стадиона в Перово, трибуну построил, забор сделал – не впустую там время провел. И в плане семьи есть чем гордиться. Старшая дочка Лена – выпускница юрфака МГУ, стала полковником в Генпрокуратуре. Катя, на пять лет младше, закончила финансовую академию. Я дал им образование, выполнил свою миссию и ни в чем перед ними не виноват. Все, что мог, детям дал!

С женой скоро пятьдесят лет будем отмечать. Она моя первая и последняя. Как и я у нее. Мы счастливы вместе. А на футболе она только один раз была. Лишь потом, когда закончил играть, поняла, что это за профессия – до этого ей было как-то до фонаря: все время у нее уходило на воспитание двух наших девочек.

Я первый из нашего поколения женился, свадьбу гуляли в доме Володи Высоцкого, и сам он заглянул нас поздравить – как и Олег Табаков, и Олег Ефремов. Юрка Севидов свидетелем был.

Поддали там, правда. Когда ехали невесту забирать, Севид Логофету машину разбил. Отец подарил Юрке «Форд», а Генка только «Волгу» новую купил. И Севид ему на Каширке как в жопу дал! Подбегает милиция:

– Вы что, пьяные?

– Слушай, капитан, мы сами разберемся, – говорю. – Уйди отсюда.

– Да кто вы такие, как разговариваете с сотрудниками при исполнении!

А как узнал – смягчился:

– Что ж вы, ребята, друг другу машины бьете?

Ну подумаешь, разбили… Все нормально!

Поколение олимпийских чемпионов всегда сидело в ресторане «Арагви», а мы ездили в Новые Черемушки. У нас друг там работал директором шашлычной. Кабинет для нас был всегда открыт.

А как мы с ними помогали друг другу мебель покупать, тащили ее! Когда квартиры начали получать, Юрка договорился с каким-то директором мебельного магазина. Поехали, купили мне такую мудянку – шкаф из толстого дерева. Двадцать грузчиков еле дотащили. Жена увидела – ахнула:

– Вы пьяные это, что ли, покупали? Выбрасывайте его через балкон!

Выиграли 6:1 в Ростове за четыре тура до конца чемпионского сезона. 6:1 – у команды, где играли такие люди, как Понедельник! Приезжаем ночью в аэропорт – рейс откладывают. Что делать? Ребята отправляют меня к таксистам: «Иди, ты шустрый». Дефицит, но у таксистов достать было можно.

Так таксист оказался нашим болельщиком. Открыл багажник – а там пол-ящика шампанского, бесплатно отдал. Я Севидова зову, других, и мы это шампанское из горла дуем. Самолет опять откладывают, шесть утра. Выпили, садимся в аэропорту, вытягиваем ноги…

И тут идет Старостин. А он же непьющий был!

– Юра, устал? – интересуется у Севида, который дубль сделал.

– Очень, Николай Петрович! – с трудом выговаривает Юрка.

Наивный Старостин подходит к Симоняну:

– Смотри, Никита, как ребята устали. Даже ноги вытянули.

– Да какое устали? Они же пьяные в дупель!

– Как? Вот заразы! Я же только что с ними разговаривал!

Севид был рубаха-парень. Мы вообще все были не жадными, не алчными. Ну да, любили посидеть в ресторане. Эх, как же скучно без этих ребят жить! Молодыми совсем ушли. Обидно…

* * *

Однажды прилетаем в Алма-Ату за два дня до игры. Игорь Нетто подходит к Николаю Петровичу и говорит:

– Валерку – ко мне в номер.

– Он же с Юрой Севидовым!

– Никаких Юр. Эта шпана начнет играть в карты. Ко мне его!

И вот я первый раз попал в нему в номер люкс и обалдел. Он меня за руку водил в буфет в гостинице – да везде. Ребята хохочут. Ну а что мне делать? Вышли играть – я забил. У «Кайрата» была банда такая – грубияны страшные, били нас потрясающе. Маслаченко, помню, голову пробили. И я там на десятой минуте забил, а остальное время бодались, так и выиграли 1:0.

В три часа ночи Нетто позвонила жена, актриса Оля Яковлева. Она спрашивает:

– Игорь, кто забил?

– Да вот, баранчик, со мной рядом лежит, – отвечает он.

Это Игорь любя, конечно. У него все были баранчики. Но иногда были бараны. И совсем другим тоном.

В перерывах он говорил редко. Только когда уже игра совсем не идет, мог сказать:

– Ну что, бараны… Играть не умеют, кого набрали в команду!

А Николай Петрович его сразу успокаивал:

– Кого взяли, с теми и играй, Игорь. Не хуже тебя и не лучше тебя. Это «Спартак»!

За пределами поля Нетто был нормальным, вежливым, культурным. В общем, золотой мужик. В футболе – зверь! Разорвать мог любого и страшно не любил проигрывать. Но через десять минут остывал и становился совсем другим. Интеллектуал потрясающий. Здорово играл в шахматы, чуть ли не на уровне мастера спорта…

Мы всей командой ходили, просили, чтобы Симонян его из команды не отчислял, когда Игорь неправильно себя повел в перерыве матча с «Торпедо». Выступали те, кто постарше – Маслаченко, Гиля. И Нетто оставили. Он отдавался игре до конца, пахал как ишак.

Недаром Игорь был капитаном сборной около одиннадцати лет. Когда у человека такая самоотдача, он может материться сколько угодно – все это будут нормально воспринимать. Потому что футболисты сами выбирают себе лидера, никто им этого не навяжет. Какой бы говнистый ни был у него характер.

Играя в одной команде с Нетто, мы, молодые, называли его по имени-отчеству. Это закон! Кроме Игоря Александровича – еще Анатолия Михайловича Ильина, спокойного, уравновешенного и очень скромного человека, которого считаю своим учителем. Вообще, всем этим людям поколения олимпийских чемпионов, спартаковцам до мозга костей, кланяюсь до земли.

Я счастливый человек, что успел поиграть в команде с такими людьми. Для меня это великое счастье. Стоять рядом с ними – уже почетно, не говоря уже о том, чтобы что-то выигрывать на поле! Они все любили «Спартак» в себе, а не себя в «Спартаке». И за «Спартак» готовы были в костер броситься.

Вот только мы после матчей ехали в семьи, а Нетто – в никуда. То Яковлева сидит в ресторане ВТО, то еще где-то задерживается. Личная жизнь у Нетто не сложилась. Может, поэтому он рано ушел из жизни. Хотя Ольга попала в театр благодаря ему. Потому что Игорь играл в «Спартаке», а знаменитые актеры и режиссеры были его болельщиками.

С родным братом, который при Сталине сидел по политической статье, они долго не общались. Это Лева его пожалел и пошел на то, чтобы взять к себе жить в последние годы. В игровые годы и после них Игорь был занят женой и футболом. С футболом у него все сложилось здорово, а в жизни – беда.

Такие люди, как он, не могут быть тренерами, потому что слишком многое меряют по себе. Думают, что футболисты не так делают, как он сам бы сделал. А они так не умеют! Игорь пробовал работать – в Африку ездил, в Азербайджан. Но дело еще было в его характере.

Он страшно не любил несправедливость. И мог поставить на уши начальство, от которого зависел. Рассказывал мне:

– Валер, в Баку невозможно тренировать – одни м…ки, в футболе ничего не понимают…

В Ярославле мог директора завода на хер послать. Честный, кристально честный во всех отношениях. Таких людей мало – и они страдают, мучаются. Сами не понимая, что делают не так.

А как Нетто обожал всех животных, как кормил дворняг, которые жили в Тарасовке! Говорил:

– Они несчастные, бедные. Ты-то в кровать пойдешь спать, а они где будут?

За ветеранов мы с Нетто много играли. Его шестидесятилетие вместе праздновали. Женька Ловчев ему тогда машину подарил – новый «Москвич», иномарок не было еще. Сделали в честь Игоря турнир по мини-футболу в Лужниках с участием трех команд. В одной – Нетто, Маслак, Крутиков, Логофет, Севидов, Гиля и я, в другой – Черенков, Гаврилов, Хидиятуллин, Ярцев, Дасаев, третья – французский «Ред Стар», который мы 6:1 разделали.

А потом был концерт очень приличный во Дворце спорта, который тот же Ловчев организовал. В ресторане я подсел к Игорю, а у него слезы текут:

– Меня не будут больше за ветеранов брать…

– Игорь, – отвечаю ему, – пока ты жив, мы на руках тебя на поле вынесем!

Потом у него уже был Альцгеймер, а он еще на ветеранские матчи ездил. Я много раз в то время жил с ним в номере. Забирал у него все деньги, чтобы он их не потерял, отдавал уже в Москве.

Женька ему говорил перед игрой:

– Выйди на пять-шесть минут.

– Хорошо, – отвечал Игорь.

А потом с поля уходить не хотел, посылал, когда просили…

Мы и со Стрельцовым много за ветеранов отыграли. Классный парень! Кстати, Эдик сам говорил мне, что, играя за «Торпедо», болел за «Спартак». Он был лучший футболист мира. И, если бы играл на чемпионате мира в Швеции, еще неизвестно, выиграла бы тогда Бразилия золото или нет.

Власть Стрельцова захотела посадить – и посадила. Ничего там не было. Каждому в нашей среде известно, что дай он согласие еще до судебного процесса играть в московском «Динамо» – все вопросы были бы сняты, а дело – закрыто. Но он сказал «нет». Что ж, нет так нет. Со всеми вытекающими.

Трагедия была еще в том, что умер директор автозавода, Лихачев, очень влиятельный человек. Был бы он жив – ни за что не позволил бы, чтобы Эдик сел. Подставили его. Вообще, не пойми что творится в нашем отечестве. Сами себе плохо делаем, а потом жалеем.

Я общался и со Стрельцовым, и с Севидовым и понял, что в заключении труднее было Эдику. Юрка моментально нашел со всеми общий язык, его приняли и воры в законе, и другие заключенные. А Стрельцов поначалу повел себя немного неправильно, и его немножко побили. Но потом все устаканилось.

* * *

Молодой Севидов был парень дерзкий. У Нетто же все в игре должно было через него крутиться, тогда все молодцы. А начало атаки у нас обычно было простое. Маслак очень здорово, сильно и точно, выбрасывал мяч. Он метров на сорок бросал его на фланг Крутикову, тот пасовал Нетто – и пошло-поехало.

И однажды против «Торпедо» Крутиков, у которого была сумасшедшая скорость, посмотрел на Игоря – но не отдал, а ринулся с мячом в свободную зону!

– Лохматый, ты куда?! – орет Нетто.

Крутиков бежит, потом отдает Хусаинову. Гиля видит свободную зону справа, обыграл кого-то – и как рванул!

Теперь Нетто уже ему кричит:

– Отдай!!!

Со всеми возможными в такой ситуации характеристиками, конечно. Мы с Севидовым хохочем, хотя игра серьезная. И тут мяч доходит до штрафной, Гиля пасует Севидову – и тот с места левого инсайда бьет в штангу. Все по делу, здорово дошли до ворот.

И тут, когда Севид не забил, Нетто на него понес:

– Ты, пижон е…! Глиста!

Юрка развернулся и послал его на три буквы, назвав еще и старым.

Выиграли в итоге, приходим в раздевалку.

– Николай Петрович, – возмущается Нетто, – не могу с этими м…ками больше играть. Меня Севидов на … послал.

Старостин выслушал его и спокойно говорит:

– Игорь, ну мы же выиграли матч.

– А вы что, считаете, что если мы выиграли, то меня на … посылать можно?

– Если тебя каждый раз Севидов будет посылать, а мы будем выигрывать, я это буду только приветствовать!

– Вы такой же м…! – орет Игорь уже на Старостина.

Все смеются, включая самого Николая Петровича.

Или вот еще традиционная история. День игры. К нам в дверь стучатся. Все уже позавтракали, зарядку сделали, и Игорь Александрович орет в коридоре Тарасовки:

– Никита, что за дела? Кого набрал? Чего эти пижоны спят?

А время – десять утра, и мы действительно спим. До двух ночи разбирали, как нам играть против «Торпедо», на нервах все.

Старостин и Сальников ему говорят:

– Игорь, успокойся, да они без зарядки выйдут и «Торпедо» обыграют, оставь ты их в покое. Ну, выйдут в двенадцать часов, побегают…

– Вы их распустили, Николай Петрович!

Глаза открываем, сонные, выходим. Севидов ворчит на Нетто:

– Ну что ты орешь, спать не даешь?

Выходим на улицу, вся команда смотрит. Я ка-ак рвану через все поле, чтобы он успокоился! Севидов опять поворачивается к Нетто:

– Пока ты рот разинул – он уже на той трибуне…

Игорь Александрович расслабляться не давал. И на самом деле был прав – на зарядку люди до девяти утра все-таки должны выйти, нечего храпеть. А мы были молодые, не понимали этого.

«Дело Севидова» если и могло закончиться иначе, чем десятью годами заключения, то только если еще хуже для Юрки. Академик Келдыш вообще просил расстрела. Могли поменять статью и дать «вышку» за преднамеренное убийство. В Советском Союзе если уж расстреливали директора Елисеевского магазина – что угодно могло произойти. А здесь первый человек страны по ракетному топливу!

Это же секундное дело. Старый академик Рябчиков вдруг решил перейти дорогу на Котельнической набережной. Два телохранителя рты разинули, а Юрка не среагировал и со светофора рванул…

Хотя умер-то Рябчиков не от того, что Севид на него наехал. Сын академика, болельщик «Спартака», в Тарасовку приезжал к нам и говорил, что умолял мать простить Юрку – ведь отец скончался не от полученных травм, а от разрыва сердца во время операции. С анестезией переборщили.

Но Юрка поддатый был. Мы с халтуры приехали. Получили в тот день в клубе хорошие деньги. Офис «Спартака» тогда располагался на Красносельской. В Брянске сыграли товарищеский матч при полном стадионе, «окно» у нас в чемпионате было. Там нам прилично заплатили, но перечисление сделали по срочной почте через клуб.

Приезжаем в Москву, нам говорят: езжайте в «Спартак» – получите деньги за эту товарищескую игру и премиальные за последние победы в первенстве Союза. Получили много, и Юрка говорит мне:

– Поехали, погуляем.

– Не могу, меня жена ждет, уже договорились.

В итоге они поехали с Володей Янишевским. Доездились…

В те времена премиальные давали в зависимости от посещаемости матча. Высчитывалось так. Если в Лужниках 25 тысяч зрителей и больше – это полный сбор. То есть в случае победы мы получаем сто процентов премиальных – 72 рубля с копейками. Проигрыш и ничья – ноль, хотя я застал еще два года, когда за ничью треть платили. А если на стадионе меньше 25 тысяч – в зависимости от того, сколько. Например, при 18 тысячах получали 61 рубль.

Считаю, Севидов после выхода из заключения мог вернуться на прежний уровень. Он и хотел продолжить карьеру в «Спартаке», но его Симонян не взял. Может, им со Старостиным сверху так сказали… В результате Юрка отправился к отцу в «Кайрат», и они вышли в высшую лигу, а он забил больше всех. Тогда он заиграл, как раньше.

КГБ запрещал игрокам «Спартака» писать письма Севидову в зону. И когда вначале писали, там читали и предупредили – чтобы больше, ребята, такого не было.

Юра был тренером, еще когда играл! Все видел, все понимал. А в том, что не получилось с тренерской карьерой, сам виноват. Пошел во все тяжкие, начал немножко неправильно вести себя в бытовом смысле. Хотя тренировал рязанский «Спартак», ярославский «Шинник», другие команды.

При этом был очень справедливым и честным человеком, мог подойти к любому первому секретарю обкома и поставить вопрос ребром. Это многим не нравилось. Рядом с ним не было человека, который мог бы ему подсказать, как себя вести в качестве главного тренера – там повежливее, тут подипломатичнее. А футбол он понимал потрясающе, секретов в нем для Севидова не было. Это, конечно, от отца пошло, от Сан Саныча.

Гиля Хусаинов обожал джаз и блюз. Юра тоже все время мурлыкал Луи Армстронга, Фрэнка Синатру. Балдел от них, пластинки с Запада тащил. Мне же говорил:

– А тебе только Лидию Русланову слушать…

* * *

Из «Спартака» я ушел в двадцать пять лет. Но и начал рано – в восемнадцать. И эти годы провел с большой пользой – по одной медали каждого достоинства, два Кубка… В первых еврокубковых матчах команды в истории отдал две голевые Юрке Семину. Есть что вспомнить. Может, недоиграл года два в «Спартаке», зато оставил хороший след в Воронеже и Ярославле. Недавно вот ездил в Ярославль – народ меня встречал и целовал. Великое счастье, когда люди тебе пишут: «Спасибо за все». В Москве пять команд, люди разбалованные. А там – одна. И они все очень хорошо помнят.

Меня вместе с Семиным, Дикаревым и Корнеевым отчислили из «Спартака» в октябре 1967 года после матча в Алма-Ате с жесткой формулировкой «для оздоровления коллектива», потому что мы там на повышенных тонах разговаривали, и Никита Палыч нас отстегнул. Тренер всегда прав, но это потом понимаешь. К Симоняну за то отчисление у меня нет никаких вопросов. Он как был принципиальным, порядочным, честным человеком, так им и остался. Где-то мы не добежали, недоработали, но амбиций было много. Вот и было принято такое решение. Ребята рассказывали, что Николай Петрович пытался ситуацию сгладить, но не получилось.

Решение было чисто футбольным. Года два не встречались, а когда увиделись – обнялись, и все в порядке. На обиженных воду возят. А то, что мы сделали вместе, осталось с нами навсегда. Сейчас мы в отличных отношениях.

Думаю, что Симонян правильно сделал. Потому что надо было что-то менять. Команда просела, немного зажралась – в том числе и мы, наверное. А через два года после нашего ухода выиграла чемпионат. Значит, тренер был прав.

Вначале я ушел в ЦСКА. И поиграл бы там, если бы не порвал ахилл. Всеволод Бобров сказал мне: не дай бог, после этого ты не заиграешь, и я, мол, не хочу, чтобы ты, перейдя из «Спартака», оказался лишним. После этого звали в «Зенит», в «Шахтер», но внутри что-то щелкнуло – не хотел играть против «Спартака» в высшей лиге. И уехал в воронежский «Труд».

Семин после нас попал в московское «Динамо» и заиграл на хорошем уровне. А мне Логофет много раз говорил: вернись, тебя возьмут с удовольствием. Но я уже считал, что добился всего, чего мог добиться как футболист. Скорость начала падать, то, что раньше давалось легко, стало получаться уже с немалым трудом. Зато обыграл в Воронеже «Спартак» на Кубок, стал автором единственного гола! Причем в чемпионском для спартаковцев 1969-м.

Два дня играли, с переигровкой! У «Спартака» вся будущая чемпионская основа была – Кавазашвили, Логофет, Папаев, Калинов, Хусаинов, Осянин, Ловчев… Женька все время плачется, когда вспоминает:

– Ну как?!

– А просто, Жень: взял и ударил.

Я играл против Логофета, и он меня повалтузил. Ноги потом недели две болели – обработал Генка их хорошо. А после игры подошел ко мне и сказал:

– Иди, извинись перед Симоняном. Тогда с нами уедешь и вернешься в команду.

– Никуда не пойду, – отвечаю. – Мне не за что извиняться.

Самолюбие еще било через край. Но я об этом не жалею.

Как Воронеж гулял после той победы! Страшно вспомнить! Дошли потом до четвертьфинала и проиграли будущему победителю, «Карпатам» из Львова.

Для «Спартака» шестидесятых самыми принципиальными были матчи с «Торпедо» и киевским «Динамо». Но за пределами поля – дружили, с теми же киевлянами. Никакой злобы ни у нас к ним, ни у них к нам не было. Тот же Лобан был очень хорошим мужиком. До последнего дня с Генкой Логофетом дружил. И Базиль, Олег Базилевич. Да все хорошие ребята!

Почти все наше поколение «Спартака» шестидесятых рано ушло. Мне все-таки кажется, что это из-за неправильного образа жизни. Многие мои друзья, видимо, хотели догнать то, что они упустили в молодости из-за сборов, режима и так далее. Решили компенсировать, когда закончили с футболом. Сколько людей из-за водки раньше срока ушли на тот свет! Из всего чемпионского состава 1962 года остались Сережа Рожков, Володя Петров да Толя Коршунов.

И я.

* * *

Теперь нет и Рейнгольда. И его не похожие ни на чьи, колоритно приправленные матерком, истории, лихая бескомпромиссность, кристально честные оценки, пусть даже часто и ошибочные – все это осталось в прошлом.

Но если его, это прошлое, не помнить – и будущего никакого не будет. Ни у «Спартака», ни у нас.

Анатолий Крутиков. «После вылета из Высшей лиги год не выходил на улицу»

Когда я в 2010 году задумал первое издание «Спартаковских исповедей», этот разговор счел обязательной программой. Знаменитый спартаковский защитник, игрок сборной СССР, выигравшей в 1960 году первый в истории чемпионат (тогда – Кубок) Европы, стал тем самым тренером, с которым «Спартак» единственный раз вылетел из высшей лиги. На одной чаше весов – громадный успех, на другой – беспрецедентный провал. Как это могло произойти, чувствует ли человек себя виноватым, и если да, то в чем? Вопросов было – миллион.

Но легко сказать, а гораздо сложнее сделать. Трудность заключалась в том, что Анатолий Федорович – человек довольно замкнутый, интервью давать не любитель. Плюс к тому он, тогда – 77-летний, был очень нездоров, и болезни не на шутку разыгрались в начале осени, после возвращения с дачи. К идее разговора он поначалу отнесся с интересом, но потом захворал. Причем боли были такими сильными, что ни о какой беседе и речи быть не могло. Он даже ходил с трудом…

Я готов был ждать столько, сколько требуется. Периодически звонил его жене Людмиле Николаевне – и однажды услышал: «Сегодня были у врача. После укола у Анатолия Федоровича и боли отступили, и настроение поднялось. Приезжайте!» Вскоре я был у него на «Семеновской». И теперь, когда Крутикова уже с нами нет, понимаю, как прав был в своей настойчивости, даже если воспоминания доставили собеседнику не меньше, а то и больше неприятностей, чем удовольствия.

Это было одно из самых необычных интервью в моей жизни. Потому что прошло оно в форме диалога родных людей – мужа и жены. Людмила Николаевна дополняла рассказ Анатолия Федоровича, порой высказывала свою версию, Крутиков начинал с ней спорить… И все это было искреннее и настоящее.

Подумать только: жена говорит о том, что Николая Старостина от команды отодвинули профсоюзы, а муж возражает – нет, мол, Люся, это была моя собственная инициатива. Хотя уж что было бы легче, чем после провального результата списать одно из самых спорных своих решений на безымянных профсоюзных деятелей. Кто бы проверил?

Видно было, что Крутиков своих убеждений придерживается до конца и не хочет прятаться ни за чьи спины. За одно это он заслуживает уважения.

Но уж конечно, не только за это.

* * *

– Все – и победа в Кубке Европы, и вылет в первую лигу – часть моей жизни, – убежден Анатолий Федорович. – Я ни от чего не отказываюсь. Кто живет без ошибок? Правда, бывают ошибки, зависящие от тебя, а случается, что кто-то помогает ошибиться. Со мной, считаю, произошло последнее, но говорить об этом не хочется…

– А если говорить о финале Кубка Европы против югославов, – меняет акцент Людмила Николаевна, – то его Толя помнит смутно – все-таки полвека назад это было. Недавно, говорят, его первый раз в истории по телевизору показывали – в 1960-м был только радиорепортаж. Но никто нам об этом не сообщил. Или мы на даче были?

Правда, даже если бы и сообщили, что толку – спутниковой «тарелки» у нас нет. А ведь Толя очень хотел бы тот матч увидеть. Помнишь, ты вспоминал, как еще до Вити Понедельника мог забить золотой гол в дополнительное время? Давай, напрягись!

– Да, еще писали, что я ударил в «девятку», а вратарь блестяще сыграл и взял мяч. Но сейчас и половины тех событий не помню. Празднеств особых не было. Сейчас было бы столько шума, а тогда все восприняли как должное. А заплатили за золото, кажется, по сто долларов.

Иногда вот с женой просматриваем энциклопедию «Спартака». Прочитаем о каком-то матче – и что-то вспоминается. Скажем, что спартаковцев в том финале Кубка Европы всего двое было – Нетто да я.

– А Масленкина разве не было?

– Нет, Люся, не было[9].

– Часто садимся вечерами – и говорим о футболе, которому отдана вся наша жизнь. Мы ведь с Анатолием Федоровичем пятьдесят пять лет женаты. А знакомы вообще с детства – в одном месте жили. Еще когда он за «Химик», заводскую команду дорогомиловского химкомбината, в начале пятидесятых играл, я через Москву-реку бегала смотреть!

Как-то вспоминали «Спартак» тех лет, в который Толя пришел. Они где-то с 1955 года одним и тем же составом играли. И, когда муж оказался в команде, были все друг другу как родные. У них даже споров уже никаких не возникало! Если Нетто что-то сказал – возразить никто не мог.

– Это считалось как должное, – поясняет Крутиков. – Такой был у Нетто авторитет. Правда, когда я получал мяч от вратаря и делал длинные переводы на Татушина или Исаева, он говорил мне: «Куда отдаешь? Они играть не умеют!» Мне не верилось: ведь эти люди – олимпийские чемпионы!

На меня Нетто с какого-то времени кричать перестал. Когда однажды я перевел мяч Татушину, он что-то грубоватое сказал, поскольку по привычке времен ЦСКА я использовал длинные передачи, а капитан «Спартака» признавал только короткий пас. Но мне удалось достаточно быстро перестроиться.

А тогда ответил Нетто: «Я же тебе часто отдаю мячи. А если будешь так на меня шуметь – больше не отдам». И – как отрезало. Больше всего Нетто боялись двое – Ильин и потом Хусаинов, они ему вообще не отвечали. А может, просто молчаливыми по характеру были. Я же совсем другой человек. Меня боялись все, вот, даже жена.

– Сосед по даче остерегался к нам приходить, потому что ему сказали, что Толя не выпивает, и вообще он сердитый и может послать куда подальше, – вторит Людмила Николаевна. – Даже в деревне, где нравы простые, его считали суровым. Но все дело в том, что он моментально ложь чувствует, даже мелкую. Я за всю жизнь ни разу не смогла Толю обмануть. Поэтому, наверное, его и боялись.

– Есть у меня на это дело чутье, – объясняет Крутиков. – Считаю себя справедливым. Никогда плохого не скажу о человеке зазря. Но если чувствую, что должен сказать правду – скрывать не буду. Зачем себя и других обманывать? И в «Спартаке», кстати, ребята это оценили. Я не принадлежал к их поколению, они были старше, но приняли меня по-дружески, не отчужденно. Сразу же стал членом команды.

Каким сплоченным тот «Спартак» был – просто удивительно! И даже до сих пор Исаев и Ильин всегда сидят на каких-то событиях рядом, идут вместе. Обязательно встречаются в метро, один другого ждет. Симоняна-то на машине отвезут и привезут, а мы все идем в метро, хромаем…

Хотя было у меня одно опасение, как меня в «Спартаке» примут. Играя за армейцев против Бориса Татушина, я однажды не сдержался и дал ему за его хитрости на поле пинка под зад. И сам ушел с поля, не дожидаясь удаления. Дисквалификация, думал, будет серьезная – спартаковцы-то перед тем как раз стали олимпийскими чемпионами. То есть Татушин – звезда, а я – мартышка.

Одним из тренеров у нас был Всеволод Бобров. И вот он приходит на тренировку и говорит: «Ну ты, Лохматый, оправдали тебя!» Меня все Лохматым звали, потому что у меня были густые волосы. Ни одной игры дисквалификации не дали! И это было справедливо, поскольку маленький Татушин подставлялся под меня, крупного. Чем и разозлил.

Но когда я пришел в «Спартак», Татушин как раз из него ушел – в Кишинев. Однажды мы играли там, он улучил минутку и сказал: «Пожалуйста, не подключайся!» Уже не мог за мной гоняться.

– Друг у него в «Спартаке» всегда один был – Гиля Хусаинов. Толя ведь в команде особо не общался, всегда в семье был. И так везде – никаких знакомств полезных не заводил. Сейчас думаю: надо бы по медицинским делам к кому-нибудь обратиться, а не к кому. Потому что мы всегда вели замкнутый образ жизни.

Утром он уезжал на тренировку, а я делала что-то по хозяйству. К обеду возвращался – а он любил, чтобы все было горячим. И в Тарасовке повара были в курсе, что ему теплое нельзя давать, а только прямо с огня. Меня тоже выдрессировал, причем ни минуты не любил ждать. Чувствую, вот-вот должен подъехать, подхожу на кухне к окну и смотрю на дорогу. Только выходит из-за угла дома – зажигаю газ. Он ест, ложится на софу, кладет подушки под ноги – и до отъезда на следующую тренировку. Мы с дочкой ему даже оценки за игры ставили. В шутку, конечно – как он мог всерьез относиться к нашим оценкам?

– Да, время я дома проводил. А летом – в деревне, куда семья переезжала. Заканчивалась игра, садился в «Москвич» и дул в деревню – к детям, жене, бабкам… Бывало, попросишь у Симоняна или Гуляева пару деньков, чтобы отдохнуть – и опять за работу. О том, чтобы друзей влиятельных находить, никогда не думал. Может, не прав был?

А с Гилей мы всегда дружили. Потом я и в Нальчик его пригласил тренером, и в «Спартак». И когда стал директором детской спортивной школы в Подмосковье – тоже. Он и капитаном «Спартака» стал после меня. Команда меня выбрала, но когда надевал эту повязку, становился скован в игре. Пришел к Симоняну и сказал: все, больше я не капитан. Тот просил не волноваться, но это было бесполезно.

А Гиле, этому татарчонку, понравилось! Он был очень добрый, но у всех этих коротышек всегда слабость такая: они хотят больше и больше. Не знаю, как у него командовать получалось, но его все очень уважали. Не было такого человека, который бы к нему плохо относился. Если за чем-то обращались – никому не отказывал. Столько помогал всем – достать что-то, привезти…

И музыку очень любил. У него куча пластинок была, и в поездки он всегда брал маленький магнитофон. Мы с ним на выездах вдвоем постоянно время проводили – так он то и дело звал какую-то новую музыку послушать. А мне медведь на ухо наступил. Он обожал джаз и блюз, часами мог их слушать. И даже собачку свою назвал Джазиком. Как его жаль, Гилю покойного…

* * *

– Толя, хоть и чемпион Европы, за сборную всего девять матчей сыграл. Когда он уже за ветеранов бегал, Гавриил Качалин его увидел и сказал: «Толя, ты явно недоиграл свое!» Он ответил: «Так вы же и не дали!» Не взял его в сборную на чемпионат Европы в 1964-м, когда муж был в самом соку. Наверное, все из-за характера Анатолия Федоровича.

– Я за свою откровенность в ЦСК МО еще пострадал. Из нападения, где начинал, тренер Пинаичев перевел меня в защиту, и я там уже привык играть. Когда вместо него вернулся Аркадьев, армейцам не хватало нападающих. А быстрее меня в команде никто не бегал. Мы поехали на матч в Австрию, Аркадьев поставил меня слева в атаке, и я, хоть и не забил, сыграл хорошо. Журналисты назвали меня «метеором», тренер показывал мне эту газету. И сказал, что теперь буду играть левым крайним.

Я ответил: «Борис Андреевич, буду играть только левого защитника». А поскольку к тому времени уже был офицером, со мной церемониться не стали и отправили во Львов, в команду Дома офицеров. Тренером был знаменитый вратарь Владимир Никаноров, с которым мы были знакомы по ЦСК МО, где он в дубле заканчивал, а я – начинал.

Он увидел меня: «Толя, ты что здесь делаешь?» Объясняю ситуацию. Спрашивает: «И чего ты хочешь?» «Меня приглашают “Торпедо” и “Спартак”. В Москве и отец с матерью, и жена с дочерью. Зачем мне их всех сюда тащить?» Тогда Никаноров пошел к начальнику округа генералу Бабаджаняну, и тот отправил меня в Москву. А Старостин потом переход уладил. Но если бы не Никаноров, может, так бы никуда из армейской системы и не ушел.

Через год, когда уже играл за «Спартак», а Аркадьев был тренером олимпийской сборной, он меня туда взял. Причем там не было ни одного армейского игрока. Я это к тому, что даже великие тренеры могут ошибаться.

– Толю за его стиль игры – с постоянными подключениями к атакам – все тренеры старшего поколения ругали и называли авантюристом, – добавляет Людмила Николаевна. – И Аркадьев, и Качалин считали, что он самовольничает. А он всегда назад успевал вернуться – так бегал!

– Методик-то зарубежных наши тренеры тогда не знали – не то что сейчас! Гуляев в «Спартаке» не ругал и не хвалил, а просто за мной наблюдал. И когда ему говорили: «Ты что в команду афериста взял?» – молчал. А на следующий год на моем счету уже было пять или шесть мячей. Когда при Симоняне Юра Севидов у нас был лучшим бомбардиром, он всегда говорил: «Если бы не Толя, разве бы мне удалось столько забить?» Я Юре на дальнюю штангу передачи как на блюдечке отдавал!

– Когда он шел в атаку, стадион просто ревел! Каждый раз болельщики чего-то ждали.

– А когда я закончил, Женя Ловчев на моем месте продолжил так же играть. Но тут еще важно, что Симонян такие подключения поощрял. Кстати, ни у одного из спартаковцев тех нескольких поколений тренером не получилось стать, кроме Никиты. Хотя пробовали все. Он был моложе других тренеров, не был зашорен на старых схемах и понимал, что если у игрока есть запас энергии, то нужно дать ее выплеснуть.

– А энергии у Толи тогда много было! Он ведь очень спортивным парнем рос. После войны все занимались спортом, а жили мы на Ленинских горах, то есть зимой на лыжах гоняли все время.

– А еще я бокс любил. Даже сейчас, если показывают Кличко или еще кого-то, меня от телевизора оторвать невозможно. Футбол, кстати, в детстве нравился меньше, чем лыжи и бокс. Симпатично было «Торпедо», – но не сказать, что сходил от него с ума.

А заниматься футболом стал случайно. Напротив Ленинских гор был стадион «Химик», и мы как-то пришли туда с товарищем. И у них в команде не хватило игрока. Поставили с левого края – и я два гола забил. После этого уже не отпустили. Играл за юношескую, молодежную команду химкомбината, а потом взрослую в класс «Б» взяли. Там меня армейцы и присмотрели.

* * *

– В «Торпедо» не пошел потому, что игра спартаковская больше нравилась. Хотя условий-то особых «Спартак» не предлагал – зарплата была 1200 рублей дореформенными. А вот к «Динамо» я всегда негативно относился.

«Спартак» к тому же быстрее сделал предложение. Я уже дал добро, и слово свое взять назад не мог. В «Торпедо» тогда был знаменитый тренер Виктор Маслов, но он немного опоздал. И еще кое-что повлияло на мой выбор – в «Торпедо» обстановка была страшная. В том смысле, что Эдик Стрельцов и компания были любителями поддать, а я – ни-ни. В «Спартаке» же народ собрался солидный – Симонян, Сальников… Если честно, большей частью даже из-за этого решил пойти в «Спартак», побоявшись, что в «Торпедо» собьют с пути истинного. Хотя армейцам же это не удалось! А там – пили. Ох, как пили! Но те же Демин, Бобров выходили и забивали. Закон был такой: если пьешь, то и играй как следует.

– Послевоенное поколение игроков любило это дело. Однажды после сезона пришли под градусом к нам домой. Открываю дверь, и целая гвардия вваливается: Демин, полузащитник Саша Петров, которого Толя очень любил… А у нас только дочь родилась, ей три месяца, я вся в заботах – жили-то мы в одной комнате. Вошли – и тут же стали смеяться надо мной, поскольку у меня на ногах были Толины кеды (а у него самого – тапочки). Саша заявил: «Ну понятно, почему нам тренироваться не в чем!» Но я не злилась – все это по-доброму было. Раньше народ вообще более доброжелательный был.

– Может, они и сейчас такие, ты же не знаешь! – возразил Крутиков. – Но вернусь к тому, как в «Спартак» перешел. Приехал из ссылки во Львов и пришел на матч спартаковцев в последнем туре. Старостин меня заметил: «Ну-ка иди сюда, красавчик!» Договорились встретиться завтра, я пришел в церковь на Бауманской, где тогда клуб находился. И все быстро решили.

Так «Спартак» стал моей родной командой, которой и по сей день остается. Я – спартаковец, и все мои любимые футболисты – спартаковцы. Вот у меня фотография Черенкова. Всегда его любил не только за игру, но и за то, что у него трудности со здоровьем были – сколько человеку преодолеть пришлось! И он меня любит. Когда встречаемся, Черенков всегда ко мне подходит.

К ЦСКА я равнодушен, даже к «Локомотиву» теплее отношусь – один из внуков за него болеет, хоть спортивными танцами в «Спартаке» занимается. Известный журналист и спартаковец Борис Духон меня этим при встречах попрекает. А внук к «Локомотиву» переметнулся после того, как его любимец Сычев туда перешел.

– В прежние времена вся интеллигенция за «Спартак» болела, артисты всегда в раздевалку приходили, – вспоминает Людмила Николаевна. – А писатель Юрий Трифонов даже домой к нам приезжал! Мы тогда жили на Соколе, в пятиэтажном «спартаковском» доме. Жаль, не додумались взять автограф у него.

– И я у него дома был. Драматурга Арбузова тоже знал. Они на каждый матч «Спартака» приходили. Умные люди, конечно. Но меня эти знакомства не так чтобы очень вдохновляли, хвалебные речи даже знаменитых писателей мне не были особо нужны. Сам себе цену знал. Артисты в основном с Андреем Петровичем Старостиным дружили. Он и выглядел не как футболист, а как этакий барин. Андрей был открытым, а Николай – хитрющим. Оба, правда, называли меня на свой манер – Анатоль. Это была старостинская порода.

– А с Николаем Петровичем у них не складывалось с самого начала. Я на стадионе всегда сидела среди массы народа, слушала очень много разного, в том числе и про наши с Толей отношения, и еле сдерживалась. Говорили, что он грубый, дома пьет, жену бьет – чего только не мололи!

То, что якобы пьет, было не без подачи Старостина. Когда нам ЦСК МО дал комнату на Зубовском бульваре, нашими соседями по коммуналке были племянники Семена Буденного. И у Люси, племянницы маршала, муж Женя работал в каком-то НИИ. Там состоялась встреча со Старостиным. Это было в 1959-м, когда Толя только пришел в «Спартак» и команда играла плохо. Николая Петровича спрашивали – почему? Он сказал: взяли вот Крутикова, а он… И щелкнул пальцем по горлу. Женя не выдержал, встал и говорит: «Я его сосед, живу с ним в одной квартире – он вообще не пьет!»

Мне кажется, у них оттого не очень хорошие отношения сложились, что у Анатолия Федоровича характер прямой, твердый, а Старостин таких людей не любил. Кто его боготворил, в рот ему смотрел – тех и он обожал, а Толя не из таких.

– Николай Петрович, конечно, настоящий спартаковец и многое сделал для команды. Песни о нем сегодня поют во многом справедливо, – рассуждает Крутиков. – Но душа его мне не нравилась. Какая-то в ней была подлянка. Я сразу чувствую это. Мне достаточно посмотреть на человека, чтобы понять, одно у него дно или два.

Однажды поехали на сборы в Болгарию. А вернувшись, через день должны были играть в Алма-Ате. Перелет далековатый получался. И Старостин, наверное, не только ко мне, но и ко всем игрокам обращался. Спросил: «Анатоль, как мы должны – сразу в Алма-Ату полететь или сначала домой заехать?» – «Николай Петрович, мы же целый месяц дома не были!» Он объясняет: «Боюсь, что они дома нажрутся» – «Молодежь, может, и да, но мы-то, играющие, не будем!»

Старостин прислушался. Потом приезжаем в Алма-Ату. И рано утром в день игры ко мне приходит кто-то из работников команды: «Пошли на зарядку».

Отвечаю, что спать хочу – разница же во времени! Прогнал его. Тот доложил, что Крутиков отказался идти на зарядку. А я ее вообще никогда не делал. Уж насколько требовательным в ЦСКА был Бобров – и тот спокойно к этому относился. И он, и другие тренеры видели, какой огромный объем работы в игре выполняю. Зачем мне еще и на зарядку силы расходовать?

На установке – Гуляев и Старостин. Николай Петрович говорит: «У нас есть люди, которые вообще к матчу не готовятся», – и на меня указывает. Намек был понятен. И это он мне сказал – человеку, об отношении которого к делу все знали! Во мне все закипело: «Вы мне говорите о том, что я режим нарушаю?! Николай Петрович, вы на кого поперли?!» При всех сказал, потому что он был не прав. От продолжения истории меня спасло то, что в той игре забил. Но он запомнил.

Хотя в книге «Звезды большого футбола» написал обо мне здорово, автограф оставил: «Дорогому однополчанину Анатолию Федоровичу Крутикову с особым чувством. Николай Старостин. 12.02.1968 г., Москва».

– Старостин очень нравился женам футболистов, – рассказывает Людмила Николаевна. – Если бы не его особые отношения с Толиком и не сталкиваться с ним по каким-то делам, то внешне – чудесный! Женщины на него просто гроздьями вешались! Обходительный, вежливый – по сравнению-то с нашими бедолагами. Кто их воспитывал, послевоенное поколение? А у Старостина воспитание было еще дореволюционное.

– Он же прошел такую жизнь! И успехи, и контакты с большими людьми, и тюрьму – что, кстати, чувствовалось. Знал, как ко всем подход найти. И к женщинам тоже.

– Связей у него было – море. Он в Моссовет приходил как в дом родной. Что хотел – то для него и делали. Вроде начальники – но не он их боялся, а они его. Когда Толя играл, Старостин уже немолод был и все на бумажку всегда записывал. Так муж стал мне постоянно говорить: «Записывай все, как Старостин!»

* * *

– Место в основном составе «Спартака» я завоевал легко. У Огонькова болезнь была какая-то, и он, знаменитый защитник, не был реальным конкурентом. В 1958-м «Спартак» стал чемпионом, а на следующий год занял только шестое место. Дело понятное: за четыре-пять лет, проведенные одним и тем же составом, команда все, что могла, отдала. Настало время для смены поколений, и поэтому я быстро стал основным игроком.

Читал о себе, что в молодости играл грубо. Не помню такого. Почему тогда у меня столько травм, а я ни одной серьезной не нанес? Не Рогов все-таки, который при мне Сальникова сломал, когда тот его, низкорослого, назвал «шибздиком». Вот мои ноги: здесь шипом стопу прокололи, что аж кость выскочила; отсюда во время матча с «Торпедо» фонтан крови бил; тут вот теперь вена вырвана… Суставы все разбиты, межпозвоночную грыжу удалили. Головами с одним венгром стукнулись – и потом с сосудами началось. Все болит!

– Сейчас футболисты бог знает сколько восстанавливаются, а у Анатолия столько травм было, но ни разу не случалось, чтобы он долго не играл. Из-за этой спешки он и играть закончил. Ему ахилл порвали, он вроде восстановился, но хирург просил не спешить. А ему, хоть лет уже и много было, играть хотелось. И он поехал на весенние сборы «Спартака» в 1969-м. Там ему еще раз во время игры в баскетбол порвали тот же ахилл. И с большим футболом он закончил.

– Хотя мог вернуться. Когда второй раз выздоровел и стал играть за ветеранов, меня увидел Лобановский. Он тогда заканчивал карьеру в «Шахтере» и был почти как тренер. Мы с ним ладили, и ему так понравилась моя форма, хотя мне уже тридцать пять стукнуло, что он сказал: «Толя, приходи ко мне! Долечим, все сделаем – еще поиграешь». Но желания у меня так и не появилось. Как вспомнил все эти сборы, режимы – пропади они пропадом. Не пошел.

Чтобы я кого-нибудь ударил умышленно – в жизни такого не было. Мы с крайними нападающими годами соперничали и с уважением друг к другу относились. С Метревели или Численко всегда интересно было в скорости посоревноваться. Мы знали, что все будет честно. Если меня обыграли и соперник убегал к воротам – ни за что его сзади по ногам не ударил бы и за футболку не схватил бы! Тогда это считалось в высшей степени неприличным.

– Сейчас в ЦСКА играют братья Березуцкие, так Толя их бандитами считает. Потому что, если их обыграли, они обязательно нарушат правила.

* * *

– За десять лет в «Спартаке» завоевал всего одну золотую медаль, а спроси, обидно ли мне это – я и не скажу. Не думаю об этом. У меня к славе любви нет – деревенский же мужик. И сам, и «Спартак» при мне, думаю, выжали все, что могли, до конца. Золото, два Кубка СССР, два серебра, две бронзы. В то время как раз Киев вовсю заиграл. Вот вымпел висит, на нем все мои медали приколоты.

– Этот вымпел – память не столько об успехах Толи, сколько о старшей дочери, которой больше нет, – говорит Людмила Николаевна. – Все эти медали у нас валялись в беспорядке, а она взяла и все на вымпел прикрепила.

– Да… Вот спортивные медали, а вот гражданские: «Честь и слава», «За заслуги перед Отечеством». А эту – «100 лет российского футбола» – сам Ельцин вручал.

– В начале 2010 года в «Олимпийском» был матч, посвященный 80-летию со дня рождения Нетто. Мы туда ходили. Там был Мишель Платини. И он Толю узнал! Они однажды в ветеранском матче друг против друга играли…

– А, помню! Это во Франции было. Он хотел меня обыграть, я же показал, что купился на его финт, а в последний момент в другую сторону переложился. Обхитрил – и мяч отнял. Я все-таки прилично старше него, и Платини долго смотрел на меня, удивлялся. Он же не знал, что я, Крутиков, Кубок Европы выигрывал! И, когда увиделись, он сам подошел, руку подал и даже обнял. Он, президент УЕФА, вспомнил эпизод из матча ветеранов!

– Все-таки Толя большим футболистом был, а у них такие вещи запоминаются. Мы с женой Вали Ивакина там сидели, и она говорит: «Ты посмотри – Платини Толю обнял!»

Зато в 1960-м, когда сборная после Кубка Европы приехала, всех игроков награждали орденами и званиями заслуженных мастеров спорта. И только об Анатолии забыли[10].

– Потом дали заслуженного, но случайно, – вспоминает Крутиков. – Столкнулся как-то после тренировки, усталый, с председателем спорткомитета. Тот спросил, как дела, на что я ответил: как был мастером спорта, так и остался. «Как так? Завтра все будет!» Самое интересное, что сделали красивую коробочку, передали ее Старостину как начальнику «Спартака». Но Николай Петрович вручил мне ее не перед командой, а чуть ли не в туалете.

– А вот рекомендацию для вступления в КПСС Старостин ему дал. В команду разнарядку прислали: два игрока должны быть членами партии. Посмотрели, кто постарше – и выбрали Толю.

Я всю жизнь ему говорила, что когда он возглавил «Спартак», то сделал одну главную ошибку. Его же тогда вызвали в профсоюзы. Сказали, что хотят видеть тренером только его. Так вот, Толиной с помощниками ошибкой было то, что они пошли на поводу у этих профсоюзов и сказали: с Николаем Петровичем работать не хотим. Если бы они оставили его хоть на годик, чтобы самим за это время как-то набраться сил, то вылета бы не случилось. Уверена в этом на сто процентов. А так они остались «голые», без поддержки такой мощной фигуры.

– Могу опровергнуть твои домыслы! – возражает Крутиков. – Я не взял Старостина не из-за того, что профсоюзы сказали – это просто совпадение, что у них желание было такое же. Мы все – Гиля, Варламов, Исаев – сказали, что хотим попробовать свои силы самостоятельно. Может, это меня и сгубило. Но от команды Старостина отодвинул не по подсказке профсоюзов, а по собственной инициативе.

Последние годы перед тем Николай Петрович всю свою обычную работу перепоручал Варламову. Потому что ему было тяжеловато двигаться. А сам сидел у себя в каморке на Красносельской. Ну что это такое?!

– Когда Толя стал тренером «Спартака», то столкнулись они как-то на лестнице, и Николай Петрович спросил: «Анатоль, почему ты не хочешь меня оставить?»

– Я ему прямо ответил: «Мы, молодые, хотим попробовать свои силы сами». Наверное, его обидел тогда. Но сколько же можно? Если бы он был порядочным человеком и думал о «Спартаке», то все равно помогал бы нам, зеленым. А он ни шагу не сделал в том году, чтобы помочь команде. Если ты родил клуб, если ты – его отец, неужели можешь стоять и спокойно смотреть, как твой ребенок гибнет? Я ему на первом собрании после окончании сезона так и сказал: «Не вы ли, Николай Петрович, помогли нам вылететь?»

* * *

– Когда я в 35 лет второй раз порвал ахилл, через какое-то время подошел Старостин: «Анатоль, мы хотим одного игрока пригласить в команду, а ставка занята». Ставок-то игроков основного состава было определенное число, а я, хоть и больной, ее получал. «Николай Петрович, дайте мне работу, – отвечаю, – и уйду без вопросов!» Вскоре Старостин устроил меня директором детской спортивной школы «Спартака», а знаменитого нападающего 1930-х Владимира Степанова отправил на пенсию. У того не было ступней обеих ног после того, как он попал под трамвай. И для Степанова, как потом выяснилось, я стал врагом, поскольку на его место пришел и деньги у него отобрал. Но я-то при чем, если Старостин мне такую работу подыскал?

– Когда Толя в школе работал, там братья Букиевские выросли. Они всегда звонят, с днем рождения его поздравляют.

– А потом в Нальчик позвали. В российском совете «Спартака» был мужик, который ко мне хорошо относился, на яхте нас катал. Он меня туда и порекомендовал, и я Хусаинова с собой взял. Гиля, живчик, мог прыгать и скакать, лично им все показывать. А мне хоть и было 42 года, как-то раз на спор обогнал самого быстрого футболиста на 50-метровке. Они все сильно удивились.

– Когда Толя играл в «Спартаке», он стометровку без шиповок за 11,2 секунды пробегал. Быстрее в советском футболе тогда не бегал никто.

– Я к тому времени институт закончил по специальности тренера-преподавателя. Правда, долго институт этот мучил – десять лет. Все, которые в «Спартаке» играл. Поблажек никаких не давали. Гимнастику сдавать – ужас какой-то. «Ласточку» делать… Даже спину как-то повредил.

– Два года в Нальчике для него стали шоком. Сначала-то его команда шла хорошо, но потом против нее стали жульничать. Он приезжал и говорил, что выиграть там можно только с чемоданом денег, а без чемодана в другие города и ездить нечего. Но работал как мог. Не хочу его хвалить, но задумок у Толи было очень много. Только осуществить их из-за уровня игроков было невозможно.

Несмотря на то что денег не было, как-то он ковырялся. Занял четырнадцатое место в первой лиге, высшее в тогдашней истории клуба. А ведь поехал туда заработать. Наобещали золотые горы. Но у него такой характер, что он всегда любит, чтобы все было по-честному. А там нужно было идти на какие-то махинации. Хотели дать ему бесплатно квартиру, чтобы продал и деньги себе забрал – а он отвечал: «Не могу, такому-то игроку жить негде, у него жена с детьми. Не нужны мне ваши квартиры!» И с машиной – то же самое.

– После Нальчика и возглавил «Спартак». Не жалею об этом и не проклинаю тот день. Я понял, что и неудачи в жизни человека бывают полезными, закаляют его. В конечном счете «Спартак», может, только выиграл от того, что вылетел: им начали как следует заниматься.

А я виноват в том, что взял команду, не зная, куда иду. Когда работал в Нальчике, не видел вообще, как они играют. Один раз только были у меня, товарищеский матч играли – еле-еле 1:0 выиграли. Но, когда меня в «Спартак» позвали, об этом и не вспомнил.

– Даже Гуляев прямо Толе сказал, что «оставил плохое наследство»! Команда просто никакая была. Он мне рассказывал: едва приехали на сборы, а некоторые игроки уже идут пьяные и девок за собой в номера тащат. Ужас!

– А еще меня сгубило то, что мне больше двух игроков не дали в команду взять! Причем юных – Хидиятуллина и Валерия Глушакова из ростовского интерната. Их позвал Иван Варламов, работавший с ними в юношеской сборной. И все!

Ярцева мне тогда не дали взять из Костромы. Приди он в «Спартак» – забил бы то, что мы не забили. Свежая кровь была очень нужна. Но как я его возьму, если лимит выбрал? В той же сборной, что и Хидиятуллин с Глушаковым, был еще хороший вратарь, но мне его взять уже не дали. Хотя голкипер нам был очень нужен. Прохоров перед сезоном попросился в Киев, я ответил: «Если приглашают – иди». Меня совершенно не впечатлял его маленький рост. А потом ему не разрешили там играть, и он стал проситься назад. Я только рукой махнул: «Иди тренируйся». Все равно в воротах никого не было…

Новичков взять не дали. Старостин мог бы помочь, да не помогал, отстранился. Как можно испечь бублик, когда нет муки?

Меня всегда брали, когда совсем некого было. В «Химик» позвали, когда игрока на поле не хватало. В ЦСК МО – когда потребовалось разогнанную «команду лейтенантов» заново собирать с миру по нитке. Из защитников в нападающие переделывать – давай Крутикова! И в тренеры «Спартака» – так же. А еще согласился ради семьи. Два года в Нальчике проработал. Семья – здесь, я – там. Надоело.

– А я не хотела уходить с работы ассистента режиссера на «Мосфильме». Потому что понимала: поработает он тренером – снимут, и опять безработный. А так хоть моя зарплата есть. Сама, кстати, очень не хотела, чтобы он в «Спартак» тренером шел. Толя, правда, сразу согласился, нисколько не сомневался.

– Люся, ты не права!

– Но ты же не сказал, чтобы тебе дали подумать! Только предложили – и уже на сборы скоро поехали. Я все равно думаю, что профсоюзы в отстранении Старостина главную роль сыграли. Они за что-то Николая Петровича не любили. Пока были другие тренеры, пробить его удаление не получалось, а тут сделали это твоими руками. Весь год мы сидели как на пороховой бочке. И звонки какие-то были: «Кто ты такой? Куда полез?»

– Не думал, что у меня сразу столько врагов появится. Чем выше человека поставят, тем больше у него завистников и тех, кто зла желает. Хотя вот, допустим, Симонян в раздевалку заходил, и отношения у нас остались хорошими. Он мне, по-моему, и посоветовал Осянина в центральные защитники перевести, когда у нас некому было там играть. И вначале у Коли все было хорошо, но в одном из решающих матчей, с «Черноморцем», он грубую ошибку сделал, и мы проиграли. Но когда мне шептали, что Осянин ошибся нарочно, я не верил и не верю. Он – порядочный мужик. И при встречах всегда говорит: «Толя, это случай!» То есть до сих пор то падение его гложет.

А вот Николая Петровича я в раздевалке за весь сезон не припоминаю. Да и вообще… Взять ситуацию с Романцевым. Ловчеву он не нравился, а Старостин был с Женей заодно. Мы должны были дать Романцеву квартиру – он с этим условием в Москву ехал. Но Николай Петрович вроде как забыл какую-то бумажку подписать. И квартиру Романцеву не дали, после чего Олег взял чемодан и уехал. Причем даже меня не предупредил – поскольку думал, что это все моих рук дело. А я вообще не в курсе был! Сейчас у Романцева уже осадка не осталось, он, когда видит меня, подходит и даже обнимает. А тогда даже не здоровался.

– Старостин не то что мизинцем в помощь команде не пошевелил, а даже тормозил любую такую помощь, – подтверждает Людмила Николаевна. – У Толи в телепрограмме «Человек и закон» работал друг еще со школьных времен. Он ужасно переживал то, что произошло в 1976-м, и многое знал. До нас только слухи доносились, а у него были сведения. И он все время говорил: «Толя, давай сделаем передачу, где всю правду расскажем». Но муж сказал, что столько лет спустя не хочет все это ворошить. Тем более что конкретных документов в подтверждение этой версии все равно не найти. Короче – отказался.

– Сегодня есть улица, названная именем Старостина. И что, мы будем срывать эту «вывеску»? И на самом деле он был очень заслуженный человек. Но возможности не дать упасть «Спартаку» у него были. А он ими не воспользовался.

* * *

– По ходу того сезона немало странных вещей происходило. Старостин повез Ловчева с Папаевым в какую-то редакцию, кажется, «Советского спорта». И в этой статье Ловчев сказал, что предлагает себя играющим тренером. Когда мы сейчас встречаемся, они с Папаевым всегда просят прощения за те вещи. Особенно Витя – он даже возьмет мою руку и держится за нее, потому что знает, что своим выступлением они сделали еще хуже, чем было.

Мне тоже было очень плохо. Столько лет отдал «Спартаку» как игрок и делал для него только хорошее, а тут вдруг взял и нагадил. Я же понимал, что это такое для наших болельщиков. У нас же такие фанаты есть – они готовы повеситься, лишь бы только их «Спартак» был на высоте!

Но много людей было против «Спартака». Все команды хотели нас сплавить! Надоели мы им всей этой народной любовью. Даже Лева Яшин, великий футболист и мужик хороший, тоже был рад, что мы вылетели. Я с ним встречался потом и чувствовал, что сожаления на этот счет у него нет. А Валька Иванов – тот, паразит, вообще сделал для нашего вылета все, что мог. Сдал игру в последнем туре «Арарату», чтобы нас утопить. Вот его «Торпедо» теперь за это и расплатилось.

– Он всегда говорил, что ненавидит «Спартак». Не тебя, Толя, и не других ребят, а «Спартак» как клуб.

– Когда чувствуешь, что все погибло, начинаешь искать любые пути к спасению. Перед матчем с Киевом у меня был разговор с судьей из Ленинграда, который тот матч обслуживал. Киеву очки были не нужны, «Арарат» мы в том году оба раза обыграли, он не заслуживал того, чтобы в высшей лиге остаться. Я все прикинул, подошел к судье, а он: «Анатолий, ты же знаешь, что это бесполезно». И стало ясно, что если мы сами не сможем что-то сделать, то нам никто не поможет.

Тогда подумал: может, у наших ребят есть друзья в Киеве? А они были и потом говорили: что же вы не обратились, мы бы помогли! И сказал Ловчеву: «Жень, ну что же нам делать? Может, пошлем кого-то к киевлянам и договоримся?» Но он сказал: «Федорыч, не надо». Эти его слова в памяти до сих пор. Я Ловчева тогда не понял.

А потом при счете 1:1 в наши ворота били штрафной. Колотов ударил, а игрок наш, по-моему, Гладилин, испугался и отвернулся от мяча. Мяч влетел в незащищенный вратарем Владющенковым угол. И все.

– Толя не хотел уходить после того сезона. Команда с ним вылетела – и он надеялся сам все исправить. Потому что он не трус, чтобы бежать с тонущего корабля. Вот только без помощи руководства ни он, ни кто-либо другой ничего бы не сделал.

– Да, я до конца бьюсь. Уволили меня не сразу. Поначалу остался тренером, но Старостины не могли с этим смириться. Андрей Петрович пошел к первому секретарю Московского горкома партии Гришину и начал доказывать, что Крутикова нужно менять. Тот спросил, кого они хотят. Андрей Петрович порекомендовал Бескова. И после этого меня уже освободили.

Николай Петрович ненавидел «Динамо», но Бескова – пусть даже руками брата – пригласил. Мы все поражены были этим поступком. Кстати, и с ним в конце концов расстался очень плохо. Тот поехал отдыхать, а Старостин ему в это время ножки-то и подрубил. Но тогда, в 1977-м, они с Константином Ивановичем хоть друг друга и не переносили, а работать вместе начали. Потому что у Николая Петровича было желание доказать всем, что это не он своим бездействием, а кто-то другой погубил наш «Спартак». Не случайно, когда команда возвращалась в высшую лигу, она била 12 пенальти.

– Впрочем, все это наши домыслы, – сворачивает обсуждение Людмила Николаевна. – Мы ничего не знаем, документов нет. А мнения у всех совсем разные.

* * *

– После 1976-го Толя целый год не выходил на улицу. Не хотел никого видеть и ни с кем говорить. Я даже боялась, что с ним случится что-то очень нехорошее – так переживал. Причем все держал в себе. Только летом увезла его на дачу, чтобы начал потихоньку дом ремонтировать и отвлекся. Но он и там, когда дом оббивал, в строгальной машине себе два пальца отрубил.

– Стыдно было болельщикам в глаза смотреть – поэтому и не выходил. А потом в Нальчик опять пригласили те же люди, с которыми я уже работал, за что очень им благодарен. Потому что в то время нам нечего было есть – одной небольшой зарплаты жены не хватало. Да еще малышки на руках! Никак не мог устроиться на работу. Сначала говорят: приходи. А прихожу через два-три дня – место уже занято. Потом оказывается, что туда перед этим мой «друг» заглядывал. И, наверное, все это не без его участия происходило, поскольку Старостин был очень сердит на меня за 1976-й. Ему падение в первую лигу, надо думать, тоже нелегко далось.

– Но в Нальчике Толя всего год проработал – не хотел там без нас жить. А потом несколько лет трудился в детской спортивной школе в Подмосковье и за ветеранов играл. Причем везде, где можно – едва ли не больше, чем когда футболистом был. Думаю, что и на этом Толя здоровье подорвал.

Ловчев правду рассказывает, что однажды, будучи руководителем спартаковской команды ветеранов, он уволил Толю по статье и с записью в трудовой книжке. Его все приглашали, и он поехал за другую команду играть. У спартаковцев подоспел матч, а его нет. Вот Ловчев его за прогул и выгнал.

Но надо отдать Жене должное. Когда у нас дочь Ольга умерла, он узнал об этом и передал нам денег. Толя тогда сказал: «Какой молодец!»

– Да, это с его стороны было благородно. Просто у него «закидоны» бывали иногда. Но человек он неплохой, искренний.

А со школой в Подмосковье мне помог бывший председатель российского совета «Спартака» Иванов Гриша. Много лет там проработал, ездил по разным городам, просматривали мальчишек из детдомов. Но там, как и везде, были сложности с деньгами, и тоже все развалилось.

– А потом уже и здоровье пошатнулось. Однажды нужно было делать операцию – ставить Толе новый тазобедренный сустав. Таких денег у нас не было, мне пришлось бегать и собирать. «Спартак», как всегда, отказал, но ветераны помогли. Особенно Ярцев – он напряг какую-то страховую компанию, и та нашла деньги. И Иван Варламов, который в то время работал где-то в Сибири. Он пришел проведать Анатолия Федоровича и дал нам 500 долларов. Хоть Старостин его в команде и оставил после Толиного ухода, с нами Варламов отношений никогда не рвал. А с Ярцевым интересно – они же с Толей никогда не работали, но взял человек и помог!

– Мы играли вместе за ветеранов, и у нас сложились хорошие отношения. Футболист всегда поймет футболиста, если они нормальные люди.

– Ах да, я же как-то ездила с ними во Францию, когда жен разрешили взять.

– Люся, хочу на Шавло поругаться. Он фонд помощи ветеранам «Спартака» возглавляет и хотел мне помочь. Уже договорились с ним, и вдруг он пропал. В конце 2009-го встретились на банкете перед Новым годом – клуб всегда собирает ветеранов, – так хоть бы подошел и извинился. Никакой ответственности!

– Помню эту историю. Позвонил как-то Слава Егорович. А к телефону всегда я подхожу, поскольку Толя плохо слышит. И Слава сказал, что сейчас с нами будет Шавло разговаривать: если хотим, то можем за счет этого фонда в санаторий поехать. Мы согласились, он поинтересовался профилем лечения. Я только попросила, чтобы это было где-то недалеко, но на вопрос, знаю ли конкретное место, ответила отрицательно. И он пропал на несколько месяцев.

Когда мы были на этой встрече перед Новым годом, хотела подойти к Шавло, но Толя предупредил: «Не смей!» Потом, ближе к весне, муж сказал, что если будут звонить насчет путевки – отказаться, потому что мы на дачу едем. И на встрече, посвященной Дню Победы (а ветеранам по большим праздникам дают в конвертах тысячи по три рублей), подошла к нему и сказала: «Сережа, не надо беспокоиться, мы на дачу скоро собираемся». Такой вот Толя принципиальный. «Спартак» ему настоящей помощи никогда не оказывал, не оказывает и не будет оказывать.

– Вот не могу только понять, почему по отношению к нам используется слово «помощь». Какое-то оно ущербное. Такое впечатление, что мы должны ходить с протянутой рукой. Что мы не заслужили к себе человеческого отношения. Я ведь «Спартаку» тоже благо делал. Голодным буду сидеть, но сам у них никогда не попрошу ничего.

– К нам еще со времен 1976-го было ужасное отношение. Может, не стоит жаловаться, но мы обращались в «Спартак», когда очень нужны были деньги на операции, а мы на одни пенсии жили. Толя не хотел ни с кем разговаривать на эту тему, но на очередной новогодней встрече Романцев сам подошел к столу, за которым сидели Гиля с женой, Ивакины и мы. И кто-то сказал, что Крутикову операцию надо делать. Олег попросил Толю к нему прийти. Я долго его уговаривала: ну где мы денег столько соберем, если клуб не поможет? Еще Романцев попросил заявление написать. Мы сделали это, а Толя внизу приписал: «Да не отсохнет рука дающего». Это – Крутиков…

Пошли вместе. Сначала охранник нас не пускал: мол, кто такие? Но мимо шли двое каких-то мужчин (а я все это начальство в лицо никогда не знала), они его узнали и сказали: «Пропусти, это Крутиков!» Поднялись на второй этаж, к директору Заварзину. Объяснили все двум секретаршам, а они говорят, что тут в кабинет можно попасть только по записи, за два-три дня.

Романцева, по их словам, в офисе не было, хотя он назначил нам время. Мне кажется, он там все-таки был… А Заварзину одна из секретарш позвонила, но он сказал, что не может нас принять. Мы оставили заявление и ушли ни с чем. И клуб так ничего и не сделал. А сделали только ветераны и Ярцев.

– Зато сейчас нам платят те, кому мы вообще ничего не делали!

– Да, в финансовом смысле все в порядке. Сейчас живем лучше, чем много последних лет. Во-первых, тем, кто имеет звание заслуженного мастера спорта и перешел рубеж в семьдесят лет, Министерство спорта платит ежемесячную стипендию, пять тысяч рублей. Когда Мутко туда пришел, он быстренько это пробил. А года три назад чемпионам Европы 1960 года стали платить тринадцать с половиной тысяч – нам сказали, что от Лужкова. Раньше платили только олимпийским чемпионам. И, когда встречаемся с женой Вали Ивакина, с ужасом вспоминаем о временах, когда, чтобы не платить за трамвай, пешком ходили.

В квартире трехкомнатной живем вшестером: дочь с мужем, два внука и мы. Кухня очень маленькая, есть приходится по очереди, но привыкли. А вот в туалет с ванной по утрам просто очередь, и всем надо спешить – одному в школу, другому в институт, третьему и четвертой на работу… Вот это неудобно. Но хорошо хоть эту квартиру мы когда-то от «Спартака» еще в игровые годы получили. Может, если бы мы больше на людях появлялись, то и жили бы лучше. Но Толя так не любит всю эту мишуру!

– Когда мне исполнялось семьдесят, Симонян позвонил. Они хотели игру устроить в честь моего юбилея. Но я отказался. Деньги, правда, жена получила.

– Не любит он всей этой суеты. И так и не отметил ни одного своего юбилея, хотя все отмечают. Вот поздравительный диплом от РФС, с подписью Мутко – Толю едва ли не на ошейнике пришлось туда вести.

– Очень редко куда хожу. Но в 1996-м на похоронах Старостина был. И букет цветов принес.

– Раз пошел, значит, сомнений, идти или нет, у Толи не было, – уверенно заключает Людмила Николаевна. – Потому что у него девиз: «Я всех прощаю, но ничего не забываю».

Юрий Гаврилов. «В Тарасовку приезжал на отцовском “Запорожце” для инвалидов»

В восьмидесятых годах Юрий Васильевич был не только феноменальным плеймейкером, но и, как выразились бы сегодня, ходячим мемом. Например, всем без исключения была известна фраза Константина Бескова: «Не знаешь, что делать с мячом – отдай его Гаврилову». В этом не было никакого преувеличения. Он не просто обладал тончайшим пасом и вообще игровым чутьем, но и запросто мог, например, отдать предголевую передачу пяткой в победном матче сборной СССР над Бразилией на «Маракане». Пяткой! На «Маракане»!

О культуре паса – и легендарная история, которую Гаврилов рассказывал на встрече с болельщиками. Играл он в команде с певцом Пьером Нарциссом и услышал от него упрек: мол, не туда отдал. Впервые в жизни Юрия Васильевича кто-то в этом обвинил! Пасы для него – святое, и он вскипел. Но по-своему: мол, если ты сейчас вбежишь в метро на станцию «Сокольники», а выскочишь на следующей, «Красносельской», то мяч тебе туда и прилетит! Хорошо, но не идеально владевший русским Нарцисс на последовавший затем крик Гаврилова: «Беги!» ответил так, что попадали все слышавшие эту перепалку: «Куда? В метро?»

Монолог Гаврилова я записал в 2013 году перед одним из ветеранских турниров. После них это делать бесполезно, поскольку общительный Гаврилов – нарасхват: все знают, что он способен поднять людям вокруг настроение, как никто другой.

* * *

Фраза «Не знаешь, что делать с мячом – отдай его Гаврилову» возникла на разборе матча. С кем играли – уже не помню. В кадре – Володя Сочнов с мячом, делает касаний пять.

– Стоп! – говорит Бесков. И обращается к Сочнову: – Ну ты что? Зачем делать столько касаний? Мы же хотим ускорить игру, просим, чтобы мяч переводили на чужую половину поля как можно быстрее, за счет одного-двух касаний.

– Константин Иванович, ну если бы там хоть кто-то был! – возразил Сочнов.

А Бесков, когда предъявлял претензии, еще не смотрел на монитор, какие у Володи были варианты. Тут он поворачивается – и видит, что на картинке из наших один я. Тогда Бесков ему и сказал:

– Ну как – нет никого? Вон Гаврилов. Если ты не знаешь, что делать с мячом – отдай ему, он-то знает!

Оттуда и началось. Как-то даже до других команд дошло.

Правда, до «Днепра», куда я ушел из «Спартака» – нет, там все свое. Борьба, навесы. Много раз с ребятами беседовал, с тем же Сергеем Башкировым, который был у нас в «Спартаке»:

– Сереж, ты ж у нас был и знаешь, как и куда мяч доставлять. Почему прибегаешь к таким непонятным действиям – мяч под ногой, а ты его просто вперед забрасываешь?

– Василич, – отвечает он, – мне Емец говорит грузить вперед на Лютого и Протасова. Они там борются, остальные должны мяч подобрать.

Начинаю ему втолковывать:

– Понимаешь, в чем дело, это в лучшем случае пятьдесят на пятьдесят, что у нас мяч останется. Если там кто-то лучше играет головой или сильнее в единоборствах – значит, мяч потерян. А можно через среднюю линию доставить мяч вперед с наименьшими потерями. Я же не могу быть волейбольной сеткой – через меня мяч летает туда-сюда, а мне только головой крутить остается. Давай как-нибудь мяч немного задержим, за счет паса выйдем туда.

Но требования в «Днепре» были вообще другие. У украинских команд совсем иное понимание футбола – силовое, упрощенное. А мы все время играли интеллектуально, нам было интересно довести мяч до чужих ворот за счет паса и партнеров.

На Украину я поехал играть не по своей воле, и для меня это было потерянное время. Как и два года в Финляндии, нефутбольной стране. Мне там было неинтересно. Жаль, не сложилось с отъездом в венский «Рапид», в котором тогда играли большие мастера – Паненка, Кранкль.

Меня многие спрашивают, кем я считаю себя – динамовцем или спартаковцем? Всегда отвечаю, что научили играть меня в «Динамо», а лучшие годы карьеры провел в «Спартаке».

* * *

В «Динамо» я попал лет в семнадцать, с завода, из спортивного клуба «Искра», за который играл на первенство Москвы. На одном молодежном турнире, где я выступал за сборную общества «Зенит», всю нашу команду разобрали по клубам: Гладилина – в «Спартак», нас с Пудышевым – в «Динамо», Елизарова с Половихиным – в «Торпедо». Тогда все время играл в нападении – левым крайним. К Бескову в основу не сразу попал, сначала отправился в дубль к Адамасу Голодцу. Но за молодежью Константин Иванович тоже приглядывал. Я чувствовал – за нами идет наблюдение.

И, наверное, Бесков с Голодцом увидели, что не только мячи умею забивать, но и владею хорошим пасом. После чего понемногу стали опускать в среднюю линию. Нападающих там и так хватало – Эштреков, Еврюжихин, Байдачный, Козлов, Павленко, заканчивал Авруцкий. И сделали из меня полузащитника – да такого, что я играл в средней линии на всех позициях. На это повлиял и чемпионат мира 1974 года, когда голландцы всем показали, что такое тотальный футбол – когда все меняются местами и каждый должен уметь сыграть там, где оказался.

В «Динамо» основным футболистом я не был, большей частью запасным. Не уйди в тот период – может, и там бы заиграл после ухода старших ребят. Но Бесков, даже перейдя на работу в центральный совет «Динамо», продолжал за мной наблюдать. И не случайно пригласил в «Спартак», когда возглавил команду. Причем на ключевую позицию – связующего звена между средней линией и атакой. Другого такого футболиста в команде не было. Только в «Спартаке» я почувствовал себя игроком основного состава.

Сам в детстве особо ни за кого не болел. Когда играли Стрельцов и Воронин – симпатично было «Торпедо». Хусаинов с Логофетом в «Спартаке» нравились. Было время – смотрел киевское «Динамо» с Серебрянниковым, Бибой, Лобановским, Турянчиком. Нравилась ворошиловградская «Заря» в 1972-м, хотя этих ребят – Куксова, Васенина, Журавлева и других – мало кто знал. Играл кто-то хорошо – мне было приятно смотреть.

* * *

Бубнов, воинственно непьющий, как-то предположил, что 1:6 от ростовского СКА в 1984 году было связано с отмечавшимся перед тем всей командой чьим-то днем рождения. Сейчас трудно вспомнить, хотя у нас в команде всегда была традиция поздравлять друг друга. Те 1:6 от Ростова помню, как и то, что по игре мы не уступали, просто у соперника тогда все залетало, бывают такие дни. Но не думаю, что празднование за несколько дней до матча могло отразиться на нашей игре.

Был, например, такой случай. Как-то мы из-за погоды тренировались не в Тарасовке – Бесков оберегал единственное поле, и в дождь мы на нем не работали, – а в Лужниках. Когда выходишь с территории стадиона из центрального входа, по левую руку тогда был пивной бар. Помню, над ним рак горел – красивый такой! Особенно после вечерней тренировки в сумерки на него приятно было смотреть, так и тянуло туда. А дело было перед домашней игрой с мощным тбилисским «Динамо».

Но красота была такая, что не выдержали – зашли. Пиво, раки, креветки… Вдруг откуда ни возьмись – группа грузинских болельщиков. Может, даже и «пасли» нас. «Ребята, как хорошо, что мы вас встретили, давно мечтали!» Автографы, то да се.

Народ же они веселый – мы вроде пришли пива попить, а тут уже и шампанское, и вино «Киндзмараули». Откуда только взялось? Магазинов рядом не было. Они с собой его, что ли, возили? Нас, разумеется, угостили. Не знаю, как ребята, а я с ними еще винца принял. Хорошее вино тоже любил – из Грузии, из Армении мы всегда привозили упаковки бутылок. Может, грузинские болельщики думали, что собьют нас с режима – и мы проиграем. Вместо этого мы «Динамо» 5:1 хлопнули! Так что день рождения, выпивка-закуска – это не показатель.

У нас был на «Щелковской» любимый пивной бар – «Саяны». Мы туда часто ходили. Водитель «Спартака» Коля Дорошин нас прямо туда на автобусе команды подвозил. Автобус и не уезжал, пока мы сидели. А облюбовали мы «Саяны» потому, что он был по пути. Из Тарасовки едешь по МКАДу и на «Щелковскую» сворачиваешь, чтобы проехать в Сокольники.

Два-три раза было, что кто-то нас «продавал». А так – нет. Мы скрытно все делали. Мало ли, автобус «Спартака» стоит. Может, сломался. Главное же – людей увидеть, а не автобус.

Первоначально собирались в квартире у Дасаева, когда все в Сокольниках жили, там, где сейчас магазин «Мир кожи». Ринат тогда был холостой, удобно. Но слишком уж сильно мы не выпивали. Знали, что на следующий день на работу – на тренировку. Просто немного расслаблялись. Никто не падал.

Моя фраза насчет «кремлевского забора» – не выдумка, все так и было. Я тогда уже штук двадцать пересмотрел по всей Москве. Но что-то ничего не нравилось. То малогабаритные, то какие-то экспериментальные – с сидячими ваннами. Но в конце концов срослось – дал мне «Спартак» двухкомнатную на Краснобогатырской.

В разгар поисков еще была история, что Бесков сказал Старостину:

– Передай Гаврилову – пусть он сам себе квартиру ищет, а мы ему оформим.

Я нашел на проспекте Космонавтов, сказал об этом Старостину и уехал в Кисловодск отдыхать. А у Бубнова теща жила поблизости к этой квартире, на улице Павла Корчагина. И Сашка рассказывал, что пришел к Николаю Петровичу и говорит:

– Не могли бы вы на меня эту квартиру оформить? У меня тут рядом теща, которая могла бы присматривать за нашими двумя детьми.

А Бесков в это время отдыхал с Валерией Николаевной в Кисловодске, в санатории МВД. Я был в том же городе, только в другом месте, и ничего не знал.

Старостин из Москвы звонит Бескову – мол, ко мне пришел Бубнов, как быть? Константин Иванович сказал:

– Оформляйте на Бубнова, Гаврилову потом еще найдем.

И Николай Петрович добросовестно выполнил то, что ему сказали. Я думал, что приеду из Кисловодска, начну делать ремонт и потихоньку готовиться к переезду, но после возвращения в Москву Старостин рассказал мне всю эту историю и объяснил:

– Юр, я здесь ни при чем, это решение Константина Ивановича…

– Да ради бога, что уж… На этой квартире свет клином не сошелся. Буду искать дальше.

Я не обиделся. Все равно же нашел в конце концов, так что же обижаться?

* * *

Отец за восемь лет до моего рождения вернулся с Великой Отечественной без обеих ног. Тем не менее после войны работал на заводе, на насосной станции. Сидел там на стуле и смотрел за показаниями приборов, чтобы ничего не сбоило. Ходить и заниматься физическим трудом он не мог, а работать, чтобы прокормить семью, надо было.

Он был очень строгий. Думаю, что после войны все люди были жесткими. Поблажек своим детям никто не делал. Прийти во столько-то – и никаких уговоров. Не пришел – получил. Со мной это происходило постоянно.

К футболу отец сначала был безразличен. Потом, когда я уже стал играть за «Динамо», он понемногу заинтересовался. Ему стало приятно, что сын играет в футбол в сильной команде. А в детстве за футбол я получал от него очень часто. Особенно когда появились китайские полукеды «Два мяча». Они стоили рубля три – по тем временам, после реформы 1961 года, большие деньги. Изнашивались они быстро – во дворе и недели не проходило. Площадок-то футбольных не было, играли в основном на асфальте. Приходишь домой, мать с отцом смотрят: «Опять порвал! Сколько можно покупать?» Ты молчишь. А родителям делать нечего – опять трешку на кеды собирать.

Как можно технику работы с мячом развивать на асфальте? А раньше не было других вариантов. Асфальт или пустыри с кочками… Это сейчас мы смотрим, какие поля детям кладут – чего бы не играть? Вот спартаковский манеж. Его построили в 1975 году, за два года до моего прихода в команду. «Спартак» стал первым, у кого такой появился. Ковер жесткий, ни о какой искусственной траве тогда и речи не было, – а мы все равно были рады. Ровное поле! Нет грязи, воды, все сухо – уже хорошо! Нас тогда еще окрестили чемпионами мира по игре в закрытых помещениях – мы в манежах почти никогда никому не проигрывали.

Отец водил специальный «Запорожец», оснащенный для людей без ног. Однажды я на нем в Тарасовку приехал. Реакция была сумасшедшая! Никого из футболистов еще не было – мы с Серегой Шавло на этом «Запорожце» раньше всех добрались. Бесков поднял такой шум!

– На чем приехал?! Опозорил «Спартак»!

У него-то самого был 230-й салатовый «Мерседес» – одна из редчайших на то время иномарок для Москвы, который он приобрел через Управление по обслуживанию дипломатического корпуса. На таком фоне «Запорожец» с ручным управлением – это было что-то.

Старостин увидел все это – накричал на Бескова, на меня.

– Выдайте ему шестую модель «Жигулей», только чтобы я этой машины инвалидной не видел здесь!

И через неделю у меня уже была открытка на машину.

Как мне вообще в голову пришла идея приехать в Тарасовку на такой экзотике? Отец тогда работал на военном авиационном заводе. Поехал отдыхать в Рузу – от завода дали путевку. И попросил присмотреть за машиной. Я жил в Сокольниках, на Краснобогатырской улице, взял «Запорожец» и перегнал его к себе. Подумал – пусть лучше здесь стоит, чтобы его не «раздели», уродов-то хватало в каждом дворе.

И так получилось, что Сергей Шавло опаздывал к автобусу команды в «Сокольники». Он позвонил, я говорю:

– Серега, не волнуйся. Езжай ко мне домой, а там уж мы как-нибудь доберемся.

Не сказал ему, как именно. А у меня своей машины еще не было. Когда он приехал, я повел его в направлении «Запорожца».

Он увидел – обалдел:

– Как мы на нем поедем? Там же ручек столько! Надо научиться!

– Ладно, садись.

Сначала он, конечно, испугался, а потом освоился. Мы поехали с ним на этой машине и приехали на базу раньше автобуса, который ехал по маршруту и забирал пацанов.

* * *

Почти вся моя карьера связана с Бесковым. «Динамо», «Спартак», в конце – еще и «Асмарал»… Из «Динамо» Константина Ивановича в 1972-м, после «Глазго Рейнджерс» – играл при нем я мало. В основном выходил на замены минут на десять-пятнадцать, как обычно бывает с молодыми. А вот когда он в 1977-м принял «Спартак», у нас пошло настоящее сотрудничество.

Он всегда до последнего стоял на своем. Даже если был не прав. И «Спартак», по его мнению, должен был играть в свою игру, ни под кого не подстраиваться. Как-то с немцами, против которых мы всегда играли неудачно, ему предлагали поменять тактику. Бесков – ни в какую.

Но чемпионами, считаю, мы из года в год не становились по другой причине. Трудно им стать, когда против тебя играет весь Союз, а против соперника – далеко не весь. Игры между московскими клубами – принципиальные, а в Украине киевскому «Динамо» сразу гарантировалось пятнадцать очков. У нас же проходных матчей не бывало, и в этом заключалась главная сложность.

В Бескове чувствовалась какая-то внутренняя сила. Некоторые ребята даже боялись вступать с ним в диалог. Он жестко требовал: «Вы должны делать так, как я сказал!» Дискуссий не приветствовал. А у меня с ним были совсем другие отношения. Мог высказать ему все, что угодно. Пусть он даже кричал на меня, ругался: мол, ты ничего не понимаешь, делай, как я говорю!

Был один жесткий разговор в Тбилиси, в перерыве матча Кубка УЕФА с «Кельном». 0:0, немцы играют от обороны, строго на результат, нам тяжело. Бесков начинает говорить игрокам: «Ты не тот, ты не тот». А я ему так спокойно:

– Константин Иванович, нам надо немного изменить игру в тактическом плане. Перед каждым нашим игроком оказывается соперник, а мы должны на каждом участке поля постараться создать численное преимущество.

Как он понес на меня!

– Да ты сам не готов! Тебе все хиханьки-хаханьки, шутки-прибаутки! У тебя нет настроя! Когда ты настроен, у тебя все получается, а сегодня – ничего!

– Да при чем тут шутки-прибаутки? Я вам объясняю, что у нас нет численного преимущества. Мы все время натыкаемся на них, как на стену.

В конце перерыва говорю нашим крайним защитникам Сочнову и Позднякову:

– Нападающие, как правило, не очень внимательно играют в обороне. Подключайтесь и с флангов пытайтесь проникать в штрафную. А мы будем стараться их как-то раздвигать, чтобы давать вам зоны…

Позднякову оказалось полегче – за весь тайм у него было три выхода один на один, и разок он его реализовал. В итоге выиграли 1:0, но в ответном проиграли 0:2, а на последних минутах Олег Кужлев не смог замкнуть мой пас. При 1:2 мы шли бы дальше.

Шутить с Бесковым было бесполезно. Но как-то посмеялись. Он на День Победы пришел в орденах, я его немного подтравил:

– Константин Иванович, теперь вы можете в «Спартаке» парад принимать.

– А у кого буду принимать?

– Ну, я вольнонаемный, форма рядового осталась. Хидиятуллин служил, Бубнов. Сочнов был в ракетных войсках. Можно и выстроиться!

Бесков нормально воспринял.

Единственная его черта, которая мне не нравилась, – он не мог слушать других людей. Это было у него самое больное место. Единственный, кого он вроде бы слушал – это Андрей Петрович Старостин. Они дружили. Да и тот тоже в футболе хорошо разбирался, мог в тактическом плане что-то подсказать ребятам.

Андрей Петрович его порой поддерживал в плане дисциплины и тому подобного. А Николай Петрович в любой ситуации всегда стоял за ребят. В том числе и в тех случаях, когда Бесков настаивал на освобождении футболиста из команды – допустим, за нарушение режима. Но Старостин видел, что этот игрок нужен команде и она с его уходом будет ослаблена. В этом у них бывало несогласие.

Заканчивалось прощением. Допустим, по Сочнову. Константин Иванович ребятам «вваливал», а Николай Петрович наоборот:

– Ладно, ничего. Не переживайте, все будет хорошо…

Один давит на пацанов, а второй смягчает – и получается ровно. Плюс к тому Бесков с Андреем Петровичем периодически выпивали вместе, был у них и в этом плане альянс. А непьющему Николаю Петровичу это не нравилось.

Как-то он рассказал, почему вообще не пьет. Оказывается, дал себе такое обещание после того, как с женой попал в аварию и она сильно пострадала. Получается, он был тогда выпивши… Но этого он не уточнял.

Андрей Петрович в футболе разбирался тоньше старшего брата. У Николая Петровича все было жестко: «Сегодня выиграет не тот, кто больше может, а тот, кто больше хочет». А тонкости – это уже к Андрею Петровичу. Он интеллигентно все рассказывал: «Здесь немного не так», «Тут немного измени». Без категоричности.

А сколько Николай Петрович знал стихов и поэм! Он говорил, что выучил их в лагерях. В библиотеке много прочитал, и память у него была хорошая. Помню его скромный угловой кабинет в офисе «Спартака» на Красносельской. Это сейчас у больших начальников все блестит, мебель крутая. А раньше – столик затертый, стульчики простенькие.

Про лагеря Старостины не рассказывали. Видимо, не хотели особо прошлое вспоминать. Но были смешные истории. Однажды команда застряла в лифте в гостинице. Константин Иванович, Николай Петрович и некоторые ребята. Андрей Петрович, который был с нами в поездке, подошел снаружи, спросил, что случилось.

– Николай, ты там?

– Да, Андрей, я здесь. Скажи им, чтобы быстрее нас выпустили. В лифте душно, мы можем задохнуться.

– Ладно, скажу. Ты давно уже в лифте?

– Да минут пятнадцать уже сидим. Давай, скажи!

– Что пятнадцать минут! Я пятнадцать лет сидел – и ничего…

Повернулся и ушел.

С чувством юмора у обоих все было в порядке.

* * *

Мат от Николая Петровича слышал один раз. Играли в Ереване, стадион битком, шум дикий – что важно. Сашка Сорокин, выходя из штрафной, думал, что Дасаев выбьет мяч вперед. А «Арарат» уже дошел до середины поля – и Ринат решил разыграть с Сорокиным мяч. Катит ему и кричит: «Саша!», а тот не слышит. Мяч катится мимо Сорокина, игрок «Арарата» бежит навстречу, перехватывает, выскакивает один на один и забивает.

Перерыв. Заходят Бесков со Старостиным, и Константин Иванович начинает всем «пихать»:

– Как вы играете? У вас ничего не получается! Сорокин, ты куда вышел? Где твое внимание?

А тот развалился на стуле, голову запрокинул, глаза открыты. Не поймешь, слушает или нет. Старостин стоит за спиной Бескова и выглядывает то с одной, то с другой стороны – видимо, чтобы увидеть, адекватен Саша или нет. Бесков увидел, что он не реагирует, и переходит к следующему. А Старостин продолжает смотреть на Сорокина.

Заканчивает Бесков на мне. Я, как всегда, сказал что-то в ответ, ему не понравилось. Говорит:

– Так, замену! Гладилин, переодевайся!

Я спокойно раздеваюсь, иду в душевую. Пока вытираюсь, дают команду на второй тайм, команда выходит. И слышу между ними такой разговор про реакцию Сорокина:

– Костя, ты видел?

– Да я-то видел, Петрович. А ты?

– Видел. Поэтому и спрашиваю.

– Ну и что?

Старостин помолчал и выдал:

– Слушай, когда ты ему все это говорил, у меня было такое чувство, что я просто хотел достать пистолет и застрелить его на х…!

Вот это единственный раз, когда я слышал ругань от него. И, еще находясь в душе, засмеялся в полный голос. Они, по-моему, про меня и забыли. Подумали, что все ушли.

Я так понял, что больше всех Старостины любили Виктора Папаева. Он был техничный, с пасом, хорошо обращался с мячом. Но Бесков на его место взял Сергея Шавло. Папаеву на краю полузащиты уже было тяжело, там нужна была челночная работа. Бесков отдал предпочтение Шавло, потому что у того было лучше с мобильностью, он совершал больше скоростных действий. А Виктор уже немного затягивал игру.

Ярцев говорил, что любимцем и Старостина, и Бескова был я. Не знаю… Старостина, видимо, больше привлекали мои человеческие качества. А вот Бескова – игровые. Каких только диалогов у нас с ним не было!

Как-то возвращаемся на поезде с выезда. Бесков пошел по вагону. В купе ребята сидят – после игры вспоминают эпизоды. Он зашел и начал:

– Сочнов, а ты как играл сегодня?

Мол, не так, как надо. Потом другому, третьему. Я ему и говорю:

– Константин Иванович, ну чего вы на ребят давите? Мы же выиграли 3:0.

– Еще бы вы не выиграли! – последовал ответ. – Я вам рассказал, как надо играть!

Ну, на это ничего, собственно, и не скажешь.

Требовательность у него была такая, что даже после победы сборной в 1980-м на «Маракане» Бесков больше чем половине команды поставил «двойки». А в этом случае ты лишаешься поощрения. Даже если выиграли. Но опять же, Николай Петрович, который как раз владел всеми финансами в команде, проставлял свои оценки. Которые отличались от бесковских.

В одном чемпионате Константин Иванович мне вообще выставил 50 процентов двоек. Воспитывал так. Но премиальные за все победы я получил в полном объеме. Старостин мне сказал:

– Юр, ты не волнуйся. У Бескова свои оценки, у меня свои. Команда же выиграла, что теперь, премиальные не платить из-за этих двоек? Команда выиграла – все получают одинаковые поощрения.

* * *

В то время обыграть Бразилию было дано не каждой сборной. У них была сумасшедшая команда. Выиграть там, пусть даже при плохой игре, – дорогого стоило. Мы делали все, что могли, но, конечно, команда Теле Сантаны имела преимущество. Зато мы реализовали свои моменты – как «Рубин» против «Барселоны» на «Ноу Камп». И счет тот же – 2:1.

А через несколько месяцев, наоборот, проиграли 0:1 матч, который должны были выиграть, – полуфинал московской Олимпиады против сборной ГДР. С ним связана показательная история. Перед игрой к нам приехали из Спорткомитета. Долго рассказывали, что мы, советские люди, выиграли у немцев войну. Что у нас много инвалидов – без рук, без ног, и мы должны победить. Такие накачки не способствуют душевному равновесию. Возникает боязнь проиграть – и это как раз к поражению и приводит.

Через два года, в 1982-м, случился единственный в моей жизни чемпионат мира. Там, в Испании, сборную возглавлял триумвират – Бесков, Лобановский, Ахалкаци. Были в одном голе от полуфинала, но сыграли во втором групповом турнире с поляками 0:0 и так и не смогли туда выйти.

По триумвирату слышал такую версию: Бесков вел команду, выиграл отборочный цикл, Лобановского взяли из-за большого представительства киевлян, а Ахалкаци в виде поощрения – в сборной несколько грузин было, к тому же в 1981-м тбилисское «Динамо» под его руководством выиграло Кубок обладателей кубков. Не знаю, правда это или нет…

С начала подготовки и до первой игры командой руководил Бесков. И в первом матче мы хоть и уступили Бразилии 1:2, но играли хорошо. Но результат начальство не устроил, возникла боязнь, что из группы не выйдем. Нет, в том, что Новую Зеландию обыграем, никто не сомневался, а вот Шотландии боялись. И после поражения, видимо, состоялось собрание высшего руководства, после чего главным тренером остался Бесков, но тренировочный процесс стал вести Лобановский.

Может, инициативу проявил Госкомспорт СССР. Открытых споров между Бесковым и Лобановским не было. Но состав, который вышел на решающий матч второго группового турнира с Польшей, был слишком оборонительным. По сути дела, мы играли в шесть защитников, два полузащитника – я и Хорик Оганесян – и Блохин с Шенгелией впереди. 6–2—2 – что это за расстановка? Тем более когда надо выигрывать! Тактика неправильная была.

По мысли Лобановского, Демьяненко и Сулаквелидзе должны были закрывать бровки и впереди, и сзади – им надо было проделывать челночную работу по семьдесят метров. Впереди просто не хватало людей. Ну проиграли бы – какая разница, 0:1 или ничья? Только когда уже оставалось мало времени, на замены вышли Андреев и Дараселия. Но было слишком поздно.

В сборной меня называли «Жареный». Это с Сереги Андреева из Ростова началось. Как-то я хотел сказать «горячий чай», а почему-то у меня вылетело – «жареная вода». И он сразу начал смеяться:

– Как ты сказал? Жареная вода?

И пошло-поехало.

История о том, как я выпил около пятнадцати банок пива после матча с Шотландией на допинг-контроле, – чистая правда. За игру терял около пяти килограммов. Надо было восстанавливать жидкость. У меня вообще такой организм, что могу очень много жидкости выпить. Помню, в Ташкенте одним заходом выпивал трехлитровый графин старого образца с пробкой. Воды, конечно, не пива – какое пиво перед игрой?

Бесков, кстати, всегда говорил: «Пейте как можно меньше воды!» Тогда было такое представление, что, если пьешь много воды, раздуваешься, как бочка. А теперь все наоборот: по науке, чем больше воды, тем лучше обмен и потоотделение.

Это после игры в Лужниках я всегда в «Саяны» приезжал, брал там ящик пива, мешок вяленой воблы. А матч по телевизору показывают в записи вечером – успевал домой приехать и под пивко эту игру посмотреть. Садился, ставил мешок рыбы, ящик пива и – пока смотрю – за полтора часа у меня ящика уже почти и нет. Ведь если посчитать, что такое десять баночек пива по 0,33? Три с небольшим литра. А я потерял пять килограммов.

Рацион в те времена в день игры был такой. С утра – творожок, кефирчик. В обед – бульончик и рис с курицей. Многие ребята в день игры мало ели. Утром только молочным перекусят и даже не обедают. Нам говорили, что работа организма ведется на расщепление не тех продуктов, которые ел только что, а предыдущих. Поэтому накануне матча лучше плотно поесть, а в день игры можно вообще голодать. Сейчас все совсем по-другому – за четыре часа до игры есть надо обязательно.

* * *

Думаю, что наша связка с Георгием Ярцевым образовалась не случайно. Жоре было двадцать девять, когда его взяли в команду; уже, конечно, на закате, но он еще многое мог. Действовал на последней линии соперника – и ему достаточно было выиграть два-три метра, чтобы забить, если ты снабжал его своевременной передачей. Ярцев умел правильно открываться – и Бесков понял, что под него нужно взять игрока, который владеет хорошим пасом. Так я перед вторым кругом чемпионата 1977 года в «Спартаке» и появился.

Много лет спустя история повторилась. В 1991 году – мне было уже тридцать восемь – из «Локомотива» перешел к Бескову в «Асмарал». Хотел заканчивать, сказал об этом Константину Ивановичу, а он мне в ответ:

– У меня есть быстрый нападающий, Губернский, а игрока ему в связку нет.

Затянул – и снова сработало…

Когда переходил в «Спартак», «Динамо» не пыталось меня удержать. К тому времени я уже демобилизовался. Пока был в «Динамо», они всячески пытались повесить мне погоны лейтенанта. Вплоть до того, что хотели отправить то ли в Саратов, то ли в Самару, в училище внутренних войск. Сан Саныч Севидов в 1977-м не хотел, чтобы я уходил. Но было волевое решение первого секретаря Московского горкома КПСС Гришина и председателя Моссовета Промыслова. Они воспользовались тем, что я был человеком не военным.

Бесков настаивал на том, что команду надо усиливать. Он понимал, что ему поставили задачу за год вернуть «Спартак» в высшую лигу, а людей не хватает. Гришин принимал в процессе прямое участие. Еще сыграло роль, что я шел не откуда-то с низов, как большинство, а из команды мастеров, в которой провел шесть лет. Да не в простой, а в «Динамо». Заинтересованность во мне была большая.

Знаменитая своей жесткостью пара динамовских защитников Новиков – Никулин, известная как Коса и Автоген, меня особо не трогала. Они мне в «Динамо» как раз очень помогли, я на них, можно сказать, в этом клубе и вырос. На каждой тренировке шли до конца, и у меня уже выработался инстинкт, когда убрать ноги, когда подпрыгнуть, когда уйти с этой точки. Меня было сложновато поймать, и во время выступления за «Спартак», когда почти каждая команда прикрепляла ко мне персональщика, это очень пригодилось.

При мне капитаном красно-белых стал Олег Романцев. У нас капитана всегда выбирали. Олег – парень простой, честный. Со всеми ребятами был в хороших отношениях, поддерживал всех, подсказывал. Самое главное его качество на поле – самоотдача, работоспособность. И это подкупало.

Смотрел на него – и хотелось самому так делать. Но, к сожалению, я не обладал его качествами: в отбор жестко пойти и так далее. Принять мяч умел, распорядиться им. А Романцев, как выражался Константин Иванович, был боец, за команду стоял и никуда не сворачивал. И это продолжалось бы дольше, если бы после операции не начала тянуть нога. Ему стало сложно.

Романцев ушел в середине сезона, и повязка автоматом перешла к вице-капитану, Дасаеву. А на следующий год его оставили капитаном. Никто не возражал, и Ринат был им много лет. У вратарей в сумке обычно перчатки, вода, так что мы и не знали, что он на каждый матч кладет в нее Коран. По сумкам же не лазили.

С Федором Черенковым в полузащите нашли взаимопонимание очень быстро. Такого склада футболисты, как мы с Федором, быстро привыкают друг к другу. У нас игровое мышление одинаковое. Можешь закрыть глаза, не видишь его – но интуитивно чувствуешь, где он находится. Случалось, что я, принимая мяч, разворачивался в другую сторону от него, то есть Черенков находился у меня за спиной. Нужно было быстро принимать решение, не потерять момент – и я делал пас будто наобум. А потом поворачивался и понимал, что отдал правильно – Федор верно понял мою мысль!

Помню, когда-то в «Динамо» мы проходили тест на совместимость. Стояло два прибора, я сидел в одной комнате, мой партнер – в другой. Тест был трудный, почти никто не справился.

В «Спартаке» же тестов не было, а совместимость – была.

Когда Черенков только появился в первой команде «Спартака», Бесков спрашивал мое мнение о нем.

– Парень хороший, – отвечал я.

– Ему надо физически окрепнуть.

– Да, конечно. Но игру он понимает и все требования выполняет.

В то время Федор еще был физически слабоват – но, когда подключился к основе, начал набирать. У него рост организма немного опаздывал. Ему просто нужно было время.

Когда весной 1984-го в Тбилиси перед матчем Кубка УЕФА с «Андерлехтом» у Федора произошел первый срыв, конечно, мы все были в шоке. Разговаривали с врачами, они объясняли: «Вы понимаете, что такое нервные перегрузки?» Выйдешь на поле против того же Киева – и до утра не спишь. В голову лезут всякие ситуации, мысли, как можно было сыграть по-другому. Матч давно закончился, а ты все прокручиваешь эпизоды, в которых ошибся, злишься на себя. А Федор – особенно. Это в клубе, а он в предыдущем сезоне играл еще и сразу за две сборные – первую и олимпийскую. Представляете, какое давление! Каждый на него реагирует по-своему, а он же у нас не особый здоровяк был. Все это и сказалось.

Мы выиграли у «Андерлехта» 1:0, этого счета нам для общей победы не хватило, а я еще при 0:0 не забил пенальти. Просто не подумал, что соперники все зафиксировали по нашим предыдущим играм. А до этого мы обыграли ХИК в Хельсинки 5:0. Четыре мяча моих, два – как раз с пенальти, причем бил их в один и тот же угол. И тут не стал угол менять. После игры переводчик мне сказал, что бельгийцы заранее просмотрели и дали инструкции вратарю: если будет бить такой-то номер – то туда-то. Так все и случилось.

Еще один важный пенальти, который не забил – дома с «Зенитом» в том же 1984-м. Вели 1:0. А у них в воротах Мишка Бирюков, который был в «Спартаке», и я постоянно тренировал пенальти на нем. Лешке Прудникову в матче с «Динамо», на котором тоже в свое время тренировался, забил, потому что поменял угол, а здесь не стал. Бирюков вытащил, Желудков забил два штрафных как под копирку, мы проиграли матч, а потом тому же «Зениту» и чемпионство. А стань счет 2:0 – думаю, доехали бы до победы. Может, и не нужно мне было подходить тот пенальти бить.

То, что в 1982-м лондонские болельщики встали и начали нам аплодировать, когда мы грохнули «Арсенал» в Лондоне 5:2, – абсолютная правда. Была овация! Кто им еще пять голов там забивал? Они и оценили.

В том же розыгрыше случилась трагедия в конце домашнего матча с «Хаарлемом», когда в «Лужниках» погибло много наших болельщиков. Там все началось в самом конце игры, после второго гола. Был мороз, и мы сразу же ушли в подтрибунное помещение. Ни о чем не знали. Только, когда уезжали, увидели оцепление и «Скорые», которые заезжали в Лужники. Кто-то сказал, что что-то случилось, людей подавили, – но нас быстро вывезли оттуда и никаких подробностей не сообщали…

* * *

Бесков был подозрительным. Как-то в Кутаиси мы обыграли местное «Торпедо» – 4:0. Там предлагали деньги, чтобы мы отдали игру. Появился человек с чемоданом, ко всем подходил. Это вышло наружу. Бесков был в таком состоянии, что не захотел поставить нас на игру.

Я был одним из тех, кого вывели из состава. Там были еще Володя Сочнов, Юрка Резник – все те, к кому подходили, а это все видели. Слава богу, все обошлось, мы выиграли, и в конце он почувствовал, что был не прав по отношению к нам.

Потом со временем это все нивелировалось. Но он не извинился. Никогда не извинялся. Конечно, ему не по себе было, мы видели, что он с нами не разговаривает, ему неприятно. Чувствовалось: внутри он понимает, что виноват. Потому что за нас был результат, мы выиграли.

Там все определил Николай Петрович своим волевым решением. Бесков объявил состав без нас – мол, я им в этой игре не доверяю. Если результата не будет, меня, дескать, тоже потом обвинят – зачем вы их поставили, если знали, что они пошли на договор. И Николай Петрович взял всю ответственность на себя. Сказал:

– Ладно, пусть будет, как будет. Если даже проиграем, я буду отвечать сам.

Это был единственный случай, когда состав определил Старостин. Константин Иванович не вспылил, а технично ушел в сторону. Сказал:

– Если хотите ставить их – ставьте. Но я за результат этого матча не отвечаю.

Договорных матчей у нас не было и в помине. Потому что было уважение к людям. Представьте себе картину, что мы приходим к Старостину и говорим: «Николай Петрович, мы сегодня хотим помочь той команде и заработать. Вы даете добро или нет?» Такое невозможно! Как нереально для нас было представить, что мы продали игру и об этом узнает Старостин.

И 3:4 от минского «Динамо» в манеже в последнем туре чемпионата-82, которые позволили белорусам обогнать киевлян и стать чемпионами СССР, тоже не были договорняком. Мы не сдавали матч, просто он для нас ничего не решал. Через несколько дней предстояло играть дома с «Валенсией», поэтому мы старались особо сил не тратить, сохранить их для Кубка УЕФА.

Вот когда я в «Днепре» оказался – все у них было по-своему. Украинские команды делили между собой очки. Вопрос всегда стоял так, чтобы, не дай бог, ни одна команда оттуда не вылетела из высшей лиги. Были, конечно, всякие случаи – как со львовскими «Карпатами», когда Хидиятуллина несправедливо обвинили в сдаче игры. Бесков долгое время был уверен и в том, что в 1970 году несколько человек из его «Динамо» сдали в Ташкенте золотой матч ЦСКА.

Чтобы Бесков был суеверным – особо не замечал. Вот Лобановский, на матчи надевавший одни и те же ботинки и пиджак, – да. Точно насчет суеверий Бескова, конечно, не знаю, но на игры он приезжал в разной одежде, и от того, выиграли или проиграли, это не зависело. Что всегда любил носить – так это галстуки.

Как все знают, матчи Константин Иванович любил смотреть с трибуны, но и со скамейки нередко за ними наблюдал. В других городах зачастую другого варианта не было.

* * *

В первый раз убрать меня из команды Бесков хотел еще в 1982-м. Но там получилась вот какая история. У нас были двухразовые тренировки в Тарасовке, а между ними – тихий час. Спать не обязательно, но лежать – надо.

А у меня был маленький магнитофончик. Сосед мой по отсеку, Бубнов, закрыл свою дверь, чтобы ему не было слышно, я включил Высоцкого на громкость ниже средней. Бесков же ходил по коридору и услышал музыку через общую дверь. Я-то свою, от комнаты, никогда не закрывал – вот наружу звук и прошел.

Заходит. На пороге стоит и смотрит. Я один глаз открываю – и вижу, что он резко идет к кровати и вроде как замахивается, чтобы ногой ударить по магнитофону. Но потом осекается и говорит:

– Что ты тут устроил? Здесь дискотека, что ли?

– Я никому не мешаю, лежу спокойно, музыку слушаю.

И тут его понесло:

– У тебя, баламута, все время что-то. Другим спокойно отдыхать не даешь, сам не отдыхаешь. Все время анекдоты, байки рассказываешь. Теперь этого пьяницу и наркомана слушаешь.

Это он о Высоцком!

– Что мне нравится, – говорю, – то и слушаю.

– Выключай и иди прогуляйся, воздухом подыши.

В тихий час! Что делать – дождался, пока он ушел, тихонечко встал и побрел по аллеям гулять.

И тут опять Бесков навстречу:

– Что ты тут ходишь?

– Вы же сами мне сказали, чтобы я пошел погулял.

– Тебе что здесь, дом отдыха? Иди полежи, поспи. Вечерняя тренировка скоро. У тебя ноги ватные будут!

Я уже вообще перестал что-то понимать. И, когда сказал об этом, услышал:

– Значит, так. На сборах жить не будешь. Ты плохо влияешь на коллектив, расхолаживаешь ребят, они не могут настроиться. Все эти твои шуточки-прибауточки, песенки блатные… Нечего тебе здесь делать. На тренировки будешь приезжать. Ты же у нас, вроде того, великий футболист – как профессионал, можешь готовиться и дома.

Ребята спрашивали, я рассказал, что он запретил мне на базе находиться. Они вообще обалдели! Оказалось, все сводилось к тому, чтобы со временем убрать меня из команды.

На первый матч с лондонским «Арсеналом» я приехал из дома. Он вообще не собирался выпускать меня в стартовом составе, но все-таки выпустил. Я забил два последних гола, и мы, проигрывая 0:2, выиграли 3:2. Так он выкрутился, сказал команде:

– Оказывается, у нас футболисты могут иметь профессиональный статус. Мы провели эксперимент – и Гаврилов показал, что может на сборах не находиться, а сразу приезжать на игру, и ему это не мешает.

Правда, на других игроков эксперимент почему-то не распространился.

А в 1985-м Бесков хотел делать новую команду и потихоньку отказываться от возрастных игроков. С другой стороны, он чувствовал, что с нами тяжело в том плане, что ведущих игроков ребята уже слушают больше, чем его. И больше доверяют.

Когда человек постоянно «пихает» – это гнетет. Константин Иванович чувствовал, что теряет контроль, и хотел доказать, что он это все в «Спартаке». Хотя история показала, что, когда в 1988-м Бесков хотел освободить очередных, – все произошло наоборот, каким бы великим тренером он ни был. И Старостин ребят поддержал.

Бесков думал, что еще нескольких уберет и закрутит гайки так, что вообще никто рот не будет открывать. А тогда к тому же Андрей Петрович умер, и ситуация для него усугубилась. И коллектив с поддержкой начальника команды оказался сильнее.

А расстались мы в 1985-м нормально, никакой ругани не было. Меня же хотели отправить в венский «Рапид», и Бесков сказал:

– Раз ты намерен уехать за рубеж, мы на тебя в следующем году не рассчитываем. Поиграешь в Европе, а я возьму на это место Пасулько из «Черноморца».

Правда, с Пасулько получилось только через год, а вначале на этой позиции играли Сергей Новиков, еще кто-то…

А мне уехать не удалось. Это был конец 1985-го, в стране – железный занавес. И потом рассказывали, что пошли письма в ЦК партии, еще в какие-то инстанции: зачем, мол, вы Гаврилова отправляете? В итоге все спустили на тормозах. Получилось, что туда меня не выпускают, а здесь сижу без команды. В последний момент в «Днепр» взяли.

В 1988-м, когда случился конфликт Бескова со Старостиным и командой, меня в «Спартаке» не было, но я, естественно, был за ребят. Команда есть команда. Тренер может быть и другой, а среда внутри коллектива должна сохраняться. И переживаешь за людей.

Валерия Николаевна Бескова называла Николая Петровича интриганом… Возможно, она подразумевала, что он настраивал ребят против Константина Ивановича. Но он не настраивал – по крайней мере, при мне. Он руководил так, как считал нужным. И когда Старостин вступался за того или иного футболиста, которого Бесков хотел отчислить, – возникали противоречия.

* * *

В «Динамо», последний свой клуб в тренерской карьере, Бесков позвал Вагиза Хидиятуллина. И меня звал! 1994 год, я играющий тренер в раменском «Сатурне». Мы только вышли из КФК во вторую лигу, и мне пришло в голову попросить у Бескова контрольную игру, чтобы посмотреть вновь прибывших ребят.

– Ты что, смеешься? – удивился он. – Какой «Сатурн»? Зачем нам играть против команды, только вышедшей во вторую лигу?

Но все-таки удалось его додолбить. И в манеже «Динамо» сыграли 3:3 – притом что у него там были основные ребята, быстрые, такие как Черышев. Я сам вышел на второй тайм, перед которым мы проигрывали – 1:3.

Бесков говорит:

– Зайди ко мне в тренерскую…

Захожу, он дает мне бумагу:

– Пиши заявление.

– Куда?

– В «Динамо».

– Не могу. Я тут работаю играющим тренером.

– Рано тебе тренером работать, ты еще играть можешь. Мячи за тебя будут отбирать другие. Вся твоя работа – получить и исполнить.

Настроен Бесков был решительно. Я пытался его убедить, что люди смеяться будут – он ни в какую. В итоге говорю ему:

– Константин Иванович, дайте мне подумать два-три дня, перезвоню.

Проходят эти дни – тишина. Я тоже решил не звонить. Потом как-то случайно встретились, и он сказал:

– Да, ты все правильно решил.

С Валерией Николаевной, его женой, у меня были очень теплые отношения. Она для нас как мать была – можно и так сказать. Организовала женсовет, куда входили наши жены. Перерывы между кругами получались для нас как сборы. Мы семьями жили на базе в Тарасовке. Думаю, что она там с нашими женами проводила работу, чтобы команду сплотить еще и в этом плане. Как с нами себя вести, какой у нас должен быть быт и так далее.

Бескова я видел за три дня до смерти. Известный врач Зураб Орджоникидзе посодействовал. Помогло, что в этот день к нему поехал Сергей Степашин. В тот день мы с командой правительства Москвы тренировались в Лужниках. В конце тренировки разговор зашел о Бескове – видимо, Зурабу позвонили из больницы и сказали, что Константин Иванович в совсем плохом состоянии. И, может, время даже на часы идет.

Орджоникидзе собрался туда, я упросил его взять и меня. Спасибо, что не отказал. Больница – на Волоколамке, в лесу. И как раз мы попали туда вместе со Степашиным. Так-то к нему никого не пускали, а нас абсолютно спокойно провели.

Были мы у него недолго. Бесков был очень слабый, весь обложен подушками, не мог даже сидеть. А потом я обратил внимание, что все руки у него после процедур, инъекций – иссиня-черного цвета. Уже хотел уходить – Валерия Николаевна, которая все время находилась с ним в палате, собиралась кормить его обедом. На прощание наклонился к нему, и Константин Иванович на ухо прошептал:

– Передай ребятам, что я уже все, умираю, сил нет уже.

Он был в полном сознании…

* * *

Тренером приличным мне стать не удалось. Думаю, потому, что играл очень долго. Тот же Олег Романцев на десять лет раньше закончил, и у него времени было больше. А я – не смог, мое время как тренера ушло. Поработал в этой профессии какое-то время, но на другом уровне.

Уехал доигрывать в Молдавию в 1995 году. Как-то, оказавшись в Москве, зашел к Старостину, которому оставалось жить меньше года, в офис «Спартака» в Первом Коптельском переулке, около института Склифосовского. Начал говорить ему, что там чемпионат слабый, но Николай Петрович сказал:

– Все равно когда-то и где-то надо начинать тренерскую работу.

Как отец родной, все показывал, рассказывал. Советовал, на что обратить внимание.

Звали как-то в «Спартак» детей тренировать – когда директором школы работал Илья Ивиницкий. Но зарплата была минимальная. А у нас тогда были игры ветеранов с Киевом там и здесь, и за каждую платили по тысяче долларов. Говорил с Ивиницким, но он дал понять, что если буду работать с детьми, то не смогу с ветеранами ездить. А по деньгам это не имело смысла. Потом и Илья из школы ушел…

Разговоры, что при Андрее Червиченко я какое-то время был в «Спартаке» селекционером, неточны. Официально – нет. Меня просто попросили смотаться в Африку. Тогда как раз Мукунку в «Спартак» привезли. Это была разовая акция.

Продолжаю временами играть за ветеранов, но здоровье уже пошаливает. Сделал серьезную операцию на тазобедренном суставе, поставил туда протез. Спасибо Пал Палычу Бородину, бывшему управляющему делами президента России. Он с этой операцией в основном и помог. Если бы не он, ни о каких ветеранских матчах для меня не было бы и речи…

* * *

Гаврилову уже под семьдесят, а выходит за ветеранов до сих пор. Он и раньше-то особо не бегал, теперь вовсе стоит. И вдруг – раз! – и через полполя мяч от него летит кому-то из партнеров на выход один на один. Это – Юрий Васильич.

Вспоминаю, как в 1995-м, когда 42-летний Гаврилов в очередной раз заканчивал, мне довелось сыграть против него в каком-то дружеском матче. Господи, таким беспомощным я не чувствовал себя никогда. Он «раздевал» меня, как малолетнего пацана. И остальных – тоже. И ему никуда для этого не приходилось бежать-пыхтеть.

Но какое же это было счастье – когда над тобой на поле издевается кумир твоего детства. И просто очень хороший, душевный человек.

Не сомневаюсь, Юрий Васильевич, что вы и в девяносто сможете своими передачами отправлять какого-нибудь нового «бегунка» на встречу с вратарями.

Даже если вы будете в Сокольниках, а он – на «Красносельской».

Вагиз Хидиятуллин. «Старостин рассказывал нам, как пожимал руку Ленину»

– Когда мы вернулись в Москву, сыновья попросили йогурты им купить. Пошел в магазин – а тут не знают, что это такое. Трудно, черт возьми, от этой Франции отвыкать…

Вспоминаю этот фрагмент из нашего разговора с Хидиятуллиным в его однокомнатной квартирке на Речном вокзале осенью 1990-го – и вдруг задумываюсь о том, что время идет по кругу, и скоро в российском быту все снова может стать так, как больше тридцати лет назад. Вкусно – и точка. Как в советской столовке. И в километровой очереди, чтобы отоварить талоны на колбасу и молоко.

А вот в обществе, боюсь, еще не скоро вернется то пьянящее чувство освобождения, которое владело нами тогда, на стыке восьмидесятых и девяностых. Когда рушился семидесятилетний коммунистический режим, миллионы людей жадно поглощали каждый сюжет программы «Взгляд» и читали журнал «Огонек», а потом выходили на гигантские митинги на Манежке и в Лужниках. И никто уже не мог их остановить и пересажать.

Когда ГКЧП попытался взять реванш, запер Михаила Горбачева на Форосе, а народу включил «Лебединое озеро», люди не захотели этого терпеть и пошли к Белому дому. Хидиятуллин был среди них. И сила людей оказалась выше людей силы.

Тогда ему было тридцать два. Осенью 2010-го, когда мы беседовали, – пятьдесят один, но Вагиз, хоть и выглядел уже не так, ни секунды не мог усидеть на месте. И в глазах сверкали те же бедовые огоньки.

«Твою голову припорошило, а мою разворошило… Неужели это было так давно?» – пел когда-то, облысев, Александр Розенбаум. Так и Хидиятуллин, который «прической» стал напоминать судей Пьерлуиджи Коллину и Сергея Карасева, мог бы спеть поседевшему Юрию Гаврилову. А ведь в начале восьмидесятых Вагиза за длинные волосы как только не шпыняли в советских газетах…

Хидиятуллин – ярчайший персонаж, супербоец и на поле, и в жизни. По буре эмоций, с которой он рассказывал о событиях тридцатилетней давности, создавалось впечатление, что они стряслись с ним только вчера. Никого не швыряло с такой амплитудой по волнам футбольной судьбы, как двукратного чемпиона СССР, в промежутке между двумя этими чемпионствами год водившего танки по степям Житомирской области. А о его вкладе в историю «Спартака» исчерпывающе говорит тот факт, что Вагизу устроили совместный матч-бенефис в честь полувекового юбилея не с кем-нибудь, а с Федором Черенковым.

Наш разговор проходил не только в разные дни, но и в разных местах, что для моего собеседника характерно: иногда мне казалось, что глава профсоюза футболистов России способен одновременно находиться в трех-четырех точках Москвы. Начинали в динамовском манеже после турнира ветеранов «Негаснущие звезды». После того, как нас оттуда выгнала бабуля-вахтерша, продолжили в отдельной комнатке соседнего кафе «Гол», позабыв о проходившем там же банкете. А завершили беседу больше недели спустя, сидя в машине Вагиза.

* * *

В ростовском спортинтернате почти вся наша команда 1959 года рождения болела за «Спартак». Каждый ребенок, увлеченный футболом, «в кого-то» играет. Моим любимым футболистом, в которого я играл, был дядя Коля Осянин. И представить себе не мог, что в 1976-м, попав в «Спартак», буду каждый день видеть дядю Колю, после обеда выходящего на крыльцо базы с папиросой. Мы-то, молодые, тоже баловались этим делом, но даже подумать не могли, что сможем курить у всех на виду. А когда Осянин смачно затягивался своей «беломориной», нам это казалось так удивительно и заманчиво…

Я не раз думал о том, что мое появление в «Спартаке» было предначертано судьбой. И тем, что играл «в Осянина». И тем, что на меня обратил внимание Сергей Сергеевич Сальников. Он тренировал юношескую сборную СССР, и на одном из сборов в Ужгороде сказал, что мы с Валерой Глушаковым ему понравились и он видит нас в «Спартаке». Так приятно было слышать подобное от такого человека!

Сальников научил нас финтам. Написал все свои упражнения – «черпачки», «восьмерочки»… Сказал, что обязательно пригласит нас на следующий сбор в Лужники и посмотрит, как мы отработали его задания. Мы приезжаем – и говорим, что весь ростовский интернат теперь работает по его системе. Сергей Сергеич аж за голову схватился:

– Вы обалдели? Я только вам дал! Это же мое новаторство!

А татарская традиция «Спартака»? Началось с Галимзяна Хусаинова – и с тех пор как-то повелось, что эта команда не может обойтись хотя бы без одного татарина. А тут нас пришло сразу двое – сначала я, потом Ринат Дасаев. Называли меня на первых порах, правда, не Вагизом, а Игорем – так пошло с интерната. Только после моего возвращения в «Спартак» в 1986-м молодые ребята поколения Шалимова и Мостового уже Вагизом стали называть. Но большинство – Хидей. Дасаева же всегда звали просто – Дос.

А то, как мы с Валерием Глушаковым в «Спартаке» появились – разве не предопределенность судьбы? После окончания интерната сначала написали заявление в «Ростсельмаш». Потом тренер отвез нас на базу ростовского СКА. Оттуда мы с Валерой сбежали и поехали на вокзал, чтобы рвануть в Москву – нас приглашало «Торпедо». Отдали проводнику по двадцать пять рублей, и он посадил нас на поезд, хотя билетов не было.

Нас должен был встретить начальник торпедовцев Жендарев, но не смог – у них была международная игра. Не зная, что делать, мы с вокзала позвонили Ивану Варламову, который работал в «Спартаке», а до того был тренером юношеской сборной РСФСР, где мы играли. Иван Алексеевич тут же приехал, перевел нас через площадь трех вокзалов с Казанского на Ярославский, мы сели на электричку – и попали в Тарасовку. Так и стали спартаковцами.

Тарасовка!.. У меня она до сих пор перед глазами – причем не в сегодняшнем, а именно в том ее виде. Эта знаменитая «деревяшка» – деревянный корпус, в котором жили все знаменитые спартаковские футболисты разных поколений, а также сборная Советского Союза… Этот памятник Ленину, который, по легенде, лепили с кого-то из родных Николая Петровича Старостина (кроме лица, естественно) – родственник тот был таким же невысоким, как сам Владимир Ильич… Эта крутая лестница в старом здании, с которой игроки неоднократно падали, будучи в паузах между играми, когда народ позволял себе чуть больше положенного, в определенном состоянии… Эти лавочки с табличками «Осторожно, окрашено!». Всего этого в реальности уже нет, но в памяти будет всегда, пока мы живы.

Родители отнеслись к моему внезапному отъезду в Москву спокойно. Они уже были привыкшими – все-таки я не с ними жил, а в интернате. Сложнее им было решиться самим переехать ко мне в 1979-м, когда вопрос с квартирой встал. Сначала хотел записаться на однокомнатную: молодой был, думал – поставлю музыку, буду девок приводить…

Хорошо, что мой старший друг Георгий Ярцев сказал:

– Не будь идиотом! Позови родителей, и тебе дадут трехкомнатную. А потом женишься – и получишь еще одну.

Поступил именно так – пришел к Старостину и сказал, что хочу родителей перевезти. А ему только того и надо: Хидиятуллин под присмотром будет. Когда сказал маме, чтобы в Москву собиралась, она запричитала:

– Да что ты, сынок, а с этой квартирой в Новошахтинске что делать будем?

Но я ее убедил. Тем более зарплата у меня уже была серьезная – 500 рублей, как у министра. И родителей прокормить хватало, и себе оставалось. Правда, после свадьбы собственную квартиру от «Спартака» получить не успел. Получал уже в ЦСКА.

Ярцев, с которым жили в одном номере, сыграл большую роль в моем становлении, человеческом прежде всего. Я всегда прислушивался к его советам, и мы по сей день рядом.

Он меня и к кроссвордам пристрастил. А однажды, помню, привез заметку из костромской газеты, где было написано: «Вчера сборная СССР сыграла товарищеский матч со сборной Ирана. Наша команда выиграла 1:0, гол на 78-й минуте забил Хидия Тулин». Именно так. После этого Георгий стал звать меня – Тулин.

Сейчас понимаешь – если сложить все время, проведенное нами в Тарасовке, мы могли бы по два высших образования получить и по два языка выучить, организуй мы досуг по-другому! Но у нас то домино, то карты, то шахматы, то кроссворды – только не учеба. А ведь времени-то было – завались. По телефону – и то нечасто говорили, поскольку аппарат был один. К нему всегда стояла очередь, и все знали, что у кого с родными происходит.

Мы были друг для друга второй семьей.

* * *

До двенадцати лет я играл только во дворе. Жили мы с родителями в Новошахтинске Ростовской области – и я, как и все пацаны, каждый день ждал, когда из забоя придет дядя Миша, который все организовывал. Шахтер, идет со смены смертельно уставший, но поспит недолго – и к нам.

Мой отец футболом не интересовался. Он тоже на шахте работал. Как говорят шахтеры – «на лопате». Это адский труд. Однажды он попал под завал, чудом остался жив – и жив по сей день, дай бог ему здоровья, но стал инвалидом. Вообще, у нас городок был целиком шахтерским, и похоронный марш был самой знакомой мелодией. Потому что хоронили чуть ли не через день.

Когда мне было двенадцать, мой друг Саша Гурковский подошел и сказал:

– В Ростове школа спортивная открывается. А у тебя мама в регистратуре работает. Нужно, чтобы она быстро сделала мне справку о том, что я здоров.

– Слышь, ты, молодец! – возмутился я. – Справку она тебе сделает. Но тогда поедем вдвоем.

Это было летом, я только приехал после пионерлагеря и очень грустил – у меня там была первая любовь, и я, вернувшись, места себе найти не мог. Мать посмотрела на все это и дала согласие на мой переезд в интернат, где мы с другом сдали все экзамены.

Интернат был суровой школой. Он очень напоминал знаменитую в свое время повесть и фильм «Республика ШКИД». Почти все были приезжими, и многие сразу же передрались. Я очень быстро стал капитаном. И так хотел играть, что слова нашего тренера Валентина Егорова: «Не дай бог, увижу кого-то курящим или что кто-то будет плохо учиться – выгоню из интерната!» – стали для меня святыми, хотя к тому времени я уже курил…

Учились благодаря такому требованию тренера хорошо. Но нравы у нас были жестокими, подраться было – хлебом не корми. Поэтому, приехав в «Спартак», я был готов к тому, что придется давать отпор. И очень скоро мы сцепились с Мишей Булгаковым. 1976 год для меня был психологически сложным – скучал по Ростову чуть ли не до слез и после каждого тура летал туда. Москву понять не мог. Это сейчас меня из нее палками не выгнать, а тогда чувствовал себя плохо. Отсюда и неуравновешенность.

Интересное в памяти вот всплыло – тогда Булгаков с Гладилиным в нападении играли, и Анатолий Константинович Исаев, входивший в штаб с Крутиковым и Хусаиновым, давал им лично от себя за каждый гол от 10 до 25 рублей, в зависимости от значимости матча. Однажды «Спартак» бил пенальти, и они долго выясняли между собой, кому исполнять – ведь это приносило живые деньги. В итоге бил Булгаков. А когда в команду приехал Дасаев, Бесков запрещал бить Ринату с близкого расстояния – чтобы кисти не выбить. Но Булгаков, когда улучал возможность, все-таки делал это. И приговаривал:

– А ты как хотел, Ринат? В играх тебе будут бить!

Из-за чего Миша несколько лет спустя совершил самоубийство – с чужих слов говорить не хочу. Но рассказывали о том, что, выбросившись из окна, он кричал неимоверно. Видимо, понял, что сделал глупость, а исправить ее уже было невозможно…

Когда я в 1976-м пришел в команду, атмосфера в ней была тяжелой. Некоторые игроки – причем их было не так мало – позволяли себе вне футбольного поля слишком много, даже накануне игры приезжали на тренировку с приличным перегаром. Для меня, семнадцатилетнего пацана, это было шоком. Но раз люди в команде оставались – значит, Крутиков на это не реагировал.

Сейчас понимаю, что Анатолий Федорович, наверное, не смог команду объединить. Как у игрока характер у него был сильный. Прозвище у него было Леший – возможно, из-за прически: у него на голове всегда «ежик» стоял. Но каких-то тренерских качеств ему не хватало.

Впрочем, я в это особо не вдавался, поскольку весь тот сезон постоянно уезжал в юношескую сборную, и для меня все только начиналось. Трагедию того вылета я, по сути, не пережил, даже не понял, ЧТО произошло. Дамоклов меч-то надо мной как игроком основного состава не висел. Бесков – тот, придя, сказал, что будет делать ставку на молодежь. В 1977-м мы и почувствовали ответственность за результат, а годом ранее ее не было.

Из-за юношеской сборной я даже за дубль никак не мог матч провести! Однажды приезжаю в Тарасовку и слышу:

– Ну где этот Хидиятуллин, давайте посмотрим его!

И поставили наконец за дубль против «Зенита». Я был настолько счастлив, так начал рвать и метать, что они смотрят – и говорят:

– Твою мать, это же игрок основного состава!

И после девяноста минут спрашивают:

– А завтра у тебя хватит сил в «основе» сыграть?

– Хватит, – говорю.

А сам ошарашен.

И вышел в стартовом составе под руководством Крутикова тоже с первых минут!

– Что мне надо делать? – спрашиваю.

– Получил мяч – отдай Папаеву, – ответили тренеры.

Поэтому я все время искал Папаева. 1:1 сыграли, а меня заменили минут за десять до конца. Но удивление от того, что так сразу, перескочив через дубль, в «основу» попал, не прошло. А уже в следующем матче с «Локомотивом» у меня связки колена «полетели»…

Еще о 1976-м вспоминаю, что кормили тогда на базе хоть и вкусно, но недостаточно – организм-то еще был растущим. Нам с Глушаковым нужно было только футбольное поле, с которого мы не вылезали – и, будучи хронически голодными, после тренировок буквально падали без сил. Когда оказался в «Спартаке», думал, что это только в интернате вечно не хватало еды – а теперь заживем. В голову не могло прийти, что в высшей лиге может быть почти то же самое! Вопрос питания наладился только с приходом Бескова.

На месяц позже меня в команду приехал Романцев, но пробыл недолго. Его конфликта с Ловчевым, о котором пишут, не видел. Зато лично слышал, как, уезжая в Красноярск, Олег сослался на здоровье. Мол, оно не позволит ему играть в команде с такими серьезными задачами. И лишь год спустя за ним поехал Варламов – и уже к Бескову его вернул.

Что касается Ловчева, то на меня произвела сильное впечатление ситуация, которая сложилась в 1977 году. Мы шли не очень хорошо и играли в Кривом Роге. Ловчев сказал:

– Нападающие у нас худо-бедно забивают, поэтому давайте сосредоточимся на том, чтобы сзади сыграть «на ноль».

Мне эти слова запали в душу, поскольку показали, как опытнейший игрок за команду переживает. И действительно тот матч провели по-боевому. Ловчев всегда был человеком своеобразным, но по мастерству и самоотдаче к нему никогда вопросов не было.

В возвращении в высшую лигу он сыграл большую роль. Другого флагмана «Спартака», Папаева, Бесков не постеснялся сразу убрать из команды за одну неосторожную фразу, что-то вроде «Зачем нас учить, как мяч останавливать?», после которой Константин Иванович решил, что Виктор вносит в работу коллектива дисбаланс. А Ловчева до поры оставил. Но когда костяк новой команды утвердился, стал его немножко «поддушивать».

В конце концов это закончилось его уходом в «Динамо». Когда мы им 0:3 на Кубок проиграли весной 1979-го, все думали, что именно «Динамо» чемпионат и выиграет. Но поставленная Бесковым «Спартаку» игра взяла свое. Мало кто помнит, что мы и в 1978-м могли третье место занять, однако незадолго до конца чемпионата в Москве потеряли очки в двух важных матчах – ничья с «Черноморцем» и поражение от киевлян.

Правда, год спустя наверстали.

* * *

Бескова до его прихода в «Спартак» я не знал. То время – не нынешнее, когда есть интернет и все обо всех известно. Слышал только, что он в «Динамо» играл и тренировал. Легендой он для меня не был. Но вышел на тренировочное поле, сказал, что надеется на молодежь – и начали работать. А уж когда Константин Иванович в разговорах один на один стал говорить, что на меня возлагаются большие надежды – тут я по-настоящему проникся ответственностью за результат. И все пропускал через себя.

В 1977-м мы смотрели Бескову в рот, четко выполняя то, что он хотел. И пусть в первом круге ладилось не все, шли на седьмом-восьмом месте, понимали – должно прорвать. Переломной стала победа в Ташкенте, и второй круг прошел просто на ура. О чем говорить, если на нас по тридцать тысяч собиралось, фанатское движение как раз в то время зародилось, а на «Динамо» и «Торпедо» в высшей лиге две-три тысячи ходили?

Слова Ловчева, что мы якобы уже в 1977-м обращались к Старостину и говорили о том, что с Бесковым невозможно работать, – неправда. Да сейчас кого ни спроси, любой скажет: никто не понимал футбол лучше, чем Константин Иванович! Может, для Ловчева или Папаева он был тяжелым человеком. А мы, молодые, жили на базе, слушали Бескова и играли в футбол, который доставлял нам огромное удовольствие. И ни о каких жалобах в то время не думали.

Нам, защитникам, он всегда приводил в пример Джованни Трапаттони как эталон игрока линии защиты. Рассказывал, как итальянец два раза играл против Пеле. Король футбола ни в одном из матчей не забил, зато сам Трапаттони из-под Пеле два мяча в бразильские ворота отправил[11].

Когда он хотел команду «вздернуть», разозлить – знал, за какие ниточки дергать. Помня о моей эмоциональности, мог легко меня спровоцировать, чтобы я бучу поднял прямо на собрании.

– Подкаты не делаешь, в борьбу не идешь!

– Как не делаю?! Да у меня с половины ж… кожа сошла!

И понеслось. Я говорил, что полузащита не помогает, начиналась горячая дискуссия – а ему только этого и надо.

С Андреем Петровым – Андрей Петрович Старостин называл себя именно так – они порой до утра засиживались. Но приходили к команде в безупречном виде: никогда в жизни не поймешь, что у них была бессонная ночь. Это и Лобановского касается. Пробор у Бескова всегда оставался идеальным. Внутренняя культура у тренеров этого поколения была высочайшая.

Привычки Константина Ивановича мы со временем изучили. И знали, что, если он появлялся на базе в кожаном пиджаке и галстуке, губы в струнку – хорошего не жди. В этом случае он всегда говорил: «Я не зря бил тревогу!» И начиналось… А если в красном спортивном костюме – значит, настроение нормальное.

В автобус он всегда заходил одним из последних и садился в свое третье кресло. Тишина была полнейшая, готовились к игре, никаких шуток. Вообще ни полслова – не говоря уже о музыке в ушах. Мне водитель Коля Дорошин рассказывал, что, когда в команду пришел Нигматуллин, он через три ряда слышал музыку, которая у Руслана гремела. В наше время это было в принципе невозможно.

Зато были командные приметы. Однажды Бесков в первой лиге, перед игрой в Кемерово, сказал нам:

– Идите, поприветствуйте зрителей, их много собралось…

Пошли, помахали им – и проиграли 0:2. После этого о приветствиях до матча не было и речи.

Именно Константин Иванович нашел мне место на поле. В юношеской сборной, в составе которой я в 1977 году выиграл чемпионат мира, действовал в полузащите – или в центре, или слева. А Бесков отодвинул меня в оборону, откуда не только разрешал подключаться вперед, но и поощрял это. За них меня в прессе даже «новым Беккенбауэром» называли. Слышать это было приятно, поскольку в детстве именно Кайзер Франц наряду с Осяниным был моим кумиром, и фотографии Беккенбауэра висели над моей кроватью в интернате.

* * *

С Николаем Петровичем Старостиным мы познакомились уже в 1977-м. В 1976-м его в команде не было, он сидел у себя в кабинете на Красносельской. Думаю, в силу хороших отношений с Иваном Варламовым, тогдашним начальником команды, Дед осуществлял какое-то чуткое руководство, пусть и заочное. Но в Тарасовке не бывал.

А первая наша личная встреча получилось незабываемой. Находясь в юношеской сборной за границей, я купил пластинку группы Boney M – тогда страшно модной. И в номере на базе слушал ее очень громко. А Старостин поп-музыку, тем более громкую, не выносил. Так он вошел в номер, вырвал вилку из розетки – и иголка проигрывателя пошла по всему диску! Естественно, пластинка испортилась так, уже не восстановить. Жалко было до ужаса.

Я лежал, не видел, кто это сделал – и готов был этого человека просто разорвать. Смотрю – а там Старостин. Конечно, я сдержался, а он говорит:

– Молодой человек, вы знаете, что громкость столько-то децибел может убить собаку?

– Не знал, – ответил я.

– И вообще, молодой человек, вы читали книгу «Принц и нищий»?

– Нет.

– Лучше читайте книги.

И на следующий день принес мне томик Марка Твена.

Еще Дед нам рассказывал, как Ленину руку пожимал на заводе, куда тот приехал. У вождя тогда правая рука была на перевязи после ранения, и он поздоровался левой. Старостин говорил, что хотел описать этот эпизод в книге, но не смог найти трех свидетелей, чтобы этот эпизод пропустила цензура.

На каждой установке Бескова последнее слово оставалось за Старостиным, который будто последний гвоздь вбивал. Пока говорил Константин Иванович, Дед сидел молча, только перхоть с пиджака сбрасывал. Зато потом такие зажигательные вещи выдавал, чтобы дух команды поднять! Выругаться мог так смачно, что всем настроение поднимал.

Мы спрашивали его:

– Николай Петрович, как вы играли?

– Честно сказать – хреново. Но я был злой!

Рассказывал, как сидел в подвале перед игрой – от жары прятался, силы экономил. Признавал, что Андрей Петров играл среди них лучше всех. А талантом среди братьев богаче всех был одарен Александр.

Писал он каллиграфическим почерком. Ручки, кстати, зажимал, где только можно. Да и вообще со столов все сметал. Сахар, например, с собой забирал, чтобы чаи гонять. Сахара у него все время было навалом.

А потрясающий старостинский говор, плавно текущая речь! Вообще, то поколение – удивительные рассказчики. Взять Никиту Палыча Симоняна, который меня в 1978-м первый раз в сборную пригласил и о «Спартаке» своих времен много вспоминал – заслушаешься! Какие люди – эрудированные, начитанные, тактичные… Поразительно: вроде бы дети войны, росли в трудных условиях, – а интеллигентность высочайшая. Сейчас все немножко по-другому.

Потрясающий спектакль Николай Петрович разыграл на заседании СТК, по-нынешнему – КДК, когда там рассматривалось мое «дело». Мы поспорили с Валерой Газзаевым, с которым дружили, на ужин в ресторане, что он «Спартаку» не забьет. Соответственно, я был несколько заведенный и на последних минутах обматерил судью за какое-то решение. Причем ничего страшного не сказал – просто слово из пяти букв! И получил красную карточку.

Вызывают меня на СТК. Явились туда и Старостин, и Миша Булгаков – как свидетель.

– Понимаете, – начал Дед, – Вагиз – ростовский парень, у них там говор другой. Он сказал: «Глянь!», а судье послышалось…

Потом Булгаков стал клясться чуть ли не всеми своими родственниками, что так и было. Но таким «аргументам» там только улыбнулись. Когда Старостин это понял, он сказал Мишке:

– Пошли. Нас здесь не поняли.

Мне впаяли десять игр дисквалификации, но в интересах сборной разрешили играть после пяти пропущенных матчей.

В 1979-м, настраивая команду на встречу в Киеве, Дед сказал:

– Кто этот матч выиграет, тот и чемпионом станет. В 1969-м в такой же ситуации победили мы.

Так и вышло. Горжусь своим голевым пасом Ярцеву в той игре, после которого счет стал 2:0. Контратака была классическая, мог и сам забивать, но не пожадничал и отдал другу.

В том 1979-м я был абсолютно счастлив. Стал чемпионом (причем где – в почти родном Ростове!), да еще и свадьбу сыграл. Только представьте: в двенадцать лет пришел в футбол, в семнадцать – в «Спартак», через год – в сборную, а еще через два – уже чемпион. Когда на следующий день после свадьбы уезжали по профсоюзной линии в загранпоездку в Марокко, настроение было безоблачным. И близко не мог представить, что через год уйду из «Спартака», еще через какое-то время разведусь, а потом надолго окажусь вне футбола…

Как стремительно поднялся на волну – так же быстро с этой волны и скатился. Чтобы потом опять подняться.

* * *

Как ни парадоксально, с Бесковым гораздо легче было разговаривать после поражений, чем после побед. Мы шутили, что, когда проигрывали, он слезал с Эвереста и опять начинал работу, засучив рукава. И становился таким, каким мы его знали в 1977-м. В такие минуты думалось: «Ну все, сейчас будет такой разбор полетов, что разорвут нас в клочки, которые будут летать по закоулочкам Тарасовки…» А получалось противоположное.

Так вот, на мой взгляд, неурядицы 1980 года начались с… победы над сборной Бразилии на «Маракане». У Константина Ивановича эйфория проявлялась не в самоуспокоенности и снижении требований, а наоборот. Он начинал всех дергать, до каждого «докапываться».

Лично мне он то говорил, что пью, то подозревал, что закуску припрятываю. А я сразу после игры никогда не ел. Настолько выкладывался на поле, что голод ощущал не сразу, а уже глубокой ночью. И поэтому просил, чтобы мне в Тарасовке оставляли в холодильнике еду. Сначала выпивал пива, ноги «отпускало», а потом ночью принимался за еду. Так Бесков в Венгрии, где мы выиграли 4:1, стал на меня волком смотреть:

– Опять закуску берешь с собой?

И так доставалось всем, кроме Дасаева и Черенкова, которые для него были неприкосновенными. Спокойно все воспринимал только Саша Сорокин, у которого вместо кожи, по-моему, была броня. Остальные психовали. Но до поры до времени все сглаживал результат.

«Спартак» лидировал, однако потом была московская Олимпиада, где сборная во главе с Бесковым в полуфинале проиграла ГДР. Сказался, думаю, мандраж, который, как многие заметили, охватывал его в решающих матчах. А я так хотел тот турнир выиграть! Словно чувствовал, что больше в моей жизни Олимпийских игр не будет. И был так опустошен после поражения, что Бесков увидел это и проявил несвойственный ему либерализм, отпустив меня в Сочи. Неделю ходил как зомби, только потом чуть отпустило. И куда ни выйду – везде эпизоды полуфинала показывают. Как назло.

В общем, сил и эмоций в Москве-80 было потрачено много, а команда в основном из спартаковцев состояла. И начался спад. Бесков продолжал неистовствовать. Тут-то все копившиеся конфликты и полезли наружу. Но как иначе, если за два года мы в общей сложности дома провели только семьдесят девять дней?! Остальное время – на сборах. Нервы были на пределе. Любой выходной мы, молодые, использовали по максимуму, стараясь взять от жизни все. Бескову люди звонили и рассказывали – кто, где, сколько…

В плане самоотдачи ко мне никогда вопросов быть не могло. А вот по качеству игры у Константина Ивановича придирок хватало. Теперь-то понимаю, что он видел у меня определенные задатки и спрашивал больше, чем с других. По молодости я думал, что он просто придирается – а на самом деле, наверное, хотел таким образом вызвать злость, «вытащить» из меня как можно больше. Но я огрызался. А в итоге получилось так, что мы поднадоели друг другу, и любая маленькая вспышка могла привести к взрыву.

В середине 1980-го Бесков спросил меня:

– Вагиз, говорят, ты хочешь перейти в ЦСКА?

– О чем вы? – Я был ошарашен, возмущен. – Какой ЦСКА?!

На то время для меня существовал только «Спартак». А закончилось все тем, что после сезона, когда я решил уходить и встал вопрос, куда – в ЦСКА, «Торпедо» или «Динамо», – то выбрал армейский клуб, поскольку надо было служить. То есть получилось так, как он и говорил. Но тогда-то у меня и мысли такой не было! А в глазах всех, получается, соврал. И оттого еще больше внутренне бесился, что перед собой был чист, но доказать это было невозможно…

Конечно, нельзя сказать, что со мной было легко. Я и выглядеть стремился не так, как все – длинные волосы, футболка навыпуск, гетры спущенные. Думал: вот голландец Крол не заправляет майку, и никто его не заставляет. Почему меня должны заставлять? «Долбали» меня за это прилично – через руководителей по партийным делам. Особенно перед выездами за границу – это ведь, сами понимаете, политическое дело. В команде была партячейка, куда входили Старостин, Бесков, Шавло, позже Бубнов. Вот через них и пытались меня укорять за эту мою «свободу». В основном мне Дед по этому поводу говорил, что и понятно: ему сверху указывали.

Помню, когда мы стали чемпионами, Валентин Гафт на каждого из игроков писал эпиграммы. Моя звучала так:

По полю мчит Вагиз Хидиятуллин,

Его мячи летят как пули,

Но часто попадают в штангу.

«Власы, как у мустанга» тогда были в моде, но у меня они для советского футболиста были особенно длинными. И если в случае успехов вроде золота 1979 года это отмечалось с юмором, то в других ситуациях становилось «отягчающим обстоятельством».

То, что мне нужно было уходить, я понял во Львове. Для нас матч уже ничего не решал, «Карпатам» же кровь из носу надо было побеждать, чтобы не вылететь. А в тот день Бесков праздновал юбилей, шестидесятилетие. Перед игрой он сказал, что стол для нас накроет. Мы же ему купили в подарок телевизор «Электроника» за 400 рублей. «Сони» с «Филипсами» тогда в Союзе не продавались…

В конце игры судья поставил пенальти, после того как мяч то ли попал, то ли не попал мне в руку. Мы проиграли 0:1, и Бесков, когда мы дарили ему телевизор, заявил:

– Не надо мне ваших подарков, банкета не будет, играли безобразно!

Короче, вразнос пошел, накричал. А я был молодой, нахальный. Поднимаюсь по ступенькам в автобус и говорю:

– Кто-то здесь обещал шампанское?

Это, конечно, наглость была, я на месте Бескова вообще бы кулаком засадил. Но меня тогда зло взяло, что он претензии свои в такой форме предъявлял. Потом приезжаю в Тарасовку, и мне чуть ли не уборщицы говорят, что я, оказывается, игру продал.

Тут я вскипел и сказал себе: все. Написал заявление: «Хочу служить в рядах Советской Армии». Пришел, объявил и ушел. Все просто обалдели. Перед матчем последнего тура с «Черноморцем» идет установка, и Бесков говорит:

– У нас есть заявление Хидиятуллина об уходе. Попрошу его выйти из зала, потому что он уже не игрок «Спартака».

Выхожу, а он вдогонку говорит:

– И, кстати, раз он предал интересы «Спартака» – значит, предаст и интересы сборной. Поэтому не считаю его больше и игроком сборной страны.

В сборную я вернулся – полагаю, Колосков на него надавил. Вплоть до последних дней подготовки к чемпионату мира в Испании мы с Чивадзе составляли твердую пару центральных защитников.

Но об этом потом, сейчас же – о ЦСКА. Именно туда, а не, допустим, в «Динамо», решил идти потому, что друг мой Глушаков там уже играл. Все говорили, что я ушел за квартирой и машиной, но в «Спартаке» все мои бытовые дела решались легко, так что не из-за этого. Переход утвердили: сам же написал, что служить хочу. А потом один умный человек сказал:

– Да вы радуйтесь, что он вообще в Москве остался, а то мог бы и в Киев уйти…

В Киев действительно звали. Лобановский через моего друга Володю Бессонова пытался меня к себе переманить. Бесков точно так же через меня хотел перетащить Бессонова в «Спартак»…

Сам Константин Иванович, как бы он ко мне ни придирался, никогда бы меня не выгнал. Уверен в этом. Это было мое решение.

* * *

Атмосфера в армейском клубе, конечно, была совсем другая, несравнимая со «Спартаком». Мне все это было нелегко принять. Когда Олег Базилевич проводил установку, легко мог зайти какой-нибудь старший по званию, генерал – и мы все должны были встать и выслушать его напутствие:

– Товарищи офицеры!..

А что творилось, когда мы в первом круге «Спартаку» проиграли 0:3! Я наизнанку выворачивался, но без толку. Соперник был сильнее. После чего к нам пришел один из руководителей:

– Так, играть вы не умеете, а учиться будете на полигоне!

Нас переодели, дали деревянные болванки, изображавшие гранаты – и бросили в окопы. У меня есть снимки, где мы на танках с автоматами. Там-то уже смеемся, а вот когда танк проезжает над тобой – не до смеха. Бросаешь болванку: «На, ”Спартак”, вот тебе – за то, что проиграли!»

Потом были две сумасшедшие недели с Базилевичем – и в первом матче второго круга с тем же «Спартаком» мы выиграли 2:0, просто загнав красно-белых. Начальство пришло довольное:

– Вот как на вас подготовка на полигоне действует!

«Спартак» – был чем-то родным, домашним. Как с пельменями – где вручную делают, где автомат. У нас была ручная работа, живого футбола было больше. Так Бесков учил. И в другой обстановке, с другим футболом мне пришлось сложно. Когда я в 1986-м вернулся, Дасаев сформулировал просто:

– Дурак ты, что ушел.

В принципе он прав, но ему-то легко судить, его Бесков не трогал…

Тем не менее к ЧМ-82 я вновь стал у него основным игроком сборной. И вот – последняя контрольная игра перед отъездом в Испанию, на фиг не нужная. Первая сборная играла против второй, и нам торжественно вручали символические ключи от ворот соперника. Было очень холодно, несмотря на лето.

Наша основная команда все время атаковала, я, соответственно, в обороне особо задействован не был и весь продрог. В конце игры решил разогреться и на свою голову побежал вперед, начал прессинговать. Мяч около бровки был у Черенкова. Подбегаю, думаю – подкатиться? Если бы это был не Федор, подкат последовал бы незамедлительно, но тут… В итоге так случилось, что моя нога застряла у него между ногами, и тут он начал поворачиваться. И у меня, как потом выяснилось, лопнула крестообразная связка колена. Массажист Миша Насибов и Дасаев вынесли меня с поля.

Мне было двадцать три года, и этот чемпионат должен был стать моим. Как у Рината, который там сыграл блестяще. Я же и следующее первенство, в Мексике, пропустил, и только с третьей, последней попытки попал на ЧМ-90 в Италии. Федор, кстати, который в моей травме совершенно не был виноват, так ни на один чемпионат и не поехал…

И в Испанию меня повезли, думали, все не так страшно. Прилетели в Севилью накануне первой игры с Бразилией, и Бесков на предматчевой разминке просит:

– Попробуй, ударь – как нога-то?

Бью – боль адская.

– Давай так, – говорит он. – С бразильцами игру пропускаешь, получается как раз неделя отдыха. Может, заживет.

А у меня все хуже и хуже…

Если уж я поехал на чемпионат мира, могли бы выделить деньги, по-человечески мне все диагностировать и прооперировать. И было бы у меня нормальное колено. А меня после первого группового этапа отправили в Москву на операцию в военный госпиталь имени Бурденко. Когда профессор Черкашин колено разрезал, то обалдел – оказывается, у меня уже около двух лет вместо связок были лохмотья, и колено держалось только за счет четырехглавой мышцы. Все это время ходил по краю, мог травму получить в любую минуту – на улице, на лестнице. И это лишь совпадение, что получил в том столкновении с Черенковым.

После операции я спросил профессора:

– Играть-то буду?

– Какое там – «играть»! – отмахнулся тот. – Скажи спасибо, что ходить будешь!

Он же не понимал, что это мой хлеб и что для меня конец футбольной карьеры в таком возрасте – это как конец жизни.

С другой стороны… Смотрел на ребят из Афгана, которые лежали рядом со мной. В палате у нас был молодой грузин, которому оторвало руки. Он спас своих руководителей: они шли на совещание, а под бревном лежала «растяжка» – и видя, что они сейчас на нее наступят, бросился на нее, чтобы закрыть их собой. Парень юморной был: видит, что я – неходячий, и спрашивает:

– Вагиз, тебе что-нибудь принести?

А у самого – рук нет…

Я смотрел и понимал: мои неприятности – ерунда по сравнению с тем, что у них. Поэтому и депрессии не было.

Нужно скрупулезно относиться к своему здоровью. А мы готовы были играть до конца, пока уже кости при переломе торчать не будут. За это в той же Франции славян-футболистов и уважали. Вспоминаю Лобановского, который говорил: «У меня футболист пять лет должен играть». То есть за пять лет он из него соки выжимал – и все.

Нога у меня после той операции сгибалась только на девяносто градусов. И, конечно, в скорости после этой травмы я немало потерял. Характер остался, куда он денется, но характером можно брать лишь сколько-то лет. Когда заканчивал в «Динамо» у Бескова, скорости уже не было вообще. За счет опыта можно было на пару игр собраться, но когда молодой Радимов, который за ЦСКА играл, от меня убежал, как поезд от велосипеда, мне стало понятно: надо заканчивать. Не хотел, чтобы надо мной начали смеяться.

* * *

К началу 1983 года, несмотря на серьезность травмы, я уже был готов играть. Трудность заключалась в другом: не хотел больше оставаться в ЦСКА. Просил отпустить обратно в «Спартак». Потому что честно отдал армейцам два года воинского долга.

Но они сказали, что никуда не вернусь – ты, дескать, не рядовой, а младший лейтенант. А это означало двадцать пять лет службы как минимум! Они мне мозги запудрили, когда я после операции еще от наркоза не отошел. Говорили, что почти инвалид, никому буду не нужен, а армия меня поддержит и все материальные просьбы «закроет». Так и написал заявление на офицерское звание, о чем потом долго жалел.

Мне предложили на выбор – ростовский СКА или львовский. Я уперся:

– Вы меня не знаете, я ни черта играть не буду!

– Тогда будешь служить.

И опять же предложили выбор – Северокавказский округ, штаб которого находился в Ростове-на-Дону, или Прикарпатский. Естественно, выбираю «родной», на что мне было сказано – поедешь во Львов. Командующий округом Беликов, дикий футбольный болельщик, обрадовался, но когда я вновь отказался играть, отправил меня водить танки в Житомирскую область.

Я к этому отнесся легко, потому что незадолго до того у нас состоялась встреча с Бесковым. Константин Иванович сказал, что из воинской части «Спартаку» будет легче меня вытащить, чем из футбольной команды, и чтобы писал заявление о переводе в часть. Я послушался. А мне тренер львовян Самарин – умный дед – сказал:

– Дурак, не пиши заявление. Если «Спартаку» надо будет, они тебя и так вытащат. У меня получишь квартиру, машину, и играй себе спокойно, пока не решат.

Но я же упрямый был. И говорю:

– Кого мне слушать – вас или Бескова?

Написал заявление, меня посадили в «бобик» и повезли в Житомирскую область. Увидели меня там с патлами и в туфлях – аж руками замахали: иди, мол, отсюда! Я же одним своим видом нарушал весь их порядок.

А танки мне водить нравилось. Даже кайф испытывал. Мне командир полка говорил:

– Ну что, Вагиз, пойдем покатаемся?

– Пошли!

Мало того, на спор стрелял. Если выбивал больше командира, он меня в Москву на неделю отпускал. Бывало такое не раз, и, проигрывая, он устраивал нагоняй начальнику полигона:

– У тебя почему пушки не чищены?

Так что не могу назвать свой воинский опыт сплошь негативным. И сына своего младшего, Рената, от армии «отмазывать» не стал, и он пошел служить в морскую пехоту в Калининграде. Можно было обеспечить ему службу здесь, в Москве, но мне хотелось, чтобы он немножко по-другому на жизнь посмотрел, повзрослел. Кстати, многие ошибочно думают, что я его в честь Дасаева назвал, но это другое имя – не Ринат, а Ренат. В переводе с татарского означает – «возродившийся». Он появлялся на свет очень непросто…

И все-таки мне хотелось в футбол играть, а не танками управлять. Месяц проходит – Бесков меня не вытаскивает. Третий, пятый, восьмой – то же самое. Год почти прошел, когда я позвонил командующему и сказал:

– Прости засранца, был не прав…

И через два часа за мной уже приехали, чтобы везти обратно во Львов.

Почему «Спартаку» не удалось меня тогда вытащить – не знаю. Когда мы в конце 1985-го с Бесковым говорили о моем возвращении, я не стал этот вопрос поднимать. А то начали бы высказывать взаимные претензии – и опять бы понеслось.

С Бесковым мы пересеклись во время таких поездок в Москву, как я описал. Разговаривал с друзьями. Так разговор о возвращении в «Спартак» однажды и зашел, и попросили написать заявление, чтобы иметь хоть какие-то юридические основания меня вытащить.

Нашим с Бесковым посредником выступил Кантемир Николаевич Гусов, впоследствии председатель юридического комитета РФС, руководитель Палаты по разрешению споров. Он очень дружил с семьей Бесковых, и когда нас свел и я приехал к ним домой, Константин Иванович сказал:

– Все, что было, забыли. Сейчас, думаю, ты уже повзрослел, будешь моим помощником в команде.

На том и порешили. И ни разу не вспоминали о том, что было. Я возвратился в свой дом, взял быка за рога – и все встало на свои места.

Но для того, чтобы вернуться, надо было осуществить самое сложное – уволиться из армии. Когда попал с полигона во Львов, начал тренироваться – у меня нога возьми да опухни. Потому что год бездельничал – и колено оказалось не готово к нагрузкам. Забрали в госпиталь – посмотреть, что да как. И вдруг меня осенило: таким образом могу же комиссоваться!

И я начал вести свою политику. Провел разведку в госпитале, нашел все входы и выходы, всех к себе расположил. Врачи посмотрели на мою ногу и сказали:

– Какой футбол с такой ногой? Как ты вообще ходишь?

И через месяц комиссовали. А в середине 1986-го я за «Спартак» в ворота киевского «Динамо» единственный гол со штрафного забил. На трибунах было сто тысяч народу, и я кураж поймал. Командующий округом видел матч по телевизору и, говорят, был в ярости:

– Кто его комиссовал?!

После той игры Лобановский вернул меня в сборную.

* * *

Набирать форму после такой паузы оказалось не так трудно. Очень помогало ощущение, что я – в родной команде. Хотя играли в начале того сезона плохо, шли в конце таблицы. Переломными стали победа над минским «Динамо» – 7:0 и матч с киевлянами, которые к тому времени Кубок кубков выиграли. А мы их, наших самых принципиальных соперников, обыграли с помощью моего гола со штрафного. Пошел к мячу уверенно, словно почувствовал что-то – удар на загляденье вышел. И со штрафных потом не один гол забил; как говорят футболисты, «кладка пошла».

Волосы редеть у меня начали именно в 1986-м. А причиной, возможно, стало то, что мы играли в Киеве в дни аварии на Чернобыльской АЭС. Мало того, потом поехали играть в Минск – а радиоактивное облако направилось туда же. Нас никто ни о чем не предупреждал, матчей не отменяли – советское время же, масштабы катастрофы в секрете держались. А когда сборная собиралась под Киевом, я чувствовал, что такое щитовидка. На второй день, правда, уже привыкал. Время покажет, не привела ли та ситуация к чему-то более серьезному. Пока, тьфу-тьфу, все нормально.

В то время мы играли в центре защиты с Сашей Бубновым. Он своеобразный человек, но, чего не отнять, со своими убеждениями, от которых никогда не отступал. В общей компании Бубнов не был, у него была своя жизнь, у нас – своя. И по поводу чтения журнала «Коммунист» мы его, конечно, «подтравливали». Но это не значит, что Бубнова не уважали и не понимали. Бился-то он на поле – дай бог каждому.

И вообще, у нас не было такого, чтобы молодые за опытных отрабатывали. Сколько Дасаев тренировался – это же с ума можно было сойти! У него, наверное, в трудовой книжке было написано: «С тренировки уходить последним!»

Старших в «Спартаке» уважали, но унижения, дедовщины – принеси, подай – у нас не было. Все молодые как раз говорили, что «Спартак» – одна из немногих команд, в которую легко влиться. Опытные ребята у нас запросто могли сетку с мячами после тренировки в корпус отнести, а не заставлять молодежь это делать – это само за себя говорит.

На поле – да, я «напихать» мог любому. И не только молодым Мостовому и Шалимову, но и таким же опытным, как сам. А в свое время – и Гаврилову с Ярцевым, которые старше меня. Это в определенном смысле лидерство, которое во мне сидело еще со времен интерната, где я был капитаном. В «Спартаке» капитанили другие – сначала Романцев, потом Дасаев, но у меня сохранилось право слова.

Почему Константин Иванович возвращал людей, которые от него уходили, – меня в «Спартак» и «Динамо», Гаврилова в «Асмарал»? Потому что мы его никогда не предавали. И со временем, когда эмоции уходили, он начинал это понимать. Можно говорить о его недостатках, но плюсы, на мой взгляд, перевешивали. В конце концов, с Бесковым мы два раза стали чемпионами, девять лет подряд «Спартак» из тройки призеров не выпадал.

Хотя могли достичь и большего. И, возможно, достигли бы, не будь такой текучки кадров. Причем Константин Иванович никогда не выгонял сам, а всегда через кого-то передавал игроку, что из команды тому надо уйти. У нас играли такие футболисты, о которых вспомнишь, что он чемпион СССР – и удивляешься. А будь стабильнее костяк команды, может, и почаще чемпионами бы становились.

Ни разу не слышал, чтобы Бесков вслух признал свою ошибку. Не такой он был человек, чтобы, допустим, на разборе сказать: «Извините, виноват». Но это – Бесков, и глупо было ждать от него, что он изменится. Ведь довольно скоро после моего возвращения стал при плохом настроении говорить:

– Зачем тебя приглашал? Ты мне опять все баламутишь!

Но я, повзрослев, уже спокойнее к этому относился. Валерия Николаевна ведь даже моей супруге звонила и говорила: «Я Вагизу не позволю Костю мучить!»

Он нам все время фильмы показывал. Причем одни и те же. Скажем, «Великолепную семерку» мы замучились смотреть. Уже наизусть знали, кто после кого стреляет. И однажды я привез фильм «Однажды в Америке», о котором многие слышали. Сидим после ужина, смотрим, а Бесков разволновался: где народ-то весь? Что-то не то происходит! И надо же такому случиться, чтобы зашел он прямо на пикантной сцене. Видит и кричит оператору Святкину:

– Стоп! Кто эту порнографию сюда принес?

Я признался, что кассета моя. И добавил: при чем тут порнография? Фильм-то хороший и никакой не скабрезный.

– Опять взялся за свое? – нахмурился Бесков.

Прошел месяц, и он говорит:

– Сегодня будем смотреть кино. Хороший фильм, жизненный. Чтобы вы видели, как молодые ребята стоят друг за друга, каким у нас должен быть коллектив.

– А как называется? – спрашиваем.

– «Однажды в Америке».

Немая сцена из «Ревизора». Все только переглянулись. Месяц назад кричал, запись остановил – а теперь сам проникся!

Одна черта у Константина Ивановича мне не нравилась – для него было нормальным чихвостить человека при всех. Пришел в команду защитник Саша Бокий, отец троих детей. А нагоняи от Бескова получал, как ребенок. Я удивлялся и думал про себя – ну не надо при всех же, он взрослый человек, можно вызвать в кабинет и сказать, что считаешь нужным. И это не будет для него так унизительно.

Новации в нашу работу внедрялись туго. Все время что-то мешало. Помню, привезли сумасшедшую ванну с джакузи и гидромассажем для восстановления футболистов. По тем временам – что-то невероятное. Но должен был быть человек, знающий, как всеми прибамбасами пользоваться и гидромассаж этот делать. Выписали миловидную женщину лет под сорок. А теперь представьте – она должна была делать массаж молодым парням, которые на сборах радости не видят. Понятно, что возбуждены все были предельно. И когда это дошло до Бескова, он сказал:

– Гоните ее отсюда, а то еще наворотит тут дел…

Так гидромассаж и закончился.

Да о чем говорить, если он даже шахматы с какого-то времени запретил – после партий такой базар шел на всю базу, что для Бескова это было неприемлемо. Зато к тихому часу нас приучил. Раньше для нас это было дикостью, никто днем не спал. А при нем так привыкли, что после окончания карьеры многие из нас днем спать ложились.

* * *

Мне дороги оба золота – и 1979-го, и 1987-го. Не так их много было в жизни, чтобы еще и выбирать. Но второе все же несколько омрачил разгром в Бремене от «Вердера».

Случилось это из-за нашего менталитета, советской ущербности. После домашних 4:1 ехали туда с чувством выполненного долга. Если бы подготовились и настроились правильно – прошли бы этот «Вердер» как пить дать. Но немцы «Спартаку» пообещали несчастные тысячу марок за перенос матча на один день, из-за чего мы на сутки меньше готовились, а бременцам, наоборот, было удобнее.

А потом они нам бесплатные цивильные костюмы привезли. С утра в день игры – представьте! – после завтрака примерку делали. А после обеда, часа в три-четыре, уже готовые костюмы привезли и начали выяснять, у кого какой размер. Короче, так запудрили мозги, что об игре уже некогда было думать.

Команды из других стран просто выгнали бы их к чертовой матери и закрыли гостиницу – какие костюмы, когда игра вот-вот! Мог ли Бесков это прекратить? Но разве мы так много за границей бывали и у нас была возможность такие костюмы носить? Я же говорю – ущербный менталитет. Так и не смогли собраться на игру, а когда они нам быстрые голы забили, перенастроиться уже было невозможно.

Следующим летом, после серебра сборной на Евро-88, настало время и для отъезда, в «Тулузу». Двери за границу открылись, и уже все опытные игроки туда поглядывали. Через полгода после меня уехал Дасаев, в середине 1989-го – Бубнов, еще год спустя – Черенков с Родионовым. Я же оказался первым в этом спартаковском ряду.

И вот о чем думаю. Когда Николай Петрович убирал из команды Константина Ивановича, в ней уже не было двоих человек, которые могли сказать что-то против, – Дасаева и меня. Может, так все и было задумано?

Удивительно, что ни Старостин, ни Бесков моему отъезду во Францию не противились. Может, конечно, все решил Госкомспорт, их туда вызвали и сказали не возражать. Ведь деньги тогда за игроков получали не клубы, а государство. «Тулуза» же за меня заплатила, кажется, 1 миллион 200 тысяч долларов. Кто мог от этого отказаться? А из 30 тысяч долларов зарплаты, которые мне положили, государство в лице спорткомитета забирало 29.

Никто из игроков противиться Константину Ивановичу не мог. Хотел бы я посмотреть, как кто-нибудь ему сказал бы: «Знаете, вам пора уходить на пенсию!» Но если Старостин уволил Бескова, это не значит, что Деда все поддерживали. Он один взял и уволил. И когда говорят: «Крепость начала рушиться изнутри» – это означает, что прежнее единство между двумя великими людьми нарушилось и они стали дожимать друг друга. Верх взял Старостин.

Хотя их противостояние, пока я был в команде, внешне было незаметно. Дед как приходил на установки и говорил последнее слово – так и продолжал это делать. Да и вообще, Старостин – интеллигентный, умный человек, он никогда виду не подал бы, что что-то неладное происходит! Какие-то нотки недовольства так или иначе услышишь – здесь же не было видно ничего.

Со здоровьем у Бескова не было ничего страшного. Да, на некоторые дальние выезды он не летал. Но каждый год, сразу после окончания сезона, ездил в Кисловодск в один и тот же санаторий – и возвращался как огурчик. А то, что под таким прессом, как у тренера «Спартака», у него давление прыгало – так у кого в его положении оно оставалось бы в норме?!

В общем, смена тренера произошла уже без нас с Ринатом, и нашего мнения – оставлять Бескова или нет – никто не спрашивал. А что касается Романцева, то как-то раз приехал я в сборную уже из Франции, но еще до увольнения Константина Ивановича. И сели мы теплой компанией в ресторане «Узбекистан». Шавло, помню, из Вены прилетел, другие ребята были. И Романцев тоже.

Говорили о том, что жизнь наша в «Спартаке» закончилась, но мы должны поддерживать друг друга. Олег произнес по этому поводу пламенную речь. И кое-кто из ребят, находившихся в то время в «Спартаке», сказал:

– А что – давай мы тебя и поддержим. Почему тебе в «Спартак» не прийти?

Вот он и пришел. В начале 1980-х мы были близкими друзьями, но потом ситуация изменилась.

Впрочем, это тема для совсем другого разговора.

* * *

Уезжал я из «Спартака» в не лучших чувствах, поскольку у меня была неприятная история с квартирой. Как-то раз Дасаев сказал, что ему дают новое жилье.

– Мне тоже квартира нужна, до сих пор живу в однокомнатной, – посетовал я. – А где тебе предлагают?

– На улице Гиляровского, у проспекта Мира. Хороший дом.

– Ты что, с ума сошел? Что это за дом? Пойдем я тебе дом покажу!

Мы поехали на Тверскую-Ямскую – тогда она улицей Горького называлась, – и я сказал Ринату, что с его заслугами для футбола и «Спартака» он в таких домах должен жить. Короче, обратились к Бескову, чтобы дали две квартиры – Дасаеву и мне. Причем Ринат попросил, чтобы в том самом доме на Горького, на который я ему указал.

В итоге Дасаеву дали, и именно в том доме. А мне – ничего. Поэтому уезжал в «Тулузу» злой как черт. Может, даже что-то и сказал по этому поводу Старостину – уже не помню. Была у нас тогда только «однушка» на Речном вокзале – при двоих детях. Когда вернулись из «Тулузы», жена Света была беременна третьим – и предложила мне пойти в мэрию Москвы.

Мэром города был тогда Гавриил Попов, но он находился в отпуске, и его замещал Сергей Станкевич. В приемной я объяснил, кто такой, но секретарша не хотела меня впускать. Поднялся небольшой шум, на который вышел сам вице-мэр.

Мне стало неудобно, я извинился, представился, отвел его в сторону. Объяснил ситуацию: уехал из одной страны, в трудовой книжке написано: «отправлен в командировку из Советского Союза», а вернулся – СССР уже нет, и все иначе. Зарплату всю, когда во Франции играл, государство себе забирало, в итоге денег сейчас нет. А ситуация критическая – как в «однушке» с тремя детьми жить? Станкевич все решил, и через месяц мы получили трехкомнатную квартиру в знаменитом Доме на набережной! Вот так я и оказался с жильем – благодаря не «Спартаку», за который играл столько лет, а лично Станкевичу, который мне ничем не был обязан. Там сейчас живут мои дети.

Но то, что «Спартак» для меня что-то не сделал, не означает, что я на кого-то держу зло. О том же Деде вспоминаю с удовольствием и даже с упоением. И о Бескове. Об одноклубниках. Да и вообще о том времени.

Вернуться в «Спартак» в начале девяностых, после Франции, вряд ли было возможно. Предложений, по крайней мере, не поступало. Олег тогда уже все наладил, а навязываться я не стал.

Время тогда веселое было. Помню, как в августе 1991-го во время путча на баррикады пошел к Белому дому. Посидел, посмотрел по телевизору «Лебединое озеро», послушал заявление ГКЧП – и понесло меня туда. Провел там всю ночь, автографы даже раздавал: в такой ситуации – и то оказался интересен людям. На самом деле, если бы начали стрелять и какая-то буча бы поднялась, я запросто мог бы в самом ее пекле оказаться – характер такой. И это чем угодно могло закончиться. Но задумывался об этом уже гораздо позже…

В итоге вскоре уехал обратно во Францию, а окончательно вернулся уже в 1994-м – когда Бесков в «Динамо» позвал. Хотя вначале собирался во Владикавказ, к Газзаеву. Он мне позвонил, мы все обговорили. Отправил домой и жену с детьми, и вещи. Решение о переходе в «Спартак-Аланию» уже было принято. Тем более что мы договорились: прихожу к Валере игроком, а потом становлюсь одним из тренеров.

Но чего только не бывает в жизни. Сел в машину, поехал на ней в Москву. Проехал всю Францию, часть Германии и остановился в Карлсруэ у сестры моей жены. Переночевал, позвонил домой, а супруга говорит: позвони Бескову. Оказалось, в России все спортивные газеты уже написали, что я во Владикавказе. Видимо, Бесков тоже это прочел и сказал: «Давайте мне сюда Хидиятуллина!»

Я перезвонил – и выяснилось, что «Динамо» на следующий день прилетает в тот же Карлсруэ на турнир по мини-футболу! Попросил подождать. На его предложение перейти в «Динамо» ответил, что у меня уже договоренность с Газзаевым. После чего Константин Иванович стал мне рассказывать, что на Кавказе – война, и предложил условия не хуже, чем Газзаев. И тоже – после года игры стать одним из тренеров.

Подумал: дети маленькие, пять лет в стране не жил, семью одну оставлять в Москве страшновато, да и обстановка на Кавказе та еще… Переубедил меня Бесков. Газзаев разозлился неимоверно, у нас в одночасье рухнули отношения, хотя до того мы семьями дружили. Я к Валере часто в гости ходил, Новый год не раз вместе встречали, дни рождения праздновали. И общий друг у нас был тот же, что и с Бесковым – Кантемир Гусов. Страшно жаль, что так получилось. Встретиться было нереально, а по телефону же всего не скажешь.

Спустя время все наладилось, и сейчас вроде нормально общаемся. Но осадок у Газзаева наверняка остался. Да и у него моя карьера в футболе могла по-другому пойти – он ведь человек слова. В «Динамо» же меня тренером не оставили. Ни Бескову это, видимо, не очень надо было, ни президенту Николаю Толстых. Кто знает, как бы моя тренерская карьера сложилась, реши я тогда поехать во Владикавказ? А так она и не состоялась вовсе.

Этот переход в «Динамо» не то чтобы стал ошибкой – это жизнь. И в ЦСКА уходил, и в «Динамо», но ни там, ни там счастья не обрел. Оно было только в «Спартаке».

* * *

Работать в «Спартак» меня за все годы не приглашали ни разу. Во времена Романцева, учитывая еще и нашу давнюю дружбу, такой вопрос мне можно было задать. Любой человек, возглавив что-то, «обкладывается» для поддержки своими людьми – и я таким человеком для Олега стал бы. Но удобный случай был упущен. Может, сыграла свою роль моя природная амбициозность, о которой Романцеву было прекрасно известно? И он думал, что вторые роли меня однажды перестанут устраивать? В голову ему не залезу, и сказать, в чем была причина, мне трудно.

Начиналось при нем в «Спартаке» хорошо. Эта была интересная и плодотворная работа – о чем говорить, если команда девять раз чемпионат выиграла? Но со временем многое изменилось. И больше всего жалею, что во времена Романцева спартаковская империя была разрушена.

Ведь что Беккенбауэр сделал в «Баварии»? Создал эту самую империю. Пригласил всех своих старых однокашников по великой мюнхенской команде, все у него работают, и каждому нашлось место – кто-то финансовыми делами занимается, кто-то спортивными, кто-то хозяйственными. Это не «семейный подряд», как было в Набережных Челнах у Валерия Четверика, где в «КАМАЗе» все его родственники были задействованы. «Бавария» – это переход дружной и сплоченной команды игроков в такую же дружную и сплоченную команду руководителей. Эти люди и на поле друг друга не предавали, и в жизни тоже не предают и не предадут.

В «Спартаке» могло быть то же самое. Но у нас эта империя просто исчезла. Ее бы хранить, беречь, а потом, когда уже нет сил и желания работать, отдать по наследству в надежные руки. Здесь же уже просто нечего было отдавать. И пошло-поехало. Взять хоть Чернышова – я вообще не понял, почему его назначили главным тренером. За что? Это же «Спартак», а не шарашкина контора! Докатились до бромантана… Бромантан и «Спартак» – нормально, да?

Меня спрашивают, как я отношусь к Федуну. А как к нему можно относиться, если человек уже который год дает свои деньги? Не знаю нюансов – личные это деньги или лукойловские, но если личные – то тем более. Очевидно, что «Спартак» – это уже часть его жизни.

«Спартак», как раньше говорили про Ленина, жил, жив и будет жить. В 1976-м тоже говорили, что команда умирает. Но выжил же, правда? Хотя было гораздо хуже, чем теперь. Вспоминаю, как в 1977-м спартаковские болельщики переделали песню Юрия Антонова и сочинили текст: «Я верю, что день настанет, и “Спартак“ чемпионом станет!»

И я в это верю. С нами, без нас – какая разница? Кто мог подумать лет двадцать назад, что «Локомотив» будет чемпионом? Или «Рубин»? А оказывается, все очень просто. Правильно выстроенное дело, клубная система. Любовь к футболу руководителя – будь то частный меценат или глава мощного региона, – который не бросает все на полпути (а Федун не бросает – столько лет уже миллионы вкладывает!). Недопущение в клуб «щипачей», которые увидят халявные деньги, «распилят» их и убегут. Квалифицированные тренер и игроки, которым не по барабану, за какой клуб они играют.

А у «Спартака» ведь есть огромное преимущество – болельщики, которых в разы больше, чем у остальных. Они всегда поддержат. Поэтому надо просто работать. По уму и с сердцем. И все вернется.

* * *

Лет за шесть до этого разговора, когда Федун только купил «Спартак» и разбирался, как клубу жить дальше, у нас с Леонидом Арнольдовичем состоялся неформальный разговор – свел нас Кирилл Клейменов. Леонид Арнольдович поинтересовался моим мнением, кто из ветеранов красно-белых мог бы возглавить клуб.

Я тут же назвал Хидиятуллина.

Реакция Федуна объяснила мне многое из того, что происходило потом. К кандидатуре Вагиза Назировича он отнесся прохладно – мол, слишком он самостоятельный. Нужен кто-то полояльнее: что вы, Игорь, например, думаете о Викторе Папаеве?

С Папаевым по каким-то причинам тоже в итоге не сложилось, но я хочу сказать не об уважаемом Викторе Евгеньевиче, а о том, что видится мне явная и грустная недосказанность в послефутбольной биографии Хидиятуллина. Не удалось ему нигде применить те качества, за которые его всегда ценили окружающие.

Профсоюз футболистов не берем – в России он во многом декоративен и значит далеко не то, что, например, профсоюз хоккеистов в НХЛ. Система у нас во всех сферах такова, что все диктует работодатель, а у работников прав, по сути, нет. Типичные французские забастовки профсоюзов в России? Ну-ну. То есть формально профсоюз вроде как необходим, но кто ж его будет слушать?

У Хидиятуллина был потенциал, чтобы заниматься в российском футболе чем-то гораздо более серьезным. Но то ли его не хотели подпускать, то ли он сам особо не рвался. А если поначалу и рвался, то потом – смирился, и теперь, когда ему за шестьдесят, едва ли на Вагиза где-то еще сделают большую ставку. По тренерской же стезе он не пошел – хотя, думаю, могло получиться. По крайней мере, вести за собой он умел как мало кто.

Жаль, что это качество не нашло практического применения.

Мне кажется, его стоит регулярно звать в спартаковскую академию – выступать перед молодыми пацанами, зажигать их. Несмотря на разницу в возрасте, не сомневаюсь, что он нашел бы слова и идеи, чтобы у мальчишек поперли эмоции. Потому что сам Хидиятуллин – человек-эмоция.

Дай бог ему воспламеняться как можно дольше.

Станислав Черчесов. «Непопулярные решения, в том числе по Титову, принимал я, и только я»

Отель «Holiday Inn» напротив метро «Сокольники» давно уже ассоциируется у меня только с Черчесовым. Живя по соседству, он долгое время, до того, как возглавил сборную России, именно там назначал встречи для интервью.

Но чем дольше идет беседа, тем слабее становится ее фон. Бывший вратарь, спортивный директор и главный тренер «Спартака» при помощи могучей харизмы с каждой минутой заполняет окружающее тебя пространство целиком – и ты перестаешь реагировать на иные внешние раздражители. Он мог бы смело играть в моноспектакле: опасность, что во время его красочной речи кто-то закемарит или заскучает, сведена к нулю.

Когда человек и играл в «Спартаке», и тренировал его, разговор делится как бы на две части. Но я заметил, что, даже вспоминая себя игрока, Черчесов постоянно проводил какие-то тренерские аналогии. Рассказывал историю о Бескове – и вдруг выяснялось, почему он сам в определенной ситуации поступил так-то и так-то. Говорил о Романцеве – ба, вот где подтекст другого черчесовского поступка! Причем порой даже сам он не до конца отдавал себе в этом отчет: само по себе всплывало, из подсознания.

В монологе Черчесова нет прямолинейности, линии ответов извилисты и непредсказуемы, как дриблинг Черенкова. Что ж, тем интереснее. Главное, в конце концов, колорит личности, ее индивидуальность. А уж этого-то у выходца из Северной Осетии хоть отбавляй.

* * *

Разговор с Андреем Червиченко в конце 2002 года до сих пор в памяти. Тогдашний президент «Спартака» вызвал меня к себе в кабинет и предложил остаться в команде – причем на более выгодных условиях, чем во второй половине 2002-го. Я ответил отказом.

– Почему? – поинтересовался он.

– Потому что эти деньги не отработаю. Один мяч отобью, другой, но это ничего не изменит. Знаю, что и со мной мы не займем то место, к которому вы стремитесь.

– Первый раз вижу футболиста, который от денег отказывается, – удивился Червиченко.

Он не знал, что у меня-то такое было уже не в первый раз: в «Тироле» фиксированная сумма контракта была меньше, чем премиальные, и тогда на вопрос тренера: «Почему?», я ответил: «Не хочу иметь соблазн, ничего не делая, получать деньги»…

Ощущение, что пора уходить, пришло ко мне после выездов в Ростов и Элисту, когда мне забивали решающие мячи на последних минутах. В голах формально виноват не был, но, доиграв до сорока лет, никогда не позволял себе пропускать мячи в таких случаях. 1:0 – это было для меня святое. Когда наши забивали четыре, пять – мне становилось неинтересно, и «сухая» игра будет либо один все-таки пропущу – волновало не слишком. Но когда было 1:0 или 0:0 – вгрызался в этот счет, как зверь. Когда в «Тироле» первый раз чемпионом Австрии стал, мы полтора десятка матчей выиграли со счетом 1:0!

И во время игры с «Торпедо» вдруг решил: все. Не в раздевалке, не на разминке – а именно во время матча. После финального свистка, хлопая болельщикам, делая перед трибунами маленький кружок, знал: это в последний раз.

Я был футболистом, требовательным к себе. И не хотел, чтобы Олег Романцев не знал, что со мной делать. Не хотел, чтобы уважаемые журналисты тактично намекали – дескать, Станислав уже не тот. Нет, лучше сам закончу – не дожидаясь, пока меня об этом попросят. Да, больно. Но будет больнее, если уважающий меня журналист дрожащей рукой напишет горькую правду. Я сам должен это знать, я сам должен его от этой необходимости избавить.

Все решения в своей футбольной жизни – и как игрок, и как тренер – принимал сам. Поэтому нет для меня большей нелепости, чем высказывавшееся не раз подозрение, что решение перевести в дубль Егора Титова и Максима Калиниченко на самом деле принадлежало Леониду Федуну или кому-то еще.

Это было мое решение. И я за него несу ответственность.

Так же и в 1993-м, когда решил, что – нет, не из «Спартака», а из чемпионата России! – надо уезжать. Потому что настраивать себя только на игры Кубка УЕФА – это был сумасшедший дом. Не мог себе позволить тренироваться спустя рукава, зная, что в субботу игра непонятно с кем. И пошел к Романцеву, сказав ему, что хочу уехать. Не спрашивал, можно ли, а заявил, что для меня это уже решено. Он видел мое отношение к делу – и все понял.

Помню, как мы выиграли на «Торпедо» в четвертьфинале Кубка кубков у «Фейеноорда», Борис Ельцин был на матче, мы потом в раздевалке фотографировались. На эту игру приезжали немецкие агенты (они потом мне об этом рассказывали) смотреть Андрея Пятницкого, который в том Кубке кубков шесть мячей забил. Но после игры сказали, что им нужен этот вратарь. Встретился с ними в отеле «Пента» – и вновь пошел к Романцеву. Многие не решались к нему по таким вопросам ходить. Но я понимал, что, войдя в конфликт с собой, автоматически войду в конфликт с Романцевым и клубом. И ничем хорошим это не закончится. В итоге уехал в Дрезден, хотя заплатило тамошнее «Динамо» мало, прознав, что контракт со «Спартаком» у меня заканчивается.

И только один раз от меня ничего не зависело. В 1995-м, когда в середине сезона вернулся и мы выиграли шесть матчей из шести в групповом турнире Лиги чемпионов, хотел остаться в «Спартаке». Но принадлежал Дрездену, который достаточно легко одолжил меня красно-белым на полсезона за 100 тысяч долларов. Сто тысяч по сравнению с 12 миллионами, которые «Спартак» заработал в той Лиге, – это капля в море!

Чтобы выкупить меня полностью, «Спартак» должен был заплатить смешную сумму – 130 тысяч долларов. Почему этого не было сделано, мне никто не сказал до сих пор. А сам спрашивать не хочу. И не буду.

Ждал, шло время, в «Спартаке» все ушли в отпуск… Что надо было делать? Поступили предложения из «Селтика» и «Тироля». В «Тироле» не просто спрашивали, хочу или нет, а прислали авиабилет в Инсбрук. 22 января 1996 года прилетел туда. Помню это, потому что на душе было больно: когда тебе безразлично, быстро забываешь все. И вот сошел с трапа, вдохнул чистейший тирольский воздух, увидел Альпы, сверкающий под солнцем снег… Тут же и решил: не уеду отсюда, если они подтвердят все то, что говорили на словах.

Они подтвердили. Я остался. Мы стали чемпионами три раза. Значит, все было правильно. Хотя игры с «Нантом» смотрел с колотящимся сердцем и пушечные удары Никифорова помню до сих пор…

Та команда была достойна большего. Но футбол не признает слова «если».

* * *

Кто-то мне, конечно, не поверит. Ведь когда тебе девять лет и живешь ты в горном Алагире, куда даже орлы не долетают, – никто у тебя не спрашивает, где ты окажешься в будущем. А когда загаданное сбывается и ты об этом рассказываешь, люди воспринимают с иронией: чего, мол, только не придумаешь задним числом.

Но говорю вам как на духу: в девятилетнем возрасте у меня появилось ощущение, что буду играть в московском «Спартаке». Откуда, почему – не знаю. Но цель такую перед собой поставил. В тринадцать впервые попал на его матч – естественно, во Владикавказе, тогда именовавшемся Орджоникидзе, против местных одноклубников.

Вылет «большого» «Спартака» в первую лигу позволил мне увидеть любимую команду вживую. Такие вещи запоминаются до деталей. Помню, как сидел в угловом секторе, на дуге, как Виктор Папаев издали забил победный гол. Потом появился Дасаев, и я стал за ним внимательно наблюдать. В основном по газетным публикациям, так как трансляций тогда было мало. И на зимние турниры в сокольнический манеж в составе «Спартака» из Орджоникидзе уже позже ездил.

Где именно высмотрел меня Бесков – не знаю. Но я за юношеские сборные играл и старался себя проявить, к тому же главным «Спартаком» тщательно отсматривались все спартаковские команды по стране – бразильцы-то с аргентинцами тогда еще не приезжали. Юношеских спартаковских турниров была тьма, и до сих пор помню, как меня признали лучшим вратарем такого соревнования в Егорьевске. А может, Федор Новиков или Иван Варламов порекомендовали: сначала с командой столицы Северной Осетии работал один, потом – второй.

Но каким для меня получился переход – в это же поверить невозможно! Играю за орджоникидзевский «Спартак» против «Гурии» из Ланчхути, проигрываем 2:6. После матча Варламов говорит, что Бесков вызывает меня в Москву на просмотр. Думаю: «До первого апреля вроде еще далеко…» А мне телеграмму показывают – так и есть!

Прилетаю. И тут же играю в манеже двусторонку за дубль против основного состава. Нас громят 10:1. Но и это еще не все. Едем с дублем в Днепропетровск, меня выставляют на матч, и «Спартак» получает 0:4! За три игры я пропустил ДВАДЦАТЬ мячей! И после этого Константин Иванович взял меня в команду. Окончательное решение, кстати, было принято как раз первого апреля.

Та двусторонняя игра, где я десятку получил, запомнилась мне… звуком. Тогда в «Спартаке» никто не орал, что меня сильно удивило. И в тишине манежа было только слышно, как мяч – тук-тук-тук – в одно касание передается от одного игрока к другому, потом к третьему, а затем сетка за моей спиной шуршит. Когда зашуршала в очередной раз, подумал, все – thank you very much, аuf wiedersehen, можешь ехать домой.

Но – оставили, причем сразу взяли вторым вратарем в основной состав, на место ушедшего Прудникова. Значит, что-то увидели. Поэтому сегодня, став тренером, очень спокойно отношусь к первым шагам новичков, сколько бы они ни стоили – десять миллионов, двадцать… И никогда, как бы человек ни сыграл, не кричу ни «ура», ни «долой». В любом случае нужно время.

Не скажу, что после тех 10:1 был раздавлен или уничтожен. Но ощущения испытывал не самые радужные. Представьте: приезжает кавказец, думает, что кое-что умеет – и тут нá тебе! Оказывается, есть другой уровень, понимание футбола, скорости, требования.

К ним привыкаешь не за один день. Поэтому на всех трехчасовых теоретических занятиях Бескова я сидел на первом ряду. Правда, сам, хоть до Константина Ивановича мне еще очень далеко, стараюсь делать их короче. Современная наука с тех пор ушла далеко, и выяснилось, что после тридцати минут человек уже не воспринимает сказанное, его внимание распыляется.

О вратарях Бесков во время разборов ни разу за все годы ни слова не сказал. Даже после 2:5 от «Жальгириса» в 1987-м, когда я «привез» все, что можно и нельзя было. Ни при всех, ни один на один. Похвалить одним словцом после удачной игры мог, но критики вообще не было. Хотя с полевыми игроками обстояло совсем иначе…

Зато на тренировках Константин Иванович все ошибки замечал! Как нарочно! Аж досада порой брала. Тренируешься как зверь, ловишь невероятные мячи, бросаешься из угла в угол – Бесков в другую сторону смотрит. Но как только мяч пролетает у тебя, допустим, между ногами, тут же раздается: «Ну, Станислав, нужно же ловить!»

Тренеров вратарей тогда не существовало, хотя они, считаю, нужны. Почему в таком случае хороших голкиперов в Советском Союзе было много? Да потому что работал естественный отбор. Жесточайший. Выживали действительно сильнейшие. А тренеры – такие как Бесков или Федор Новиков – пусть и не специализировались по вратарям, но простаивать нам не давали.

А сами мы как работали! Есть такое выражение у футболистов: «Тренируйте меня, тренерá». Самому, мол, нечего инициативу проявлять – пусть сверху требуют, если считают нужным. Неправильно это! Если хочешь расти, то должен требовать от себя больше, чем кто-либо!

Я это быстро понял. Сразу, как только увидел Дасаева.

* * *

Сам я, когда пришел, тоже был любителем тренироваться. Вернее, понимал, что есть такое слово «надо», и чтобы в день игры девяносто минут быть в полном порядке, необходимо неделю перед этим «пахать».

И вот прихожу в «Спартак». А примерно двумя годами раньше насмотрелся по телевизору, как Дасаев блистал на ЧМ-82. И был ошарашен, увидев, как он вкалывает на тренировках. Человек все умеет – и ТАК пашет! Оп-па, думаю. Ладно я – тренируюсь, поскольку ничего не умею. А оказывается, тот, кто умеет, должен еще лучше тренироваться!

Немногим везет с такими людьми работать. Главное – не упустить такой случай. Алагирская газета попросила привезти фотографию, где мы с Дасаевым, чтобы все увидели – вот он, наш парень, рядом с легендой. Привез, конечно, но если бы только хвастался и пиаром, как теперь говорят, занимался – толку бы не было.

А я все на лету ловил. С Дасаевым мы почти всегда жили в одном номере. Видел в нем не конкурента, а партнера, наставника. И понимали мы друг друга на телепатическом уровне. С тренировок уходили последними, друг друга заряжали. Все уже давно в корпусе, а мы заставляли Федора Сергеевича подавать: один из нас ловит, другой с ним борется. До крови бились! Константин Иванович с третьего этажа кричал:

– Да уходите вы, блин, перебьете друг друга, а играть-то кто будет? Ну сколько можно?!

Я приехал в «Спартак» в тулупе. Реально – в тулупе. И что – стыдиться этого, что ли? Я не украл его у кого-то, он не грязный, не рваный. Приехал, какой есть. И если тот же Дасаев меня принял – значит, вел я себя правильно. Пахал, старших, как принято на Кавказе, уважал. Никакого лизоблюдства – но мячи, как младший, должен после тренировки принести, для меня это было в порядке вещей.

Ринат меня Бабаем прозвал. Наверное, с той самой минуты, когда в тулупе увидел. Но всегда с такой теплотой это произносил, что обидеться было невозможно. Что он, в конце концов, сам лучше? Все время советовал мне усы сбрить. «Ну надоел уже, Бабай, со своими усами!» – говорил.

Зимой 1986-го – додавил. Сбриваю усы. Гордо прихожу на тренировку, предвкушая реакцию Дасаева. А он, оказывается, в этот самый день на месяц в Индию уехал со сборной при Малофееве! Возвращается – а я опять с усами. Так и не увидел меня безусого…

Во время ЧМ-86 первенство Союза не останавливали, и тогда как раз были первые матчи в основном составе. Звезд с неба не хватал, хотя в целом играл достаточно надежно. Но без «сборников» шли мы неудачно – первый круг на третьем снизу месте, кажется, завершили. Вернулся Дасаев – и я опять сел на лавку, с которой встал только в «Локомотиве» в 1988-м.

Не в укор нынешним голкиперам говорю, а констатирую факт – это был настоящий естественный отбор. Никому не пожелаю четыре года вкалывать, как проклятому – и сыграть за это время два или три полных матча. Хотя попробовать стоит – чтобы понять, что это такое. Сегодня люди хотят всего и побыстрее. Это нормально. Однако раньше место в воротах действительно надо было за-ра-ба-ты-вать. Сколько лет тот же Саша Уваров в «Динамо» на скамейке сидел!

Впрочем, у каждого – своя судьба. Мы с тем же Димой Хариным в сборной конкурировали – дай бог каждому. В лучшем понимании конкуренции – честно, без интриг. Он очень рано начал, но потом намучился с травмами. В моем случае было наоборот: долго второй – зато до сорока доиграл. Это вам не шутки шутить. Столько лет внутри себя все копил, что вон до какого возраста хватило. А был ли готов играть на серьезном уровне в шестнадцать-семнадцать лет? Не думаю. И запусти меня туда в то время – мог бы и сломаться. Так что низкий поклон тому же Бескову, что столько «выдерживал».

Без сезона в «Локомотиве» стать основным вратарем «Спартака» мне было нереально! Когда ты пять лет второй – тебя автоматически вторым и видят. А когда уходишь, играешь против них, постоянно выступаешь в стартовом составе другой команды – в их глазах превращаешься в зрелого человека. И можешь вернуться домой уже в новом статусе…

Но об этом позже. А пока – о Николае Петровиче Старостине.

* * *

Они с Бесковым были людьми во многом противоположными, но одинаково могучими. После разговора с ними ты чувствовал, что стал лучше и мудрее. Общаясь с такими выдающимися личностями, берешь от них многое. И однажды понимаешь, что, раз они с тобой разговаривают, значит, ты сам тоже что-то собой представляешь.

Старостин мне все время говорил: «Станислав, у тебя сухая ладонь – значит, ты хороший человек». А у меня даже в сорокаградусную жару, в перчатках, руки никогда не потели! Сейчас в хоккей играю, и все тому же удивляются.

Николай Петрович любую деталь подмечал. Мне было двадцать лет, каждый день садился около метро «Сокольники» в автобус, чтобы поехать в Тарасовку. Он мне и говорит:

– Станислав, я смотрю, у тебя очень много брюк! Каждый день – в новых!

– Николай Петрович, ну мы же – «Спартак»! – отвечаю. – Значит, и выглядеть должны достойно.

А у меня действительно с десяток пар брюк было.

Для Старостина было важно, что я с восьми лет – спартаковец, пусть поначалу и из Орджоникидзе. Я впитывал и запоминал все, что он говорит. Как-то хотел помочь ему сумку нести, а Николай Петрович сказал:

– Станислав, свое надо нести самому…

И не сумку он имел в виду. А участь, судьбу, крест.

В Старостине меня поражало то, как он трехзначные числа в уме перемножал. На это и с калькулятором время надо потратить, а он все это мгновенно делал!

Когда я в 1995-м в «Спартак» вернулся, он уже в команде реже появлялся. И на установках, по-моему, не бывал, хотя боюсь соврать. Жить ему всего полгода оставалось…

На похороны, будучи уже игроком «Тироля», попасть не смог. Когда ты игрок, то себе не принадлежишь. На открытии памятника, естественно, был. Первое, что сделал, когда в Россию впервые из Инсбрука вернулся, – пошел на Ваганьково и положил цветы на могилу. Когда хоронили Владимира Григорьевича Федотова, я тоже был за границей, но прилетел спустя дня два и отдал дань памяти человеку, с которым еще футболистом работал, и после окончания карьеры – тоже…

А к советам его тестя, Константина Ивановича, доверие с моей стороны было безоговорочным. Потому что он – Бесков и чувствовал все на интуитивном уровне.

В 1987-м главным тренером тбилисского «Динамо» был Кахи Асатиани. Он очень хотел видеть меня в своей команде. Приехал в Москву, встретился со мной в гостинице «Космос», долго говорили. Но Константин Иванович, узнав об этом, посоветовал:

– Не торопись!

А вот когда после того сезона сообщил ему об интересе Юрия Павловича Семина и его «Локомотива», Бесков сразу сказал: «Иди!» И оказался прав. Почему он так сказал – потому ли, что Семин у него в «Динамо» играл, или по другим причинам – мне неведомо. Главное, что его совет здорово помог в карьере.

До того я оставался запасным. Хотя видел многое. Тот же матч с «Вердером» в Бремене. Мы знали, что перед игрой Дасаеву будут вручать приз второго вратаря мира. Так что и для него, и для всех нас это был не простой матч.

Есть привычный процесс подготовки – и его нельзя нарушать. А Дасаев к тому матчу готовился даже серьезнее, чем обычно. Дополнительный режим для себя ввел! Знаю это точно, поскольку мы в одном номере жили. Для меня та история стала уроком: никогда нельзя изменять своим принципам. Психология!

Убитым после тех 2:6 он не был. Да и никогда я его таким не видел. Потому что личность все-таки большая, и, что бы ни произошло, нельзя показывать, что творится внутри. Ринат ничего не говорил – и я ничего. О чем тут говорить? Надо забыть, потому что через три дня золотой матч с «Гурией», в котором нужно тот разгром перечеркнуть и доказать. Выиграли мы в том матче золото? Выиграли. Пропустил Дасаев? Не пропустил. Значит – доказал.

Чемпионом СССР 1987 года имею право себя считать. Да, была провальная игра с «Жальгирисом», но в команде я был весь сезон. Медали не полагалось, однако к числу своих наград золото того года отношу. Поскольку убежден, что выигрывает – команда.

* * *

Нельзя сказать, что в первом круге в «Локомотиве» я был Китайской стеной. Не то чтобы ляпы делал, но не выручал. А в советские времена задачей вратаря было выручать. И Семин меня на то же нацеливал.

Во время летнего перерыва мы поехали в Боливию на турнир. Очень сложная поездка была – но там сыграл на высоком уровне, поверил в себя. После чего во втором круге почувствовал, что созрел как вратарь клуба высшей лиги.

Против «Спартака» оба раза сыграли вничью – 1:1 и 2:2. В первом матче, в «Олимпийском», вышел с температурой 38,5. Но не играть не мог. Семин о температуре не знал, а знал только доктор Васильков. Почему он не снял меня с игры? Потому что у нас были такие отношения, что он понимал: если я сказал – «да», то, значит, да.

Работа-то у меня, вратаря, очень конкретная. Как у минера. И если ошибок наделаю, то алиби никакая температура не составит.

А вот 2:2 во втором круге, когда мы за пять минут до конца вели – 2:0 и Бесков даже ушел в раздевалку, меня расстроили. Потому что это был один из тех немногих случаев, когда в концовке пропускал. Хотя, если бы перед матчем кто-то сказал, что сыграем 2:2 – все бы в «Локомотиве» согласились не глядя. Но всегда хочется большего, и неизменно нацеливаюсь на победу – и как игрок, и как тренер.

Понятия «аренда» тогда не было. Просто заранее сказал, что иду в «Локомотив» на год, и договоренность была именно такой. Юрию Павловичу говорил это с самого начала. И когда мне после сезона поступил первый звонок из «Спартака» – тут же пришел и сказал Семину. Чтобы он это от меня услышал, а не от кого-то другого.

Обратно в «Спартак» позвал Бесков. Это было сразу после сезона-88, когда смена тренера еще не произошла. Более того – Константин Иванович пригласил меня к себе домой на Маяковку.

Вот потому-то футболистов в свою команду не беру, пока с ними лично не поговорю. Должен понять – что за человек, чего от меня хочет, к чему стремится? И есть ли возможность ему что-то дать. Правильно Сент-Экзюпери написал: «Ты в ответе за того, кого приручил». С тем же Веллитоном мне стало ясно, что надо в «Спартак» его брать, именно после такой беседы. И раз бразилец не испугался – значит, не такой я страшный!

А тогда Валерия Николаевна встретила, стол накрыла, мы хорошо пообщались. Ярцеву он однажды вроде бы рюмку налил? Мне ничего не наливал. А просто сказал, что Дасаев собирается в Испанию и у меня появится шанс заиграть.

– Ты готов?

– Готов.

Часто вспоминаю тот разговор. Константин Иванович не сказал, что стану основным вратарем. И никогда он никому не говорил: «Приходи, будешь у меня все время играть». Никаких обещаний, кроме одного: у тебя будет шанс показать себя. Я поступаю так же.

А незадолго до Нового года мы узнали, что тренером будет Олег Романцев. Мой первый разговор с ним состоялся в холле манежа в Сокольниках. Инициатива была моя – ситуация-то неоднозначная: приглашал один тренер, потом пришел другой.

– Меня приглашал Константин Иванович, – говорю. – Как быть?

Романцев ответил:

– Я рад видеть тебя в команде.

Больше мне ничего знать не надо было. Не нужны были заверения, что буду основным вратарем. «Рад видеть тебя в команде» – а дальше дело уже за мной. Немного знакомы мы были и до того: он же «Спартак» (Орджоникидзе) тренировал, а я, когда домой приезжал, был несколько раз на базе.

Потом мы поехали на мини-футбольные турниры в Германию, и я был единственным вратарем – Прудников еще не вернулся. Провел турниров, наверное, пять без перерыва, и в трех из них был признан лучшим голкипером. Так стартовал – и потом уже нон-стоп до золотых медалей. С того времени в себе уже вообще не сомневался – с первой секунды, как приехал на эти турниры. Ловил, ловил и еще раз ловил.

Конечно, Романцев с тех пор изменился. Было бы неправильно, если бы прошло двадцать лет – а человек остался абсолютно таким же. Так не бывает. Люди даже внешне меняются – седеют, лысеют, стареют. Но главное для меня было то, что он всегда одинаково хотел побеждать.

И в 2002-м он тоже этого хотел. Просто страна была другая, и устои, менталитет – тоже. В футбол стали приходить инвесторы, власть тренеров начала сходить на нет. Даже в первой своей маленькой команде, «Куфштайне», уже пришлось иметь дело с президентом, вице-президентом, спортивным директором. И нужно было отстаивать свое мнение по каждому приобретаемому игроку.

Привык, а у прежнего поколения с этим было сложнее. Не хочу сказать, хорошо это или плохо, – объективно сложнее. Ведь с самим собой всегда легче договориться, чем объяснять другим людям все плюсы и минусы. А уж когда на кону большие деньги, стоишь перед трудным выбором – брать футболиста или нет…

Будучи спортивным директором, видел, как непросто давался этот процесс Федотову. Раньше футболистов приглашали по звонку из ЦК партии, а сегодня для тренеров старого поколения большой стресс – думать, что за игрока надо заплатить, положим, пятнадцать миллионов и за это потом отвечать. Далек от мысли, что Романцев не занимается самостоятельной деятельностью по этой причине, но и время, и отношения сейчас другие.

Неправда, что у «раннего» Романцева игроки на установке могли спокойно высказывать свою точку зрения. Нет. Неделю тренер может с кем угодно и о чем угодно говорить, спрашивать о состоянии, узнавать мнения. То есть – собирать информацию. Но на установках уже оглашается окончательное решение, безо всяких дискуссий. Так у Романцева было и в 1989-м, и в 1995-м, и в 2002-м.

Для меня он всегда был открыт одинаково. Потому что я не стеснялся, когда чувствовал необходимость постучать в дверь его комнаты и попросить аудиенции. Это же все от человека зависит. Если мне что-то было неясно – шел и спрашивал. Тем более что с определенного времени, после Федора Черенкова, стал капитаном и в этом качестве должен был с главным тренером обсуждать какие-то вопросы, не касающиеся игры.

Когда, будучи тренером, беру игрока, для меня важны в нем три составляющих – спортсмен, футболист и человек. Именно в такой последовательности. Спортсмен – это соревновательный дух, футболист – игровые навыки и профессионализм, а с человеческими качествами все понятно. Если все три совпадают – это совсем идеально. Но такого видел только одного – Черенкова. Потому что знаю его не только по Тарасовке, но и по проживанию в одном подъезде. Я на десятом этаже жил, он на шестом. И в гости друг к другу заходили не раз.

Федор никогда громко не говорил. У него громкое было другое – удары по воротам, передачи, вся игра. Соперников он убивал молча. Убийца с лицом младенца, ни дать ни взять! Он и был нашим капитаном в 1989-м.

Конечно, здорово на нас подействовала победа в первом круге в Киеве, 4:1. А ведь у них еще весь состав на месте был, и Лобановский тренировал! И на Республиканский стадион сто тысяч пришло. Это был первый матч такого уровня в моей карьере.

Днем перед игрой сплю редко. Ложусь, отдыхаю, дремлю – но полностью заснуть не могу. А перед той игрой – спал. Пропущенный же гол при 4:0 относился к той категории, о которой говорил: когда ведешь с таким счетом, не страшно и пропустить. Но этот матч придал уверенности в том, что мы на правильном пути, окончательно закрепилась вера в себя, партнеров, тактику.

И закончилось все матчем с тем же Киевом – только в «Лужниках», – в котором мы пропустили в самом начале. Чанов выбил мяч от ворот, кто-то головой «продлил». Выбегаю, кричу Базулеву… Короче, мяч с ним мы не поделили, Протасов выскочил, проткнул – 0:1. Но в той команде была особая аура, мы не делали трагедии из ошибки. И из отдельно взятого поражения тоже. Верили в команду. При ста тысячах-то наших на трибунах!

Как Шмаров бил тот штрафной – помню четко, поскольку смотрел по прямой. Поэтому, как только мяч вылетел из-под ноги Валеры, уже все понял. Причем он же правша, а тут левой как дал! И накатила усталость нечеловеческая. Болельщики праздновали, а мы тут только и почувствовали, в каком сумасшедшем напряжении находились. Лишь потом осознали, что мы – чемпионы Советского Союза.

* * *

На всех спартаковских празднованиях я тогда только квас пил. Это не легенда. Могу даже сказать, когда первый раз пиво попробовал – в Дрездене, когда с «Вердером» в тридцать семь градусов жары играли. Было такое же колоссальное напряжение, как в матче «Спартак» – «Динамо» (Киев), так как победой обеспечивали себе сохранение места в первой бундеслиге.

Захожу в раздевалку и вижу что-то баночное. А пить хотел – умирал. Открываю, пью – не задумываясь, что это такое. И только когда опорожнил банку до дна, понял, что это пиво было.

А в «Спартаке» – ни-ни. Не по этому я делу. Зато отец привез из Осетии на матч Кубка чемпионов с «Наполи» графин нашей тархуновой водки, Марадоне в подарок. Захожу после игры к итальянцам в раздевалку, вижу его, вручаю зеленый напиток.

– Что это такое? – спросил Марадона.

– Попробуешь – узнаешь…

Сам я ее, правда, никогда не пробовал. Но градусов в той водке, видимо, было много, раз человек потом пошел не по тому пути.

Когда сказали, что достался «Наполи» с Марадоной – маленький столбняк у нас был. Потом готовились к нему специально, конечно. Ничего страшного – пару кассет посмотрели, кое-что вспомнил, аутотренинг использовал. Когда в тоннеле встречаешься глазами – знаешь, готов или нет. И обе игры показали, что мы были готовы.

Единственный раз за все время в «Спартаке» Романцев пошел на персональный «размен», приставив к Марадоне Василия Кулькова. И тот справился, как никто бы на его месте. Конечно, Диего – футболист такого уровня, что не позволить ему вообще ничего сделать было нереально. Были у него и удары классные, и передачи. Но в целом размен удался: ни в Неаполе, ни в Москве Марадона не забил. Только в серии послематчевых пенальти, когда у нас все забили, а у них Барони промахнулся.

И вот размышляешь – обыграли мы тогда и «Наполи», и «Реал». А ведь не было у нас никаких иностранцев. Выбирали из своих – и мозгами думали. Побеждать такие команды, оказывается, и с нашими можно было.

А вот чтобы в полуфинале обыграть «Марсель» с Папеном, Абеди Пеле, Уоддлом, нужна была соответствующая подготовка. Мы же «готовились» в Японии. Сейчас людям не объяснишь почему – в Советском Союзе другая жизнь была, и коммерческими турнирами команды себе на жизнь зарабатывали.

Вернулись – и на третий-четвертый день, в самый разгар акклиматизации, играли. И это стоило нам домашнего поражения. А ведь я видел, как сильно тот же Папен волновался. Он рядом со мной стоял, и его нервное напряжение просто физически ощущалось. Кстати, в «Спорт-Экспрессе» приятно было прочитать интервью, где он сказал: «Не помню о том матче ничего, только то, что у них был хороший вратарь». Если бы еще это выиграть помогло…

Конечно, еврокубок нам реальнее не тогда было выиграть, а в 1993-м. Когда мы проиграли в Антверпене. После поражений, даже если в них непосредственно поучаствовал арбитр, я всегда претензии сначала себе предъявляю. Выиграли – поймал, проиграли – не поймал. Пусть даже там непростые ситуации были, рикошет…

Но наш «друг» португалец Коррадо – это было нечто. Когда угловой у твоих ворот подают, мяч выносится, он уже у чужой штрафной – и тут раздается свисток, судья берет мяч и ставит его тебе на 11-метровую отметку… Я от удивления не мог собраться и вообще что-либо понять. Это то же самое, как если бы во время игры вдруг на поле вышли полицейские и забрали тебя в тюрьму.

В том эпизоде удалили Онопко. А потом оказалось, что верховую борьбу с Чернятински вел Иванов. Уже это говорило о том, что судьи ничего не видели. Так хотелось выручить – но не удалось. Мяч влетел в правый от меня угол. Деревенский стадион, раздевалка два на два метра, запасные игроки даже выходили, чтобы не мешать переодеваться… Вот при таких обстоятельствах мы проиграли.

Такого шанса выйти в финал еврокубка у нас и раньше не было, и долго еще может не быть. Полуфинал – и «Антверпен»! Но не каждый день и попадается на пути такой негодяй, как тот судья. Романцев в раздевалке ничего не говорил. Бывают минуты, когда слова излишни.

Не верьте тем, кто говорит, будто мы бельгийцев недооценили и толком к ним не готовились. Притом что информация о соперниках в те времена была минимальна, Олег Иванович рассказал мне о привычке одного из соперников – Ленхоффа. Он предупредил, что у того очень резкий сверхдальний удар, и следует он в тех случаях, когда полузащитник делает такой обиженный жест – мол, ему штрафной пробить не дали. И тут же с очень небольшим замахом хлестко бьет. Если бы мне Романцев это не сказал – точно бы пропустил, когда Ленхофф мне метров с тридцати восьми низом ударил! Еле дотянулся. Тренер мне всегда доверял, знал, что готовлюсь тщательно. Но тут подсказал – и не зря. Так что соперника он изучал, и еще как.

* * *

Очень горжусь тремя призами журнала «Огонек» лучшему вратарю страны, которые получил в 1989-м, 1990-м и 1992-м. Три одинаковые вазы – но ни одной из них не пожертвую.

Приз «Огонька» – это было больше, чем просто признание лучшим голкипером или материальная премия. Мы жили в другое время, и от этой награды моральное удовлетворение было такое, что никаких премиальных не надо было. Тем более что приз вручал сам Виталий Коротич, знаменитый главный редактор «Огонька».

Помню даже, во что был одет. Значит, для меня это было важно. Кто-то из молодых прочитает и не поймет, о чем говорю. Кстати, когда сегодня общаюсь с футболистами нового поколения, не рассказываю им о том, что раньше было. Все равно не найду понимания. Другая страна, другая жизнь.

Саша Прудников где-то говорил, что Черчесов ему не позволял смеяться. Ну так потом ему давали смеяться. В дубле. И смеялись – над ним. Потому что с футболиста надо требовать. Есть задачи, которые тренер должен ставить перед игроком. И когда тот к решению этих задач не готов – прости, друг, тут не до смеха.

Не до смеха было и Романцеву, когда после 1989-го основные игроки за границу начали уезжать. Бубнов, Черенков, Родионов, Кузнецов… Ведущие роли должны были взять на себя молодые – Мостовой, Шалимов, Шмаров, Кульков. Саша Мостовой ко мне в номер переехал, «курс молодого бойца» проходить.

Со мной в номере, говорит, пожестче был режим, чем с Дасаевым. Объясняю. Распорядок дня в номере не вывешивал, боже упаси. Но если у меня бутсы чистые, лежат аккуратно, постель застелена, все убрано, книжки как следует расставлены – тут уж сосед, каким бы неряхой ни был, начинает у себя менять что-то сам. Безо всякого понукания. Ему-то кажется, что это я сказал бутсы почистить – а ничего подобного! И после обеда он автоматически начинает ложиться спать, глядя на меня. Это называется – личный пример как метод воспитания.

И с Русланом Нигматуллиным в 1995-м именно так старался общаться. Он же, еще будучи ребенком, мне в «Спартак» письма писал. Причем много. Жена их коллекционировала, и когда Нигматуллин оказался в команде, сказала:

– Когда-то парень тебе письма отправлял – а теперь сам в «Спартаке» играет.

Очень талантливый человек, что, кстати, он и на новом поприще доказывает. Когда я тренировал «Тироль», а Руслан был не у дел, разговаривал с ним о переходе. Говорил, чтобы приезжал туда, где его по сумасшедшему матчу «Тироль» – «Локомотив» никогда не забудут. Советовал полгодика поиграть у меня, чтобы прийти в себя после итальянских злоключений, а потом вернуться. Но он, кажется, в «Терек» перешел. Выслушал меня, но не услышал. Однако всегда рад его видеть.

А Мостовой после отъезда Федора, поняв, что от него теперь ждут совсем другого, резко прибавил. Может, он удивится, прочитав следующие слова, но Саша для меня – гений. Многие его ругали. Мы с ним, конечно, совершенно разные. В сборной всем выдают одинаковые костюмы, а он обязательно что-то свое ввернет. Или ремень, или туфли, но не может такого быть, чтобы Мостовой был одет точно так же, как все! Однако о его осуждении с моей стороны и речи не шло. У человека должно быть что-то свое. И если это отбираешь, то совершаешь насилие над личностью.

Кто-то писал, что, став главным тренером, я отказался от спортивного директора. На то время – да, поскольку сам только что этим занимался и владел темой. Однако через год уже хотелось получить в клуб спортивного директора. И обдумывал кандидатуры именно спартаковцев. Одним из них был Мостовой. Но до конца сезона 2008 года мне доработать не дали…

Говорят: «При Черчесове бывших спартаковцев в штабе не было». Позвольте! А при ком в клуб пришли Ледяхов, Попов, Стауче? Они что – не спартаковцы? Вите Онопко в свое время предлагал дубль возглавить, но он взял время на размышление – и не сложилось.

Меня о многом спрашивают – почему, зачем? Хотят, чтобы разжевал. Но вы поймите, кто такой Черчесов. Не люблю объяснять, поскольку считаю, что каждое объяснение – это как оправдание. Возможно, не прав, и понимаю, что где-то это играет против меня. Но никого не обманываю, и если за что-то берусь, то знаю, что делаю. А когда кто-то меня не понимает, то никакие объяснения не помогут. И, будучи игроком, от тренеров их не требовал – как в случае с Романцевым в начале 1996-го.

Во время ЧМ-2002 в Японии пришла новость, что «Тироль» обанкротился и клуба больше нет. Прилетел в Инсбрук, неделю потренировался, а потом позвонили и сказали, что меня в Москве ждут. И Романцев мне звонил. Приехал, встретился с Червиченко, подписали бумажки.

Но это был, конечно, уже не 1995-й, когда летом, помимо меня, пришли Шмаров, Юран, Кульков – зубры, которые поиграли за границей в окружении других топ-футболистов и привнесли в «Спартак» мощь и солидность. Теперь у нас в Лиге чемпионов играли Данишевский, Сонин, Кудряшов, Торбинский. Против «Ливерпуля» и «Валенсии»! Как тут удивляться 19 ударам из штрафной? Злости не было, и даже после 0:5, как бы кощунственно это ни звучало, радовался, что такие молодые футболисты получили возможность сыграть в Лиге чемпионов, сделали первые шаги на таком уровне.

Да, после тех 0:5 на «Энфилд Роуд», пусть и в одиночестве, но подошел к трибуне спартаковских болельщиков и похлопал им. Потому что всегда их уважал и уважаю. А то, что они на меня за что-то обижаются – так это не потому, что не любят, а потому, что чего-то не знают. Если же им все объяснить – поймут. Но порой есть вещи, которые объяснить не можешь и не хочешь, поскольку это касается других людей. И лучше промолчать. Тогда же, в Ливерпуле, болельщики не были виноваты, что я пять раз не выручил. И чувствовал себя обязанным их поблагодарить.

Тот переход в «Спартак» на финише карьеры ошибкой не считаю. Потому что это мой родной клуб. О другой команде бы и не подумал. Когда у тебя в семье что-то случается и родной человек зовет – ты же не думаешь, чем это обернется, а идешь и помогаешь.

Четыре раза приходил в «Спартак» в роли игрока – в 1984-м, 1989-м, 1995-м и 2002-м. Дважды (если считать 1987-й) становился чемпионом СССР, дважды – чемпионом России, выигрывал последний Кубок СССР-СНГ, выходил в полуфиналы Кубка чемпионов и Кубка кубков, брал союзные и российские серебро и бронзу… Есть о чем вспомнить и чем гордиться. И, конечно, тренер Черчесов уровня Черчесова-игрока еще не достиг. Но сделаю все, чтобы добиться этого.

* * *

Часто говорят – мол, Черчесову нужен был тренерский трамплин в России, где бы он поработал до «Спартака» и набрался-де опыта. Но позвольте! Во-первых, пришел в клуб не сам по себе, а в то время, когда позвали. Во-вторых, мы завоевали в сезоне-2007 серебро. И когда меня увольняли, делили третье место с пятиочковым отставанием от лидера, «Рубина». Это, простите, не восьмое, которое команда заняла после того, как мне пришлось покинуть «Спартак».

В-третьих, неверно, что стал в «Спартаке» главным тренером, ранее нигде на этой должности не работая. Сначала в Австрии тренировал 12-летних, потом 14-летних, затем региональную лигу, потом вышли во вторую. И, наконец – «Тироль», высший дивизион. Прошел по всем ступенькам, пусть и не в России. Но где бы ни работал – это опыт, расставание со старыми игроками и приобретение новых, тренировки, подводка к составу молодых футболистов, требования руководства клуба и его жажда побед. На всех уровнях и во всех странах одно и то же!

Ни секунды не жалел о том, что пошел тренировать «Спартак». И не только тренировать. Пять раз приходил в эту команду – и ни разу не сомневался, что поступаю правильно. Только с азартом задавал себе вопрос: где она, твоя планочка, – вот здесь или можно еще подняться?

В жизни постоянно возникают ситуации, когда ты должен сделать выбор. В эти мгновения, конечно, думаешь. Нет человека, который решал бы все сразу. Но когда выбор уже сделан, места для сомнений оставаться не должно. Внутренняя цельность – вот что требуется. И ни один человек не скажет мне, что где-то и когда-то я выглядел растерянным и сомневающимся. А если бы так и было – опытные люди бы это заметили. Журналисты – проницательная братия, их на мякине не проведешь. Даже от Станиславского я бы ни разу не услышал: «Не верю!»

Но сначала меня пригласили в «Спартак» на роль спортивного директора. И мне очень неприятно слышать, что, дескать, Черчесов «подсидел» Федотова. Григорьич-то, царствие ему небесное, уже ничего по этому поводу не скажет…

Даже не помню, сколько раз тогда с Григорьичем разговаривал. Прилетел в Москву, когда меня пригласили в клуб. Встретился с ним, улетел. Потом специально ему позвонил – и он сказал, чтобы я приезжал, что я нужен ему.

– Точно? – переспросил я.

– Точно.

Если бы Федотов сказал «нет» – меня бы в «Спартаке» не было. Работал бы до сих пор в Австрии, а может, где-то еще. Но он меня позвал. И, в моем понимании, у нас с ним не было трудностей. За все время, что я был спортивным директором, ни разу не обсуждал с игроками чисто футбольных дел. Потому что это – исключительно прерогатива главного тренера.

Вначале было два случая, когда игроки попробовали заговорить на эту тему, – но я такое пресек. И в моей квартире не было вещи, которая напоминала бы, что я когда-то тренером работал. Ни свистка, ни секундомера. Все – забыл! Человек должен уметь переключаться, когда начинает заниматься другим видом деятельности. Да, видеотека, DVD-плейер, ну так это же моя работа – игроков просматривать.

Кто куда побежал – этого мы с Федотовым и командой не обсуждали. А вот неигровые вопросы – да. Впервые поехал с командой на сбор в Турцию, а там выяснилось, что нет Квинси Овусу Абейе. Он прилетел на три дня позже.

Григорьич за границей никогда не работал, кроме Болгарии, и то когда там еще социализм был. Это не в укор сказано – так жизнь сложилась. Но факт, что у меня больше навыков общения с людьми из разных стран, на разных языках, с разным менталитетом. Вместе с Федотовым вызвали Квинси, и говорил с ним я по-английски.

К таким встречам надо быть готовым. Чтобы, когда мне говорят, что не было билета, отвечать – сколько рейсов в этот день, были ли на них свободные места. После чего прошу рассказать Квинси, откуда он к нам пришел.

– Из «Арсенала», – ответил он.

– Так вот, парень, запомни: «Спартак» – это для тебя сейчас «Арсенал», а Федотов – твой Арсен Венгер. И ответь на главный вопрос: тебе Венгер в «Арсенале» мог позволить опоздать на три дня?

В ответ тишина. Аргументов у Овусу-Абейе не было, и он получил серьезный штраф. Таким было мое первое практическое знакомство с новым «Спартаком». Это не означало, что тогда были неурядицы, связанные с дисциплиной. Просто так сложилось.

Не понимаю, почему кто-то называет это жесткостью. Это требование профессионально относиться к своему клубу, не более того. Почему Черенков, Родионов, Дасаев, ваш покорный слуга никуда не опаздывали? В чем Черчесов-тренер не прав? И вот так всегда – спокойно, без крика и шума – задавал людям конкретные вопросы, чтобы услышать конкретные ответы. При этом вопросы игровой дисциплины меня не касались, и с Федотовым по этому поводу разговоры были только тогда, когда он сам спрашивал.

* * *

Когда кто-то говорит, что Григорьич был мягким, ставлю себя на место игроков и отвечаю вот что. Кому нужно, чтобы ты стал хорошим футболистом – в первую очередь тебе самому, верно? Так если он по-футбольному правильно все говорит, то чья беда, что ты неправильно это воспринимаешь? Твоя, и только твоя. Это опять же из серии: «Тренируйте меня, тренерá».

Лично для меня иметь такого тренера, как Федотов, было бы прекрасно – потому что я знал, чего хочу в жизни. Насчет других – не скажу. Манера у каждого своя. Это профессиональный спорт, где ты должен подчинять себя делу. Перед тренировкой «квадратики» покатать – тут шутим, сколько влезет, я и сам поучаствую, и над собой посмеюсь. Но когда начинается тактическая работа – шутки в сторону. Четкие задания, четкие требования, четкие каноны.

Будучи тренером, ты не должен поддаваться на внешние эффекты. Вот ситуация. Играем кубковый матч с брянским «Динамо», выигрываем 2:1, оба мяча забивает Дзюба, один из них – с пенальти.

А я недоволен. Проходит день, – сразу старался никогда не реагировать, дать эмоциям схлынуть, – вызываю его.

– Артем, это что за футбол?

Он понять ничего не может: в газетах-то пишут, что он гений. Включаю компьютер, распечатываю его технико-тактические действия – с «Тулузой» на Кубок УЕФА и с Брянском на Кубок России.

– Вот, – говорю, – смотри. С «Тулузой» ты сделал девяносто пять ТТД, забив гол, сделав пенальти. А с последним местом первого дивизиона – двадцать восемь действий, из них во втором тайме – восемь. Сравни. И сделай вывод, почему я недоволен.

Можно было промолчать – все-таки Артем два гола забил, – и к тебе все относились бы хорошо, говорили, какой ты добрый. Но чтобы игрок рос и много требовал от себя, ты должен ему кое-что сказать! Иначе он так и ограничится двумя голами брянскому «Динамо» с 70 процентами брака. А на уровень матчей с «Тулузой» больше не выйдет.

У Григорьича были собственные методы, и он со своим опытом имел на них полное право. По отношению к нему мне не в чем себя упрекнуть. После отставки звонил ему пару раз, но трубку он не брал, и мы так и не поговорили. Но убежден, что был в отношениях с ним абсолютно порядочен. А говорить, что Черчесов якобы Федотова подсидел – так можно дойти и до того, что Слуцкий, работая в Самаре, в то же самое время в ЦСКА Хуанде Рамоса подсидел. Надо все-таки рассуждать здраво. Ты работаешь не на себя, а на фирму, на команду «Спартак». Если бы Владимира Григорьевича заменил не Черчесов, его заменил бы кто-то другой. И что изменилось бы в этом смысле для самого Федотова?

Конечно, отставка стала для него драмой. От такого легче никому не становится. А что о себе могу сказать? Ты начинаешь коренную перестройку команды, с этой целью подписываешь трехлетний контракт. Одно дело, когда приходишь в готовый коллектив, где надо решить небольшие сложности. И совсем другое – когда строишь новую команду. Это долгий и трудный процесс, и идти как по маслу он не может. И когда тебе не позволяют довести его до конца – это тоже, знаете ли, не сладко.

Но раз так решили – значит, это решение уважаю. Встретились, поговорили, пожали друг другу руки и спокойно разошлись.

Когда три года подряд команда вторая в таблице – что-то надо менять. Во-первых, чисто психологически, во-вторых, потому что возраст группы игроков подходит к этому времени. Другое дело, что, когда вокруг одного, другого поражения нагнетается обстановка, приходится вызывать огонь на себя.

* * *

Не могу сказать, что Леониду Федуну доставляло удовольствие расставаться с Федотовым, Черчесовым или кем-то еще. Не видел такого. Вообще, анализируя фигуру Федуна, нужно отделять мух от котлет.

Человек долгие годы финансирует «Спартак». Команда, клуб все это время живут без проблем. Даже во времена экономического кризиса, когда у большинства структур в стране возникли сбои, у красно-белых все выплачивалось четко и в срок. И у меня к нему по этим делам, в том числе и по своей зарплате, не было вопросов. Разговоры, что тренерам в «Спартаке» мало платят – неправда. Как было у Федотова, не знаю, говорю о себе. У меня все было нормально.

Федуна можно критиковать за какие-то решения, это полное право каждого. Я ему не адвокат, у меня другая профессия. Но абстрагируюсь от каких-то личных ситуаций. Надо отделять личное от профессионального. Так вот, если человек много лет вкладывает не только деньги, но и эмоции, нервы (что я не раз видел на трибунах) – он заслуживает за это хоть чуть-чуть уважения? И с учетом этого уважения, в нормальных пропорциях, мне кажется, стоит высказывать свое мнение, каким бы оно ни было.

К болельщикам с уважением отношусь, но они тоже не всегда правы бывают. Вспомните, как мы купили Веллитона – и вскоре в его адрес на гостевом секторе в Самаре вывесили расистский баннер: мол, одиннадцатый номер навсегда принадлежит Тихонову, а ты, обезьяна, езжай домой.

Встретился тогда с фанатами, поговорил. Для чего такую акцию устраивать? Мы же знали, кого покупаем. И видим, что потом Веллитон превратился в лучшего снайпера двух подряд чемпионатов России. Он мне не брат и не сват, но зачем? А ведь тот плакат тогда команде мешал. И кто знает – может, он и помешал в определенном эпизоде Веллитону забить, а нам – набрать те самые два очка, которых не хватило, чтобы стать чемпионами? Кому известно, какая деталь оказалась решающей – Домингес ли, выбивший мяч головой из-под перекладины в матче «Сатурн» – «Зенит», или какой-нибудь такой баннер?

А по поводу Федуна еще одну вещь отмечу. Мы какие-то ситуации по игре, по футболистам, конечно, с ним обсуждали. Когда человек вкладывает в клуб десятки миллионов долларов в год, то общение должно быть. Владелец клуба имеет право знать и понимать, что происходит.

Так вот, Федун ни разу не сказал, что это надо делать так, а то – эдак. Что определенный игрок должен быть в стартовом составе, а другого в нем быть не должно. И ни разу не слышал, чтобы в прессе он комментировал мой состав или мои замены. Все, что он считал нужным – говорил лично.

То, что незадолго до моей отставки публично выписал мне большой кредит доверия… Повторяю: наделенный полномочиями человек принял решение. Значит, этим кредитом доверия ты не воспользовался. Если все время сваливать вину на другого, то никогда не поймешь, где был прав, а где нет.

И после того как в 2007 году мы, идя ноздря в ноздрю с «Зенитом», не смогли стать чемпионами, Федун пришел в раздевалку и поблагодарил всех за сезон. И команда, и он хотели взять золото, поэтому доволен председатель совета директоров быть не мог. Но никакого раздражения, негатива с его стороны не было. Наоборот, в такую минуту он продемонстрировал единство с командой.

То, что через восемь месяцев меня уволят, – не представлял и не собирался такого представлять. Не привык мыслить такими категориями. В воротах до сорока лет доиграл. И если бы хоть раз вышел на поле с мыслью: «Если сегодня, не дай бог, не поймаю, поставят ли меня завтра?» – близко бы до такого возраста в футболе не продержался. И как тренер – то же самое. Задумываешься о том, какой состав выставить, какие замены сделать. А если начинаешь раздумывать о том, оставят ли на посту, – тебя как тренера уже нет. Решения-то под таким прессом собственных мыслей принимаются совсем по-другому. У нас же не бывает черновиков, мы сразу на чистовик пишем.

Ты можешь даже выигрывать, но это не всегда спасает тебя от отставки. Фабио Капелло с «Реалом» выиграл чемпионат Испании – увольнение. Роберто Манчини с «Интером» три скудетто подряд в Италии завоевал – с ним расторгают контракт. Да и в России Валерия Газзаева отправили в отставку после золота ЦСКА-2003.

Не сравниваю себя в тренерском плане с Валерием Георгиевичем тех времен. На сегодня это две совсем разные величины. Но если ты что-то не пережил как личность, как спортсмен, – то не будет развития и самосовершенствования. Речь в том числе и об отставках. Они мобилизуют.

Когда Газзаев после ответного гола Янчика на 95-й минуте сказал, что «Спартаку» еще учиться и учиться, чтобы обыграть ЦСКА, совершенно не обиделся. Зачем? Если даже это прозвучало и в мой адрес, то учиться никогда и никому не поздно. Тогда уж надо на Ленина обижаться, который эту фразу придумал.

* * *

Не согласен с тем, что два сантиметра, на которые допрыгнул, но мог и не допрыгнуть Домингес, изменили мою тренерскую карьеру. И с тем, что, если бы мы в 2007-м стали чемпионами, она могла бы сложиться совсем по-другому. Может, сейчас только сильнее буду. Более того – не сомневаюсь в этом. После 2:5 от «Жальгириса» стал более сильным вратарем, и в тренерском деле будет так же. И такое происходит не только у меня. Как там сказано? «Все, что не убивает, делает нас сильнее».

Это – спорт. В 1989-м «Спартак» стал чемпионом на последних секундах матча с Киевом. В 2007-м на последних секундах – не стал. Но я как тогда от счастья с ума не сходил, так и теперь – от горя. И, зайдя в раздевалку, сказал футболистам:

– Ребята, вы для меня все равно чемпионы.

Почему так сказал? Потому что видел, как они хотели, как жили этим. Ты как полководец должен задаваться вопросом – чего все-таки не хватило? И по сей день спрашиваю себя об этом. Но для меня они были чемпионами, пусть и уступили, выражаясь легкоатлетическим языком, на фотофинише.

Эпизод с Гьяном и Домингесом увидел только через два-три дня. Сразу после матча, узнав результат, старался ничего не читать и не смотреть. Увидеть такое, допустим, в раздевалке, на эмоциях – это одно. А спустя двое суток, когда уже спокоен и адекватен – другое. Тем более когда еще оставались игры в Кубке УЕФА.

Чемпионом можно быть в очковом эквиваленте, а можно – в душе. Не могу быть объективным, но в том году у меня сложилось ощущение, что мы играли с чемпионским драйвом. А ведь «Зенит», который мы оба раза в чемпионате (да еще и в Кубке) обыграли, был очень достойным соперником. Что и доказал в следующем году, выиграв Кубок УЕФА и Суперкубок Европы. И я поздравил их в интервью, естественно. Потому что проигрывать тоже надо красиво.

Есть вещи, к которым отношения не имею, поэтому мне вопрос «По делу ли выиграл ”Зенит”?» кажется лишним. Могу рассуждать о своей команде, о себе, о нашем тренировочном процессе, трансферах. Обо всем, что имеет отношение к моей работе. А о «Зените» пусть в «Зените» и говорят. Комментировать сплетни – не мое.

Делал ли ошибки? Ошибки – наверное, неправильное слово. Просчеты – вернее. Видимо, надо было больше объяснять игрокам. Много с ними говорил, но если ты произносишь правильные слова – еще не значит, что понят футболистами. И что твои аргументы они приняли. У разных игроков ведь разный уровень этого самого понимания. К примеру, Плетикоса сразу схватывал, Моцарт – тоже, как это ни покажется кому-то странным. Он в Италии играл, капитаном команды Серии А был, а это уже уровень. Некоторым же, как теперь понимаю, надо объяснять чаще. И доходчивей. Особенно молодежи.

Кто-то говорил: «Черчесов передоверился тренеру по физподготовке Тони Берецки». Что же получается? Один год Берецки – правильная фигура, а второй – неправильная? Брал его в команду вообще-то Григорьич. Он говорил, что австрийца ему навязали? Так не бери!

В психологическом плане понимаю, о чем идет речь. Ведь человек человека изначально воспринимает на личностном уровне и только потом начинает вдаваться в профессиональные детали. На уровне психологии что-то у него с игроками не срослось – и пошел негатив. Если журналист кого-то в своей статье сильно оскорбил, то потом может написать о человеке тысячу золотых слов, но оскорбленный все равно его воспринимать не будет. Здесь мне надо было ситуацию потоньше прочувствовать.

Тренер, в том числе и по физподготовке, какие-то вещи должен не замечать. Имею в виду – должен делать вид, что не замечает. И Адвокат в интервью об этом говорил, и многие другие. Поскольку если показываешь, что все видишь, постоянно находишься в состоянии конфликта.

А то, какой Берецки профессионал, вам может подтвердить и Александр Циклер, выступавший много лет в «Баварии», и многие другие, с кем он в свое время работал. И мы поздравляем друг друга с праздниками. Я ведь тоже пропускал голы, но мои партнеры не переставали со мной общаться…

Титов рассказывал: «Черчесов с футболистами всегда говорил загадками». Убежден, что кое-что игрок должен додумывать сам. Потому что, если будешь им все разжевывать, они и, находясь на поле, будут на тебя смотреть: что нам делать? Мое дело – навести человека на определенное направление мысли. И не думаю, что все вокруг «одуванчики», а я один такой сложный – будь то для Титова и кого-то другого.

Кому надо – те этот «кроссворд» быстро разгадывают. Главное ведь дела, а не слова. Отношение определяется именно делами. Можно говорить: не переживай, все в порядке, а в субботу не поставить на игру. Сережа Паршивлюк в Химках два раза ошибся, из-за него, грубо говоря, мы провалили первый тайм. Легче всего мне было рассказывать, как люблю его и верю в него, а на следующий матч отправить в запас. Однако включил его в состав. И когда он в игре с «Амкаром» сделал голевую подачу – это и было его ответом.

Не поставь я его после того провального матча, кто знает, что бы с ним было? Никто не знает. Красивые слова, не подкрепленные ничем, его могли бы «убить».

Первый матч он сыграл против «Зенита». У нас народу не хватало, пришлось попросить Родионова прислать кого-нибудь из дубля. Прислали Паршивлюка. И в субботу он вышел на замену в выигранном матче с питерцами. Не собираюсь называть себя оракулом, но если что-то вижу, не могу на это глаза закрыть. Рад, что не ошибся в нем, поверил в него, а он – в меня. Поэтому и говорю, что важно не только как в футболисте, но и как в личности не ошибиться. Это одна из главных черт в тренерской профессии.

* * *

Ни я, ни кто-то другой Егора из «Спартака» не выгонял. Просто человек не был готов играть за основной состав.

Свой выбор – «Химки» – он сделал сам. Хотя мог и доказывать свое право на возвращение в «основу», и завершить сезон в дубле, а с ним и карьеру – и ему устроили бы прощальный матч, а потом взяли бы на работу в клуб. Все эти варианты Титову предлагались, но он хотел играть, и его просьба была выполнена. Так же, как и Максима Калиниченко.

Хотя по мне лучше было бы, если бы Титов остался в «Спартаке». Потом в «Спорт-Экспрессе» была фотография в VIP-ложе Лужников. Два нормальных человека, Титов и Черчесов, увиделись и улыбнулись друг другу. Эта история – урок для обоих, развитие для обоих. Убедился в этом, прочитав интервью Егора, в котором он сам же сказал, что Черчесов результат давал – и дал бы его в 2008 году. Его же никто не заставлял так говорить, это сидело у него внутри! И думаю, что когда-нибудь мы опять будем вместе работать. Эмоции сходят на нет, люди начинают анализировать и приходят к верным выводам.

Доводилось слышать, что для опытных игроков, много сделавших для клуба, отправка в дубль – унижение. Но вратаря Черчесова в «Тироле» небезызвестный тренер Йоахим Лев тоже отправлял в резервный состав. Тогда у меня была тяжелая травма, и, когда он пришел, на вратаря Черчесова вообще не рассчитывал. Возраст, то да се…

А потом были пять матчей за дубль. В которых кое-что, видимо, ему доказал. И он вернул меня в «основу», и в том сезоне мы стали чемпионами Австрии. Недавно мы с ним общались, он сильно удивился, узнав, что сижу без работы. Если бы кто-то услышал этот наш разговор, то решил бы, что мы с главным тренером сборной Германии – братья. Но знали бы эти люди, что творилось у меня внутри, когда меня отправили в дубль. Однако ж – выдержал, доказал.

Еще раз повторяю: можно сто раз признаваться человеку в любви и при этом ничего для него не делать, а можно требовать – и делами доказывать свое уважение. Титов для меня никогда не был обычным футболистом. Прекрасно помню, как Егор первый раз со мной на поле вышел, на замену в матче Лиги чемпионов-1995/96 с «Русенборгом» в Лужниках. И он, его игра для меня – не пустой звук.

Не работая в «Спартаке» и читая его интервью, в каждой строчке я чувствовал неудовлетворенность, и хотелось понять, в чем дело. Потом пришел в клуб и увидел, что атмосфера там уже не та, что раньше. Но это только верхний пласт. Дошел до контрактов. И обнаружил явное несоответствие того, что получает человек, его игре и вкладу в достижения команды. Тогда-то и понял причины отсутствия у него внутреннего комфорта.

Моя задача – это поправить. И не потому, что он когда-то играл и забивал или находится в «Спартаке» со школы. А потому что доказывает это игрой. Не помню цифры, но в 2007 году Егор и голов забил достаточно, и передач отдал, и многие из его голов были победными. И в межсезонье я настоял на подписании с Егором контракта, адекватного тому, что зарабатывали другие. Вот это – уважение к спартаковцу, это – не пустой треп. Как и в случае с Калиниченко, с которым сразу после серьезной травмы был на год продлен контракт, хотя у клуба было право сказать: «Спасибо, до свидания».

А то, что в новом сезоне в стартовом составе появился не Титов, а Павленко… Кто лучше готов – тот и играет, вот и все. Егор говорил, что его опала началась после поражения от «Динамо», когда прошел слух о возвращении Романцева, он спросил о такой возможности врача Василькова, а тот передал этот разговор мне. Но потом Титов остался капитаном? Выходил на поле?

А в запасе оставался и до того, с первого же матча сезона. Тема возвращения Романцева к тому времени обсуждалась лет пять. И объяснять свой невыход на поле кознями и интригами, а не собственным уровнем игры – не показатель силы. Существуй реальные внутренние сложности, Титов сразу перестал бы быть капитаном, а может, вообще покинул бы команду. Но этого-то не было!

Понимаете, не обо всем могу рассказывать. Футболисты знают: есть вещи, которые можно передать через доктора или массажиста, а есть то, о чем должен быть в курсе только главный тренер. Знаю много вещей, которые больше не известны никому. И не будут известны, потому что это наш личный разговор – футболиста и мой. Если один раз где-то об этом расскажу, то потеряю доверие не только этого игрока, но и команды, и всего футбольного мира.

Но у отправки в дубль Титова, Калиниченко и Моцарта не имелось никаких внутренних, скрытых подтекстов. Было поражение 1:5 от ЦСКА. Не думаю, что эти трое в той неудаче были непосредственно виноваты. Такие персональные обвинения – вообще не мой образ мышления. Иначе после 1:1 с тем же ЦСКА в предыдущем сезоне, когда мы пропустили на 95-й минуте, а атака армейцев началась с поперечной передачи Калиниченко, мне не хватило бы гибкости похлопать его в раздевалке по плечу и сказать: «Поезжай на три дня домой, выпей с женой по фужеру вина, поговорим после». А потом Максим несколько решающих мячей забил – с Нальчиком со штрафного и так далее. И поставить Паршивлюка на «Амкар» после двух ошибок с «Химками» тоже гибкости бы не хватило.

А там, с армейцами, дело было не в чьей-то вине. Но скажите – вправе ли был тренер ожидать от футболиста и капитана Титова лидерства? Это не означает, что он должен был каждый день в шесть утра приезжать в Тарасовку и в десять вечера из нее уезжать. Он не должен был всех шнурками друг к другу привязывать, чтобы объединить. Не нужно делать ничего искусственно, такие вещи должны происходить автоматически. А здесь у меня было ощущение, что они уже не происходят. То же самое касалось и таких опытных игроков, как Калиниченко и Моцарт. А Павлюченко, когда ему была доверена капитанская повязка, таким лидером сразу себя проявил…

В матче с ЦСКА почувствовал, что мне надо делать следующий шаг, принять решение. И что это – шаг необходимый, коль скоро собираюсь строить новую команду. И ранее задумывался над тем, что в том сезоне «Спартак» без Титова набрал больше очков, чем с ним. Но, естественно, не кричал об этом на всю ивановскую. Однако именно та игра против ЦСКА – и не только ее содержание, а еще и нюансы в реакции игроков до игры, после нее – стала для меня определяющей.

Вот потом играли матч с «Локомотивом», мы к перерыву 0:2 проигрывали. Многое не получалось, но ощущение, что футболисты хотят – было! И в раздевалке спокойно сказал:

– Ребята, вы хотите. Пока не получается. Но если будете так же хотеть во втором тайме – обязательно получится.

Когда вижу желание – как могу их ругать? И получилось. А с ЦСКА этого желания не было. Что не отменяет моих собственных просчетов при подготовке к той игре. Лично недоработал тогда. Предыдущую встречу мы проводили в Грозном, в два часа дня, при тридцати градусах в тени, на старом некачественном синтетическом поле. У всей команды уже в перерыве на ногах появились кровавые мозоли. У Ковальчука их, по-моему, было шесть или восемь. Первый тайм команда в порядке была, а после перерыва ног не чувствовала и проиграла.

Но дело даже не в этом. Мой просчет заключался в том, что футболистов, игравших на чемпионате Европы и к тому времени неделю тренировавшихся, не надо было на эту игру ставить. Они должны были подойти свежими к ЦСКА. И в тренировочный процесс после того «мозольного» матча надо было внести определенные корректировки. Не открою Америки, сказав, что любое поражение – это какая-то недоработка тренера. Но должно быть и отношение игроков. К таким матчам, как против армейцев, – тем более.

* * *

Я не первый и не последний тренер, вынужденный принимать решения, которые никому не нравятся. В том числе и мне самому. В «Спартаке» и у Бескова были такие случаи, и у Романцева. И неправильно рассуждать, что они к тому времени уже многое со «Спартаком» выиграли.

Сегодня ты занимаешь этот пост – главного тренера «Спартака». И независимо от того, сколько у тебя титулов, ты должен принимать решения, которые помогут команде развиваться и выходить на новый уровень. Если же думаешь только о себе – хорошо ли, красиво ли, поймут ли? – значит, ты не то место занял. Человек чувствует, что сначала он должен девять раз чемпионат выиграть или Кубок УЕФА завоевать? С таким менталитетом он даже первенство двора не выиграет.

Могут сколько угодно судачить, что это решение было принято Федуном, а мною лишь озвучено, – мне все равно. Отправить футболистов в дубль решил я, и только я. И только мне за это отвечать. А с Леонидом Арнольдовичем мы встретились уже постфактум, объяснил ему свою позицию. Содержание того разговора останется между нами, но мы час сидели и обсуждали, как из этой ситуации выходить. И ни с его стороны, ни с моей не было по отношению к людям негатива. Федун говорил: «Нужен прощальный матч – ради бога, устроим». А к решению моему отнесся так: вы – главный тренер, отвечаете за результат и имеете право на такие шаги.

Ни в одной фразе вы не почувствуете с моей стороны к Титову и Калиниченко негатива. Потому что его нет: отношусь к этим людям с большим уважением. Что не отменяет необходимости принятия трудного решения – ведь надо строить новое. И сказал им, что с сегодняшнего дня они будут во втором составе. А спустя пару недель поговорим.

Потом с ними встречался. Сам. Заметьте – не что-то через кого-то передавал. Они должны были видеть меня – и это опять же свидетельство моего уважения к ним. Как бы мне тяжело ни было им что-то в лицо говорить. Как и тогда, когда перед строем игроков объявил им об отправке в дубль. Не знаю, кстати, почему придается такое значение, что при всех это сказал. Что оскорбительного в игре за дубль? Я тоже там играл, и не только в качестве молодого, но и будучи ветераном. Это профессиональный спорт, где нет места сантиментам.

Есть великолепные стихи Андрея Макаревича: «Не стоит прогибаться под изменчивый мир, пусть лучше он прогнется под нас». Знаю, что это тяжело. И не хочу, чтобы мир под меня прогибался – боже упаси! Но нужно оставаться самим собой и делать вещи так, как ты считаешь нужным – тут с поэтом полностью согласен.

Не люблю слово «если». Не должно его быть у тренера. Поэтому и не понимаю вопрос – осознавал ли тогда, что решением по Титову и Калиниченко лишаю себя права на ошибку и если оступлюсь, то мне не сносить головы? А если бы Веллитон не выстрелил? А если бы Павленко, которого вернул из «Шинника» и поставил на место Титова, не заиграл? Решая что-то, не имеешь права думать о «если».

При моем участии и Веллитон в команде появился (хотя, конечно, это была работа и тогдашнего скаута Дмитрия Попова, и решавшего технические детали Евгения Смоленцева), и Ананидзе, и Яковлева мы подтягивали… Тогда этого никто не замечал, а сейчас выясняется, что правильные были решения.

* * *

Возьмем Павленко. Легче было купить кого-нибудь за десять миллионов, но у меня был другой путь: дал молодому спартаковцу шанс заиграть, и этим шансом он воспользовался. Саша за полгода до сборной дошел, готовился к чемпионату Европы до последнего дня. Хиддинк случайного человека перед Евро не вызовет. Посмотрите на его тогдашнюю статистику и поймете это. А кто, если не мы, тренерский штаб «Спартака» (именно мы, а не я!), довели его за считаные месяцы от «Шинника» до сборной?

Кстати, о Хиддинке. Кто-то говорил о наших якобы разногласиях, когда я не хотел отпускать игроков на февральский сбор. Но недаром у нас с Гусом сохранились отличные отношения – он как профессиональный тренер прекрасно понимал, что имелось в виду. Это не Черчесов говорил, а главный тренер ФК «Спартак»! Нанятый на работу, чтобы представлять интересы «Спартака»!

Я забил в колокол, только узнав, что у них в Турции не будет игры. Нам оставалось всего ничего до матчей Кубка УЕФА с «Марселем». И выходило, что, уехав в сборную, игроки пропускали контрольный матч и не получали игровой практики. А мне нужно было знать, что у них силы в ногах на девяносто минут хватит. И если бы тогда не выступил против – получалось, что находился не на своем месте. Это не был конфликт, это была защита интересов своей команды. До сих пор не сомневаюсь, что поступил правильно. И с Хиддинком мы потом общались, и не раз.

А после Евро Павленко ввиду болезни у нас выпал. Как и Веллитон. Это были два наших ключевых игрока весной 2008-го: один – лучший ассистент, другой – первый снайпер. И мы одновременно и надолго лишились обоих! Ко всему прочему выбыл из строя еще и Майдана, который пусть до конца и не раскрылся, но обладал нужными команде качествами.

Потеряв этих троих, «Спартак» лишился скорости. И это, считаю, сыграло с нами в июле, в играх с ЦСКА и Киевом, роковую роль.

У нас и так-то в 2008 году качество игры было не ахти. И это можно было предположить. Последний матч Кубка УЕФА в 2007-м мы сыграли 19 декабря. 13 февраля – первая игра с «Марселем». Людям надо отдохнуть, потренироваться, форму набрать. А в январе – Кубок Первого канала! В результате первая минута матча первого тура с «Зенитом» – Ковач «ломается», и далее – травма за травмой…

Если брать очковый баланс, то шли мы нормально. Но изюминки, которая радовала бы глаз, у нас той весной не было. А летом часть игроков с Евро вернулась, а трое самых быстрых выбыли.

Команду постоянно критиковали. Один футболист мог на это спокойно реагировать, а другой – нет. К журналистам отношусь лояльно и знаю, что можно что-то написать, элементарно не зная, как все обстоит на самом деле. А на пресс-конференции этого рассказать не могу, поскольку это наше, внутреннее. Лучше завтра объясню самому футболисту истинную причину замены, чем сегодня объявлю о ней во всеуслышание. Потому что это – мой футболист. Но, поскольку отшучиваюсь и причин не объясняю, критика продолжается и даже усиливается. Замкнутый круг, а поделать ничего нельзя. Ведь у меня есть правило – публично футболистов не критиковать. Только внутри команды.

Думаете, не видел, что мы не играем так, как хотелось бы? Да видел прекрасно. Но, пусть ведущие игроки травмированы, больны, а результат-то давать надо. А с учетом имеющегося состава и тактику строить приходится. Пусть осторожнее, чем в 2007-м, но без Веллитона, Павленко и Майданы (да еще и у Быстрова спина постоянно болела) по-другому нельзя было. И в конечном счете очки-то мы давали.

Убежден, что все было бы нормально. Днем раньше, днем позже игра наладилась бы. Не люблю ждать, но и терпению тоже надо учиться. И мне, и всем нам. Но мы не умеем терпеть и не хотим видеть объективных причин. Хотя это – не оправдание. Все равно ты должен – особенно в «Спартаке». И ты знаешь это.

Критиковали меня еще и за то, что отправил Веллитона на операцию не в Германию, а в Бразилию, где его «залечили» до конца сезона. Но я-то знаю, что это – суперклиника, и нашего форварда должны были там поставить на ноги. Моцарта там же оперировали, так он через месяц, когда еще даже не планировалось, полностью готовый к тренировкам вернулся! И Жедер – то же самое.

Плюс к тому, восстанавливаясь после травмы дома, Веллитон должен был приехать к нам в отличном психологическом состоянии. Представляете: бразилец, который до 2007 года никогда не играл за границей, один на операции и реабилитации в Германии? Каким бы он к нам вернулся, даже если был бы здоров?

Веллитон поехал не к какому-то знахарю, а к профессиональному спортивному врачу, которому доверяет. А тот операцию на паховых мышцах провел неудачно. Наверное, так бывает. Не готов комментировать, поскольку не врач. Но, клянусь вам, мы не посылали его абы куда, он четко знал, куда едет. Однако не сработало – и все. С любым человеком такое может случиться.

* * *

Многие спартаковские фанаты, что там скрывать, не поняли решения по Титову. Но у меня никогда не было боязни разговора с ними. И, кстати, после тех 1:5, когда Лужники кипели и атмосфера была накаленной, вышел к ним и сказал все, что мог.

Встречались мы и после принятия решения. В Томске, накануне игры, через три недели после матча с ЦСКА. Спокойно поговорили, и после нашей победы, 1:0, многие извинились за выкрики, баннеры и так далее. Некоторые, правда, остались при своем мнении. Но не все понимают, что я не могу выносить сор из избы. Не так воспитан, чтобы рассказывать болельщикам о том, что творится на нашей «кухне», и тем самым перетягивать их на свою сторону.

Старался отвечать максимально корректно, но не мог говорить откровенно, потому что на мне, извините, брюки, а не юбка! Короче, получался замкнутый круг – такой же, как и с журналистами. Выйти из него можно было только делами, то есть результатами. И ведь в чемпионате мы из четырех матчей после поражения от ЦСКА (кстати, во всех них капитаном был Павлюченко) не проиграли ни одного – две победы и две ничьи.

Но потом случился матч с киевлянами.

Нужно быть объективным: после такого поражения, как 1:4 дома от киевского «Динамо», спасибо тебе никто не скажет. И ты сам себе спасибо не скажешь – при всем желании.

Что произошло? Соперник в этот период оказался более подготовленным. Мы по-прежнему были без троих быстрых футболистов, многое определявших в игре. После гола, который забил на четвертой минуте Баженов, нужно было не уступать ни сантиметра, дать сопернику почувствовать, что мы, образно говоря, схватили его за горло. Не удалось. Пропустили в середине тайма ответный – и пошло-поехало. Не мы первые сыграли неудачный матч, не мы последние.

После матча был спокоен. И ни в какую отставку подавать не собирался. Иногда лучше проиграть 1:5 или 1:4, чем 0:1 или 1:2. Чтобы окончательно лишиться иллюзий и четко выбрать путь, которым идти дальше. Этот путь был выбран только мной. Надо было делать следующие шаги в строительстве новой команды. Но мне их сделать не дали. Хотя в чемпионате, повторяю, мы делили с «Амкаром» третье место и лишь на пять очков отставали от лидера – «Рубина».

Решение принял Валерий Карпин, заступивший к тому времени на пост генерального директора. И он, и Федун попрощались со мной нормально, уважительно. Цивилизованно расстались и с футболистами. На следующий день приехал в Тарасовку, собрал команду, сказал несколько слов. Поблагодарил, потому что хорошего было больше, чем плохого. Но был очень краток, ведь с того дня им надо было уже другого человека слушать.

Не думал о том, что увольнение Шавло и назначение Карпина могут по мне ударить. У тренера простая работа – выигрывать матчи, не надо ему ни о чем таком думать. Что касается Шавло, то не понимаю, когда говорят, что он меня лоббировал. Меня взяли в клуб, когда он был гендиректором – вот и все. Сначала на должность спортивного директора, потом – главного тренера. И всех этих российских выражений – «в связке» и так далее – не понимаю. Делал свое дело, а что и зачем происходило на более высоких этажах клубной власти, судить не мне.

С Карпиным в бытность игроками у нас были хорошие отношения. И в мою бытность спортивным директором мы встречались в Виго. Ужинали втроем – с Валерой и Димой Поповым. Так что никаких конфликтов между нами не было. А уж пришел ли Карпин с изначальным намерением поменять тренера или нет – знает только он, обсуждать догадки – это не ко мне. Расстались спокойно – и колкостями через прессу, если заметили, потом не обменивались.

Карпин говорил в интервью, что разговор получился сложным. Но когда человек приезжает объявить об отставке, разговор не может быть легким. Не каждый же день такое происходит. Ничего особенного не было. Мы не дискутировали. Он сказал, что решение принято, причина – отсутствие результатов. Все. А раз принято, то зачем обсуждать?

И обратите внимание: Титова Карпин не вернул, хотя такая возможность была. Так что, может, уважаемые болельщики, Черчесов не так уж и не прав был? Тогда уж будьте последовательны в своих оценках!

Мне понравилось, как Карпин отреагировал на уход Быстрова, сказав в интервью, что все равно пошел бы с Володей в разведку. И я бы пошел. Надо уважать решение другого. Сам я, будучи игроком, посреди сезона не ушел бы в конкурирующую команду, но его не осуждаю. Мы живем в сегодняшнем мире, который надо воспринимать как данность, – тут Карпин, безусловно, прав.

Мы с Валерой встретились в 2009-м на матче, посвященном пятидесятилетию Черенкова и Хидиятуллина. Играли в одной команде. Улучили минутку, отошли в сторону и нормально пообщались. С моей стороны никаких вопросов нет, с его – не знаю, но, надеюсь, тоже.

* * *

Если за что-то берусь, то готов к ответственности. В той ситуации, которая сложилась в 2008 году, не мог ответить за результаты сезона, потому что мне не дали доработать его до конца. За поражение от киевлян – да, отвечаю целиком и полностью. Надо быть утопистом, чтобы заявить, что я бы поехал на ответный матч в столицу Украины и мы победили бы, допустим, 5:1. Будучи адекватным человеком, этой глупости никогда не скажу.

А по чемпионату ответить мне, по большому счету, не за что – потому что не знаю, какое место мы бы заняли. В предыдущем стали вторыми – это мне известно точно. Ни об одном годе во главе «Спартака» не могу сказать: этот сезон – мой, спрашивайте меня за него от и до. И это единственное, что меня гложет.

Вместо меня пришел Лаудруп, команда стала собираться на домашние матчи в день игры. И тут же заговорили о том, что Черчесов на сборы сажал, и это плохо – за границей не сажают. И к каким это привело результатам?

Вы думаете, у меня в Австрии команда была на сборах? Никогда в жизни. Приезжали прямо на игру. И не потому, что там все профессионалы, а здесь любители. А потому, что в Инсбруке есть возможность за десять минут доехать от дома до стадиона. А к чему пришли в «Спартаке»? К тому, что при Карпине команда опять за день до матча стала садиться на сбор в Тарасовке. Кстати, на две ночи я вообще ни разу «Спартак» не запирал.

Вынужден вернуться к теме объективности оценок. В первом туре чемпионата-2009 «Спартак» Лаудрупа сыграл дома вничью с «Зенитом» – 1:1. Годом ранее в Питере против того же «Зенита», шедшего к победе в Кубке УЕФА, при мне завершили матч нулевой ничьей. Да, играли от обороны, но с тем «Зенитом» и при нашем составе по-другому результата было не достичь. Так вот, мы за ту игру получили в свой адрес в основном критику, а тут все начали восклицать: «Новый ”Спартак”!», «Суперкоманда!» И давай Черчесова на контрасте вспоминать. Прошло четыре тура, Лаудрупа уволили, и о новом «Спартаке» никто почему-то не вспоминал. Хотя и Алекс пришел, и Веллитон был здоров.

Лобановский правильно говорил: «Коллективной ответственности не бывает, коллективной бывает только безответственность». И ты должен отвечать как за свои ошибки, так и за все хорошее, что сделал. Но как можно прийти к окончательным выводам, если полного сезона так и не отработал?

После отставки смотрел футбол, систематизировал впечатления и знания, ездил на международные тренерские семинары. Надо было развиваться. До сорока лет работал без перерыва – можно было два года и не поработать. Зато получил возможность оглянуться, проанализировать сделанное и не сделанное. Самой большой ошибкой было бы сразу после «Спартака», толком не отдышавшись, принять команду. Хотя телефон звонил… Но, не разобравшись со старым багажом, браться за новое дело нельзя. Люди же хотят, чтобы ты был на сто процентов перевооружен.

Каким вижу ближайшее будущее «Спартака»? В профессиональном футболе ответа на этот вопрос быть не может. Приводил в пример футболистам профессиональный бокс, особенно в тяжелом весе: тебе все кажется радужным, но «лампочка» в глазах может выключиться в любую секунду. И в футболе – так же. Нельзя, чтобы тренеру все хотя бы на секунду показалось радужным.

За любую команду, которую покинул, переживаешь. Но для меня «Спартак», в котором провел в общей сложности четырнадцать лет, – нечто гораздо большее. Это моя родная команда. И не важно, кто тренер, кто игроки, любят меня болельщики или нет. Это «Спартак»!

В зеркало смотрю, не опуская глаз, – значит, и внутри ощущаю себя спокойно. Судьба есть судьба. Пять раз в «Спартак» приходил – даст бог, и в шестой однажды приду.

И добьюсь большего, чем в пятый. Потому что буду сильнее.

* * *

За дюжину лет, прошедшую с того разговора, шестого пришествия Черчесова в «Спартак» не случилось. Но что-то мне подсказывает, что выход возглавляемой им сборной России в четвертьфинал ЧМ-2018 компенсировал эту незадачу.

Из молодого тренера, для которого «Спартак» стал первой работой в РПЛ, он превратился в уже почти аксакала. Тогда ему было сорок семь, теперь – пятьдесят девять. За спиной – «Жемчужина-Сочи», «Терек», «Амкар». «Динамо» с шестью победами в шести матчах группового турнира Лиги Европы. Варшавская «Легия», с которой он сделал золотой дубль, приняв команду на десятом месте в чемпионате Польши. Сборная России с распевавшейся всеми песней «Ты просто космос, Стас!» после того, как прошли в 1/8 финала Испании. Она же, сборная, с выходом на следующий Евро, переносом турнира на год из-за ковида и неудачей на нем. Отдышавшись, сейчас он работает в «Ференцвароше», с которым в первом же сезоне успел выиграть чемпионат и Кубок Венгрии.

Из «Спартака» он извлек вполне конкретные уроки. Понял, например, что ему там не хватило надежного штаба, на который можно положиться и в котором каждый четко понимает свою роль. Уже перед следующей работой провел собеседования – и получил штаб, с которым трудился и трудится во всех последующих командах: первый помощник Мирослав Ромащенко, тренер вратарей Гинтарас Стауче, тренер по физподготовке Владимир Паников. Периодически к ним присоединяется кто-то еще, но эти трое – с Черчесовым железно. Все они – тоже спартаковцы.

Пока в «Спартаке» играет большую роль Зарема Салихова, о возвращении Черчесова не может быть и речи – она не скрывала негативного отношения к властному кавказцу. И в интервью Ксении Собчак по поводу его возможного прихода отрезала:

– Только через мой труп!

Станислав Саламович в ответ усмехался в усы:

– Не хочу, чтобы там один человек руки на себя наложил. Детей оставить без мамы. Зачем?

Абсолютно не представляю себе их, взаимодействующих в рамках одной структуры. Разные культурные коды. Чтобы Черчесов позволил Салиховой что-то себе продиктовать? Страшно даже это представить. Чтобы Зарема молча на все смотрела? Тогда это будет не она. Взрыв в случае такого замыкания произошел бы стремительно.

Что ж, с возвращением в родной клуб пока придется повременить; есть и много других команд и стран. Большинство наших тренеров боятся нос высунуть за границу – в том смысле, чтобы там работать в более или менее приличных чемпионатах. Да их там и не ждут. Черчесов с Леонидом Слуцким – исключения. И если второй скорее тестировал себя и познавал новое, то первый приходил, чтобы давать результат. И давал.

Черчесова можно не переносить. Можно не признавать его особенного русского языка – он не использует сам и запретил журналистам при нем употреблять слова «товарищеский» (применительно к матчу), «проблема», «ошибка», «беспокоит», «бояться» и многие другие. Можно не принимать его манеру отвечать на пресс-конференциях. Но отказать ему в профессионализме, железном характере и умении держать удар в сложнейших ситуациях не сможет никто.

А люди проницательные за внешними проявлениями и, возможно, раздражителями видят умение учиться на своих ошибках (простите, Станислав Саламович, просчетах). Видят терпение, знание того, как нужно аккуратно подводить игроков к составу, а не бросать в топку. И еще – последовательность, безукоризненную внутреннюю дисциплину и умение очень ясно доводить до игроков свои идеи, что бы ни говорил Егор Титов по этому поводу. И способность объединять персонал команды, делать так, чтобы тот верил ему не на сто, а на миллион процентов…

Без всего этого не было бы никакого четвертьфинала домашнего ЧМ – работы высшей категории сложности с максимально возможным давлением, от которой недолго и с ума сойти. Когда многие, в том числе очень известные люди, истерически гнали Черчесова в отставку и пророчили чудовищный провал за день (!) до начала турнира. Потом пришлось, как теперь говорят, переобуваться на лету…

Если Черчесов когда-нибудь вернется в «Спартак», то это будет уже матерый тренер, а не тот, что в самом начале этой части карьеры возглавил красно-белых. От такой работы никто из своих, красно-белых, не способен отказаться – и никто не может объективно себя оценить и остановить.

Из «Спартака» в 2008 году болельщики провожали его, мягко говоря, без почестей. Хотя в предыдущем сезоне команда играла здорово – так же властно, как ведет себя сам Черчесов. Но такова тренерская доля: сегодня ты оступился, не выиграл чемпионат, завтра отправил в дубль народных кумиров, и ты – враг. Тем более что специфическое обаяние, на которое клюют болельщики, умение найти для них слова и формулировки, способные превратить поражение чуть ли не в победу, – признаем, не самые сильные черчесовские стороны.

«Стани, Стас, Саламыч» (так называется отличная книга Ивана Жидкова о Черчесове) – из тех, кто берет не словами, а делами. Серьезной и последовательной работой. Он научился этому, с изумлением глядя на то, как пашет на тренировках великий вратарь Дасаев, – и впитал, и перенес в новую профессию.

И я все-таки очень хочу, чтобы однажды круг замкнулся, и Черчесов снова возглавил «Спартак». И чтобы владельцы дали ему возможность строить и обтесывать, а не заставляли бы собирать картошку весной.

Есть в американской спортивной прессе термин – ”no-nonsense coach”. Тот тренер, который не мыслит завирально-романтическими категориями, недоступными для понимания спортсменов, а тот, который жестко, но просто доводит для них понятные и земные требования.

Черчесов – из таких. Ему не нужно, чтобы его любили. Ему нужно, чтобы выходили на поле и показывали то, над чем работали всю неделю.

И – побеждали вопреки всему. Хоть бы и выгрызали. Может, этот подход и не вполне соответствует красно-белой классике Бескова – Романцева. Но кто сказал, что тренеры должны быть одинаковыми?

Тренеры должны быть собой. А тренеры из бывших вратарей другими просто не могут быть. Даже если Черчесов и говорит, что он давно уже не голкипер.

Валерий Карпин. “Привез” решающий гол и расплакался в раздевалке. Подошел Черенков: “Валера, знаю, что ты нам еще поможешь”»

Совмещение постов гендиректора и главного тренера команды уровня «Спартака» – нечеловеческая нагрузка. Убедился в этом за те два месяца 2010 года, когда пытался договориться с Валерием Карпиным об интервью для первого издания «Спартаковских исповедей». Его рабочий день, длившийся часов по 18–19, вызывал во мне ужас. Как на все это хватает сил, времени, эмоций?

Тогдашний пресс-атташе «Спартака» Леонид Трахтенберг, с которым мы пятнадцать лет проработали в «Спорт-Экспрессе», оказывал мне максимально возможную помощь. Но уже казалось, что не спасет и она. По его словам, Карпин прекрасно понимал, что разговор для книги не терпит суеты. Вот только вся его нынешняя жизнь – это безостановочная суета.

– У Олега Романцева была такая же нагрузка? – спросил я Трахтенберга, работавшего спартаковским пресс-атташе и в девяностых.

– Все-таки поменьше, – подумав, ответил он.

Я вспоминал, как пахал Карпин-игрок – и не удивлялся ничему. Учение Чарлза Дарвина об эволюции на примере футбола воплотилось именно в нем. Прекрасно помню, каким был Карпин в 1990 году, когда перешел из воронежского «Факела» в «Спартак» – дико старательный, сумасшедше работоспособный, но деревяшка же деревяшкой! Болельщики иначе как «Буратино» его тогда не называли.

А потом вдруг с удивлением стали обнаруживать, что Золушка стала превращаться в принцессу. Потому что Карпин слушал Олега Романцева – и, чтобы соответствовать его требованиям, работал, работал, работал.

В 1992-м, когда спартаковский состав радикально изменился и Карпин был одним из немногих оставшихся, вдруг выяснилось, что он – уже в лидерах команды. И способен не только перепахивать родную правую бровку, но и создавать голевые моменты, и завершать их. В двух блистательных победах над «Ливерпулем» в Кубке обладателей кубков осенью 1992 года и еще двух – над «Фейеноордом» весной 1993-го Карпин наряду с Пятницким, Онопко и Радченко был безусловно стержневой фигурой.

Не знаю другого футболиста, который с большей убедительностью доказал бы, что в искусную, тонкую игру сначала Бескова, а потом Романцева способны встроиться не только природные гении футбольной мысли, но и простые парни из провинции – с небольшим набором нужных качеств, но зато умеющие внимательно слушать и выполнять то, что им говорят. И на этом – расти.

Карпин вернулся в «Спартак» спустя пятнадцать лет после отъезда в Испанию. Уезжал многообещающим полузащитником, покорил Пиренеи, а вернулся сперва генеральным директором, а затем главным тренером. Последнее и стало его судьбой. Чего молодой и дерзкий тренер, популярный среди болельщиков, но воспринимавшийся в то время со скепсисом среди многих специалистов, еще не знал ранней зимой 2010-го, когда мы все-таки побеседовали.

Одиннадцать с половиной лет спустя тот разговор (теперь – с главным тренером сборной России) продолжится и превратится во вторую часть этой главы. Но пока перенесемся в последний день перед кратковременным отпуском, 15 декабря 2010 года, когда у 41-летнего тренера-гендиректора в одиннадцать вечера закончилась очередная деловая встреча.

* * *

Не буду лукавить, говорить, что за «Спартак» стал болеть с первых лет жизни. Дети в этом смысле чаще всего идут по стопам родителей, а мой папа переживал за «Торпедо». Лет в семь-восемь брал с него пример, но потом это ушло – в подростковом возрасте уже не болел ни за кого. Все равно в эстонской Нарве, где мы жили, регулярно смотреть матчи той или иной команды было невозможно. Так что в основном наблюдал по телевидению за всеми советскими командами, участвовавшими в еврокубках. И детская мечта была – попасть в сборную СССР, а не в какой-то конкретный клуб.

Где-то читал – якобы после финала турнира «Кожаный мяч» в Ереване великий спартаковец Сергей Сальников сказал, что из меня получится хороший футболист. Но лично мне он этого не говорил, так что подтвердить достоверность этой истории не могу. Зато скажу другое: до двадцати одного года, пока не попал в «Спартак», в настоящий футбол не играл. Но время, допустим, у Валерия Овчинникова в таллинском «Спорте» или у Анатолия Полосина в воронежском «Факеле» не прошло для меня даром.

А тому, что на поле надо не только бегать, но и думать, меня научил Олег Иванович Романцев. Сто процентов моего понимания футбола – от него. До перехода в «Спартак» о многих вещах понятия не имел, причем не только в атакующем, но и в оборонительном плане. Все знают, с каким удовольствием «Спартак» всегда играл в «стеночку», – но именно у Романцева я научился и тому, как надо играть против «стеночки».

У Овчинникова же упор делался совсем на другое. Мне тогда повезло – согласно положению о соревнованиях в каждой команде второй союзной лиги обязательно должен был играть футболист не старше восемнадцати лет. А потом Валерий Викторович «отмазал» меня от службы в армии, и «воевал» я в том же самом «Спорте». Не всегда, правда, на футбольных полях – однажды он для профилактики меня на месяц в воинскую часть сослал. Но и это было отдыхом на Гавайях по сравнению с тем, что происходило на предсезонных сборах.

Каждый год во время предсезонки он торжественно объявлял: «А теперь поедем на две недели в Освенцим!» Под Освенцимом подразумевался Цахкадзор, высокогорная база олимпийской сборной СССР по легкой атлетике. И мы могли пробегать в тамошнем манеже по шестьдесят-семьдесят кругов. Каждый – триста метров. Ладно бы еще на воздухе – может, и полезно продышаться к сезону. Но по манежу?! Легкоатлеты нас спрашивали:

– А вы, парни, из какого вида спорта будете?

– Футбол.

У них глаза на лоб лезли: с мячом нас они не видели. Мяч за эти две недели нам бросали два-три раза, да и то после кросса и в снегу по колено. В первых матчах сезона мы любого соперника затаптывали. Но потом команды, набиравшие форму не такими экстремальными методами, прибавляли, и мы привычно опускались вниз.

* * *

Где меня разглядел Романцев – не знаю. Скорее всего, кто-то ему просто сказал, что играет в «Факеле» парень, вроде неплохой. Лично я общался с селекционером «Спартака» Валентином Покровским, который меня и пригласил.

Причем условия, которые мне предложил «Спартак», были аж втрое хуже, чем в «Факеле». Воронежская зарплата – сто восемьдесят рублей плюс хорошие премиальные. В «Спартаке» же предложили стандартную ставку инструктора по спорту (профессии «футболист» тогда же официально не было) – шестьдесят рублей. Но сомнений, стоит ли переходить, не испытывал никаких. В двадцать один год, если нормально к жизни относишься, деньги у тебя не могут быть на первом месте. Где престижнее играть – в «Факеле» или «Спартаке»? То-то и оно.

В Воронеже, кстати, играл вовсе не правого, а левого полузащитника. Весь правый фланг был оккупирован братьями Морозовыми, которые в девяностых годах играли заметную роль в камышинском «Текстильщике». Рабочая нога у меня была правая, но покойный тренер Полосин – к которому, кстати, отношусь с большим уважением – отрядил меня налево. Справа тоже выходил, но редко.

У Романцева есть дар разглядеть в футболисте то, что тот сам в себе не видит. Играл же Игорь Ледяхов в «Роторе» на позиции либеро, и кто, кроме Олега Ивановича, мог знать, что его настоящее место – под нападающими? У меня та же история. Ни в какой спартаковский футбол в «Факеле» не играл. Игровым интеллектом, техникой не отличался – школы-то не было. Действовал, повторяю, на левом краю. Почему Романцев увидел во мне перспективу и поставил справа? До сих пор удивляюсь.

Пригласить Олега Ивановича на роль тренера-консультанта было моей идеей, когда меня назначили главным тренером «Спартака». Вот как только назначили – сразу и пригласил. Общались и после игр, и после тренировок: в неделю это происходит два-три раза. Какой-то жесткий график, согласно которому Романцев должен был приезжать в Тарасовку в определенные дни, конечно, не расписывали. Но для того, чтобы извлекать пользу от общения с ним, это и не было нужно.

Обсуждали абсолютно все – и тренировочные упражнения, и способы донесения до игроков определенных нюансов, и действия отдельных футболистов. Не думаю, что стоит конкретизировать, но в нашем общении закрытых тем не было. На сборы Романцев не ездил, однако в разработке их плана участвовал. Если сравнивать мой тренировочный процесс с тем, что был у Олега Ивановича в годы моей игровой карьеры, то они совпадали процентов на сорок. Многое почерпнул и в Испании.

Меня удивляло, что Романцев давно не работал самостоятельно. Но, наверное, тут все шло от него самого. Он не горел таким желанием.

* * *

Матч в «Олимпийском» против ЦСКА в 1990 году для меня – колоссальное воспоминание. Ощущал себя как в полусне. Никаких предчувствий не было. Как не было и игр подобного уровня в моей карьере до того – во-первых, крытая арена, во-вторых, зрителей под завязку. С той минуты, как Романцев сказал, что выпустит меня на замену, для меня все стало как в тумане.

Мало кто об этом помнит, но до того, как отдать две голевые передачи, я в определенной степени «привез» гол в наши ворота. Вышел при счете 3:3, потерял мяч в центре поля, последовали две-три передачи – и вот мы уже проигрываем.

Первая мысль: все, надо отсюда уезжать. К счастью, времени раскисать не было, и я полностью включился в игру. Навесил один раз – защитник армейцев Фокин срезал мяч в свои ворота. Навесил второй – Родионов забил победный мяч. И вдруг трибуны стали скандировать: «Валера Карпин!» Борис Поздняков, помню, смеялся тогда в раздевалке:

– Десять лет в «Спартаке» играю и ни разу своей фамилии с трибун не слышал. А тут на пятнадцать минут парень вышел – уже поют!

А вот сказал ли мне тогда что-то Романцев – хоть убей, не помню. Говорю же, все было как в тумане.

В следующем туре играли в Одессе с «Черноморцем». Проиграли 0:1 – и единственный гол в том матче из-под меня забили. И кто же? Илюша Цымбаларь, с которым мы вскоре окажемся в одной команде! У меня был приступ отчаяния. Честно говоря, даже расплакался после матча. И тут Федор Черенков, добрая душа, подошел и сказал:

– Не плачь, Валера, знаю, что ты нам еще поможешь.

Представляете, что для меня значили такие слова?

Черенков рассказывал, что я помог ему с покупкой квартиры. Но помог не я лично, а клуб «Спартак». За это надо больше благодарить Леонида Арнольдовича Федуна.

Матч с «Черноморцем» был не единственным случаем, когда плакал, в связи с футболом. Не считаю, что нужно стесняться мужских слез, если ты как игрок по-настоящему переживаешь происходящее. Плакал и после памятного матча 1999-го Россия – Украина, и после проигранного «Спартаком» в 1993-м полуфинала Кубка кубков в Антверпене.

Лучшего шанса выиграть еврокубок у нас не было никогда – ни до, ни после. И нельзя списывать всю вину на судью – хотя пенальти он дал «космический». Все-таки и сами мы тогда сыграли далеко не идеально.

Перед этим в том еврокубковом цикле у нас были очень запоминающиеся матчи – и с «Ливерпулем», и с «Фейноордом»[12]. У британцев тогда был звездный статус, там играли такие люди, как Гроббелар, Макманаман. И победа 4:2 в Лужниках, когда мне удалось забить с очень дальней дистанции, чуть ли не с центра поля, была одним из самых ярких событий в моей спартаковской карьере.

А домашней игре с «Фейеноордом» предшествовали интересные события. Играть изначально должны были в Лужниках. Приезжаем на стадион – и милиционеры при въезде на территорию сообщают нам, что игры не будет! Поначалу мы были в шоке. Все-таки, до конца не веря, добрались до арены, вышли на разминку, пощупали то, что называлось полем. Болото было то еще. Перенос был правильным – тем более что мы выиграли.

Играли на «Торпедо». У меня после катавасии с переносом поднялась температура. Когда вернулись из Лужников в Тарасовку, было 37,5, утром вроде все вошло в норму, а после матча приезжаю домой – бац! – 38. Так что забивал два мяча, получается, с температурой. На тот матч приехал президент России Борис Ельцин, и в раздевалке после игры поздравлял нас, и мы фотографировались на память.

Жаль, проиграли потом в Антверпене – и этот снимок не стал фотографией будущих победителей Кубка кубков…

* * *

Мне посчастливилось застать Николая Петровича Старостина, портреты которого висят сейчас у меня и в кабинете в клубе, и в номере на базе. Он приходил на установки к Романцеву и не раз рассказывал притчу, которая мне запомнилась.

Один жокей, рассказывал Старостин, во время скачек пришел к финишу вторым. Когда все закончилось, засунул руку в карман – а там ключи от квартиры. И подумал: «Вот из-за чего я проиграл!» Говорил это Николай Петрович к тому, что в футболе важна каждая мельчайшая деталь. Звучало очень убедительно.

Настоящим спартаковцем почувствовал себя далеко не сразу. Весь первый сезон было ощущение, что это – не мой уровень. Тяжело приходилось и в играх, и на тренировках, когда кто-то за ошибки «пихал». Тот же Романцев. Игроки, в том числе и я, боялись его уже тогда. И для тех времен, практически советских, это было нормально.

Только в 1992 году, то есть на третий сезон своего пребывания в команде, у меня появилась уверенность в себе. Анатолий Бышовец впервые вызвал в сборную СНГ на товарищеский матч с Англией – и хоть вышел только на пятнадцать минут на замену, вернулся в клуб уже с ощущением, что я – игрок «Спартака». А до того, даже когда были матчи с «Наполи», «Реалом» и мы выигрывали – такого чувства не было.

В 1992-м игра пришла к нам не сразу. Результат был, но полгода мы не играли, а мучились на поле, в чем полностью отдавали себе отчет. Потом многие связали улучшения с тем, что Романцев поменял местами Пятницкого и Ледяхова. На мой взгляд, это упрощение. Как одна из причин – наверное, да, но главное – у нас было много новых игроков, и ближе к осени мы наконец-то сыгрались.

В следующем сезоне поменялся президент клуба – им стал Романцев. Не могу сказать, что я был инициатором собрания команды, после которого прежний президент Юрий Шляпин подал в отставку. То, что никогда не молчал, – правда. Чем-то – но чем именно, сейчас уже не помню – мы тогда были недовольны, и я действительно выступал. Но что «замутил» все это один – нет.

Воспоминаний от двух побед в финалах Кубка над ЦСКА осталось немного. В 1994-м во время игры получил травму, меня заменил Дима Аленичев, который и забил решающий пенальти. Меня беспокоило, что из-за этого повреждения не смогу сыграть на чемпионате мира, но успел восстановиться.

В Испанию уехал как раз после ЧМ-94. Но версия, что «Реал Сосьедад» заметил меня после двух голов «Барселоне» в Лиге чемпионов, неверна. Точно знаю, как все было. Главный тренер команды из Сан-Себастьяна Джон Тошак обратил на меня внимание еще во время наших игр с «Ливерпулем». Он когда-то там работал, у него остались связи, и те матчи он смотрел. А потом уже просто следил за моей игрой.

* * *

О том, чтобы стать тренером, совершенно не задумывался. Будь иначе, получил бы тренерскую лицензию в Испании, благо времени на это было предостаточно. Когда закончил карьеру, с футболом решил порвать – слишком от него устал. Три-четыре года отдыхал, занимался другими делами – в частности, строительным бизнесом. Потом фирма уже работала без меня, все шло своим чередом, мое присутствие там не требовалось.

Видимо, когда последовало предложение из «Спартака» стать генеральным директором клуба, по футболу уже соскучился. Иначе в Москву бы не поехал. Впрочем, нет, неправильно выразился – ведь так совпало, что я как раз находился в Москве. Естественно, раздумывал – такие предложения не принимаются сразу. Решающей для меня стала встреча с Федуном, на которой я хотел прояснить для себя многие вопросы. Что могу в этой должности, а что нет? Каковы мои права и обязанности? Зачем я вообще в этой роли нужен? Если бы меня рассматривали как свадебного генерала и требовалось тупо исполнять чужие распоряжения – работать не стал бы. Но Леонид Арнольдович гарантировал мне достаточную степень самостоятельности.

Пожалуй, не очень корректно было бы рассуждать, какое впечатление произвел на меня владелец клуба. Если начну хвалить – это будет рассматриваться как лесть, а ругать собственного работодателя – тем более неправильно. Скажу одно: сразу увидел, что это абсолютно нормальный и адекватный человек, в чем потом многократно убеждался. Если честно, ожидал худшего.

Говорят, Федун был очень доволен тем, что за первые месяцы работы я резко сократил платежную ведомость клубного офиса. Как отреагировал председатель совета директоров – не знаю, но то, что сократил – правда. Многие службы в «Спартаке» были раздуты.

Изначального намерения увольнять Станислава Черчесова не было. Но потом, когда посмотрел на состояние команды – съездил на базу, пообщался с игроками, с самим Стасом. Естественно, анализировал и разговаривал с людьми на тему известной истории с Титовым, Калиниченко и Моцартом. Кстати, до сих пор у меня нет однозначного мнения, правильное ли Черчесов принял тогда решение или нет. Но то, что в связи с этим в команде была нарушена иерархия – точно.

Тогда, помню, сказал в интервью, что у меня волосы на голове зашевелились. Имел в виду – от обстановки в команде. От отсутствия контакта между тренером и футболистами. Контроль со стороны Черчесова как раз был – возможно, даже чересчур жесткий. Но контакта – не было, и эта ситуация показалась необратимой. Поэтому и было принято решение о его отставке. Правильным ли оно было? Как говорится, все, что ни делается – к лучшему.

Титова не вернул, хотя возможность – да, была. Просто его уход из команды уже произошел. Да, решение принял Черчесов. Однозначно – он. Но коль скоро его не остановили, то возвращать Егора было бы неправильно.

* * *

Микаэля Лаудрупа выбрал, во-первых, потому, что это тренер с европейским подходом. А во-вторых – потому, что он исповедовал тот футбол, в какой должен играть «Спартак». Если бы у меня не было такого впечатления, то мы бы не остановили свой выбор на датчанине. Восстановление стиля игры «Спартака» было одним из главных требований при выборе нового тренера.

Не сказал бы, что мы были хорошо знакомы до его прихода. Да, не раз играли друг против друга в Испании – но футбольным полем наше знакомство и ограничивалось. Мы с Ледяховым и Поповым могли говорить с Лаудрупом на одном языке, и, конечно, это отразилось на его решении поехать в Россию. Но никаких контактов до «Спартака» у нас не было.

И, конечно, никак не мог предположить, что Лаудруп не будет полностью отдаваться работе. Возможно, его расслабила мысль, что это – не чемпионат Испании, а турнир более низкого уровня. И здесь пройдет работа не на максимуме.

Полностью согласен с Владимиром Быстровым, который говорил в интервью о равнодушии и отстраненности Лаудрупа. И решение о его увольнении принял не на основании неудачной игры «Спартака» в стартовых матчах сезона. Видел все, что происходит в команде, был на всех зимних сборах команды, и такое решение напрашивалось.

Думаю, решение Лаудрупа собирать игроков на базе только в день матча было неверным. Российские футболисты – не такие профессионалы, как игроки за рубежом. Говорил Микаэлю о своем видении, но подобные решения принимает только тренер.

Что касается победы над ЦСКА осенью 2008-го, когда была прервана долгая безвыигрышная серия, то на одну игру может собраться любая команда. Фундамента под этим успехом не было, что и доказали последующие матчи.

Последней каплей для отставки Лаудрупа стала его отстраненность от футболистов и, скажу даже, недобросовестное выполнение тренерских обязанностей.

Инициатива уволить Лаудрупа принадлежала мне. Но, естественно, генеральный директор не может решать такие вещи в одиночку. Мы обсудили вопрос с главным акционером и приняли совместное решение.

Естественно, при этом не произносил слов: «Хочу сам тренировать». Просто в процессе разговора возник вопрос: «А кого?» И было сказано:

– Ну, давай ты начни, а там посмотрим…

Отвечаю:

– Давайте.

Правильно ли в принципе, что топ-клуб страны тренирует человек без малейшего опыта такой работы? У меня просто не было времени подумать об этом. Все произошло очень быстро. Сразу был матч, мы его выиграли. И – пошло-поехало.

Ничего сверхъестественного в совмещении постов нет, эта модель общепринята, к примеру, в английских клубах. Главное ее преимущество – нет размытой ответственности. Как тренер не мог пожаловаться на то, что кто-то не привез мне игроков, которые были нужны, или на то, что команде забронировали плохой отель или авиарейс в неудачное время. Потому что за все это сам же и отвечал как генеральный директор.

Да, это требовало времени и сил. Иногда накапливалась усталость, хотелось спать – но надо было, допустим, с базы ехать в клуб. Это личные ощущения, никак не влиявшие на работу. Обычное время сна – пять-шесть часов, а более или менее отоспаться удавалось на сборах. Жаловаться по поводу недосыпа мне в голову не приходило: как говорится, взялся за гуж – не говори, что не дюж.

Не жалею и о том, что променял тепло и комфорт Испании на стрессы спартаковской работы и российский климат. Во-первых, жалеть вообще ни о чем нельзя, коли решение принято. Во-вторых, у меня просто не было времени об этом задумываться. А в-третьих, хоть и говорят: «Никогда не говори никогда», в Испанию, думаю, уже не вернусь.

Недаром все наши ребята, игравшие там одновременно со мной, постепенно возвращались. Потому что работать надо. В российском футболе есть спрос на людей с европейским опытом. А там, в Испании, и своих хватает.

Минус был один – выкуривал пачку сигарет в день. В Испании было значительно меньше.

Почему не позвал к себе в ассистенты Онопко и Мостового? С Витей разговаривали, но он тогда не смог – у него была работа в РФС. А потом у меня уже были помощники. Их набираю не по дружбе, а по профессиональным качествам. В случае с Мостовым это тоже сыграло свою роль. Мы много лет играли вместе – сначала в «Спартаке», потом в «Сельте», но не назвал бы нас с Сашей друзьями, скорее хорошими знакомыми[13].

Первую фразу, которую сказал команде после назначения главным тренером, признаться, не помню. Зато помню, что довольно долго привыкал к обращению «Валерий Георгиевич».

На первых порах задавался вопросом, чему могут научить в ВШТ. После учебы могу сказать, что знания, полученные там, нужны. Они действительно помогают. В частности, мне показалась очень познавательной лекция по психологии футболистов.

Суеверным за время тренерской работы не стал. Мне приписывали это в связи с красным пластырем, который я держал в руках во время матчей – но он просто, как говорится, для моторики рук, этакое средство от нервов. Что же касается смены джинсов на цивильный костюм, то это было следствием спонсорского контракта с фирмой Henderson.

Вспыльчивость, которую когда-то назвал своим главным недостатком, в тренерской работе иногда мешает. Но порой, наоборот, помогает. Например, чтобы в раздевалке завести команду. И если говорить о каких-то моих резких высказываниях, то в общении с игроками это создает трудности в наименьшей степени.

А вот с журналистами… Ну, сказал после матча с «Динамо»: «Игра была равна, играли два…» Слышал высказывания, что тренер не должен позволять себе так говорить. Но давайте послушаем все, что звучало о содержании той игры из других уст. Смысл-то был тот же! Да, может, сама фраза получилась жесткой, но соответствовала действительности. Единственная публичная реплика, о которой действительно жалею, касалась судьи Петтая[14]. Это было лишнее, что я позже и признал.

* * *

Разве может кто-то знать точно – стали ли бы мы чемпионами в 2009 году, если бы Владимир Быстров не ушел в «Зенит»? Никто не может. Но то, что на золото было бы больше шансов – да. Он со мной разговаривал, получив предложение. Конечно, посоветовал остаться, сказал:

– В «Зенит» ты всегда успеешь…

Думаю, что сам в такой ситуации поступил бы по-другому. Но бить себя кулаком в грудь и говорить: «Да я, да ни за какие деньги!» – не буду. Поскольку, чтобы говорить наверняка, нужно самому оказаться в шкуре этого человека. А у него и родители там живут, и другие нюансы есть. Так что никто от меня не услышит обвинений в адрес такого-сякого Быстрова. То же самое, кстати, касается истории с поцелуем Онопко эмблемы ЦСКА. Не был в это время и в этом месте – вот все, что могу сказать. И – никаких оценок. Обещал, что свою заслуженную серебряную медаль за прошлый год Володя получит. И он ее получил. По крайней мере, мы ее отправили по назначению. Каким именно образом – не скажу.

По-прежнему убежден, что в России нужно вводить такую же систему, как в Испании: если футболист выходил на поле в пяти матчах чемпионата, до конца первенства он сменить клуб уже не может. Благодаря этому там работает спортивный принцип. Да, коль скоро его у нас нет, то мы и играем по общим правилам. Но в целом, считаю, систему надо упорядочивать. И снова подписался бы под своими словами, что за тридцать миллионов даже Данни бы не купил – как бы здорово он ни сыграл в том сезоне. Потому что на эти же деньги мы провели летом всю селекцию, весьма масштабную.

Могли ли потратить те же деньги зимой? Могли. Вопрос – на кого. Тогда невозможно было купить тех игроков, которые пришли к нам спустя полгода. Поэтому считаю, что все было сделано своевременно.

В ситуации с возможным приобретением Романа Павлюченко, полагаю, мы сделали все возможное. Но если «Тоттенхэм» его не продавал, не выкрадывать же его! Что же до отъезда Ромы в Лондон в 2008 году, то подтверждаю, что особого желания у него не было. В «Спартаке» его все устраивало, и к перспективе смены страны он относился с опаской. По моему же мнению, такой случай упускать нельзя.

– Если ты хочешь вырасти и почувствовать, что такое настоящий футбол – надо ехать.

Слухи о том, что мы продали Павлюченко в «Тоттенхэм», чтобы он не перешел в «Локомотив» – неправда. Если бы мы не захотели отпускать его в «Локо» – как бы он при действующем контракте со «Спартаком» там оказался?

* * *

Ошибки первых двух лет были, но о них расскажу сам себе. Выносить это на публику смысла не вижу. Как не вижу и ничего общего в неудачных концовках двух чемпионатов. Разные обстоятельства, разные соперники, разные матчи. На уровне той же Лиги чемпионов, считаю, необходима удача, которая сопутствовала нам в выездном матче с «Марселем». А вот дома ее не было. Назначь судья пенальти при счете 0:1 – и все могло повернуться иначе.

Сейчас можно говорить что угодно о том, ошибся ли с Джанаевым, продолжая ему доверять весь первый круг. После драки кулаками не машут. Но те, кто вспоминает его оплошности, забывают, что в том сезоне до матча с «Аланией» он играл хорошо.

Неудачную игру в первом круге чемпионата-2010 объясняю тем, что у нас не было Быстрова, а также тех Алекса, Веллитона и Яковлева, которые играли годом ранее. Что в это время было с тем же Алексом, он и сам не знает, мы не раз говорили на эту тему.

Было и такое, что думал об отставке. Например, после нулевой ничьей в Москве с одноклубниками из Нальчика, или после 2:5 от «Алании». И появлялись эти мысли прежде всего из-за отношения футболистов к своим обязанностям. Лично для меня самые принципиальные соперники – те же команды, что и для наших болельщиков. «Зенит» и ЦСКА. Но в команде вообще не обратили внимания на то, что мы прервали беспроигрышную серию «Зенита». Просто были рады, что питерцев обыграли. Не согласен, что выплеснули все в том матче, не оставив ничего на потом. До последней минуты вели в счете в Казани. И во встрече с ЦСКА до удаления у соперников играли хорошо. А то, что произошло дальше – чистая психология.

Углубляться в оценку истории с поведением спартаковских болельщиков на матче в Жилине не хочу. Там много факторов сыграли свою роль. И наш неудачный сезон, и трагедия, которая произошла с их товарищем. Нельзя считать случившееся каким-то единовременным всплеском, все копилось в течение года. Но осадок, конечно, остался неприятный.

Для меня «Спартак» на то время был всем. Двух дочек, которые жили в Испании, полгода не видел. Вот вам и ответ.

* * *

Как сейчас помню эту мизансцену из января 2013 года. Абу-Даби, первый зимний сбор «Спартака». Утром после контрольного матча завершается тренировка. Футболисты делают под руководством тренера по физподготовке Эду Домингеса растяжку, когда между главным тренером Валерием Карпиным и его помощником Игорем Ледяховым разворачивается живая дискуссия. Корнями она уходит в игру «Спартака» двадцатилетней давности.

Отправная точка ретрополемики из памяти стерлась, но помню, что по ходу спора Карпин воскликнул:

– Мы за тебя бегали, корячились!

Воздев руки к небу, Ледяхов гордо ответил:

– Зато я творил!

Выглядел он при этом как Галилей, отрекающийся перед беспощадной инквизицией от своего гениального открытия.

Но «инквизитор» Карпин затеял этот разговор не просто так. Его истинной мишенью являлся отнюдь не Ледяхов, диалог с которым, как я понял после, стал не более чем отвлекающим маневром.

Рядом делал стретчинг Артем Дзюба, который в предшествующем упражнении играл с тряхнувшим стариной Карпиным в одной команде и однажды после прорыва и идеального паса главного тренера с «чужой» левой спокойно закатил мяч в пустые ворота.

– А представляешь, что было бы, если бы промахнулся? – спросил я форварда.

– Да, тогда бы наслушался…

Но радовался Дзюба рано. «Наслушаться» ему все-таки пришлось.

Следующий выпад Карпина в адрес Ледяхова звучал так:

– Ты по движению был как Дзюба. Восемь с половиной километров за матч пробегал.

Вложите в эту фразу всю возможную интонацию презрительности, которую только мог применить неутомимо снующий по флангу бегунок в адрес свободного художника.

Карпин был на сто процентов уверен, что в ответ на такое Дзюба не промолчит. Нет, Артем – не из оловянных солдатиков, чтобы подобный «наезд» молча снести!

– Какие восемь с половиной?! Это неправда! – форвард после такой реплики главного тренера от неожиданности едва не сел на шпагат.

Клюнул!

– Вчера ты на сколько, по-твоему, за первый тайм набегал? – прищурившись, поинтересовался Карпин.

Загнанный в угол, Дзюба еще пытался вяло защищаться:

– А куда вчера бежать было?

Это он намекал на местных соперников, в полном составе отходивших за линию мяча.

– А в прошлой игре было куда?! – методично добивал нападающего Карпин.

И был прав: узбекский «Бунедкор» в первом тайме играл точно так же, что не помешало Дзюбе не просто забить и еще раз потрясти перекладину, но и не останавливаться весь тайм.

– Если не искать, то и не найдешь! – закрыл дискуссию Карпин.

Такая вот получилась мини-нотация – вроде бы и неформально, через шутку, без индивидуальных вызовов и насупленных бровей донесенная, но жесткая и доходчивая. По пути с тренировки Дзюба понимал, что недостаток движения до перерыва незамеченным не остался и с рук ему не сошел.

По крайней мере, на том сборе это был типичный пример работы тренера Карпина, которая строилась во многом через индивидуальное общение, причем в игровой форме. После каждой тренировки Карпин совершал «обход пациентов». Почти с десятком, а то и больше, игроков успевал обменяться двумя-тремя фразами. Вот такими, целевыми. Кого-то поддержать, кого-то подколоть, с кем-то посмеяться.

Возле Дзюбы всякий раз Карпин задерживался дольше всех. То ли эмоциональная натура Артема требовала особенно личностного подхода, то ли из-за того, что форвард, в отличие от большинства остальных, на каждое тренерское слово отвечал своим.

…Прошло почти десять лет. Дзюба свободным агентом ушел из «Спартака» в «Зенит», став объектом ненависти болельщиков красно-белых. Карпина «ушли» из красно-белых полутора годами ранее, и он, по чуть-чуть поработав в «Мальорке» и «Армавире», в низших дивизионах Испании и России, на много лет закрепился в «Ростове».

Оба с тех пор заметно поднялись в статусе. В 2021-м Карпин возглавил сборную России, капитаном которой до того, при Станиславе Черчесове, был Дзюба. И оставался Артему один гол до абсолютного рекорда национальной команды. Сейчас, когда эта книга готовится к печати, он его пока не забил. И не только потому, что после 24 февраля 2022 года Россия осталась без каких-либо официальных матчей сборной, но и поскольку сам Дзюба с тех пор не провел за нее ни минуты. Однажды был приглашен, но нашел предлог соскочить – таковы уже давно их отношения с Карпиным.

Дзюба сделал для российского футбола много, но его популярность не сравнить с Карпиным. Который вроде бы, в отличие от форварда, в «Зенитах» не служил, чемпионом не становился, Кубки не выигрывал, в плей-офф чемпионата мира Испании не забивал. Но харизма тренера людьми воспринимается позитивно, он с ними на одной волне. О нападающем такого не скажешь.

Никто уже давно не задается типичным для конца нулевых и начала десятых вопросом, тренер ли Валерий Георгиевич или все еще большой игрок, который пытается в новую профессию с наскока запрыгнуть. Время все расставило на свои места. В том числе и в вопросе, прав ли был Федун, при увольнении весной 2014 года назвавший вдруг Карпина «сбитым летчиком»: сбитых летчиков за штурвал главного футбольного самолета страны не сажают.

А возобновили мы с Карпиным разговор двенадцатилетней давности приблизительно с той точки, на которой и остановились. На его тогдашней, 2010 года, неуверенности в том, что тренерская профессия – дело его жизни.

* * *

Даже после серебра 2009 года и следующего сезона тренером еще себя не считал. То, что это – мое, понял во время полуторалетнего сезона-2010/11, когда Россия переходила на систему «осень-весна». К такому выводу подтолкнули многие вещи – сезон был разный и сложный. Одновременно тяжелое начало чемпионата страны и выход в четвертьфинал Лиги Европы, две победы над «Аяксом» и два разгромных поражения от «Порту». Непростые отрезки – и все-таки второе место и выход в Лигу чемпионов, что в таком длинном сезоне стоит еще больше, чем в обычном.

За те полтора года и осознал, что увлекся тренерской работой по-настоящему. Даже несмотря на то что после них по собственному желанию ушел в отставку. Парадокс? Возможно. Но говорю как есть.

Не могу сказать, что 3:0 дома с «Аяксом», в составе которого играли Эриксен, Вертонген, Блинд, Алдервейрелд, был одним из лучших матчей в моей карьере как главного тренера. Так игра сложилась. Амстердамцы проиграли первый матч дома, им надо было отыгрываться, и они действовали очень открыто, давали нам пространство. Не скажу, что мы показали что-то экстраординарное.

Самое большое наслаждение за все годы во главе «Спартака» мне доставило дерби с ЦСКА осенью 2013 года, когда мы выиграли 3:0. Не из-за счета. Порадовал футбол, в который мы играли. Третий гол в том матче мы забили после, по-моему, двадцати передач подряд. Комбаров подал, Паршивлюк забил. Один крайний защитник с паса другого.

А «Порту» на следующем этапе после «Аякса» был просто сильнее нас. Намного. Разговора с болельщиками после домашней игры уже и не помню[15]. Спрашивали – отвечал. Тебя слышат, когда ты говоришь с людьми в открытую, ничего не скрывая, без пафоса, на обычном языке. Так назовем… на русском.

Той же весной была еще одна игра, которая осталась в памяти – полуфинал Кубка России с ЦСКА. 3:3, проигрыш в серии пенальти. Но не вспоминаю о ней в том контексте, о котором говорили журналисты – что ближе всего тогда подошел к трофею. Даже если бы выиграли, в любом случае оставался бы финал, в котором тоже еще нужно было победить.

Для прессы трофей – более значимое событие, чем для меня, устал об этом говорить. Год может быть великолепным и без него. Допустим, занять в АПЛ четвертое место с «Тоттенхэмом» – более значимое достижение, чем в большинстве других стран выиграть чемпионство. Когда у тебя команда на голову сильнее всех – ну, станешь ты чемпионом, и что? И это еще большой вопрос, что сложнее – спасти «Ростов» за десять туров или занять со «Спартаком» первое место.

Перед тем полуфиналом Кубка с ЦСКА первый раз подавал в отставку – в большей степени из-за результатов. Не держался за это место, не думал: «Буду сидеть, пока меня не уволят». Меня спокойно тогда могли убрать не только из тренеров, но и из клуба вообще. Решение все равно принимает президент.

Тогда и он отставку не принял, и игроки меня поддержали, в специальных футболках на полуфинал вышли. Но главное – сыграли так, что, даже несмотря на поражение по пенальти, захотелось продолжать работу.

* * *

Начинал в «Спартаке» совсем без тренерского опыта. Плохо ли это? В любом деле лучше с опытом. Но что было – то было. Да и будь у меня опыт, что – все время были бы первые места? Это не факт, не гарантия.

Если подходить к моей работе в «Спартаке» с точки зрения конкретного результата, то тогда, при сильной конкуренции, два вторых места за три сезона – это было более чем достойно. Даже четвертые места в тех условиях были значимым достижением. Как мы видим теперь.

В интервью Александру Дорскому говорил, что в начале тренерской карьеры в «Спартаке» хотел играть в подобие «тики-таки» Пепа Гвардиолы, но не совсем учитывал, что для такого футбола у нас нет, допустим, крайних защитников, классно работающих с мячом. Уточню: даже если бы не было примера «Барселоны», которая тогда доминировала в европейском футболе и выиграла две Лиги чемпионов за три года, «Спартак» в моем понимании исторически должен был играть в такой футбол. У любого другого российского клуба, можно так сказать, стилистических обязательств не было. Не могу вспомнить, какой стиль, например, был у ЦСКА, «Динамо», «Локомотива». А «Спартак» ассоциировался с определенным типом футбола.

С точки зрения философии игры – да, у Романцева был тот же футбол, что и у Гвардиолы: «Пока у нас мяч, нам не забьют». У обоих это не просто философия атаки короткими и средними передачами, но и тренировочный процесс, в котором восемьдесят процентов времени уделялось именно атаке и работе с мячом. В этом они похожи.

На своем последующем опыте убедился, что оборону поставить легче, чем атаку. Поэтому тренеры, которые идут путем наибольшего сопротивления и намного больше времени в работе уделяют построению атакующих действий, заслуживают особенного уважения.

А все остальное, конечно, поменялось – время-то тоже другое. В девяностых, когда тренировал Олег Иванович, играли с последним защитником, и это давно ушло в прошлое. Абсолютно другая интенсивность, расстояние между линиями. Раньше можно было принять мяч и две секунды подумать. Сейчас этого нет. И, конечно, индивидуальные тренерские «фишки» у обоих тренеров совершенно разные.

В декабре 2013 года, во время второго тренерского захода в «Спартак», я провел неделю у Гвардиолы в Мюнхене, видел тренировочный процесс. И убедился в том, что в моей идеальной команде хотел бы видеть именно такой футбол. Другое дело – могут ли игроки выполнять требования, которые необходимы при такой игре?

Та неделя дала понимание, как Пеп работает и какие в его распоряжении есть футболисты. Последнее, конечно, понятно и в играх, но тренировочный процесс – это несколько другой взгляд, он позволяет уяснить многие скрытые от всеобщего обозрения вещи. Даже не знаю, пошло мне как тренеру пребывание в «Баварии» в плюс или в минус. Может, даже и в минус. Потому что ты смотришь, как работает Гвардиола, думаешь, что будешь делать так же, – а с твоими игроками так же работать нельзя.

И дело тут, условно, не в том, есть ли у тебя в составе Марио Фернандес или он в другой команде. Один игрок такую задачу не решит. Да, чем выше он классом, тем тренеру проще. Но говорить нужно о подборе футболистов в команде в целом – и не только об их уровне, но и о том, в какой футбол они могут играть. Тот «Спартак» в футбол Гвардиолы (или хотя бы похожий) играть был не в состоянии. К сожалению.

Что же касается Романцева как консультанта, то речь в наших часовых разговорах за чашкой кофе после тренировок шла не о тактике, а прежде всего о психологии. О видении абсолютно всего – и команды, и тренировочного процесса. Одно дело – смотреть на это глазами игрока, другое – тренера. Понимать, что думает игрок в эту минуту, когда ты на бровке. Из каждой такой беседы я узнавал миллион деталей на эту тему. И лишний раз убеждался в том, что наш футбол потерял очень много из-за того, что Олег Иванович так рано ушел из профессии.

Акцент на психологии со стороны Романцева, кстати, меня абсолютно не удивил. Еще во время моей игровой карьеры у меня уже было понимание того, что главный тренер – это в первую очередь психолог. Кроме того, убеждался в этом и в Испании на примерах Хавьера Ируреты и особенно – Луиса Арагонеса. Причем у них были абсолютно разные подходы: для Ируреты существовали тринадцать-четырнадцать основных игроков, в которых он вкладывал себя без остатка, а других словно и не было. Арагонес же, наоборот, делал ставку на коллективизм, на то, чтобы скамейка была заодно с основой. И его видение мне ближе.

* * *

Уже после «Спартака» команды другого уровня, «Армавир» и «Мальорка», заставили меня по-другому посмотреть на тренерскую профессию, кое-что переосмыслить. Понять, что есть вещи, которые футболисты просто-напросто не в состоянии выполнить – даже если тебе они кажутся простыми. Это примерно то же самое, как учитель десятого класса не понимает, как можно не знать таблицу умножения. А учителю третьего класса это понятно.

Поэтому со временем стал доносить футболистам меньше информации, и она сама стала проще. Взять, например, количество вариантов при розыгрыше стандартных положений. Больше трех-четырех игроки все равно запомнить не в состоянии. Этого я в начале тренерской карьеры не понимал.

Тем не менее не могу сказать, что тренировать топ-клуб и команду попроще – это разные профессии. В больших клубах у игроков выше эго, но в тренировочном процессе особой разницы нет. Цель в том, чтобы дать игроку то техническое или тактическое задание, которое он сможет выполнить. Классный футболист – не только тот, кто быстрее бежит и лучше работает с мячом. Это прежде всего мозг.

Работая в «Мальорке» и «Армавире», не готов был мириться с тем, что игрок не может отдать передачу на пять метров. И, соответственно, моя реакция на это была не такой, как сейчас, когда определенный опыт уже есть. Потому что сам, играя в «Спартаке», прибавил и вышел на другой уровень не на таланте, а только за счет работы, внимания, концентрации.

Как игрок, я четко знал, что с помощью всего этого можно чего-то в карьере добиваться, и немалого. А если всего этого не делать, относиться к тренировкам спустя рукава, приходить с лишним весом, то… Не мог такого понять. И не могу. Но теперь знаю, что это бывает, и выработал рецепт, как с этим справляться. Если не можешь отдать передачу, то делай хотя бы то, что умеешь – бегать, условно!

Но надо понимать, что футбол не просчитаешь – поэтому он и нравится всем. Допустим, Юра Мовсисян приходит в «Спартак», в первом же матче делает хет-трик, а за весь остаток сезона забивает один мяч. В новом сезоне опять начинает забивать. Что у него, мастерство пропало? Или он меньше бегать стал? Да нет! Но все залетало, потом ничего, затем – опять все. Так сложилось. И надо уметь терпеть и ждать. Естественно, глядя при этом на то, как человек работает.

Читал много тренерских автобиографий, но не могу сказать, что какая-то из них дала мне конкретные решения – что делать в той или иной ситуации. С точки зрения познания – да, это чтение стоило того. Но реальный опыт, реальное воздействие давала только собственная практика.

А самая принципиальная разница между большим и не очень большим клубом для современного тренера – это давление извне. И со стороны руководства, и со стороны болельщиков.

Не могу определить в процентном отношении, насколько практика работы с Леонидом Федуном совпала с тем, что он обещал при первой встрече, когда летом 2008 года он позвал меня сначала на должность гендиректора. Были разные периоды. Если в первый год было примерно так, как мы договаривались, то потом многое менялось. В зависимости от результатов.

Чем больше узнаешь любого человека, тем лучше понимаешь цену его словам. Поначалу не знал, что если Федун в десять утра говорит «да», то это совершенно не означает, что «да» будет и в полдень. За какие-то два часа все могло измениться. Но такое происходило постоянно, и постепенно я стал все понимать и учитывать. Это и называется опытом.

Глубоко внутри меня сохранилось чувство переживания за «Спартак» как за клуб, которому отдал в разных ролях много лет, но это не имеет никакого отношения к Федуну. «Спартак» – это «Спартак». Федун – это Федун. Да, сейчас он владелец клуба. Но и в «Барселоне», и в «Реале» меняются президенты, и разные люди проводят совершенно разную политику. Так же когда-то произойдет и со «Спартаком». Не знаю, буду к этому времени жив или нет. Может, и умру. Но Федун же тоже не вечен.

Бесполезно рассуждать, что можно было бы сделать по-другому, когда ты не можешь ничего изменить. По-другому общаться с Федуном? Вместо ста раз говорить ему тысячу раз о том, что надо сделать? И, может, тогда бы он что-то услышал?

Мне смешно, когда читаю, что у меня есть обида, ожесточение на его «сбитого летчика» по отношению ко мне в 2014-м. Он говорит и говорит. Что-то, извините, сморозил – через три секунды забыл. Потом подходит ко мне на сборах в Австрии: «О, Валера, как дела? Какая у тебя борода!»

Ну, что тут можно сказать… Если человек говорит «да», а через час – «нет», то для него слова ничего не значат. А для меня ничего не значит то, что говорит он. Только смеюсь.

Что касается совмещения постов гендиректора и главного тренера – в той конфигурации, работая с Федуном, считал, что так было лучше, чем только тренировать. В нормальной ситуации, в правильно организованном клубе – это на сто процентов неправильно. А можно ли это было переварить физически… Ну не умер же! Значит, можно было.

* * *

Некоторые наши бывшие игроки говорят, будто в «Спартаке» мое отношение к легионерам было лучше, чем к русским. Конечно, это ерунда. К такой точке зрения их подталкивает только собственное эго. У каждого – своя шкала оценки, каждый футболист считает себя центром Вселенной и критерием правильности считает то, как, по его мнению, должны поступать по отношению к нему.

Но футболист, его игра и отношение к делу – категории непостоянные. Вот Веллитон. Два года подряд он становился лучшим снайпером чемпионата России, забил в двух этих первенствах 40 голов. А потом пошли травмы. И никакого удивления это не вызвало.

Допустим, ты купил новую машину, три года на ней ездишь, гоняешь, ничего не ломается. Все великолепно, но ты ее за все это время ни разу на техобслуживание не возил. И через три года она начинает ломаться. Тут что-то отвалилось, там барахлит…

Вот и с Веллитоном примерно то же самое. Играл он и играл, не тренировался, нарушал режим. Пока ты молодой, тебе двадцать лет, это прокатывает. В двадцать пять – перестает. Вот и все! Пока он забивал, я его ставил. Когда забивать перестал – выгнал. Но он как не тренировался, когда пришел в «Спартак» и потом забил 40 за два года, так же не делал этого, когда уходил.

И тут мы возвращаемся к теме моей якобы любви к иностранцам и нелюбви к русским. Чушь полная! Но смотрите, что получается. Веллитон не тренировался, но забивал по двадцать за сезон. А условный российский нападающий тренировался, но забивал два гола за сезон и запарывал те моменты, которые имел. Кого ставить? А этот форвард говорит: «Как же так! Он Веллитона любит и ставит его в состав, хотя тот на тренировках дурака валяет». Ему кажется, что он тренируется, он в порядке, а тренер по отношению к нему поступает несправедливо.

Возможно, если бы Веллитон начал тренироваться, то еле ходил бы по полю. Вся энергия уходила бы в тренировки, а на игры бы ее не хватало. Вагнер Лав много тренировался? Нет. Если человек не тренируется и забивает в каждом матче, так и черт бы с ним! Все футболисты разные. Надо это понимать и чувствовать. Это жизнь.

Но система штрафов за лишний вес всегда одинаково применялась по отношению ко всем, будь то наш или легионер, забивай он один за сезон или двадцать. Требования к игрокам должны быть одинаковыми. И я вовсе не стал сейчас мягче к этому вопросу подходить, как об этом говорят. Может, у кого-то есть другие способы воздействия, если люди не понимают, но этот доказал свою эффективность.

За Веллитона мы в итоге денег не получили, хотя могли. Тот же «Рубин» предлагал 15 миллионов евро. Но Федун сказал: «Ни в коем случае!» За границей тоже какие-то варианты были, но конкретно не помню.

Если к уходу Веллитона на том этапе уже все шло, то расставаться с Алексом было очень жалко. Это однозначно один из лучших футболистов, которые у меня играли. Но у него забеременела жена, в Россию она ехать не хотела – и все. Мы потом переписывались, у меня о нем только добрая память осталась. Но эти обстоятельства привели к тому, что дал он «Спартаку» намного меньше, чем мог дать…

Если и могу цензурно выразить мое нынешнее отношение к Артему Дзюбе одним словом, то это будет слово «безразличие». Смешно читать, что наш конфликт с ним якобы идет от того, что в командах Карпина может быть только одна звезда – сам Карпин. А больше звезд в моих командах не было?

Дзюба в «Спартаке» был не один. С ним были то Эменике, то Мовсисян, то Ари, то Уорис, то другие футболисты. Надо было конкурировать и эту конкуренцию выигрывать. Что ему периодически и удавалось.

Говорят, что из него можно было выжимать больше, как это сделали в «Зените». Но кто в команде провел больше всех матчей и минут в полуторалетнем сезоне-2011/12? Дзюба![16] Кто вышел с капитанской повязкой на последние, решающие матчи чемпионата? Дзюба!

Это что – показатели недоверия и невнимания? На нашем сборе в Эмиратах в январе 2013-го, о котором была речь выше, можно было видеть, сколько мы с ним общались. Его рассказы о якобы моих словах «топор войны зарыт» – очередная болтовня, поскольку никакой войны для меня и не было. А в аренду в «Ростов» он поехал из-за той самой конкуренции среди нападающих.

И совсем смешно, когда мне рассказывают про слова Заремы в мой адрес: «Хорошо помню, от кого пошло то знаменитое ”тренеришка“». Когда тренирую, то и раньше, и сейчас говорю футболистам: «Ну, конечно, кто я? Тренеришка, ни о чем!» С приколом, естественно. Так же и их всегда называл игрочишками, футболистиками. С 2009 года. Это часть моего лексикона. Но либо о своих футболистах, либо о себе. А она где-то краем уха услышала и выдала что-то из серии «слышу звон, но не знаю, где он».

* * *

Есть распространенное заблуждение, что решение об уходе с тренерского поста весной 2012 года было принято мной в апрельском домашнем матче с «Анжи», когда праздновалось 90-летие «Спартака», в перерыве был парад ветеранов с участием Федуна, а в итоге мы проиграли 0:3.

Не помню, пытался ли отговорить Федуна от этого парада, поскольку был целиком в игре. Но она точно на мое решение не повлияла. А повлиял проигрыш ЦСКА, причем не сам факт поражения, а то, что на следующий день после него, на разборе, некоторые футболисты «Спартака» сказали, что недонастроились.

Недонастроились. На дерби с ЦСКА.

И не важно, кто это сказал. Какая разница? Если у них недонастрой на армейцев, то говорить тогда просто не о чем. И то, что после этого конец сезона мы провели хорошо, обыграли «Зенит» в Питере и «Локомотив», заняли второе место и вышли в Лигу чемпионов, не заставило меня пожалеть о сказанном.

Удерживать меня Федун на этот раз не стал. Потому что уже договорился с Унаи Эмери.

Меня оставили генеральным директором. Конечно, опыт работы в бизнесе на протяжении нескольких лет в Испании мне на этой должности помог. В составлении бюджета, например. Думаете, какой-нибудь футболист, на каком бы уровне он ни играл, понимает, что такое бюджет? А я в подобного рода вещах ко времени прихода в «Спартак» уже поднаторел.

И все-таки, хоть гендиректором я стал раньше, чем тренером, со временем пришло понимание, что мое – именно тренерская работа. На одной стороне медали – офисная, более спокойная деятельность. На другой – поле, постоянный стресс, нервы. Мне стало ясно, что ближе – второе. Где больше движухи.

Федун не ставил мне условие «занимать теперь только одну должность». Вернувшись после Эмери на должность главного тренера, до конца сезона продолжал совмещать посты, а потом уже, летом 2013-го, сам сказал, что остаюсь только тренером, потому что физически уже не хватило сил. Гендиректором стал Роман Асхабадзе, работавший моим заместителем.

Эмери, в отличие от Микаэля Лаудрупа, полностью отдавался работе. А у датчанина отсутствие отдачи выражалось во всем. Журналист готовится к интервью? Готовится. Тренер должен готовиться к тренировке? Должен! Лаудруп же выходит и говорит:

– Ну что, сегодня разомнемся, в «квадрат» поиграем и в футбольчик…

Это разве подготовка?

Книгу Эмери не читал. А что он сказал?

Я зачитываю Карпину строки из книги Эмери:

«Ситуация с Карпиным, который, оставшись в клубе на другой должности, хотел тренировать, также не способствовала установлению хороших отношений. Мы общались холодно и сдержанно. Попов был рядом, но только до того момента, пока не возникли трудности. Так мои надежды рухнули, команда перестала быть со мной. Это правда, что у меня не было контакта со СМИ. При этом журналисты получали информацию из клуба. В результате те, кто меня не поддерживал и не хотел, чтобы я продолжал работать в клубе, плохо говорили обо мне в СМИ, и я даже не мог защитить себя. Я остался один. До самого конца меня поддерживал только президент клуба».

Так… А есть какая-то конкретика, а не общие фразы? В том, что вы зачитали, никакой конкретики, ни одного примера. В чем выражалось, например, «холодное общение»? По поводу прессы – это надо пресс-атташе спрашивать. Генеральный директор еще должен интервью главного тренера согласовывать?

Право все это говорить Унаи, наверное, имел, но никакой почвы под этим нет и быть не могло. Все, что было – один разговор после какого-то проигранного матча. Кто-то из тренерского штаба сказал, что на базу в Тарасовке не завезли свежий хлеб.

– Вы совсем обалдели? – говорю. – Проиграли из-за несвежего хлеба?!

Вот и весь разговор, на основании которого он делает выводы о моей враждебности. Больше не было ни-че-го.

У меня другой вопрос. Почему Эмери, работая за пределами Испании, ничего не выиграл? Не беру «ПСЖ», внутри страны они и без тренера побеждают. А в «Арсенале» что ему мешало?

Эмери – классный тренер, который может работать только в Испании. Другого, по крайней мере, он не доказал. Его менталитет понятен. На родине, с местными футболистами, у него все хорошо. А за пределами родной страны – плохо. Мог ли он сработать лучше? Мог, если бы понял, что в России не так, как в Испании.

Когда меня обвиняют в «сливе» Эмери, спрашиваю – как? Где конкретика? Я был в клубе еще до него. Мы не знали, кто будет тренером, но я оставался генеральным директором по-любому. Более того, с Унаи и вел переговоры. И уговорил его приехать в «Спартак».

Сезон начался хорошо – с прохода «Фенербахче» в основную сетку Лиги чемпионов. Что и когда надломилось – не знаю. Меня там не было. Будучи гендиректором, занимался клубом, делал ту работу, которая была ему нужна. Трансферы, организация матчей и так далее.

Что происходило внутри команды – узнайте у Эмери. Вначале у него, получается, была поддержка? А потом ее вдруг не стало? То есть поначалу футболисты воспринимали его как тренера, а потом нет? Как бы мне удалось на это влиять, если бы игроки относились к нему с уважением?

Пусть хоть один человек объяснит мне, какой у него не было помощи, приведет хоть один четкий пример. Это ровно то же самое, что с Дзюбой. Когда начинаешь говорить – а что конкретно? Ты не играл, у тебя минут не было? Что тебе мешало? Нет ответа. За «тренеришку» в адрес Унаи тогда Артема на ползарплаты оштрафовали. Что еще сделаешь?

А пять дней между словами Федуна, что Эмери отработает контракт до конца после 0:3 от «Барселоны» и его отставкой после 1:5 от «Динамо» – это как раз о том, что в десять утра он говорит «да», а в полдень – «нет».

* * *

Сезон-2013/14 складывался не идеально, но хорошо. Зимой я давал интервью Александру Шмурнову и заявил, что «Спартак» станет чемпионом. Потому что действительно в это верил. Наверное, нельзя сказать, что это была команда моей мечты, но она была хороша. Недаром же говорю, что лучший матч при мне был проведен именно в том сезоне, осенью – 3:0 с ЦСКА.

Но в марте все закончилось.

Весну мы действительно начали не лучшим образом – проиграли «Тереку» в гостях и на Кубок «Тосно», сыграли вничью дома с «Анжи». Но вот, допустим, проигрывает «Зенит» в четвертьфинале Кубка «Алании». Сергея Семака из «Зенита» увольняют?

Не согласен с постановкой вопроса, что у нас весной 2014 года что-то сломалось. Что? Мы три матча сыграли. Как можно делать выводы на основании такого отрезка? До конца сезона оставалось восемь-девять игр. С «Анжи», после ничьей с которым меня уволили, мы к перерыву вели 2:0, а второй мяч пропустили в добавленное время. От первого места нас отделяли три очка. Что можно понять за три игры?! Команда вкатывается в сезон. А если бы на последней минуте не пропустили, тогда все было бы великолепно?

Часто пытаюсь сказать, что футбол – он такой. Залетел мяч случайно – и все. С «Анжи» на последней минуте пропустили, потому что сначала Боккетти поскользнулся, потом Таски. Вот и все. Меня взяли и уволили. А не поскользнулся бы даже один из них – не уволили бы. Все проще и порой случайнее, чем люди думают. Взять хотя бы золото 2017-го. Это во многом было стечение обстоятельств. Уволили Дмитрия Аленичева, пришел Массимо Каррера, который никогда в жизни никого не тренировал. А дальше – сложилось.

С Федуном у меня никакого прощания не было. Просто позвонили после совета директоров и сказали, что будем расторгать контракт. То, что не дали доработать сезон до конца, удивило. Но не могу сказать – «разозлило». Злиться-то зачем, если понимаешь, как это все работает?

Не согласен с теми, кто сравнивает это с ситуацией 2008 года – очков до лидера было примерно столько же, а я сам в роли гендиректора увольнял Станислава Черчесова. Абсолютно разные ситуации! Тогда, после отправки Титова и Калиниченко в дубль, стадионы жгли. Общаться с фанатами в те времена было сложно. Но нужно. Даже если у тебя выдергивали фразы из контекста, как в известном ролике в YouTube про расизм.

В ту пору выкуривал примерно по пачке сигарет в день. Сейчас – примерно так же. Впрочем, у меня и сегодня двойная нагрузка – тогда гендиректор и главный тренер «Спартака», сейчас тренирую «Ростов» и сборную России.

Думаю, что выжал из того «Спартака» максимум. По крайней мере, с тем моим опытом (а точнее – без него), с нашим составом, с уровнем конкуренции, с таким руководством.

А вот мог ли вернуться… Была одна встреча с Наилем Измайловым. Не помню, ни когда именно, ни кто был тогда тренером. Чья была инициатива – тоже не знаю. Ничем это не закончилось. Просто поговорили, изложил свое видение.

Он пытался рассказывать про какие-то планы. Говорю ему в ответ:

– Я же все знаю в «Спартаке». Знаю, как там все работает.

До разговора с Федуном дело не дошло.

И у меня нет сейчас ответа на вопрос – хочу ли когда-нибудь получить еще один шанс поработать в «Спартаке». Посмотрим.

Ясно одно: при нынешнем владельце клуба просто не о чем говорить.

Дмитрий Аленичев. «Установки у Ярцева нередко превращались в программу “Вокруг смеха”»

Отношение журналиста к тому или иному футболисту диктуется не только тем, как он играет. Иногда за пределами поля человек делает что-то такое, после чего ты определяешься по отношению к нему если не навсегда, то надолго.

Кто такой Дмитрий Аленичев, я оценил в середине 1990-х. Будучи молодым журналистом «Спорт-Экспресса», «отвечал» за «Спартак» – то есть ездил в Тарасовку, делал интервью с Олегом Романцевым и футболистами. Я, с детства спартаковский болельщик, эту свою роль ценил, но отказываться ради нее от собственных убеждений готов не был. И после того, как осенью 1994-го покритиковал в прессе некоторые решения Романцева в проигранном киевскому «Динамо» матче Лиги чемпионов, доступа в Тарасовку враз лишился.

До этой истории со мной общались все без исключения. Когда же от спартаковской «церкви» я оказался отлучен, лишь один человек постоянно передавал мне приветы через журналистов, посещавших базу. Дима Аленичев. Совсем молодой, еще мало чего добившийся, но уже тогда порядочный и неконъюнктурный человек.

Больше десяти лет спустя, вернувшись в «Спартак» победителем и автором голов в финалах Лиги чемпионов и Кубка УЕФА, он в соответствии со своим пониманием футбола дал знаменитое интервью «Спорт-Экспрессу» под заголовком «Старков – тупик для ”Спартака“». Вопреки всяким контрактам его, капитана команды, человека с колоссальным авторитетом, из «Спартака» выгнали. И он, пообещавший болельщикам при возвращении в клуб, что красно-белые станут его последней командой, сдержал слово: закончил карьеру, хотя после гола в финале Лиги чемпионов не прошло и двух лет…

Потом он занялся политикой, поработал несколько лет сенатором. Но даже это занятие, которое многих по-человечески ломает, его совершенно не изменило. Это стало для меня очевидно в Лондоне, когда Дмитрий пришел на матч болельщиков «Челси» и «Спартака». Где душевно пообщался с обычными ребятами в красно-белых шарфах, обалдевшими от одного только присутствия рядом с ними клубной легенды. Легенды, которая ушла из политики и вернулась в футбол, как только почувствовала, что так просит сердце.

А идти против сердца Аленичев не умеет. Поэтому и на его прощальном матче тридцатитысячный стадион в Черкизове был заполнен под завязку. Бог ты мой, как они его провожали!..

При аншлаге. С гигантскими баннерами – «Герой нашего времени» и «Спасибо за все!». С секторами, через один одетыми в красные и белые футболки. Под «We are the Champions» из стадионных динамиков и видеоклип на табло с подвигами Аленичева-игрока. С фамилией героя, вместо белой полосы начертанной на красных футболках спартаковских игроков…

Когда со всех ракурсов показали гол Аленичева в финале Лиги чемпионов-2004 и самый желанный в мире клубных трофеев кубок в его руках – стадион едва не сошел с ума. А у Жозе Моуринью, стоявшего в те минуты у кромки поля и завороженно смотревшего на табло, в глазах стояли слезы.

Капитан «Манчестер Юнайтед» Неманья Видич вскоре после переезда из Тарасовки на «Олд Траффорд» произнес удивительные слова. Узнав, что Дмитрия выгнали из «Спартака», он изумился и сказал: «Аленичев учил меня любить ”Спартак“». Порой люди, не в совершенстве владеющие языком, оттого лишь четче выражают свою мысль. Разве можно было сформулировать искреннее?..

Наша встреча для первого издания «Спартаковских исповедей» состоялась в 2010 году в кафе «Сан-Ремо» около Дома футбола на Таганке, офиса РФС. У Аленичева, в ту пору главного тренера юношеской сборной России, это было основное место работы. Он еще не догадывался, что через пять лет возглавит родной клуб, пусть всего на год с небольшим. Но об этом – во второй части этой главы.

* * *

Учил любить «Спартак»? Не-ет, научить что-либо или кого-либо любить невозможно! Это чувство может прийти только изнутри. В моих же силах, когда в 2004-м вернулся в «Спартак» и стал его капитаном, было только побольше рассказывать молодым ребятам о клубе, за который им выпала честь играть. В том числе и Видичу. Говорил им: «Когда выходите на поле – посмотрите, сколько болельщиков поддерживает ”Спартак”! И это даже не в лучшие времена, которые переживает сейчас команда. Представляете, как будут на нас ходить, если начнем выигрывать!»

Плюс к тому, на базе висели фотографии Старостина, Романцева, и я, пользуясь этим, рассказывал иностранцам о выдающихся людях истории «Спартака». Сам долго играл за границей и прекрасно понимаю, что легионеру в чужой стране может быть тяжело, и многое зависит от того, как его в ней примут. Как капитан, делал все, чтобы облегчить им этот процесс.

От аргентинцев Кавенаги или Родригеса ждать, что они поймут и почувствуют спартаковский дух и традиции, было трудно – слишком далеко они жили до переезда в Россию. Поэтому им забивать мозги разговорами на эту тему особого смысла не было. А сербы или чехи близки нам по менталитету, быстро осваивают русский язык, и им это куда понятнее. Видич или Йиранек, считаю, стали спартаковцами и по игре, и по человеческим качествам.

Другое дело, что Неманья отыграл в «Спартаке» недолго, всего полтора года. Но когда приглашает такой суперклуб, как «Манчестер Юнайтед», отказаться невозможно. Кстати, в какой-то мере «отправил» его в «МЮ» именно я. У него, если не ошибаюсь, были еще варианты с «Палермо» и «Ливерпулем». Он подошел и спросил совета – что выбрать? Отвечал Неманье, чтобы он даже не думал – только «МЮ»! Видич прислушивался ко мне, опытному в футболе человеку. Плохого не пожелаю, а шанс попасть к Алексу Фергюсону может выпасть раз в жизни. И он стал там не только лучшим защитником, но и капитаном.

Сам я полюбил «Спартак» не в детстве. Жил в Псковской области, в Великих Луках, и болел за «Днепр». А отец и старший брат – за «Спартак». Как получилось, что начал переживать за «Днепр» – сам не понимаю. Может, в пику брату, и у нас с Андреем в связи с этим даже до драк доходило. А может, просто нравилось, как эта команда играет, какие голы забивает Олег Протасов…

Однажды мы с братом оказались в Москве на матче «Спартак» – «Днепр». Том самом, когда Федор Черенков забил свой сотый гол. Сидели на трибуне за воротами, и, поскольку сыграли 2:2, никто из нас не стал объектом для шуток другого. Мог ли тогда подумать, что полгода буду находиться с Черенковым в одной команде и, более того, нести его на плечах во время круга почета в прощальном матче?..

Кто-то пробивается в футболе в первую очередь за счет таланта, кто-то – с помощью трудолюбия. Я из вторых. Да, еще когда мне было лет семь-восемь, мой первый тренер в Великих Луках говорил: «Этот парень далеко пойдет, у него светлая голова». То есть как-то в детстве все-таки выделялся. Но в том, что пробился наверх, «виновато» в первую очередь старание, работоспособность, желание добиться чего-то в футболе.

Олег Романцев меня после каждой тренировки едва ли не силой выгонял. Часто говорил: «Дима, хватит, уходи. Завтра игра, не переусердствуй». Но я все равно оставался, и мне это помогло. Считаю, что каждый мальчишка, который хочет чего-то добиться, должен очень много работать. Одного таланта мало.

Привычка и желание трудиться у меня развивалась с малых лет. Родители были простыми работягами, поэтому мы с братом понимали, что можем добиться всего только сами: «блат» взять неоткуда, никто со стороны не поможет.

Родители не то чтобы хотели видеть нас футболистами, но не препятствовали. Заботились о главном: чтобы мы по неправильной дорожке не пошли. Ведь на периферии народ такой, что судьба может повернуться по-всякому. Жили мы на окраине – много пьяных, бродяг. Район был неспокойный, но мы его своеобразным соблазнам не поддались. Хорошо, что папа с мамой не пускали процесс воспитания на самотек ни на день. А к футболу относились нормально, поскольку он нас занимал делом.

Ремешком от отца, впрочем, иногда перепадало – из-за плохих оценок. Но класса с шестого родители перестали уделять особо пристальное внимание нашим дневникам, поскольку стало ясно: мы всерьез занялись футболом, а настоящая учеба с этим не очень совместима. Тем не менее двоечниками не были.

Ни о каком «Спартаке» тогда и близко не мечтал. Понимал, что не каждому дано играть в «Реале», «Милане», «Спартаке», «Днепре». Ставил задачу попасть во вторую лигу чемпионата СССР, которая казалась мне пределом возможного. И когда меня взяли в псковский «Машиностроитель», был самым счастливым человеком на свете. А потом почувствовал, что этого мне уже мало, и вот тут уже захотелось большего. Но опять же поставил цель попасть в первую лигу. В облаках, словом, никогда не витал.

И о Великих Луках никогда не забывал. Тем более что родители там остались жить, никуда переезжать не захотели. И на заводе работали очень долго. Отец умер, а мама сказала, что будет доживать свои дни дома. Приезжаю к ней два-три раза в год…

Мне говорили, что после победы и гола в финале Лиги чемпионов за «Порту» в мою честь хотели назвать улицу в Великих Луках. Не назвали, и, думаю, не стоило этого делать. Особо не люблю публичности и считаю это лишним. Достаточно моей фотографии среди почетных граждан Великих Лук.

* * *

Первую лигу проскочил без остановки – меня сразу пригласили в высшую, в «Локомотив». Помню, когда мы с мамой приехали из Великих Лук, на вокзале в Москве нас встречал Валерий Николаевич Филатов. И ему, и Юрию Павловичу Семину очень благодарен и считаю «Локо» своей второй командой. Об этих людях могу сказать только хорошее, и не случайно свой прощальный матч решил сыграть в Черкизове. К тому же «Локомотив» сделал мне хорошую арендную скидку, пошел навстречу, и Семин в этом тоже помог. Спасибо и Сергею Липатову.

За три сезона в «Локомотиве» я здорово физически окреп. И многому научился. В то время туда из «Жальгириса», отказавшегося играть в чемпионате Союза, перешли классные литовские игроки – Иванаускас, Нарбековас, Юркус. Это были суперпрофессионалы, я жил с ними на базе и учился тому, как правильно себя вести и относиться к делу. А в 1992-м из Новой Зеландии вернулся Семин. Мы, когда встречаемся с ним на футболе, иногда вспоминаем то время.

Как теперь понимаю – очень для меня полезное. Потому что, не закались я у Филатова и Семина, а сразу окажись в «Спартаке», возможно, ничего и не получилось бы. Тут же все произошло постепенно. В «Локомотиве»-то совсем не выделялся. Был там лишь одним из многих, и особенного футбольного интеллекта во мне разглядеть было невозможно.

Даже не представляю, как Романцеву это удалось – вопросов ему на этот счет не задавал. Резкий скачок произошел уже в «Спартаке». Как-то мне рассказали, что в 1995-м в Екатеринбурге, где мы выиграли у «Уралмаша» 6:2, Романцев сказал одному из своих помощников:

– Елки-палки, а Аленичев, оказывается, может здорово играть!

Тогда, видимо, он в меня до конца и поверил. Но чем я заслужил приглашение в «Спартак» – не знаю.

Семин – человек очень доступный и охотно общающийся с игроками, даже такими молодыми, как я. Как-то раз били по воротам, и когда я попал в «девятку», он сказал – случайно. И предложил поспорить на деньги, что в следующий раз так не смогу. А вот смог! Рассчитался Юрий Палыч тут же – он в этих делах человек щепетильный. С Олегом Ивановичем таких споров у нас не было, их и представить себе было невозможно. Его боялись.

Когда меня пригласили в «Локомотив», я еще болел за «Днепр». И впервые выйдя против днепропетровцев в чемпионате СССР 1991 года, испытал потрясающие ощущения. Был в шоке, не верил собственным глазам! Только что переживал за этих игроков по телевизору, а теперь сам против них выхожу!

Но в том же году был матч против «Спартака», и тогда понял, что эта команда – нечто особенное и футбол у нее какой-то совсем другой. Голова кружилась от того, как они нас «возили».

Тогда между «Локомотивом» и «Спартаком» была очень большая разница. И после первого года в составе красно-белых понял, что нашел свою команду. Ту, о которой мечтал. Пусть мне было тяжеловато, поскольку конкуренция в полузащите была сумасшедшей – Карпин, Пятницкий и другие, – но сама обстановка и тот опыт тренировок оказались бесценными.

Мое расставание с Семиным не получилось гладким. Все просто – он не хотел, чтобы я уходил в «Спартак». Юрий Палыч уже видел во мне игрока основного состава, рассчитывал, что задержусь в «Локомотиве» еще года на два-три. Но я настоял на своем, тем более что контракт заканчивался. Откровенно сказал ему, что хочу попробовать свои силы в «Спартаке», который, при всем уважении к «Локомотиву», – команда более высокого уровня.

Не назвал бы это не конфликтом, скорее недопониманием. Какой-то элемент обиды у Семина остался. Не общались месяца два. Потом перед матчами «Спартака» с «Локомотивом» начали здороваться, а через год-два все стало нормально. И сейчас у нас великолепные отношения.

* * *

Помню, как меня встретили в «Спартаке». В ноябре 1993-го у спартаковцев проходила тренировка в Лужниках. Приехал, не зная, что в раздевалке за каждым закреплено свое место. Сел на место Андрея Иванова, царствие ему небесное. Был в шоке, когда по телевизору показали сюжет о том, что с ним произошло. Просто не понимал, как судьба может такое сделать с человеком. Ему пытались помочь разными способами, но это было уже невозможно…

А тогда Коля Писарев, увидев меня, за долю секунды до прихода «Вани» в раздевалку сказал:

– Дима, ты туда не садись, это место занято.

А то начал бы в «Спартаке» не с того! Правда, после слов Писарева я сел, как оказалось, на место Федора Черенкова…

Когда выяснилось и это, то просто встал около стеночки, дождался, пока вся команда придет, и лишь после этого сел на свободное место. Но это не означает, что в команде была дедовщина – наоборот, коллектив оказался замечательный, как одна семья.

Тогда мы и с Валерой Карпиным познакомились. Если честно, никогда не мог бы подумать, что он станет главным тренером вообще, а тем более – «Спартака». Полагал, что его деятельность скорее будет связана не с футболом, а с бизнесом, но оно вон как получилось. Как гром средь ясного неба поступило предложение от Леонида Федуна, и Валера согласился, причем, по-моему, не раздумывая. Мы созванивались. Ведь в годы игры за границей жили неподалеку – от Порту до Виго километров сто пятьдесят. В теннис регулярно играли. И, когда закончили карьеру, поддерживали связь. Не было такого, чтобы мы не созванивались больше месяца, а потому знаю, что о переезде в Россию, работе в футболе, да еще и тренерстве, он не задумывался. Спортивным директором я еще мог его представить, но тренером…

Мне казалось, что больше всего шансов стать тренером было у Андрея Пятницкого. Лидер, кричал на всех… Карпин не выделялся сверхталантом, зато «пахал» по правому флангу от и до, всегда выполнял на «отлично» свою работу. Мне импонировало то, что голова у него постоянно была поднята, старался брать с него пример. По тому, вверху у тебя голова или внизу перед получением паса, можно определить уровень игрока.

Был наслышан о том, что, когда Валера пришел в «Спартак», он был совсем другим. Но каждодневные «квадраты» Олега Ивановича приносили свои плоды. Они и Карпину помогли, и мне, и другим. И ситуацию на поле мгновенно оценивать учишься, и в технике прибавляешь. Но в конечном счете считаю, что мы оба с Валерой – скорее, работяги, чем таланты.

После того как Карпин летом 1994-го уехал в Испанию, я и унаследовал от него место правого полузащитника. Предпочитал играть в центре, но в то время возможностей попасть туда не было. Выполнял то, что говорил Романцев, и не хотел ударить в грязь лицом, чтобы болельщики не сказали: мол, Карпин уехал, а этот Аленичев не смог его заменить. Иногда получалось, иногда – нет…

Самым запоминающимся днем в то время, конечно, стал финал Кубка России против ЦСКА. В овертайме как раз заменил травмированного Карпина – нашего основного пенальтиста. И, когда после ничьей 2:2 Романцев назначал пятерку бьющих послематчевые пенальти, он спросил:

– Дима, ударишь?

– Ударю.

Потом определяли последовательность, и мне сказали, что я, новичок, буду бить пятым!

Этот пенальти решал все, поскольку соперники промахнулись на один удар больше. Волновался страшно. Куда буду бить – решил заранее. Это уже потом, с опытом, стал исполнять 11-метровые, глядя на вратаря и реагируя на его движения. А тогда надо было четко определиться, чтобы не дрогнуть в последний миг. Понимал, что на карту поставлена, может быть, вся моя карьера в «Спартаке». Меня всего трясло. Поцеловал мяч, перекрестился, отошел…

И забил! В первые минуты даже не осознавал, что сделал, все было как в тумане. Таким вот получился мой первый трофей в «Спартаке». А не забей тогда – кто знает, как сложилась бы моя судьба в футболе…

* * *

В «Спартаке» мне довелось познакомиться с удивительными людьми, можно сказать, живой историей клуба. Во-первых, с Николаем Петровичем Старостиным, который был начальником команды в первых двух моих сезонах, вплоть до своей смерти. Видел его в основном в Тарасовке – он приходил на установки. Застал время, когда Романцев предоставлял ему последнее слово, и Старостин говорил, чтобы мы не забывали, за какую команду играем. Упоминал и про премиальные, особенно когда они были немножко повышенными…

Второй великий спартаковский человек – Федор Черенков. В официальных матчах мы ни разу вместе не вышли, поскольку первую половину 1994-го он не играл. Но много раз тренировались вместе, а в августе состоялся его прощальный матч на «Динамо» против «Пармы». И я тогда проявил инициативу – подержать на плечах самого Черенкова!

Благодарен судьбе, которая дала мне возможность познакомиться с этим человеком. Мне кажется, таких больше нет. Он готов был последнюю рубашку с себя снять, последние деньги отдать – работникам клуба, водителям, детишкам. Добрейший был человек. Хорошо, что его так проводили – он заслужил это больше, чем кто бы то ни было.

Ну а с третьей легендой «Спартака» – Романцевым – мне посчастливилось проработать гораздо дольше. И совру, если скажу, что этот путь был усыпан одними розами. Конфликтов как таковых не было, но случился эпизод, который мог повернуть мою карьеру вспять.

Это было ближе к лету 1995-го. Я молодой, жил один на базе. Вечером хотелось погулять – Москва ведь! Иногда заходил на дискотечку, как это свойственно молодежи. Поэтому порой приходил на тренировку невыспавшимся. Сейчас-то понимаю, что не стоило этого делать, но тогда думал, что сил много, отработаю, никто ничего не заметит. Не догадывался, что Романцев, человек опытный, все прекрасно видит.

Он отправил меня в дубль. Совершенно справедливо. Передо мной стоял выбор: либо в «Спартаке» играть, либо уехать в аренду куда-нибудь в «Тюмень», покатиться по наклонной и во второй лиге ковыряться. О которой теперь, в отличие от времен детства, уже совсем не мечталось. Перед отправкой в дубль Романцев вызвал и сказал:

– Либо будешь заниматься футболом серьезно, как раньше, либо останешься в дубле навечно.

Мне этих слов хватило: все понял и взялся за ум. В дубле не прохлаждался, а, наоборот, много забивал и хорошо играл. Олегу Ивановичу об этом вскоре доложили, да он и сам видел, поскольку приезжал на матчи дубля. И через месяц-полтора вернул меня в основной состав. Больше таких ошибок у меня не было, это стало для меня хорошим уроком, встряской.

Романцев мог в любую секунду остановить тренировку. Дисциплина была железной: когда он давал свисток, все игроки должны были остаться на своих местах. Это означало, что он хочет какой-то нюанс до нас донести. Лично мне он очень много подсказывал, как действовать в той или иной ситуации, тем более что моя позиция на поле постоянно менялась – то справа, то слева, то в центре.

Если Олег Иванович видел, что команда не готова, сконцентрированы не все, свисток мог последовать и через минуту. Когда мы что-то не выполняли или делали спустя рукава – бегом по кругу. А уж если видел, что дело совсем плохо, то давал «максималку» – страшную вещь, которую лучше не вспоминать. Двадцать минут бегаешь на предельной скорости поперек поля – нагрузка такая, что потом уже ничего не хочется. Тебе дают мяч, просят поиграть в «квадрат», что обычно делаешь с радостью. Но какой уж тут мяч!

Сам я, став тренером, «максималку» не использую. За годы, проведенные за рубежом, сделал вывод: сколько ты ни бегай – десять километров или пятьдесят, как раньше было у Валерия Овчинникова, – хорошим футболистом все равно не будешь, коли голова не соображает. Вот у Зденека Земана в «Роме» мы много бегали. Помню эти сборы: двадцать три дня, и каждые сутки – кросс по двадцать километров. И что в итоге? Играли мы неплохо, но не более. А потом пришел в «Порту» к Жозе Моуринью – тот ни одного кросса за несколько лет не дал!

И кто выиграл Лигу чемпионов – Земан с «Ромой» или Моуринью с «Порту»?

Конечно, физически ты должен быть готов. Но, как выяснилось, этого вполне можно добиться упражнениями с мячом. Романцев в целом считал так же, а «максималки» – это для него были исключения, применяемые только в виде наказания. Беговая работа у нас после тренировок была, но не кросс, а рывки по сто-двести метров.

Олег Иванович – сверхтребовательный человек и хороший психолог. Насчет последнего, знаю, есть разные мнения. Прежде всего потому, что Романцев не был так уж открыт для футболистов. Из-за этого некоторые считают, что в области психологии у него как раз были минусы. Хотя закрытость эта появилась не сразу – во время моего прихода в «Спартак» в 1994-м он и с ребятами, и с журналистами общался больше, чем в последующие годы.

Думаю, однако, что Олег Иванович вел себя по отношению к нам правильно. Мы все были еще молодыми, и стоило чуть-чуть отпустить вожжи, могли расслабиться. Он же все держал в руках.

Критиковали его в основном те, кто поиграл за границей и приезжал к нему в сборную. Но это другая история. Мне и самому довелось не год и не два играть за рубежом, и знаю, как там тренеры относятся к игрокам. Почти не повышают голоса, но и не гладят по головке, не утешают, когда у тебя что-то не идет. Там ты – профессионал, и только. Пришел на тренировку, выполнил свою работу – поехал домой, и на игру – прямо из дома. У нас было совсем по-другому.

Конечно, годы идут. После ухода из «Спартака» у Романцева был неудачный опыт с «Сатурном» и «Динамо», который, возможно, его и надломил. Олег Иванович и с прессой на контакт идет мало, и на людях появляется очень редко. Несколько раз я за ветеранов «Спартака» ездил играть и спрашивал: «А где Иваныч?» Мне отвечали: «Он с нами не ездит».

Делал все, чтобы найти Романцева, когда у меня был прощальный матч. Очень хотелось, чтобы он сидел на тренерской скамейке. Но не удалось даже через Ярцева, его ближайшего друга. Было очень жалко. Как жалко и то, что специалист такого уровня не был востребован в России. Его работа тренера-консультанта в «Спартаке» для Карпина была большим подспорьем. Но думаю, что самому Иванычу она особого удовлетворения не приносила.

* * *

Многие называют переломным в моей спартаковской судьбе матч Лиги чемпионов-95/96 в гостях с норвежским «Русенборгом». Мы тогда с Валеркой Кечиновым вышли в перерыве на замену при 0:2. А в итоге «Спартак» выиграл 4:2, и я забил первый ответный мяч.

Перед той игрой сказал, что забью – и Андрей Пятницкий вдруг чихнул. Получилось по примете, сработало. Это врезалось в память. Таким же важным, опять же переломным, стал гол «Интеру» на выезде в полуфинале Кубка УЕФА-97/98. После него меня заметили в Италии и пригласили в «Рому».

Олег Иванович, наверное, оценил, в какие сложные минуты матча я вышел и сыграл нормально, забил, после чего мы выиграли. И стал мне больше доверять.

В 1996-м, когда нас тренировал Ярцев, у меня уже было твердое место в стартовом составе. А следующий год, вновь при Романцеве, у меня и вовсе выдался на славу – даже лучшим игроком тогда признали. Чувствовал, что Олег Иванович был тогда просто в восторге от моей игры. Хотя, как всегда, он вел себя сдержанно.

После осени 1995-го с шестью победами в шести матчах Лиги чемпионов мы, конечно, хотели, чтобы на плей-офф команда сохранилась в полном составе. Но все упиралось в финансовые возможности клуба.

Половина команды уехала за рубеж, Романцев ушел в сборную. Но Георгий Александрович с первого дня работы сказал: «Играть будем только на победу в каждом матче. Никаких поблажек и скидок на возраст. Задача – выиграть чемпионат». Еще он говорил, чтобы мы не слушали журналистов и не читали газеты, в которых прогнозировалось, что мы и вылететь можем. Сам я, с учетом того, какая молодая у нас была команда, думал о том, что попадание в пятерку лучших будет неплохим результатом. Но никак не мог предположить, что мы так выстрелим!

Не могу сказать, что Ярцев давал нам какие-то сверхъестественные упражнения – тренировки были примерно такие же, как у Романцева. Но он заряжал нас своей гигантской энергией, выплескивал на тренировках свои эмоции, настраивал нас, кричал, причем очень сильно. И тем самым в какой-то степени нам помогал. Ну и теории было очень много. Часами сидели, игры просматривали с подробными тренерскими комментариями – более пространными, чем у Романцева. Тяжело было, но полезно.

Зато при Жоре… ой, простите, Георгии Александровиче мы столько смеялись! С ним было не скучно. Бывало, выходишь на зарядку, стоишь сонный, зеваешь – и тут он как скажет, иногда даже с матерком, что вся команда за животы хватается!

Установка у него иногда превращалась в программу «Вокруг смеха». Ярцев рассказывал много баек из прошлых спартаковских лет, веселил народ. У Романцева смех на разборах порой тоже бывал, но гораздо реже. А улыбаться после поражения было смерти подобно. Да что там поражение: после победы 5:1 Олег Иванович ругал нас за то, что гол пропустили! Надеялись, что хоть здесь нас похвалят, а он «напихал» по полной программе.

Теперь думаю, что с продолжительностью предматчевых сборов Романцев все-таки перебирал. Тогда-то мне не с чем сравнивать было, и я об этом не задумывался. Перед игрой сидишь на базе два, а порой и три дня. Потом, допустим, проиграли – и опять на сбор! Могли и неделю просидеть. Звонили после поражения женам или подругам и говорили: «Нас неделю не будет». Представляете, какова была их реакция?

А у нас никто не мог даже пискнуть. Но не думаю, что это помогало. Может, на следующую игру мы выходили даже не злыми, а напуганными, что, не дай бог, сегодня опять проиграем – и нас еще на неделю «запрут». Но это тоже психологически давит на тебя, и давление в течение года накапливается. Сомневаюсь в правильности такого подхода.

Если возвращаться к Ярцеву, то для меня, конечно, очень досаден был его разлад с моим другом Мостовым на Евро-2004, когда Саша уехал из сборной. Мы жили в одном номере, и я подходил к Георгию Александровичу, просил не создавать конфликт из этой ситуации, тем более публичный. Но он оказался непреклонен и даже к Ринату Дасаеву, пытавшемуся выступить в роли примирителя, не прислушался. Впрочем, насколько мне известно, впоследствии Ярцев с Мостовым были в хороших отношениях, общались.

* * *

Еще одной важнейшей фигурой в 1996-м был Сергей Горлукович. Очень необычный человек. Мы с ним иногда жили в одном номере на выездах. У Горлуковича была привычка – засыпать под звук телевизора. Без этого – никак. Однажды попытался телевизор выключить, а он вдруг проснулся и как гаркнет:

– Ты чего делаешь, молодой?!

Пришлось включить опять. Это был шок.

Еще он забирал у меня телефон. Тогда только появились первые мобильники. У меня был, а у него – еще нет. Он приходил с просьбой сделать один звоночек. А потом этот «звоночек» продолжался часа четыре. И, разумеется, не платил ничего, это было в порядке вещей, ха-ха! В комнате, закрывшись, он мог говорить бесконечно долго, каким бы странным это ни казалось. Впрочем, после его выступлений на пресс-конференциях в роли тренера хабаровской «СКА-Энергии», которые тоже превращались в «Вокруг смеха», это нетрудно себе представить…

Сам Горлукович был трудяга, каких поискать, профессионал высшей марки. Правда, коньячок любил. Мог выпить бутылку (причем не с нами, а где-то сам по себе) после игры, но наутро приезжал раньше всех на базу, напяливал дополнительную одежду и с остервенением бегал, выгонял из себя выпитое накануне.

Не считаю, что в той команде у нас были какие-то сверхталанты. Взять Володьку Джубанова, Андрюху Коновалова, Сашку Липко. Наверное, это был лучший сезон в их карьерах. Раз им не удалось дальше пойти – значит, таков был «потолок» их способностей. Но чемпионат мы выиграли с немалой помощью этих ребят!

Жил я тогда на базе, и с теми же Коноваловым и Липко, которые тоже там обитали, проводили много времени вместе. Квартиру «Спартак» мне дал только после сезона-1997, когда взяли золото, а меня признали лучшим игроком чемпионата. Эта квартира досталась мне от Пятницкого, который переехал в другую. А когда жил в Тарасовке, родители не приезжали: мне казалось неудобным пригласить их туда. Поэтому садился на машину и ехал в Великие Луки. Гонял с ветерком. Но, слава богу, обошлось без приключений.

В контракте у меня было прописано получение квартиры, но мне казалось нескромным ходить в клуб и спрашивать: «Когда дадите?» Получилось это как-то само собой. В итоге, выходит, семь лет прожил на базах: три – «Локомотива» и четыре – «Спартака». Наверное, руководство думало – пока лучшим игроком не станет, квартиру не дадим. Этакий бонус!

А в 1996-м лучшим справедливо признали Андрюху Тихонова, забившего множество важнейших голов, в том числе и в золотом матче. Ярцев тогда сказал нам:

– Вы обязаны выиграть этот матч! Столько игр провели в этом чемпионате – и в последней одним махом все перечеркнуть? Остался один шаг. Последний. И вы должны его сделать.

Мы сделали.

В том году запомнился матч с «Торпедо», в котором мы проигрывали 1:3, но затем забили три мяча и выиграли. Мне удалось забить второй, с которого начался наш «камбэк». А в память это врезалось еще и потому, что в тот день мне исполнилось двадцать четыре – сделал себе подарок, который мы и отметили с ребятами после игры. Знали ли об этом тренеры? Конечно, знали. Хоть Москва и кажется большой, но в ней не спрятаться: все заведения, куда могли пойти, были наперечет.

Тихонов считает, что Романцев любил его меньше других футболистов «Спартака». Думаю так: Олегу Ивановичу не нравилось, когда кто-то из футболистов, по его мнению, слишком часто давал интервью, появлялся на телевидении и в газетах. И, может быть, его взволновало, что к Андрею после того сезона отовсюду было очень пристальное внимание.

На мой взгляд, если ты как игрок выполняешь все, что требует от тебя тренер, – ходи на телевидение хоть каждый день. Если же твоей игре это мешает – тогда стоит вводить какие-то ограничения. Но не помню, чтобы на игру Тихонова это как-то влияло.

Ко мне такой же интерес стали проявлять после 1997 года. Но мне не нравилось слишком часто появляться на публике – не люблю особого внимания к своей персоне. В то же время понимал, что у журналистов своя работа, нужно уделять им внимание, да и болельщикам хочется знать побольше про мою жизнь – и футбольную, и нефутбольную. Но так получилось, что Романцев мне претензий по этой части не предъявлял.

«Звездняка» у меня не было. Может, еще даже не осознавал своей значимости в команде. Даже когда признали лучшим – удивлялся, полагал, что это несправедливо. Мне казалось, что мои партнеры по «Спартаку» сильнее.

* * *

1997-й получился для нас очень хорошим, за исключением поражения от «Кошице» в отборочном раунде Лиги чемпионов. В этом смысле тот год для «Спартака» можно сравнить с 2010-м для «Зенита» с его неудачей против «Осера». На мой взгляд, словакам мы тогда проиграли только из-за невезения. О недооценке в московском матче не было и речи: какая самоуверенность после того, как на выезде проиграли?

Один я в ответном матче упустил несколько моментов, за что себя очень корил. Помню, сел в раздевалке и чуть не расплакался. В тот день на трибуны пришло много наших болельщиков, и мы их подвели. Никогда не забуду гробовую тишину, которая воцарилась на стадионе после финального свистка. Как на похоронах.

Помню скандирование: «Романцев, убирайся!», и слышать такое было страшно. Все-таки человек столько сделал для команды! Так что мы не только себя подвели, но и тренера. Олег Иванович – человек не толстокожий, он тоже все прекрасно слышал и не переживать по этому поводу не мог. Зато сделал абсолютно правильные выводы. После того поражения и вылета в Кубок УЕФА мы провели отличный европейский сезон, в котором дошли до полуфинала.

Все были здорово обозлены поражением от «Кошице», и это нам создало настрой на весь еврокубковый сезон. А тут еще и «Сьон» с этой чертовой переигровкой из-за неправильно установленных ворот в Черкизове. Причем замерили их до игры, а протест подали после! Что ж, начали швейцарцы выпендриваться, приехали еще раз, получили от нас пятерочку голов и уехали.

Неприятная история. Ну, бред какой-то! Есть команды, которые в футбол играть не умеют, зато хотят найти окольные пути. Не получилось! Но у той ситуации была положительная сторона. За нас во время переигровки болела вся страна, и даже за границей внимание к переигровке имелось. А учитывая, что «Сьон» мы разгромили, уверен: в тот день у нас появилось немало новых болельщиков.

А как шикарно мы потом с «Аяксом» два матча провели, особенно в Амстердаме! У меня до сих пор кассета с записью той игры лежит. Порой ее пересматриваю и убеждаюсь: это был классный футбол. Если бы сейчас «Спартак» играл так, как мы с «Аяксом», на него приходило бы не по двадцать тысяч зрителей, а минимум по сорок!

Скажу больше: с такой игрой, которую мы показывали в то время, могли и «Интер» в полуфинале пройти. Но за них играл лучший тогда футболист мира – Роналдо. В московском матче Тихонов открыл счет, и вообще мы были сильнее, но он двумя своими голами нас «похоронил». Не будь его, уверен, в финал прошли бы.

А в первой, миланской встрече, которую мы на «Сан-Сиро» проиграли 1:2, единственный спартаковский гол удалось забить мне. Знаю, что в том матче на меня и обратила внимание «Рома».

После сезона-1997 начал задумываться, что настало время попробовать себя за границей. А когда после игры с «Интером» последовало предложение «Ромы», окончательно решил, что уеду. Еще до игры в Москве был в курсе, что римляне мной интересуются, а буквально через два дня после домашнего матча поступило официальное предложение.

Самым трудным было решиться на разговор с Романцевым. Предполагал, что сложится он непросто. Ведь перед началом того сезона Олег Иванович публично заявил, что из «Спартака» никто не уедет. Когда поднимался к нему в номер на базе, успел несколько раз пропотеть.

Но все оказалось не так страшно. Разговор длился всего минуту. Главный тренер выслушал меня и ответил:

– Дима, решай сам.

Никакой обиды, гнева, уговоров. Даже подумал: «Как же так? Вы же обещали в своем интервью, что никто ”Спартак“ не покинет!» Видимо, для меня было сделано исключение. От Романцева вышел с невероятным облегчением.

Много лет спустя Егор Титов говорил, что побоялся идти к Романцеву обсуждать вопрос своего отъезда. Думаю, зря. Мне кажется, если бы Егор захотел уехать и откровенно сказал Иванычу о своем желании, то уехал бы. Жаль, что такой талантливый игрок не поиграл за границей.

Не считаю, что тренера надо бояться. Уважать – да. Хотя Романцева, откровенно говоря, боялись все. Иногда приезжаешь на базу, увидишь глаза Олега Ивановича и сразу понимаешь, что будет сегодня на тренировке. Это было видно по его настроению. Но тогда я себя преодолел, и Романцев оставил решение вопроса на мое усмотрение.

Потом прокуратура вроде как искала деньги, которые были «Ромой» за меня «Спартаку» перечислены… Об этом много писали, и меня до сих пор спрашивают, нашлись ли эти деньги. Откуда же мне знать? Платил клуб клубу, а игрок к этому отношения не имел. Хотя неприятно, что это исчезновение денег так или иначе связано с моим именем. Некоторые-то думают, что и я с этой аферой (если она вообще была) оказался как-то связан. А на самом деле подписал контракт с «Ромой» – и все.

Отметили мой отъезд в Италию на славу. Проводы были очень серьезные – пригласил всю команду в итальянский ресторан «Марио» на берегу Москвы-реки. Были там и Романцев с Ярцевым, но они недолго посидели, понимая, что нам надо остаться одним. А потом почудили от души.

Солировал, как это нередко бывало, Слава Зинченко, наш мастер по обуви. За определенное вознаграждение он разделся до трусов и поплыл по Москве-реке до середины и обратно. Чтобы подняться наверх – а там была высоченная бетонная стена, – заранее достал из багажника своей машины трос, чтобы мы вытаскивали его из грязной воды. Так все вышли из ресторана – шеф-повар, обычные повара, официанты – и наблюдали, как Слава, грязный, в одних трусах, лезет из реки к нам обратно.

Про Зинченко можно много рассказывать. Как-то были в Швейцарии, увидели пруд, в котором только уточки плавали. И скинулись командой, чтобы он с ними поплавал. После чего приехала полиция, и пришлось заплатить штраф.

Классные воспоминания! И люди замечательные. У нас в «Спартаке» была одна семья. Те же повара в Тарасовке, администраторы базы, которым мы из-за границы постоянно сувениры привозили, были для меня такими же родными, как и футболисты «Спартака».

* * *

Когда я подписал контракт с «Ромой», Игорь Шалимов, в свое время игравший у Земана в «Фодже», предупредил:

– Отдохни как следует две-три недельки, потому что от его сборов с ума сойдешь!

Так и оказалось. Когда начались эти кроссы, думал: «Зачем поехал в эту Италию?» Предполагал, что будет тяжело, – но не до такой степени. В первые две недели очень хотелось возвратиться в «Спартак». Но ни в какие действия эти мысли не вылились. Однако уже тогда сказал себе, что однажды обязательно вернусь в «Спартак», не останусь за границей. Так и получилось.

Непросто сравнивать тренировочный процесс и методы Романцева, Капелло и Моуринью. Капелло – тоже не ангел. Человек достаточно жесткий, почти ни с кем не разговаривал, как и Олег Иванович. А вот Моуринью – полная им противоположность. Перед каждой тренировкой со всеми пообщается, спросит, как семья, и т. д.

Тренировочный процесс за границей был поразнообразнее, упражнений побольше. С Романцевым мы довели все, что знали, до автоматизма, Моуринью же постоянно придумывал что-то новенькое. Не хочу сказать, что одно лучше или хуже другого – просто подход разный. В любом случае их обоих считаю двумя главными тренерами в моей карьере, хотя и к Семину, и к Ярцеву, и к Капелло отношусь с большим уважением.

Был очень рад, когда Моуринью приехал на мой прощальный матч в Москву. Встретил его в аэропорту посреди ночи сам, потому что для меня он действительно The Special One, Особенный. Честно говоря, уверен был, что Жозе примет мое приглашение, поскольку в то время он нигде не работал, а ко мне всегда относился тепло. Когда «Интер» весной 2010-го приезжал в Москву играть с ЦСКА четвертьфинал Лиги чемпионов, встретились вновь.

«Спартак», в отличие от команд Моуринью, так ни разу и не выиграл еврокубок, хотя трижды выходил в полуфиналы. Наверное, потому, что команда всегда была «заточена» на атаку. Это нравилось зрителям, да и сами мы не умели действовать по-другому. Забили тому же «Интеру» в начале московского матча и полетели вперед: хотелось увеличить преимущество. А итальянцы на нашем месте встали бы всей командой в защите и ничего бы не пропустили…

Все семь лет, что играл в Италии и Португалии, конечно, следил за тем, что происходит в «Спартаке». Находился в постоянном контакте с Титовым и Тихоновым, они рассказывали мне обо всем. И чем дальше, тем больше удивлялся и огорчался.

Когда из команды убрали Тихонова, вообще не мог поверить, что такое возможно. Не представлял себе, что же такое Тишка мог сказать Олегу Ивановичу в самолете после матча «Реал» – «Спартак», чтобы тот его отчислил. А через три года точно так же поражался, когда убрали уже самого Романцева. Потому что был уверен, что Олег Иванович в этом клубе проработает еще очень долго.

Плохо, что подобные истории случались в моем родном «Спартаке» с тренерами, игроками, командой в целом. В клубе, у которого столько болельщиков, не должно такого происходить. То же самое с Егором. Все это никак не свидетельствовало о том, что «Спартак» морально здоров.

С Червиченко и Шикуновым общался только однажды, когда они хотели меня вернуть. Было это, по-моему, за два года до моего ухода из «Порту». Но мне тогда еще хотелось поиграть за границей, у Моуринью.

О том, что мы выиграем Лигу чемпионов и тем более – что забью в финале, конечно, и не мечтал. Но это произошло. Тогда, в мае 2004-го, уже планировал возвращение в «Спартак», начались переговоры с гендиректором Юрием Перваком. Но это было еще не окончательно.

В итоге мое решение предопределило то, что Моуринью ушел в «Челси», с ним уехали Паулу Феррейра и Рикарду Карвалью, покинул команду и Деку. Мог ли перейти в «Челси» и я? Жозе сказал, что, если бы не возраст, он бы с удовольствием меня туда взял. Но мне было уже за 30.

И, зная, что в «Порту» команда будет уже другая, предпочел вернуться домой, в «Спартак». Хотя контракт с португальцами действовал еще год, я им по-человечески все объяснил, и они выставили за меня небольшую цену – то ли 750 тысяч долларов, то ли 800.

* * *

Первак именно пригласил меня, а не убедил. Если бы мне не захотелось вернуться в «Спартак», убедить меня никто бы не был способен. За рубежом к тому времени уже достаточно поиграл, выиграл все, что мог, и решил: пора домой. Если бы предложения из «Спартака» не было, возможно, и доиграл бы в «Порту» до конца контракта. Но тут получился идеальный вариант: Моуринью уходит, игроки уходят, меня в «Спартак» приглашают. Жена не возражала, она всегда говорила: «Делай то, что считаешь нужным».

С Юрием Михайловичем Перваком поначалу общаться было непривычно – человек он специфический. Но, познакомившись с ним поближе, понял его. Да, где-то жесткий, мог и матерком пройтись в адрес команды, когда она плохо играла. Мог пообещать по пути из Томска в случае поражения посадить самолет в Челябинске, всех оттуда высадить – и пусть до Москвы пешком добираются. Но со мной он всегда был предельно честным и открытым. И все обещания выполнял.

Пришел в «Спартак» – и сначала даже не понял, куда попал. Игры нет, фамилий половины футболистов, особенно иностранцев, даже не слышал. Хорошо, что в то время Первак пригласил целую группу сильных футболистов. Одновременно со мной Видич пришел, Йиранек, Родригес, Кавенаги.

И Сергей Ковальчук, которого признали лучшим игроком Молдавии. В то время он был куда более техничным, чем стал потом. Меня потом поражали перемены к худшему, которые с ним происходили – и знаю причину. Более того, говорил с ним на эту тему: он жил на базе и каждый день подолгу работал в тренажерном зале.

– Серега, ты перекачаешься, потеряешь легкость, резкость, координацию!

То же самое произошло потом с Димкой Сычевым: качал бицепсы, словно на пляже хотел их демонстрировать. Но собственно футболу-то это мешает!

Во время моего прихода в команду ее тренировал Невио Скала. Мне с ним работать было комфортно, тем более что мы говорили на одном языке, итальянском. И специалист сильный – не случайно выиграл Кубок кубков и Суперкубок с «Пармой». Симпатичный человек, приятный в общении. Но не мы решаем, с кем работать: руководство расторгло с ним контракт, и долго нам сотрудничать не довелось. К сожалению.

А «к счастью» – это коллектив, который у нас собрался. С этими ребятами хотелось и на поле выходить, и за его пределами общаться. Сколько возился с Ромкой Павлюченко!

– У тебя сумасшедшие данные, – говорил я ему. – Ты должен быть лучшим бомбардиром чемпионата России!

Гонял его, потому что видел в человеке огромный потенциал. Но он же немножечко человек настроения. Сегодня может хорошо сыграть, завтра – плохо. Нянчился с ним, как ни с кем. Первое время он слушал все это с недоверием, а потом стал стараться и прибавлять на глазах. Я и ругал его, когда надо было. Павлюченко мог на Клесова, помощника Старкова, огрызнуться, но даже если это происходило по делу, я говорил:

– Не надо! Мы не имеем права этого делать. Не хочешь его слушать – не слушай. Молчи и работай.

Этого Клесова у нас в команде Лаврентием называли, в «честь» Берии. Потому что он постоянно ходил и проверял, чем мы в номерах занимаемся. Проявлял чересчур много старания, когда этого делать не следовало. Все мы взрослые люди. Ну ходишь ты по номерам, ну где-то раз в год что-то там найдешь, оштрафуешь. И что дальше? Ребят это страшно раздражало.

Но вернусь к коллективу. У Вовы Быстрова была другая особенность – он на тотализаторе поиграть любил. Иногда приедет на тренировку – и сразу про ставки начинает.

– Вова, – говорю, – да ты сперва поздоровайся, елки-палки!

Так что его тоже иногда приходилось воспитывать. Сначала действовало, но потом он забывал, и надо было по новой воспитательный процесс начинать. У Быстрова – непростой характер.

Когда он решил вернуться в «Зенит», у меня шока не было. Ему предложили лучшие финансовые условия, тем более в родном Питере. Все люди разные. Я, например, не мог уйти в ЦСКА, поскольку считаю, что для спартаковца это неприемлемо. Однако не осуждаю Виктора Онопко, который туда пошел. Быстров захотел перейти в «Зенит» – почему нет?

Работа в «Зените» для меня так же исключена, как и в ЦСКА. А вот в «Локомотив» пошел бы с удовольствием. Все-таки играл там, и в этой команде для меня многое сделали.

* * *

Отношу себя к сторонникам мнения, что в «Спартаке» должны работать только спартаковские люди. И главным тренером, и его помощниками. Уверен: если бы было так, то «Спартак» не сотрясали бы скандалы.

И история с Александром Старковым не стала бы возможной. Потому что тренер внутренне должен понимать, что такое «Спартак» и чего хотят его болельщики. В другой команде – допустим, «Динамо» – Старков, не исключено, добился бы большего. Тренеру ведь, как игроку, тоже надо найти свою команду. Например, «Спартак» и «Порту» оказались моими, а «Рома» – нет. «Спартак» не был командой Старкова, но это не означает, что он плохой тренер.

Первака, который пригласил Старкова, уважаю. Но, будучи человеком, к «Спартаку» прежде тоже отношения не имевшим, Юрий Михайлович фактора «своей команды» не учел. Знаю, что со Старковым они – старые друзья, потому он и пригласил его в «Спартак». Возможно, ошибаюсь, но считаю такой подход неправильным.

Конечно, я был лишь игроком, пусть и авторитетным, пусть и капитаном. И формально не имел права вмешиваться во все эти вопросы. Но со временем, поработав с Александром Петровичем, пришел к выводу, что это не тренер для «Спартака». На мне ведь тоже как на капитане лежала ответственность за «Спартак», и мне небезразлична моя родная команда.

На мой взгляд, тренер должен быть честным по отношению к игрокам. Если ему что-то не нравится – сказать в лицо, а не плести интриги и шептаться о ком-то за глаза. В частности, это касалось меня. Я же взрослый человек, ветеран команды. Подойди и объясни один на один. Все пойму, и никуда наружу это не выйдет. Но Старков предпочитал другие пути. Не скрою, это возмущало меня гораздо больше, чем то, что он меня не ставил.

Конечно, заслуга Старкова в том, что в 2005-м заняли второе место, была. Если команда чего-то добивается, определенную роль в этом играет и тренер. Но в той ситуации думаю, что первоочередная заслуга принадлежала игрокам. Состав был хороший, но того футбола, за который болельщики любят «Спартак», мы не показывали.

Да и достижение-то было относительным. В конце 2005-го на банкете, посвященном окончанию сезона, Старков обиделся на мои слова о том, что для меня второе место – поражение. Обиделся, а потом и «подколол». После Нового года было первое собрание, по окончании которого Александр Петрович меня так по плечику похлопал и сказал с подковыркой:

– Ну что, Дима, в этом году будем первое место занимать?

– А как иначе? – отвечаю.

Но тогда-то мне и стало ясно, что те слова на банкете не остались незамеченными. Но как радоваться второму месту, если привык к другому? И даже когда по идее надо праздновать окончание сезона, не мог делать вид, что ликую. К тому же серебро было во многом связано с тем, что осенью резко сдал «Локомотив», летом уверенно лидировавший. Нам во многом повезло.

На меня Старков смотрел косо еще и потому, что значительную часть сезона-2005 я пропустил из-за травмы, которую получил в первом же туре. Мы тогда проиграли «Москве», а я вдобавок не забил пенальти, после чего вышел к журналистам в смешанную зону и сказал, что виноват в поражении. А тут еще и первая серьезная травма за всю карьеру. Лег на операцию, а потом оказалось, что она была не нужна. Осенью стал делать ударно-волновую терапию, и всего за десяток сеансов все прошло. А до этого мучился несколько месяцев…

И Старков, и владелец команды, Леонид Федун, конечно, были всем этим недовольны. Пригласили ветерана, сделали его одним из самых высокооплачиваемых в команде, а он не играет. Потом станет ясно, что на отношении ко мне сказалась и замена гендиректора – вместо Первака, который меня приглашал, пришел Шавло.

Сейчас-то у меня и с Шавло, и тем более с Федуном отличные отношения. С Леонидом Арнольдовичем первый раз пообщались в 2009-м, на открытии полей в детской спартаковской академии. Меня попросили прийти, речь сказать. Там мы нормально и поговорили.

У нас с ним не было никакого конфликта. Единственное, что мне не понравилось – это высказывание о том, что ветераны приезжают в Россию доигрывать и зарабатывать деньги. Трудно было не принять это на свой счет. То есть вчера мне был тридцать один, вчера была победа в Лиге чемпионов с Моуринью, гол в финале и еще не был ветераном – а сегодня мне тридцать два, и вдруг ветераном стал?

В команду Федун приходил дважды за год – на общем собрании ставить задачу на сезон и на банкет в конце. Считаю, что общаться с игроками все-таки надо побольше. Возможно, у него другая точка зрения…

В любом случае отношения у нас очень хорошие, открывали вместе новые поля в академии. Большое спасибо Федуну за то, что значительную часть расходов по проведению моего прощального матча «Спартак» взял на себя. Это стало для меня приятной неожиданностью.

* * *

К Федуну, чтобы поговорить с ним о Старкове, прежде чем давать интервью «Спорт-Экспрессу», не пошел потому, что не стоит напрашиваться, если человек не хочет с футболистами общаться. У Леонида Арнольдовича такого желания тогда не видел.

О том, что дал то интервью, которое положило конец моей карьере игрока, не жалею. Может, это было только к лучшему. И после нескольких лет работы в Совете Федерации все равно не стал таким политиком и дипломатом, что не позволил бы себе подобные высказывания. Повторись те события вновь – пошел бы по тому же пути.

Все почему-то полагают, что кто-то мне подсказал дать то интервью. Чего только не придумали – вплоть до того, что меня подстрекал Романцев, который хотел свалить Старкова и вернуться в «Спартак». Фантастический бред!

Хочу раз и навсегда с этими разговорами покончить. Ни один человек мне даже не намекал на такое! Сделал это исключительно по собственной инициативе. Идея пришла мне в голову за неделю до того, как пошел в «СЭ». И когда сам первый раз позвонил в редакцию, меня отговаривали, просили подумать, не горячиться. Однако мое решение было твердым. Потому что мне очень не нравилось, как играет «Спартак» со Старковым.

В день выхода интервью получил звонки от множества спартаковцев со словами поддержки. И не только от спартаковцев – скажем, поддержал меня и тогдашний капитан «Зенита» Владислав Радимов.

Когда меня убрали из команды, я был против того, чтобы кто-то лез в эту историю, будь то Титов, Калиниченко, Ковалевски или другие. Тит мне позвонил, и я просил ребят не предпринимать никаких действий в мою поддержку – чтобы не ходили ни к тренеру, ни к кому-то другому, а просто занимались своим делом и играли. Они хотели пойти, но прислушались ко мне.

С другой стороны, не понимал, за что меня убрали из команды. Пунктов в контракте о подобных санкциях не было и в помине. Более того, еще и перестали платить зарплату. Между тем на тренировках дубля на стадионе имени Нетто мне нужно было появляться каждый день, и охранники получили задание фиксировать, во сколько прихожу-ухожу. Держали, можно сказать, под прицелом: шаг влево, шаг вправо – «расстрел».

Сергей Дмитриевич сказал Мирославу Ромащенко и Валере Кечинову, тренировавшим дубль, чтобы мои занятия проходили не в общей группе, а отдельно. Но ребята, с которыми мы вместе играли в девяностых в «Спартаке», меня звали, и я тренировался с командой, хотя никто об этом не знал.

Ситуация с зарплатой закончилась неожиданно. По совершенно другому поводу мы познакомились с председателем Госдумы Борисом Вячеславовичем Грызловым, он пригласил меня поиграть в футбол, и эти игры стали регулярными. Однажды он спросил, что за сложности у меня в «Спартаке» – видимо, кто-то рассказал, поскольку сам я делать этого не хотел. Пришлось объяснить, а потом Грызлов решил позвонить главе «ЛУКОЙЛа» Вагиту Алекперову, узнать причины. После чего все было решено в считаные дни.

Была у меня возможность и уйти в другую команду. Предложения приходили и из России, и из Катара, где денег мне предлагали в разы больше, чем в «Спартаке», причем при двух- или даже трехлетнем контракте. Благодарил всех за приглашения и внимание, но идти никуда принципиально не хотел. Дал слово болельщикам, что «Спартак» станет моей последней командой – значит, обязан был его сдержать.

Мне и после прощального матча многие болельщики спартаковские говорили: «Молодец, ты мужик, что обещал, то и сделал». Отвечал: «Ребята, а как иначе? Какой смысл обещать, а потом брать свои слова обратно?»

Жалко, что Тит, оказавшись в аналогичной ситуации, поторопился и ушел в «Химки». Ему надо было чуть-чуть потерпеть: при Лаудрупе, который возглавил «Спартак» буквально через считаные дни, Егор обязательно получил бы возможность вернуться. Датчанин ведь сам был игроком такого же плана! Мы говорили с Титовым, пытался его успокоить, просил немного подождать. Но его тоже можно было понять – он играть хотел. Завелся – и решил уходить сразу. Думаю, со временем все пришли бы к тому, что вернули бы его в состав – и он играл бы до сих пор.

Закончив карьеру игрока, никак не мог предположить, что вскоре окажусь в политике и проведу там три с половиной года. Но ничуть об этом не жалею. Работа в Совете Федерации сделала меня более зрелым и разносторонним человеком, принесла огромный опыт, связи, знакомства с широким кругом известных людей. Теперь у меня есть контакты во всех регионах. Но это не поможет мне стать хорошим тренером! Тут все будет зависеть только от меня самого.

В то же время прекрасно понимал: это не мое. Чувствовал себя немножко не в своей тарелке. Просто обстоятельства сложились так, что оказался там. Но знал, что все равно вернусь в футбол. Это как уезжал играть в Италию, но в любом случае был уверен в возвращении в «Спартак».

Так и здесь. Сенаторские полномочия у меня истекали только через полтора года, но совмещать эту деятельность с тренерской работой было нельзя. И когда меня пригласили возглавить юношескую сборную, сомнений не испытывал. И подал заявление об уходе из Совета Федерации по собственному желанию.

Когда учился в ВШТ, то вместе с Витей Онопко проходил практику в Тарасовке, у Владимира Федотова. Григорьич помогал нам во всем, был абсолютно открыт. Он к нам как отец отнесся! Конспекты давал свои, и я, как и у других тренеров, с которыми работал, кое-что для себя выписывал.

Жаль, с Федотовым мне поработать не довелось. Он и обрадовался бы моему возвращению, но не мог на это повлиять. Мне очень нравилось, как «Спартак» при Григорьиче играл. Взять хотя бы то, что он доверял ребятам из дубля, привлекал их в основной состав. Правда, в то время, когда мы проходили стажировку, уже чувствовалось, что он морально готов к отставке. И очень сильно переживал…

* * *

4 мая 2008 года, той же весной, когда я побывал на стажировке у Федотова, на «Локомотиве» состоялся мой прощальный матч. Люди, которые помогали его организовать, говорили, что соберется полный стадион. Мне трудно было в это поверить. А когда вышел на поле и увидел заполненные трибуны – глазам своим поверить не мог.

Порадовало, что, кроме Романцева и Пятницкого, удалось собрать всех, кого хотел видеть. И отношение болельщиков, конечно, тоже. На подготовку к этому матчу месяца два-три потратил, немало бессонных ночей было. Очень волновался. А когда все это увидел, то сказал себе – значит, не зря в футбол играл.

Когда мне дали микрофон и надо было сказать прощальные слова, слезы к горлу подкатывали. Так не волновался, по-моему, даже когда на решающие матчи выходил. Меня хотели поднять на плечи, как я сам когда-то Черенкова, но удалось переубедить ребят:

– Давайте не будем…

И качать, добавил, тоже не надо, желающие-то были. Просто пробежал круг почета под пение Тамары Гвердцители.

Но надо жить не прошлым, а настоящим и будущим. Не раз говорил, что моя мечта – однажды стать главным тренером «Спартака». Годам к сорока пяти хотелось бы, приобретя определенный опыт, прийти в родную команду. Может быть, на первых порах и вторым тренером, это уж как сложится. Но вот технические должности вроде спортивного директора для себя исключаю.

Говорю открыто, ничего не скрывая. Прекрасно понимаю, что Валерка Карпин это знает и читает. Да если у него будет получаться, пусть хоть всю жизнь работает! «Спартак», в конце концов, много кто хочет тренировать. Но далеко не всем удается. И даже если этого желаешь, далеко не факт, что мечта сбудется. У нас с Карпиным отличные отношения, и, когда мы играем в футбол, он рассказывает о команде. В общении со мной Валера ничуть не занесся, скрытным человеком не стал.

У нас как раз возник с Карпиным спор. Валера говорил, что Веллитону нужно дать российское гражданство и пригласить в нашу сборную. По-моему же этого делать не надо было. У нас жителей почти 150 миллионов – так что, одиннадцать своих футболистов найти нельзя?

Летал со «Спартаком» в Лондон на матч с «Челси» – так незадолго до этой поездки Карпин мне в шутку сказал:

– Мы тебя в самолет не возьмем. Ты же не хочешь, чтобы Веллитону российское гражданство дали!

Разумеется, в самолет меня взяли. Но убеждений своих никогда не изменю. И второе место, которое Карпин занял в 2009 году, тоже считаю поражением, пусть он и взял команду по ходу сезона. Да и сам Валерка это прекрасно понимает. Мне было очевидно, что он не радовался серебру.

Потому что мы – спартаковцы, и для нас существует только первое место. Такая психология у этой команды должна быть всегда.

* * *

Первые дни 2007 года. Начинаются занятия у нового курса Высшей школы тренеров, в котором – Аленичев, Онопко, Ледяхов, Хапов, Сабитов… Для репортажа разговариваю с автором гола в финале Лиги чемпионов-2004. И впервые слышу: «Моя мечта – однажды возглавить ”Спартак”. И считаю, что это зависит от меня самого, моих успехов в тренерском деле».

Потом, как вы уже могли прочитать чуть выше, Аленичев повторил это и в разговоре для первого издания книги. Причем даже конкретизировал – к сорока пяти годам.

Мечта сбудется на три года раньше. Через несколько дней после того, как ранним летом 2015 года Олег Романцев публично призвал руководство «Спартака» назначить главным тренером команды уже не Диму, а Дмитрия Анатольевича. Более того, заявил, что во главе с трио Сергей Родионов (экс-форвард тогда был генеральным директором клуба) – Аленичев – Георгий Ярцев красно-белые обязательно возьмут золото.

На треть классик угадает – когда меньше чем через два года «Спартак» возьмет золото-2017, гендиректором клуба будет Родионов. Передадут от клуба медаль и Аленичеву, успевшему провести во главе команды первый матч того чемпионата и выиграть его 4:0.

Но как же наивны были те, кто думал, что факт подписания трехлетнего контракта даст ему время на спокойное и последовательное строительство команды. Спокойное и последовательное? У Федуна? Да вы смеетесь…

Аленичеву так нужен был свой Старостин, который прикрывал бы его от всех околофутбольных ненастий, как Николай Петрович – молодых тренеров Симоняна и Романцева. Даже менее опытных, чем Аленичев. Никита Павлович вообще едва успел снять потную футболку, как его уже назначили. Олег Иванович плодотворно поработал во второй лиге с «Красной Пресней», но на уровне первой лиги СССР у него был лишь опыт одного сезона, когда «Спартак» из Орджоникидзе занял десятое место. Однако оба слышали от Старостина: «Работай, а мы поможем!»

Аленичев шел в «Спартак», уже зная, что ему никто не будет помогать, и понимая, что Федун, как владелец клуба сам признается позже, назначил его лишь под давлением общественного мнения. Всего этого не понимали, да и не хотели понимать самые нетерпеливые фанаты, быстренько свергшие с пьедестала недавнего кумира, на прощальный матч которого забили до отказа стадион в Черкизове.

Но сомнений, идти или нет, у Аленичева не было. Потому что как можно отказаться от мечты?

А ведь ему было что терять. В Туле его боготворили.

Но когда новичок Премьер-лиги «Арсенал» во главе с Аленичевым обыгрывал дома «Спартак» Мурата Якина, группа фанатов красно-белых вывесила баннер: «”Арсенал” – работа, ”Спартак” – жизнь. Дмитрий, пора домой!»

Вот и он думал так же. Может, чуть поторопился. Может, не хватило еще одной промежуточной стадии – крепкого, среднего клуба Премьер-лиги. И до «Спартака» дело дошло бы как раз к тем самым сорока пяти, которые загадывал тренер.

Но могло ведь и не дойти вовсе. Эта мысль и не позволила Аленичеву сказать «нет». Он решал сердцем. А правильно ли – как знать? Сердцу-то не прикажешь.

А пока вновь дадим слово Аленичеву – для подробного и, по-моему, искреннего рассказа об этих четырнадцати месяцах. Об этой маленькой жизни.

* * *

Если бы вернуться в 2015-й и снова встать перед выбором – возглавить «Спартак» или нет, – однозначно сделал бы это. Неоднократно говорил, что это была моя мечта. Много лет играл за красно-белых и выиграл немало. Честно говоря, надеялся на более долгое пребывание в качестве главного тренера.

Но когда шел, понимал – любая значимая осечка дорого мне обойдется. Учитывая прошлое, когда почти каждый год в «Спартаке» менялись тренеры, четко осознавал, что меня это тоже скорее всего ожидает, что терпеть никто не будет. Год – это мало, конечно. Рассчитывал выиграть с командой чемпионат или хотя бы Кубок.

Однако прекрасно понимал, что Леонид Федун взял меня не столько по собственному желанию, сколько под давлением общественного мнения. Не видел у него особого желания меня назначать. Тем более что его зять Юхан Гераскин спал и видел на посту главного тренера Курбана Бердыева.

Не думаю, что на отношении Федуна ко мне сказывалась старая история с интервью «Спорт-Экспрессу» «Старков – тупик для ”Спартака“». С тех пор прошло слишком много времени, и тут уже работали другие факторы. С Александром Петровичем, кстати, мы больше никогда не виделись.

Несмотря на все это, пошел в «Спартак». Потому что мечтал тренировать красно-белых и просто не мог отказаться. Думал: а вдруг такой возможности больше не будет никогда? И надеялся, что смогу переломить ситуацию, переубедить владельца «Спартака». Три года проработал в «Арсенале», и, наверное, можно было взять кого-нибудь из серединки Премьер-лиги, накопить опыта. Но исходил из того, что в «Спартак» два раза не зовут.

Не так давно узнал о существовании Заремы Салиховой, и мне рассказали, что она в интервью Ксении Собчак, оказывается, сказала тогда Федуну: мол, у Аленичева – прямой пробор и волосы сальные, и брать меня в «Спартак» нельзя – ничего не получится. Воспринял все это с улыбкой. Нам с ней никогда не доводилось общаться, и в период работы в клубе я вообще не был в курсе, что такой человек есть.

Слышал, что в конце первого сезона Леонид Арнольдович в одном из интервью возложил ответственность за мое назначение на генерального директора Сергея Родионова. Наверное, Сергей Юрьевич как один из выдающихся спартаковцев сыграл в нем определенную и, может, даже важную роль, но в «Спартаке» решающее слово всегда за Федуном. Так что назначил меня все-таки он.

Скажу спасибо и вице-президенту Александру Жиркову, который был на той встрече с Федуном и его помощниками, после которой меня решили назначить главным тренером. На мой взгляд, он проделал очень хорошую работу, за которую ему благодарен. Он отвечал за финансовую составляющую трансферов на вход и продажи ненужных футболистов. Одной из его важнейших задач было не дать разгуляться агентам, которые любят нажиться на таких командах, как «Спартак». Александр Николаевич этого сделать не позволил, был абсолютно прав, и показательно, что именно по итогам его работы красно-белые стали чемпионами.

Когда я шел в клуб – знал, что там происходит. Для меня первой задачей было почистить команду. С тем составом, что был, и с тем, что творилось в команде – а там были различные группировки, – ни о каком максимальном результате сразу не могло быть и речи. Но проговаривали и ставили мы высшие цели, потому что по-другому в этом клубе просто не может быть.

Первый год рассматривал как переходный – необходимо было убрать футболистов, которые деградировали. Поэтому сразу расстался с довольно большим количеством игроков. На места ушедших нужны были новые, те, кто поведет команду вперед. Что и было сделано. Благодарен руководству и за то, что выполнили обещание, которое дали при заключении контракта, – что никогда не будут вмешиваться в выбор состава. Ни Федун, ни кто-либо другой ни разу этого не делали.

Летом после первого сезона я пригласил в «Спартак» Фернандо, по поводу которого, кстати, у меня с Леонидом Федуном были небольшие разногласия из-за стоимости бразильца[17]. Но сумел его убедить.

Помню первую тренировку Фернандо. Да, он приехал с лишним весом. На занятии мы разделились на две группы. Одна играла в «квадрат», шесть на шесть с одним нейтральным. Этим нейтральным поставил Фернандо. Тому, кто не видел, в это будет трудно поверить, но минут за двадцать, играя в два касания, он не потерял ни одного мяча. Мы были ошарашены. И подумали: а если он еще и пять лишних килограммов скинет, что будет? И когда скинул – показал всем, кто такой Фернандо.

Купили мы и Зобнина, который тогда был в очень хорошей форме. Рома с огромным удовольствием принял мое предложение, контракт с ним подписали в считаные дни. То есть к сезону-2016/17 собрали боеспособный коллектив. Мне было очевидно, что чемпионат выиграем либо мы, либо «Зенит». И это произошло – но уже без меня. После АЕК случилось то, что случилось.

* * *

Работая в Туле, знал, что интерес в «Спартаке» ко мне есть. Несмотря на то что «Арсенал», с которым мы годом ранее вышли в Премьер-лигу, теперь из нее вылетал, разговоры ходили. Меня лоббировал ветеранский совет, который тогда существовал в клубе – Олег Романцев, Георгий Ярцев, Евгений Ловчев. Они доносили свои мысли до Леонида Арнольдовича, говорили, что нужен бывший спартаковец.

Потом мне позвонил Ярцев, сказал, что меня в клубе хотят видеть, познакомиться, послушать мое видение игры «Спартака». Так и встретились – Федун, два-три его помощника и я. Представил программу, обозначил цели, к которым надо стремиться. Но для этого, повторяю, нужно было избавиться от некоторых футболистов и приобрести других под мое видение. С чем он сразу согласился, что мне понравилось. Потому что бывают случаи, когда тренеру навязывают игроков, которых тот не хочет.

Здесь такого не было. Состоялся хороший, конструктивный разговор примерно на час. Пожали руки, и через два дня подписал контракт на три года. Это правда, что в нем не было отступных в случае увольнения клубом. Вернее, были, но небольшие – в случае отставки мне должны были выплатить три месячных зарплаты. О деньгах много не думаю, для меня главное – футбол. И «Спартак». Зарплата, кстати, была меньше миллиона евро – не знаю, платили ли такую еще кому-то в этом клубе…

Конечно, понимал, что у меня есть серьезные конкуренты, и про того же Бердыева слышал и читал. Но меня мало интересовали все подводные течения. Хотелось работать со «Спартаком» – и такая возможность появилась.

Официально оформлять Олега Ивановича или Георгия Александровича в наш штаб не было необходимости по той простой причине, что у меня была возможность каждый день разговаривать с ними по телефону, а иногда – встретиться и обсудить текущие вопросы. Они мне и сами говорили: «Дима, в любое время звони!» Не стеснялся частенько это делать. И видеться тоже.

Поэтому не принимаю критиков, говоривших о том, что нашему штабу в том сезоне не хватало опыта. А кого надо было брать? Как строить тренировочный процесс и доносить свои идеи до футболистов – мне было понятно. По нюансам же советовался с Романцевым и Ярцевым.

Кстати, разговоры о якобы конфликте между моими помощниками Егором Титовым и Дмитрием Ананко, из-за которого последнему пришлось уйти, – неправда. Ананко ушел не по этой причине – просто было решение президента поменять тренера по обороне на иностранного специалиста. И меня просто поставили о нем в известность.

Так, по стечению обстоятельств, мы и пригласили Массимо Карреру. У меня есть связи в Италии, сам там поиграл, многих знаю. Позвонил влиятельным людям и обозначил, что мы ищем итальянского специалиста по обороне. Сначала предложили Алессандро Несту, но он работал в США и не смог. Были еще два кандидата, и, по-моему, четвертой назвали фамилию Карреры. Помнил его по «Ювентусу», мы играли друг против друга – например, на «Локомотиве» в 1993 году.

Мне дали его номер – он тогда был на чемпионате Европы в расположении сборной Италии, помогал Антонио Конте, – и я позвонил.

– Массимо, интересно ли тебе такое предложение? Если да, то готов прилететь к тебе.

– Да, можем переговорить, – ответил Каррера.

И мы с Родионовым полетели в Лион. После одной из игр встретились в гостинице втроем.

Изначально переговорили с Леонидом Арнольдовичем по условиям – и, исходя из этого, сделали ему предложение. Сперва условия «Спартака» Массимо не устроили. На следующий день немножко улучшили финансовую часть и договорились. Уже после Евро Каррера прилетел в Москву и подписал контракт.

Говорили с ним по-итальянски. Почти каждый год бываю в отпуске в Италии, общаюсь по телефону с друзьями из этой страны, дома смотрю некоторые телепередачи на итальянском. Язык достаточно легкий, и за два года в «Роме» и «Перудже» выучил его и не забыл.

Поражаюсь нашим иностранцам, кое-кто из которых даже принял российское гражданство. Тот же Марио Фернандес десять лет отыграл в России, но язык так и не выучил! В то время как у меня в контракте с «Ромой» было прописано: три раза в неделю – изучение языка. В течение двух лет занимался с профессором. Основы выучил, а потом общение с итальянцами дало плоды.

* * *

Приятно слышать слова тогдашних спартаковцев, в частности Дениса Глушакова, что чемпионскую команду набирал я и это – тот самый «багаж Аленичева». Возможно, это прозвучит нескромно, но так и было. Набирал состав под свое видение футбола и к началу сезона-2016/17 был им удовлетворен по каждой позиции. Тот же Фернандо провел сумасшедшее время в «Спартаке», болельщики его полюбили. Это был стержень команды, он исполнял все!

Когда его брали, был выбор между Фернандо, Лассана Диарра и еще одним игроком из Кот-д’Ивуара. Во-первых, я позвонил Винченцо Монтелле, с которым играл в «Роме», узнал его мнение – ведь он тренировал Фернандо в предыдущем сезоне в «Сампдории». Он сказал, что это отличный футболист, дал ему подробную характеристику. Диарра – тоже большой мастер, но по нему у меня были сомнения из-за возраста и травм. В общем, выбрал Фернандо и не без труда, но смог настоять на его кандидатуре перед владельцем клуба.

А годом ранее по новичкам сразу не все заладилось. Например, очень хотел вернуть из «Терека» спартаковского воспитанника Олега Иванова – футболиста как раз с тем игровым интеллектом, который был мне нужен. Но руководство не пошло мне навстречу.

Конечно, многого в прессе не рассказывал. Думал так: если открою какие-то вещи, болельщики возмутятся, начнутся скандалы, баннеры, просьбы к руководству. Хотелось работать в более спокойной обстановке. Прекрасно понимал, что сезон нужно было как-то доиграть. Что есть группа команд сильнее «Спартака» и даже в тройку попасть будет сложно. А вот в межсезонье закончим перестройку – и в следующем сезоне у нас уже будет все, чтобы решать другие задачи.

Когда пришел, прекрасно понимал, что поначалу придется в основном играть с теми, кто есть. Настроил себя так, потому особо и не нервничал, что новичков мало, и не жаловался на это в прессе. Конечно, было неприятно, но сезон пережил, и на второй уже появились дополнительные силы.

Конечно, у каждого тренера – своя философия, и у нас с Муратом Якином, который до меня возглавлял «Спартак», она очень разная. Но не хочу жаловаться, что нашему штабу во многом пришлось менять привычки игроков. Наоборот, когда познакомился с командой и рассказал ей о своих идеях, показалось, что ребята восприняли мои мысли с энтузиазмом.

Когда тренировал «Арсенал» и мы, новички Премьер-лиги, в Туле обыграли «Спартак» 1:0, после финального свистка подошел к Диме Комбарову, с которым давно были прекрасно знакомы, и спросил:

– Как же вы нам умудрились проиграть?

Он зло ответил:

– Да надоело уже!

Слова отчаяния от опытного футболиста – признак того, что в команде что-то не так. Ребятам хотелось перемен!

Отличные отношения у нас сложились с Промесом. Помню, после поражения в первом круге от ЦСКА дня за два-три до следующей игры в Перми он где-то погулял, и его увидели. Руководство попросило наказать Квинси и не ставить в стартовый состав. Вызвал его, поговорил, он извинился. И тогда я откровенно ему сказал:

– Меня просят, чтобы тебя не было в стартовом составе, но поступлю наоборот. И твоя задача – сам понимаешь какая.

В итоге он сделал дубль, забил победный гол, подбежал ко мне и обнял. Да, непростой парень, но разве звезды бывают простыми? Недавно встретил его в аэропорту. Они чартером летели на Суперкубок, а мы – на матч ветеранов «Зенита» и «Спартака». Обнялись с ним.

– Ну что, в Суперкубке забьешь?

– На сто процентов! – ответил он.

Не сдержал слово. Зато победный гол в финале Кубка в ворота «Динамо» забил!

Там, на матче ветеранов, мы последний раз виделись с Георгием Александровичем Ярцевым. 8 июля 2022 года в раздевалке сидели вместе, шутили. Как обычно, Саныч пачку сигарет до игры выкурил, пачку – после. Кофе, сигареты… Сколько раз говорил ему: «Георгий Александрович, бросайте!» – «Нет-нет, Дима, я уже не могу!»

Все те два дня в Санкт-Петербурге мы постоянно общались. И когда через несколько дней Влад Радимов первым мне написал, я даже не смог ответить. И потом посыпалось – от Титова, Тихонова…

Тяжело. Мы ведь с Ярцевым были знакомы с 1994 года. Почти тридцать лет. Никогда не забуду, как наш «пионеротряд» под его руководством золото 1996-го выиграл. Это было нечто! Никто в него не верил. Критиковали, говорили, что выше шестого-седьмого места не будем. Но у него такой характер! На каждой тренировке говорил нам:

– Ребята, докажите им обратное!

Как отец нам был. И когда на прощании в спартаковском манеже многие ко мне подходили, просили произнести слова на церемонии прощания, я Тихонову сказал:

– Андрей, не могу. Иди, скажи сам…

И телевизионщикам отказал, сил не было. До сих пор не могу поверить.

* * *

Некоторые поражения переносил тяжело. Помню, например, 0:3 в Краснодаре от «Кубани», которая шла внизу таблицы. Перед тем матчем я команду чуть ли не на неделю на базе закрыл. Думал, что встряхну игроков, но ошибся. Может, стоило их, наоборот, в день игры собрать. Как и у всех тренеров, у меня бывали болезненные поражения, после которых не спишь ночь напролет, анализируешь, что сделал не так.

«Спартак» – клуб с высочайшей требовательностью болельщиков, поэтому иногда упрекали и за победы. Правда, только сейчас услышал, что после домашних 1:0 с «Ростовом», когда соперник заканчивал матч вдевятером, Федун досрочно ушел со стадиона, сказав, что это – неспартаковский футбол. Но пусть те, кто возмущался нашей оборонительной игрой, поднимут состав и посмотрят, кто у нас играл в группе атаки и кто был в запасе. У меня не было другого выхода!

«Кубань» была как раз после этого. А затем мы едва не обыграли дома «Зенит» – на последних минутах Артем Дзюба сравнял. Конечно, было жалко, что в концовке пропустили. Тогда получил травму Сальваторе Боккетти, и доктор за пределами поля очень долго ему голову перебинтовывал. В это время Дзюба, оставшийся без такого опекуна, и забил.

Вообще, срываюсь редко, но тогда накричал на врача команды. Нет, о его увольнении не могло быть и речи. Быстро остываю. Могу покритиковать, но никаких оскорблений. И тем более кадровых решений после одного такого эпизода не принимаю. И матом при команде не ругаюсь. Могу выругаться в окружении тренерского штаба, играя в карты, но при футболистах – исключено.

Дзюба… У болельщиков «Спартака» с ним свои отношения. Прекрасно их понимаю – воспитанник «Спартака» ушел к главному сопернику. Но какое отношение к их позиции имею я? У нас с Артемом всегда был хороший человеческий контакт, и после тех 2:2, когда он сравнял счет, я подошел, обнял его, мы поговорили. И сам он вел себя по отношению ко мне так же. Уже когда я тренировал «Енисей» и мы приехали на последнюю игру чемпионата в Санкт-Петербург, он перед игрой подбежал, обнял, спросил, как дела.

Нашумела история, когда я по просьбе Артема взял его в самолет после матча второго круга, который мы проиграли в Питере 2:5. Никто из игроков не был против. Он попросился, я разрешил. На чисто человеческих отношениях. И критику в свой адрес в связи с этим не понимаю и не принимаю.

Пусть она останется на совести болельщиков. А мне было приятно узнать, что, например, Симонян в этом вопросе на моей стороне. Все знают, что Никита Павлович – образец джентльменства в футболе. И мы с ним мыслим одинаково. Скажу так: если бы я был в «Спартаке», когда Дзюба уходил, то сделал бы все возможное, чтобы он остался. И в атакующих действиях команды сделал бы ставку на него.

* * *

Все знают меня как спокойного, уравновешенного человека, что никогда на игроков грубо не ругаюсь. Но это не говорит о том, что не могу быть жестким. Те, кто видит меня на публике, не знают меня в раздевалке. Если надо – могу завестись. Так что у многих болельщиков обо мне обманчивое мнение. Когда, например, вопрос касается нарушения дисциплины, то… Аленичева многие не видели.

О мифах про «ОПГ ”Ромашка“», конечно, был наслышан. На деле же увидел только то, что русские далековато от иностранцев, и это не дело. Как можно работать в такой обстановке? Вспоминаю себя игроком в «Спартаке», в «Порту» – везде был коллектив. Если не будет сплоченности – о результате можно и не мечтать. Нужно было это искоренять.

Но не значит, что надо было этих легионеров убирать. Потому что, например, Таски считаю очень сильным игроком. Да, Сердар был подвержен травмам, но, когда находился в хорошей форме, для российского чемпионата это был топ-защитник. Были там определенные семейные обстоятельства, не смог его удержать, и зимой он ушел в аренду в «Баварию». Конечно, на его место нужно было найти замену, и время позволяло. Но, к сожалению, центрального защитника мне не дали. А на следующий сезон Таски вернулся и был основным защитником в чемпионской команде.

И Хурадо бы с удовольствием оставил. Отличный полузащитник! По-футбольному интеллигентный, с высоким техническим оснащением. Три раза с ним разговаривал, но он ответил, что по семейным обстоятельствам должен уехать. Хотя ему все нравилось, русские ребята к нему с уважением относились.

Многие вопросы решались клубом без меня. Например, по Роману Широкову. Когда у него на счету было 14 матчей в чемпионате, руководство четко дало мне понять, что больше ему играть нельзя, поскольку с 15-м матчем он получит автоматическое продление контракта. А его «Спартак» переподписывать не хотел.

Вот эта история – не придуманная, все так и было. Узнав об этом, я сразу же с Ромой переговорил и прямо объяснил. Он ответил, что все прекрасно понимает и надо делать так, как будет лучше для «Спартака». Сам я считал, что Широков нам бы еще помог, говорил руководству: «Может, найдете компромисс, какие-то корректировки в контракте сделаете?» Но все уже было решено.

Конечно, меня могли уволить по ходу сезона. Такая опасность в «Спартаке» присутствует всегда. Помню совещание в офисе «ЛУКОЙЛа» за три тура до конца осенней части чемпионата. Леонид Арнольдович поставил задачу взять максимальное количество очков в этих трех играх. Что будет в противном случае, прямо не прозвучало, но контекст был ясен. В итоге взяли семь очков, сыграв вничью с «Рубином», – но футбол показали отличный. Поэтому Федун и сказал:

– Все хорошо, работаем дальше.

Меня очень разозлила первая весенняя игра с ЦСКА, которую мы по счету проиграли вроде не особо убедительно, 0:1, но на самом деле сыграли безобразно. На песке в Химках не было никакого футбола, но было очень неприятно. Весну начали не очень, но потом раскочегарились.

Смешанные эмоции оставил матч в Санкт-Петербурге. Первый тайм с нашей стороны, выигранный «Спартаком» 2:1, получился просто фантастический. Играли в свое удовольствие, и именно такой мне хотелось видеть нашу команду постоянно. Попов и Глушаков забили голы после отличных комбинаций.

Но вышли после перерыва и сразу пропустили. Растерялись, не сумели собраться и рассыпались. К сожалению, все получилось закономерно. И не буду кивать на не назначенный судьей Вилковым пенальти при 2:1. Да, могло стать 3:1. Но мы точно так же могли пропустить сразу после перерыва и проиграть, например 3:6.

После ухода Таски часто ставил Граната, а шанс проявить себя молодой паре центральных защитников Кутепов – Пуцко дал только на финише сезона. Исходил из того, кто лучше готов. Конечно, при прочих равных играли бы молодые, но по тренировкам большую часть весны ситуация была иной. Кутепов с Пуцко очень хорошо вышли против «Локомотива», когда мы выиграли 2:0, и это меня порадовало. К сожалению, в больших защитников они так и не выросли, хотя у Ильи был прекрасный чемпионат мира-2018 рядом с Сергеем Игнашевичем.

В концовке сезона мы прилично разыгрались. Прекрасно понимали, что загнаны в угол и деваться уже некуда. Любая ничья в нескольких последних турах – и с большой долей вероятности мы не попадем в еврокубки. Ребята молодцы, выложились без остатка. Все понимали, что при невыходе в Европу мы и от болельщиков получим, и от руководства, и сами себя лишим международных матчей. Но думается – и по сей день уверен в этом, – что при шестом месте вторую попытку мне бы не дали.

Когда, выиграв четыре матча подряд всухую, мы заняли пятое место и попали в еврокубки, то выполнили задачу, которую перед нами накануне сезона поставил Федун. Тем не менее он сказал, что такое место – позор для «Спартака». Глобально это так, но…

Это стало лишним напоминанием о том, что мне стало ясно сразу, как только пришел в «Спартак»: работаю до первой ошибки. Учитывая эмоциональность Леонида Арнольдовича и читая многие его предыдущие высказывания – не удивился.

В раздевалку после матчей он в том сезоне заходил крайне редко. Но после заключительной домашней игры с «Тереком», когда мы выдали серию из четырех побед с общим счетом 9:0 – зашел.

* * *

Перемены, которые происходили во время летнего трансферного окна-2016, меня в основном радовали. Фернандо, Зобнин… За рекомендацию Фернандо спасибо спортивному директору Дмитрию Попову, который, впрочем, ушел из «Спартака» перед самым матчем с АЕК. Это не стало для меня шокирующей новостью, был в курсе, – но ни на мои позиции, ни на команду не повлияло. У футболистов совсем другие задачи, а меня назначал не Попов, и связки спортивный директор – главный тренер, как, допустим, недавно в «Динамо» Бувач – Шварц, у нас не было.

К Зобнину, чье «Динамо» тем летом вылетело из Премьер-лиги, лично советовал присмотреться Леонид Арнольдович. Тут наши мнения полностью сошлись.

Карреру, отвечавшего за защитников, ни в какие жесткие рамки не ставил. Во время практических занятий на час отдавал защитников ему, Егор занимался группой атаки, а я все это подытоживал. Не считал правильным ограничивать Массимо, тем более что он обладал таким колоссальным опытом игры за «Ювентус» при лучших тренерах мира того времени.

Работать с Каррерой было интересно. Это значимая фигура для итальянского футбола. И в том, что «Спартак» выиграл золото чемпионата России, в котором не побеждал шестнадцать лет, его заслуга очень велика. Он импульсивный, эмоциональный – и это передавалось ребятам, которые рубились на футбольном поле до конца. Сколько голов на последних минутах было забито! Это и от характера Массимо исходило.

Тем же летом мы усилили штаб Романом Пилипчуком, сделав это по рекомендации Родионова. Пилипчук занимался методической работой, которая нам была необходима, и тоже здорово помог «Спартаку» стать чемпионом. Разговоры о том, что я его не особо подпускал к тренировочной работе, поскольку его приглашение было не моей инициативой, – неправда. Прежде чем принимать решение, мы все вместе его обсудили. И в полноценную работу Роман включился сразу.

Слышал о том, что Каррера и его штаб после моей отставки команду здорово гоняли и игрокам такой режим тренировок на первых порах давался непросто. Но он все-таки итальянец, так что меня это не удивляет. У Фабио Капелло в «Роме» приходилось бегать очень много, а у Жозе Моуринью в «Порту» – в два раза меньше. Разные подходы! Так и здесь. При Аленичеве было больше работы с мячом, при Каррере – больше беговой работы.

При этом не думаю, что в первом моем сезоне ребята не были готовы физически. Наоборот, где бы ни работал с Олегом Саматовым, многие футболисты жаловались, что он перебарщивает с нагрузками. Но я ему доверял и не жалею об этом. Сейчас он при деле, работает в Хабаровске.

Капитаном команды перед вторым сезоном стал Денис Глушаков, которого за явным преимуществом выбрала команда. Мне и самому этого хотелось. Капитанская повязка добавила ему сил и ответственности. Такой выдающийся сезон Денис провел благодаря трудолюбию, мастерству и в какой-то мере благодаря капитанству.

Перед началом сезона думал, что сейчас будем рвать и метать. Команда по именам, по взаимозаменяемости, по заполненности каждой позиции подобралась сумасшедшая. Джано был в прекрасной форме. Не будь он подвержен травмам, все матчи играл бы в основном составе. Так здорово начал мой второй сезон! Сделал дубль в ворота «Арсенала», забил на Кипре АЕКу, а мог бы и три забивать. И вообще тот матч, несмотря на жару, должны были легко выигрывать – моментов было море. Но растранжирили их, позволили сопернику сравнять – а дома случилось то, что вы знаете.

* * *

Несмотря на то что с АЕКом сыграли на выезде 1:1, я отдавал себе отчет, что дома будет нелегко. У них было восемь испанцев – да, не самого высокого уровня, но это тоже заставляло задуматься. Когда играл, сам часто говорил себе: «На выезде сыграли вничью – значит, дома на одной ноге обыграем». Но бывали случаи, когда все шло не так.

Помню, за день до игры думал, что нужно до ребят весь этот собственный опыт донести, чтобы ни у кого не было шапкозакидательских настроений. Мы были просто обязаны обыгрывать эту команду! Но не достучался. Значит, моя вина. К тому же из-за небольшого повреждения не поставил с первых минут Глушакова, нового капитана, человека, который вел за собой. Может, стоило рискнуть.

Нельзя сверху вниз на соперника смотреть! При любых обстоятельствах. Вот играешь, допустим, за сборную против Италии, возвращаешься – а у тебя через три дня условная «Тюмень». Как Романцев может меня настроить? Все равно мысль в голове сидит. И здесь мы столкнулись с тем же самым. Разница в том, что тогда еще можно было на одной ноге кого-то обыграть, а сейчас нет. Ну, и Олег Иванович слова подобрать умел, а мне, выходит, это не удалось…

Пропустили мы в самой концовке. Проиграли команде с Кипра в первом еврокубковом матче на новом спартаковском стадионе. Зобнин говорил потом, что по моей речи в раздевалке после матча футболисты поняли, что я ухожу. Точно помню: тогда, в раздевалке, еще ничего не знал. Но догадывался.

На следующий день вызвали в офис клуба. Состоялся разговор с Александром Жирковым, который объяснил позицию «Спартака». С Федуном тогда не пообщались. Потом уже увиделись на жеребьевке финальной стадии ЧМ-2018[18], нормально поговорили, никакого осадка не осталось.

Федун говорил в прессе, что уволил меня не из-за АЕК, а поскольку я «потерял нити управления коллективом». У меня были совершенно другие ощущения. Уже говорил, что предвкушал отличный сезон и борьбу с «Зенитом» за золото. Может такое быть, когда ты потерял нити управления? Или вот обыграли в первом туре чемпионата Тулу 4:0, Федун пришел в раздевалку, мы хорошо пообщались, он поздравил с удачным началом. А через три-четыре дня, выходит, уже «потерял нити управления». Это Леонид Арнольдович…

К тому, что Родионов, обещавший уйти вместе со мной, подал заявление об уходе, но остался после того, как Федун его не подписал, отношусь абсолютно спокойно. И даже положительно. Сергей Юрьевич правильно сделал, что остался, и его богатейший опыт и знание процессов в команде помогло ей в дальнейшем. Чемпионом «Спартак» стал при генеральном директоре Родионове, и это говорит обо всем.

* * *

В том сезоне все срослось. И коллектив был великолепный, и Массимо ему эмоций придавал, и соперники теряли очки и переживали трудное время, и самому «Спартаку» часто везло. Столько очков в концовках – это, безусловно, характер, но и удача тоже. Не говорю, что это плохо. Чемпионом без фарта тоже не стать!

Почему-то некоторые болельщики очень остро отреагировали, когда осенью меня спросили об игре «Спартака» при Каррере, и я ответил: «Не то». Но это не говорило о том, что это плохо! Просто симпатизирую другому стилю. А Массимо, может, мой стиль не нравится. Это нормальное явление. Сейчас смотрю на «Ливерпуль» – супер! На «Манчестер Сити» – супер! А ведь они играют в очень разный футбол!

Переключаю на Италию: «Ювентус» – не очень. На Испанию – «Атлетико» вообще смотреть не могу. Не включу, например, трансляцию матча «Атлетико» – «Хетафе». Но если «матрасники» становятся чемпионами, мне и в голову не придет сказать, что это плохо. Может, для лучшего выражения мысли надо было сказать не «не то», а «не мое».

Но долгожданное чемпионство тогда было счастьем при любом стиле – в том числе и для меня. В первую очередь я был очень рад за болельщиков, многие из которых, молодые, вообще не видели «Спартак» с золотыми медалями, а те, кто постарше, забыли, как они выглядят. Кто-то даже и отвернулся от команды…

Конечно, понимал, что на месте Массимо мог оказаться я. Но радости эта мысль не отравляла. А то ведь сколько лет спартаковские болельщики приходили на работу в офис или на завод, в университет или школу учиться, а там армейские и зенитовские постоянно их травили. Но пришел и на улицу «Спартака» праздник!

С Каррерой мы во время чемпионского сезона встречались два раза. Сначала – зимой в Эмиратах, где «Спартак» проводил сборы. Он был с семьей, и мы оказались в одном ресторане. Минут пятнадцать поболтали. А потом – весной, на дне рождения у министра иностранных дел России Сергея Лаврова, болельщика «Спартака». Он отмечал его футбольным матчем в спортивном центре МЧС, куда пригласил ряд спартаковцев, включая Массимо. Поиграли друг против друга и тоже очень доброжелательно пообщались.

Но давно уже не виделись и не разговаривали. Он уехал сначала в Грецию, потом в «Бари»… Связь пока потерялась. Но не вижу никаких противопоказаний тому, чтобы она восстановилась. Ничего плохого ни о неделях нашей совместной работы, ни о последующем времени сказать не могу. Кто-то кого-то с чем-то не поздравил или сделал это не вовремя… Все это подогревали СМИ. Никаких конфликтов между нами не было.

В конце чемпионского сезона в интервью «Спорт-Экспрессу» я сказал, что не возьму золотую медаль, даже если предложат. Потому что есть Каррера, его помощники и футболисты, которые провели выдающийся сезон, я же ни при каких обстоятельствах эту награду не заслужил. Но так вышло, что через какое-то время мне ее все-таки отдали. Привез ее посредник, называть которого не хочу.

Неудобно было отказываться и возвращать. Спасибо руководству «Спартака» за эту медаль, но считаю, что сказал все правильно. Я же всего одну игру провел против тульского «Арсенала». Можно, конечно, говорить, что ушел, когда команда шла на первом месте, поэтому медаль и дали, ха-ха!

* * *

Вот только было неприятно, что вскоре после такого прекрасного сезона опять началось то, что было раньше. Надо было, наоборот, ухватиться за эти победные эмоции и продолжать в том же духе. Нет, опять скандалы пошли. Думаю, что ответственность за это несет главный тренер.

Наслышан о том, что он связался с двумя агентами, попал под их влияние. Лично у меня агентов никогда не было, нет и не будет. Да, в Италии был Джованни Бранкини, но за границей без агента тяжело, особенно легионеру. А в России их у меня не было никогда. А Массимо решил, что здесь тоже нужны тесные связи такого рода. И, видимо, прогадал.

Тем не менее к нему еще долго сохранялось иное отношение руководства, чем было ко мне. Учитывая эффект чемпионства, понять это можно. Если бы я проиграл 0:7 «Ливерпулю», меня уволили бы еще до пресс-конференции. Однозначно! Массимо же простили, и в следующем туре «Спартак» разгромил ЦСКА.

Но со следующей весны все уже шло по наклонной. По тем или иным причинам тренеры в «Спартаке» надолго не задерживаются. В последнее время их меняют уже раз в полгода. Безобразие! Ну, раз поменяли, ну, два. Но на дворе 2022-й, и за четыре последних года в команде работает уже седьмой главный тренер. Это как вообще? Как можно создать команду за полгода?

Дайте тренеру время, карт-бланш, игроков под его видение. Почему мне нравилась связка Гинер – Бабаев в ЦСКА? Они всегда доверяли тренерам! Что, Слуцкий и Гончаренко не проигрывали? Но надо понимать: не бывает тренеров без поражений. Гинер мог вызвать их (а раньше – Газзаева) на разговор, спокойно объяснить, чего он хочет. В «Спартаке» же начинается совсем иное: чуть что – и баннеры против того или против другого на трибунах появляются…

Из тех тренеров «Спартака», которые за последнее время промелькнули перед глазами, нравился Руй Витория. Мне вообще симпатичны португальские тренеры, потому что играл у них и против них, знаю их философию. Футболисты у них мало бегают, зато хорошо бегает мяч. Весь тренировочный процесс построен на работе с мячом.

И Романцеву этот специалист нравился, не случайно Олег Иванович перед ответным матчем с «Наполи» вышел на кромку поля его поприветствовать и пожелать удачи. Не к каждому, поверьте, он бы так подошел! И Неаполь два раза в итоге обыграли, и из сложнейшей группы Лиги Европы вышли. Да, в чемпионате дело шло плохо. Но нанять тренера, получить от него сразу же результат в еврокубках – и тут же уволить… Где логика?

Сейчас у меня в тренерской деятельности пауза. Мне просто неинтересно работать там, где нет задач. Не скрываю, что после «Енисея» мог бы уже работать чуть ли не на следующий день. Но бороться за выживание или болтаться в середине таблицы мне неинтересно. Будет хороший проект со стабильным финансированием – пойду. А работать в клубе, где по четыре месяца зарплату задерживают, а ответственным за результат буду я… Проходил уже. Не в «Спартаке», конечно.

В Красноярске довелось поработать с Александром Соболевым, одним из лидеров нынешнего «Спартака». Саша – достаточно непростой человек, и ему от меня иной раз доставалось. У него иногда проявлялась звездная болезнь. Забивает гол – и вот уже расслабленность, вальяжность. Тогда я его сразу предупреждал:

– Саша, будешь сидеть на скамейке. Рядом со мной.

Так и бывало, даже не раз.

Потом он понимал, что на футбольном поле все-таки лучше, чем рядом с главным тренером. А то, что в «Спартак» попал и заиграл в нем… Мне думалось, что в Премьер-лиге выступать он будет, но в командах ближе к середине таблицы, а никак не в «Спартаке». А он – молодец! Заслужил трудолюбием то, что сейчас имеет. У него отличный шанс заиграть, нужно только доказывать! Хотя и конкурент в лице ямайца Николсона – сильный.

Из того времени во главе «Спартака» кое-что мне извлечь удалось. Конечно, главным образом это была огромная радость, несмотря на то что пребывание получилось таким скоротечным. Ведь работа главным тренером красно-белых – это было то, о чем много лет мечтал. Тем более – на новом стадионе.

А еще – вот что: жизнь продолжается, даже при той или иной неудаче. И, если бы Федун предложил – вернулся бы в «Спартак». У меня с ним никаких разногласий нет. А то, что порой критикую его, – ну а что, нельзя человека покритиковать? Мы же все люди, все порой ошибаемся! То, что он раз в полгода тренеров меняет… Каждый тренер должен быть к этому готов. И просто пытаться работать на полную, чтобы не дать повода так с ним поступить. Как говорил классик, делай что должно, и будь что будет.

Конечно, мне хотелось бы получить вторую попытку в «Спартаке». И если такое случится, то обязательно выиграть золотые медали. Хотя, учитывая то, что бразильцы из «Зенита» не уезжают, а наоборот, прибавляются и подписывают новые контракты, «Спартаку» и другим командам РПЛ в ближайшем будущем будет очень трудно с ними конкурировать…

* * *

Ведь вот что занятно: в пору тренерской молодости он постоянно говорил о мечте возглавить «Спартак», но не помню, чтобы хоть раз заявил о мечте стать с ним чемпионом или чего-то добиться в еврокубках.

Нет, понятно, что это имелось в виду по умолчанию. Но есть ощущение, что Аленичев до такой степени мечтал именно стать главным тренером «Спартака», что в то время на него свалилось слишком много счастья. И он не смог его до конца переварить.

Ему однозначно не хватило второго сезона, чтобы построить свой «Спартак». Но в первом иногда казалось, что он ведет себя добрее и покладистее, чем нужно в его положении. Мы не видели того Аленичева, который, когда был в чем-то убежден, пробивал лбом любую стену. Как с интервью «Старков – тупик для ”Спартака“», которое стоило ему игровой карьеры. Как с демонстративной поездкой дублем «Арсенала» на выездной матч с ЦСКА, когда он счел, что команды разной степенью влиятельности играют по разным правилам и нужен демарш, чтобы что-то изменить.

Может, я не прав – но мне казалось, что с Федуном нужно жестче охранять свою тренерскую территорию. Чаще показывать зубы и требовать.

«Очень интеллигентный» – так характеризовали его спартаковские игроки. Он и слова матом-то им не говорил. Такое отношение, увы, понимают не все.

Факт, что его тренерская жизнь в «Спартаке» оказалась слишком короткой, и лично мне это – очень обидно.

Будет ли реинкарнация?..

У него, даст бог, много лет впереди, чтобы это узнать. Ведь 20 октября 2022-го ему исполняется всего пятьдесят. Для тренера, если только это не уникальный Романцев, – возраст расцвета.

Роман Павлюченко. «В жизни играл для двух тренеров – Хиддинка и Федотова. А подлого человека Старкова однажды хотел треснуть по башке»

Дверь в его просторный дом в лондонском предместье Чигвелл, неподалеку от тренировочной базы «Тоттенхэма», мне открыла Кристина, четырехлетняя тогда дочка Павлюченко. И незамедлительно… подала ручку для поцелуя! Когда я рассказал об этом Роману и Ларисе, они долго хохотали: «Мы ее такому не учили! И где только подсмотрела, в какой телепрограмме?»

Их жизнь в Англии на стыке нулевых и десятых была размеренна и спокойна. Но память о Москве и «Спартаке» Роме не затуманит никакой Альбион. Из двухчасовой беседы я понял: за пять с половиной лет красно-белые цвета оставили в его жизни огромный след.

Если честно, поначалу колебался, включать ли беседу с форвардом «Тоттенхэма» в первое издание книги в 2011 году. Лишь по одной причине – в отличие от всех остальных ее героев, он ни разу не был чемпионом страны. Страшно не повезло ему со временем, когда он оказался в «Спартаке» – в 2003 году. И, кстати, когда я сказал Роману, что «Спартаковские исповеди» будут состоять из монологов знаменитых спартаковцев разных поколений, он не без самоиронии поинтересовался: «А я что – знаменитый спартаковец?»

На самом деле у него для этого статуса есть все, кроме чемпионства. Дважды в составе красно-белых Павлюченко становился лучшим бомбардиром первенства России – этого уже достаточно. Завоевывал Кубок страны, трижды – серебряные медали. Наконец, пять лет подряд становился сильнейшим снайпером «Спартака», в каждом из чемпионатов забивая не менее десяти мячей. По этому показателю он второй в истории команды после Сергея Родионова, в восьмидесятых годах отправлявшего в чужие сетки по десять и более голов шесть лет кряду. Даже великому Никите Симоняну, снайперу № 1 за всю историю «Спартака», такого не удавалось! А если бы в августе 2008-го Павлюченко не уехал в Англию, то и Родионова бы догнал: к тому времени на счету Романа было шесть голов.

Но не только во всех этих цифрах и фактах дело. То, что Павлюченко должен стать одним из героев этой книги, я окончательно понял в январе 2009-го, когда он во всеуслышание через «Спорт-Экспресс» заявил, что никогда и ни при каких обстоятельствах не перейдет в «Зенит». Потому что тем самым оскорбит чувства спартаковских болельщиков. Тогда достигли пика слухи о том, что экс-спартаковца вот-вот выкупит из «Тоттенхэма» клуб из Санкт-Петербурга, и нападающий решил расставить все точки над i, позвонив моему коллеге Борису Левину.

О болельщиках из нынешних футболистов мало кто думает – в системе ценностей многих игроков люди на трибунах занимают далеко не первое место. Даже столь заслуженный и уважаемый игрок, как Сергей Семак, герой армейских футбольных былин, перешел в «Зенит» – после чего фанаты ЦСКА перестали скандировать свое вечное: «Эй, Семак, давай забей!» Когда Семак выступал за «Москву» и даже «Рубин», для них это еще было приемлемо, но «Зенит» переполнил чашу их терпения. Ну а уж о Владимире Быстрове, переходившем из «Зенита» в «Спартак» и обратно, и говорить не приходится.

Финансовым искушениям, которые предлагает «Зенит», противостоять способны немногие. Последующая история «Спартака» с громкими переходами в эту команду двух ее воспитанников, Артема Дзюбы в 2014-м и Зелимхана Бакаева в 2022-м – прямое тому доказательство. Павлюченко же стал первым, кто публично сжег для себя мосты над Невой. С вопроса, почему он это сделал, и начался наш разговор. Честно говоря, я немного опасался, что Роман будет осторожен в оценках (все же действующий футболист!), но увидел перед собой прямого и откровенного человека, который называет вещи своими именами.

* * *

Пять с лишним лет отдал «Спартаку», живу в спартаковском районе – Сокольниках. Отлично знаю болельщиков «Спартака» – словом, многое в моей жизни было и будет связано с этим клубом. А значит, в две команды – «Зенит» и ЦСКА – идти не имею права. При всем к ним уважении. И пускай в «Зените» платят хорошие деньги – это не тот клуб, где я хотел бы продолжить карьеру.

Тогда ходило много разговоров о моем переходе в «Зенит». Но я сразу сказал, что этого не произойдет, и семья меня поддержала. Кроме всего прочего, почему-то не очень нравится Санкт-Петербург. Москва мне ближе. Вот и решил сразу поставить крест на всех домыслах на эту тему.

Я не в курсе, делал ли «Зенит» предложение «Тоттенхэму» о моей покупке, были ли прямые контакты между клубами, но знаю, что на моего агента Олега Артемова выходили из Санкт-Петербурга и разговаривали по этому поводу. Причем говорили, что готовы купить меня за любые деньги. А что еще подтолкнуло сделать заявление в «СЭ» – чтение интернета. Когда пошли слухи, что «Зенит» собирается меня купить, на сайтах его болельщиков я прочитал столько грязи и мата в свой адрес, что просто оторопел! За что? Поэтому мне кажется, что в Петербурге люди чуть-чуть другие, чем в иных городах. И, увидев все это, я решил публично поставить на этих разговорах точку.

Володя Быстров – смелый человек. На его месте мало кто решился бы так поступить. Целовать эмблему «Зенита», уходить в «Спартак», целовать эмблему «Спартака» и уходить в «Зенит» – я бы так не смог. Не осуждаю его, просто люди разные. Наверное, он смотрит на это по-другому, и ему все равно, что будут думать о нем болельщики. Быстров живет своей жизнью, в свое удовольствие, делает что хочет – это его право.

Но, зная ту ситуацию, которая возникла после его перехода из «Спартака» в «Зенит»… Он рассказывал, как первое время жил в Санкт-Петербурге. Это страшно. Люди-то всякие бывают, и произойти может что угодно. Играть на их чувствах – все равно что играть с огнем.

Наверное, я всегда вел себя по отношению к болельщикам правильно, поэтому и серьезных конфликтов с ними у меня не было. Может, если бы Володя ушел из «Спартака» не в «Зенит», а в Европу, а потом вернулся в «Зенит» – это смотрелось бы по-другому. Но напрямую из Москвы в Питер, из одного клуба в другой, фанаты которых между собой всегда дерутся… Повторяю: Володя – смелый человек.

А для меня «Спартак» всегда был чем-то бóльшим, чем просто команда, за которую играю. Поэтому, когда однажды после матча с «Томью» услышал нехорошие слова о «Спартаке» от тренера Петракова, которому не понравилось, что в их ворота назначили пенальти, – мгновенно завелся, и у нас с ним в тоннеле возник конфликт.

* * *

В девяностых годах «Спартак» был единственной командой, которая постоянно и зачастую очень прилично играла в Лиге чемпионов. Тогда за них болел едва ли не каждый. Девять раз чемпионами становились… Блистали Пятницкий, Цымбаларь и другие. В то время я начал мечтать о «Спартаке». И когда это произошло в конце 2002-го, был счастлив, поскольку влюбился в «Спартак» с детства. В Европе болел за «Реал», в России – за «Спартак».

За кого болел тогда отец – даже не знаю. Он у меня не спортивный человек. Когда я только начинал заниматься в детской школе, футболом он интересовался не особо. Интерес появился уже после того, как я стал играть в «Роторе», а он сам пошел туда работать водителем автобуса волгоградской команды.

Мне кажется, что покупал меня не Олег Романцев, а Андрей Червиченко. Более того, Романцев мог о моем переходе и не знать. По крайней мере, Олег Иванович не звонил и не разговаривал со мной, это точно. На самом деле за полгода, которые мы вместе провели в команде, я один на один с Романцевым ни разу не беседовал. Зато в 2009-м, когда приехал в Тарасовку и несколько дней тренировался со «Спартаком», мы с Романцевым там увиделись. Поздоровались и очень тепло поговорили. Он расспрашивал меня про Англию. То есть разговор у нас все-таки состоялся!

До «Спартака» меня хотел приобрести ЦСКА, но сделку сорвал президент «Ротора» Владимир Горюнов. Так получилось, что мы встретились с Евгением Гинером, а об этом не знали ни Горюнов, ни кто-либо другой из руководства «Ротора». Я дал устное согласие играть в ЦСКА, но ничего не подписал и вернулся в Волгоград. И о моей поездке, не знаю уж как, узнал Горюнов.

Владимир Дмитриевич был в страшном гневе. На следующий день мы опять полетели в Москву, и там я уже сказал Гинеру, что в ЦСКА не перейду. Наверное, это оказалось к лучшему. Может, перешел бы в ЦСКА и не заиграл бы там, не стал футболистом сборной, не завоевал бронзу чемпионата Европы. Видно, судьба так распорядилась, что не надо было мне в армейский клуб идти.

Горюнов мне сказал:

– Если пойдешь в ЦСКА, то не будешь хорошим футболистом.

И посоветовал переходить в «Спартак». Меня это очень удивило, поскольку я знал его отношение к «Спартаку». Он всегда не любил эту команду, а красный цвет категорически не переносил – на базе его ни в каких вариантах быть не должно было. Но мне он посоветовал идти в «Спартак», и до сих пор не знаю почему.

Когда ближе к концу сезона-2002 в Волгограде играли «Ротор» со «Спартаком», меня после первого тайма заменили. Причину замены я не понял – и тут мне сказали: «Поднимись наверх». В кабинете Горюнова самого президента не было, а сидел второй человек в клубе – Рохус Шох. И Червиченко.

– Рома, ты хочешь играть в «Спартаке»? – спросил Андрей Владимирович.

Ясно, что это все происходило не как с ЦСКА, а с полного ведома руководства «Ротора». И я ответил:

– Конечно, хочу.

На следующий же день подписал контракт и уехал, даже не доиграв сезон. Причем не по собственной инициативе – сам-то я готов был играть в Волгограде до конца чемпионата. Мне так сказали в «Роторе». И единственное, что не понравилось: ребята рассказывали, что Горюнов на собраниях плохо обо мне высказывался – мол, бросил команду и уехал. До сих пор не понимаю, зачем он это говорил, если они сами мне переход предложили.

Какое мне в «Спартаке» учинили медобследование! Чувствовал себя как инопланетянин. С теми медосмотрами, которые были у нас в «Роторе», сравнить было невозможно. Я сразу понял, насколько это серьезный клуб. Но…

* * *

Любому футболисту хочется не просто играть, а выигрывать. Кубок, серебро, которые мне в «Спартаке» удалось завоевать, тоже даются не каждому. Жаль только, что чемпионом России не становился.

А в 2003-м, когда я пришел в команду, она была просто развалена. Ее не было! И те пять лет, которые я в ней играл, «Спартак» строился заново и все время по чуть-чуть прибавлял. В сезоне-2007, который начинал Федотов, а заканчивал Черчесов, мы сами упустили чемпионство, своими руками отдали его «Зениту».

За те годы, что я провел в «Спартаке», у нас сменилось шесть главных тренеров. Шесть! И это было ужасно. Хотя, как бы ни было тяжело в тот период, когда я только попал в команду, даже тогда у нас была высокая посещаемость. Благодаря спартаковским болельщикам она всегда такая, жаловаться не приходится.

Вписался в коллектив нормально, потому что тогда в команде было много молодых футболистов – Кудряшов, Немов, Павленко, Сонин, Данишевский… С ними я нашел общий язык сразу, а с опытными – Титовым, Ковтуном, Барановым – со временем. В принципе, куда бы ни приходил, у меня всегда с ребятами складывались хорошие отношения. И в «Тоттенхэме» тоже, несмотря на сложности с языком…

У Романцева никогда не было «халявы» на тренировках. Никаких «хи-хи» да «ха-ха». Полтора часа занятия ты должен был со всей серьезностью отработать. После тренировки – да, Иваныч мог и посмеяться. Но попробуй отнесись по-разгильдяйски хоть к одному упражнению! Мы на самом деле боялись его и понимали, что, если кто-то бездельничает, играть не будет. Может, поэтому команда и играла. Правда, уже не в том году, когда я пришел, поскольку состава для серьезных достижений у Романцева не было.

Правильно ли бояться тренера – не знаю. Вот по отношению к Хиддинку было какое-то другое ощущение. Хотя мы тоже понимали, что расслабляться нельзя. Будешь в этом случае сидеть на скамейке, как и у Романцева. Степень мягкости у людей тоже бывает разная: у того же Григорьича, Федотова, крики мы воспринимали как шутку. А вот Гус мог накричать по-серьезному. Его, может, до ужаса и не боялись, но побаивались.

На меня Олег Иванович тоже срывался. На первых сборах 2003 года, во время классических спартаковских «квадратов» четыре на четыре. Мог остановить упражнение, накричать, а если не действовало – давал «максималку». Это – ад.

Но все бежали, поскольку правило было такое: всей командой мы должны были бегать на предельной скорости от бровки до бровки, но если одной линии нет и кто-то отстал, Романцев останавливал – и приходилось все пробегать заново. Поэтому все бежали до последнего. «Умирали», но бежали.

Когда он увез нас на трехнедельный сбор в Турцию – мы взвыли. Раньше такое часто практиковалось: мы и в Ставрополе на столько уезжали, и в Волгограде. Сейчас все пришли к выводу, что такая продолжительность сбора – это неправильно. Первые недели две голова еще варит, а потом и до драк начинает доходить, и усталость – в первую очередь моральная – такая, что уже ничего не хочется. Поэтому сейчас предсезонные сборы делают более короткими.

Финал Кубка России, который мы в том году выиграли у «Ростова», и собственный голевой пас в нем помню хорошо. Еще бы не помнить! Подавая слева, я, честно говоря, Тита не видел. Просто прострелил в штрафную – и попал прямо Егору в голову. И мы выиграли 1:0, хотя забить еще могли и «Спартак», и «Ростов», игравший в том сезоне прилично. Празднование в раздевалке, обливание шампанским, наполнением им Кубка, поездку всей командой в ресторан – все помню. Ведь этот трофей так и остался пока у меня единственным. Был еще шанс выиграть Кубок Англии, но «МЮ» по пенальти проиграли…

Все мы знали о плохих отношениях между Романцевым и Червиченко. До конца не в курсе, какая кошка между ними пробежала, но в общем-то предположить можно. Олег Иванович много лет был и президентом, и тренером, решая всем сам. И нервно отнесся к тому, что Червиченко возглавил клуб и стал принимать собственные решения. Такие взаимоотношения между президентом и главным тренером ни к чему хорошему не приводят. Они дошли до того, что игроков Червиченко мог покупать, не ставя Романцева в известность. Возможно, так произошло и со мной. Все мы понимали, что со временем Олег Иванович уйдет и в клубе будут перемены.

Могли предположить, что он уйдет даже до финала Кубка. Но что это произойдет сразу после победы… В итоге-то у него получилось красиво: выиграл трофей – и ушел победителем. Вспоминаю снимок, когда после финала мы сфотографировались всей командой и руководством. Через какое-то время я рассмотрел это фото – и обратил внимание, что Иваныча-то на нем и нет! И с Кубком – тоже нет! Жиляев есть, Шикунов есть, многие другие – тоже, но – без Романцева. Он даже не захотел фотографироваться, хотя тогда мы этого, конечно, не осознавали. Хотя избежать того, чтобы мы его «покачали», Олегу Ивановичу не удалось, ха-ха!. «Качали», точно «качали»!

Играли ли мы тот матч для него? Это, может, были бы красивые слова, но все же – нет. Для болельщиков мы играли. И для самих себя, чтобы выиграть. Потому что понимали: как бы все ни закончилось, Романцев когда-то в любом случае уйдет.

В раздевалке были, кажется, и Червиченко, и Романцев. Шампанское пили. Только уже порознь: сперва в раздевалку пришел и отмечал победу Романцев, и только после того, как он вышел, – Червиченко.

И все же, когда мы узнали новость об увольнении Олега Ивановича, не поверили: как же можно было? Все-таки Романцев – это «Спартак». Клуб без него? Для меня это был шок. Мы с ребятами долго разговаривали, почему это произошло. С другой стороны, понимали, что старая команда практически развалилась, надо строить новую. Шли разговоры, что нужно менять все, и для новой команды нужен новый тренер. А Романцев и Червиченко ужиться все равно не смогли бы. Даже если бы конфликт тогда был как-то замят, ни к чему хорошему это все равно не привело бы.

* * *

Лично у меня с Андреем Чернышовым были нормальные отношения. Хотя знаю ребят, которые, как и я, играли у него в молодежной сборной, и все было не так гладко. Но меня он постоянно ставил с первых минут, и я много забивал в отборочных матчах. В «Спартаке», когда выиграли несколько матчей, поначалу восприняли так, что это тренер на будущее.

Но продолжалось это недолго. Два-три поражения – и пошли разговоры, что тренера надо менять. Да и старшие игроки, примерно равные ему по возрасту, не воспринимали Чернышова всерьез. Даже на «ты» кто-то его, по-моему, называл. В итоге проработал он месяца три.

Ну и, конечно, его отставку предопределила история с бромантаном. Видимо, его подсовывали под видом витаминов или в первое блюдо клали. Не знаю даже, поскольку нам и в голову не могло прийти, что принимаем какой-то допинг. А потом у одного из футболистов ребенок был нездоров, потому что его жена забеременела, как раз когда его кормили этой гадостью…

Не думаю, что это была инициатива доктора – будь то Катулин, главный врач команды, или помогавший ему Щукин. Скорее всего, это шло от главного тренера, ему это было нужно. Не думаю, что доктор без его разрешения на такое бы пошел. И если бы меня, подсунув таблетки, дисквалифицировали на год, как Титова… Я бы тогда с Чернышовым физически разобрался. Потому что такие вещи делать нельзя.

Перед поездкой в сборные, первую и молодежную, на матч с Ирландией, было обычное медобследование. И вот приезжаем в раздевалку на матч «молодежек». Трое спартаковцев, в том числе я, должны выйти с первых минут. Но вдруг узнаем, что играть не будем! Чернышов, ту молодежную сборную возглавлявший, сказал, что у нас в крови нашли какой-то допинг и нам лучше не играть.

Кто-то из ребят рассказывал, что после матчей из-за этого плохо себя чувствовал, перевозбуждение было такое, что заснуть не могли. У меня все было нормально. Может, нам, молодым, ничего и не подсовывали – энергии, мол, хватит, чтобы и без допинга бегать. А с матча сняли просто на всякий случай, чтобы подстраховаться после известия о положительных пробах у игроков первой сборной.

Позже ездили всем «Спартаком» на процедуры по очистке крови. Лежали под капельницей, а потом два-три часа – под одеялами… И вот эти воспоминания лучшими в своей жизни не назову. Чернышова тогда в команде уже не было. Но как он уходил и что нам говорил по этому поводу Червиченко – не помню. Помню только ощущение бардака и развала.

Команда превращалась непонятно во что. Что хотели, то с ней и делали.

* * *

Хорошо помню и баннер, который осенью того года вывесили на трибунах наши болельщики – портрет Николая Старостина и надпись: «Он все видит». Терпеть то, что происходило со «Спартаком», нашим поклонникам было невыносимо – вот он и появился. Народ по-прежнему приходил нас поддерживать, а мы играли безобразно. В одном матче побеждали, потом в трех – проигрывали.

Но обвинений в «сдаче» игры с «Торпедо-Металлургом», на которой этот баннер появился, не принимаю. За то время, которое я играл в «Спартаке», мы никому игр не сдавали. Слухи тогда, помню, действительно были. Но лично я этим никогда не занимался, и никто мне этого не предлагал. Если бы знал, что исход предрешен – просто не приехал бы на матч. Творить подобные вещи – неправильно, хотя российский футбол таков, что у нас многие считают это нормальным. Сегодня надо помочь кому-то не вылететь, а в следующем году они вернут три очка… Противно.

За годы моего пребывания в «Спартаке» о братьях Старостиных вспоминал только Жиляев. Он рассказывал истории о том, каким был клуб в прежние годы. Вообще, Валерий Владимирович – очень хороший человек, душевный. Я нападающий, игрок зависимый. И нередко в мои спартаковские годы случалось, что команда проигрывала – и все почему-то начинали «гнать» на меня. Мол, Павлюченко плохо играет, не выкладывается. Хотя я из года в год забивал в команде больше всех, приносил много очков, побед, радости. Недоумевал – почему так? И однажды как раз Жиляев сказал мне хорошую вещь:

– Рома, знаешь, почему на тебя болельщики постоянно кричат и ругаются? Потому что тебя любят. А если бы не кричали и не обращали внимания – значит, ты им безразличен и не нужен.

Спасибо ему за такие слова.

В 2004-м «Спартак» возглавил Невио Скала, и о нем у меня тоже сохранились только приятные воспоминания. Можно сказать, что мы его полюбили. Очень хороший, добрый, спокойный человек, который мог после поражения сказать в раздевалке: «Ребята, не беспокойтесь, сегодня проиграл я, а не вы».

За это, как и вообще за отличные человеческие качества, его уважали. В отличие от Старкова. Полностью согласен с мнением Погребняка, что Скала и Старков – небо и земля. И как тренеры, и как люди – совершенно разного уровня.

Единственное, чем мы у Скалы были не очень довольны – диетой. Он ничего, кроме мяса с кровью и макарон, не разрешал есть! Из рациона в Тарасовке были убраны и салаты, и кетчуп, и майонез… Правда, не постоянно, а за день до матча и в день игры. Мы понимали, что так в Италии, наверное, принято. Рычали на него, но ели и готовились к матчам. А что оставалось?

Тренером-переводчиком у Скалы работал Андрей Талалаев. Потом он стал тренером юношеской сборной России, и я часто слушал его в разных ток-шоу. Чувствуется, он много умных футбольных книг читает, развивается. В 2004-м, помню, так красиво не говорил. А сейчас – хоть национальную сборную тренируй! Молодец. И дай бог, чтобы у Талалаева все в тренерской карьере сложилось здорово.

Жаль, конечно, было, когда Скалу уволили, но не скажу, что мы этому сильно удивились. Тогда уже удивляться нечему было. Тренеры в «Спартаке» после Романцева обычно и года не работали.

А то, что со Старковым, в отличие от Скалы, в 2005-м второе место заняли… Так это потому, что состав был хороший – футболистов-то незадолго до ухода итальянца в команду набрали серьезных. Не думаю, что Старков дал команде что-то как тренер. Кому-то, может, и дал, но мне – ничего. Я при нем большую часть времени на скамейке просидел.

Старкова в «Спартак» привел гендиректор Юрий Первак, с которым у меня были очень плохие отношения. Это непорядочный, злой и просто плохой человек. Таких в наши дни называют «понторезами». Первак подчеркивал то, что он богатый, денег у него куры не клюют, на «Бентли» ездил. Я подобных людей не переношу. У нас с ним даже случались личные стычки, одна из которых меня просто потрясла.

Однажды я приехал к нему на «Алмаз»[19] на встречу. У меня не выполнялось одно условие контракта, клуб мне был должен деньги. Начал Перваку об этом говорить, причем не ходил вокруг да около – не хотелось перед этим человеком пресмыкаться. На что тот вдруг ответил:

– Ты кто такой вообще? Ты что, хочешь со мной драться?!

Я не поверил своим ушам. А он не успокоился! Назвал место и время, представляете?

– Завтра приходи, будем биться!

Когда я рассказал об этом ребятам, они были просто в шоке. Мне тогда уже стало ясно, что у человека непорядок с головой. Мне про него много рассказывали, что когда он работал в Челябинске, то вставал за воротами своей команды и бросал камни в своего вратаря, если он пропускал гол. Слышал это от ребят, которые лично это видели.

* * *

В середине 2004 года в «Спартак» вернулся Дима Аленичев, забивший в том году в финале Лиги чемпионов за «Порту». Для нас он был – да и сейчас остается – суперавторитетным человеком, к которому все прислушивались. Все знали, кто он такой и что выиграл. Пришел Аленичев в «Спартак», когда клуб был не в порядке, и много рассказывал про те времена золотой команды. Очень много положительных и интересных фактов мы от него узнали.

Дима сплачивал нас. Когда дела начинали идти неважно, он и Войчех Ковалевский предлагали собраться семьями и пойти в ресторан – или съездить на природу, – чтобы поговорить о происходящем. Такие разговоры были нужны, и с каждой такой встречей мы становились все более единым коллективом. Разумеется, тренеров там не было и быть не могло.

Часто разговаривал Аленичев и со мной, убеждал, что я способен быть лучшим бомбардиром чемпионата. Как-то мы с ним даже поспорили. На что именно, правда, уже не помню, но если я становился лучшим снайпером первенства, Дима что-то должен был сделать. Но вскоре после спора его из команды убрали, и все как-то замялось, хотя в том 2006-м я занял первое место в споре бомбардиров. Если его увижу, напомню – может, совместными усилиями и вспомним…

В своем знаменитом интервью «Спорт-Экспрессу» Аленичев сказал всю правду. Может быть, лично к Старкову было не такое негативное отношение, как к его помощнику Клесову, которого даже ловили под дверью подслушивающим, кто о чем говорит. Но не по своей же инициативе он ходил и подслушивал! Со стороны Старкова и Клесова к нам не было никакого уважения и доверия. Этих людей в «Спартаке» никто не любил.

Сам Старков был подлым человеком – говорил одно, делал другое. Погребняк верно рассказывал, что ему он говорил: «Мы продаем Павлюченко, играть будешь ты», а мне – все с точностью до наоборот. Это были не люди, а трусы. У них в команде были любимчики, и к ним они относились совершенно иначе, чем к остальным. И даже не скрывали этого.

Однажды у нас в Тарасовке был обед после тренировки. Он начинался в час дня. Я зашел в столовую первым из игроков – в 12.50. Иду налить себе первое, и тут Старков говорит:

– Ром! На время посмотри – без десяти. Давай-ка ты тарелочку поставь – и подожди положенного времени.

Ставлю тарелку. Сажусь. Проходит секунд двадцать. Заходит один игрок, спокойно наливает суп, садится и ест[20]. Поворачиваюсь к Старкову, смотрю на него. А он – на меня, и начинает на глазах краснеть.

– Так время же – без десяти! – говорю. – Десять минут надо ждать!

Старков посмотрел на часы и ответил:

– Ну ладно, Рома, иди кушай.

Ну как так можно? Это разве человек? Если честно, мне так захотелось подойти и треснуть его по башке! А после этого – уйти из команды, потому что так нельзя. Вот такой был Старков. Поэтому его никто и не любил. Было ли у него в команде прозвище? Разве что нецензурное.

С Видичем, кстати, у нас уже в Англии вышла странная история. Когда я там был первый год, мы приехали в Манчестер играть на Кубок с «МЮ». Увиделись на стадионе, начали разговаривать, он расспрашивал, как в «Спартаке»… А после игры я предложил ему майками поменяться. Он ответил: «Хорошо, только в тоннеле».

Идем, разговариваем, и вдруг метров за десять до входа в тоннель он берет и убегает в раздевалку. Прихожу – его там нет. Стою, жду – все нет. Я пошел, принял душ, вернулся к их раздевалке – а Видич так ко мне и не вышел. И потом, сколько бы мы ни играли, он только здоровался во время игры. Больше не разговаривали – ни до матчей, ни после. Как это понять – не знаю. Футболками-то здесь можно хоть после каждого матча меняться, никто тебе за это слова не скажет. А вот с Ковачем общаемся, с Аршавиным и Жирковым – тоже, хоть они и играли не за «Спартак», а за «Зенит» и ЦСКА…

Кстати, Юрка относится к «Спартаку» нормально, не могу сказать, что не любит его. Он же ведь и на просмотре у нас был. Как раз были мои первые сборы с Романцевым, когда Жирков приезжал. Но Олег Иванович его не разглядел в тот период. Бывает такое.

* * *

Помню собрание, на котором Старков объявил, что Аленичева в команде больше не будет. И никто ничего не сказал. Ни капитан, Егор Титов, ни другие опытные ребята. Думаю, что, если бы хоть кто-то один встал тогда, поднялись бы все и выразили свое недовольство по этому поводу. И, может быть, Аленя бы не убрали, и коллектив бы после этого не распался…

Мы очень много между собой об этом потом разговаривали. Сам я в «Спартаке» тогда не был таким уж авторитетом. Ну, играл несколько лет, но были ребята, те же Егор или Макс Калиниченко, с гораздо большим весом. Будь я на их месте – сказал бы тренеру все, что мы думали по этому поводу. Но не мог этого сделать, поскольку не играл в раздевалке никакой роли.

Более того, на следующий матч хотели выйти в футболках с восьмым номером и фамилией «Аленичев» на спине. Но Тит переубедил всех, сказав, что так будет только хуже. И мы не стали этого делать.

Почему тогда Егор промолчал? Не знаю. Может быть, тогда нельзя было говорить вообще ничего. И если бы, например, я или еще кто-то из ребят сказал что-то – возможно, его тоже не стало бы в команде. В то время игрок был как пешка. Произнес какие-то слова – и тебя после этого могли поднять за шкирку и – фьюить – за забор. Причем любого, как мне кажется. Даже если бы Тит начал что-то говорить – его тоже бы убрали. Поэтому все боялись и никто не заступился за Димку.

А ведь он всегда был в порядке. Мы удивлялись, почему не играет. По тренировкам и по тем редким эпизодам, когда он все-таки появлялся на поле, видно было, что это – профессионал высшей категории. Всегда выкладывался, «пахал» на тренировках, был на них лучшим. А про мастерство вообще не говорю – техничный, поле видит, тактически грамотный… После его отчисления игроки стали намного меньше общаться друг с другом.

Один на один с Федуном я никогда не разговаривал. Но при встречах на общих собраниях – допустим, после окончания сезона – да. По-моему, он открытый, адекватный человек, с которым можно поговорить и что-то ему сказать. Мне кажется, Федун мог кое-что для игрока сделать, чем-то помочь. Ничего плохого о нем не скажу: не «звездный» и, хотя очень богатый, – простой и хороший человек. Не как Первак.

У него, правда, работают некоторые подчиненные, о которых мне даже вспоминать не хочется. Тот же технический директор Смоленцев, который в футболе, мне кажется, ничего не понимает, но берет на себя очень многое. Но не может же Федун контролировать вообще все! «Спартак», в конце концов – не главное, что у него есть. Свое дело он делает, выделяет деньги, чтобы клуб существовал на хорошем уровне.

Когда-то после Кубка Первого канала Федун назвал меня одним из лучших нападающих Европы. Сейчас-то он говорит обратное – к примеру, что Дзюба лучше Павлюченко. Что ж, у людей могут меняться мнения.

С предшественником Федуна, Андреем Червиченко, я разговаривал чаще. Мне кажется, он был чуть более открыт для футболистов, больше времени нам уделял. И даже играл с нами в футбол. Сейчас я, будучи в Москве, несколько раз с ним виделся, поскольку он дружит с моим агентом. Мне этот человек симпатичен. Почему у него не получилось добиться успехов в «Спартаке» – не знаю. Но помню времена, когда в клуб приходило очень много болельщиков с требованиями, чтобы Червиченко продал «Спартак».

Кстати, когда я приехал из «Ротора», то получал деньги, которые и называть-то по нынешним временам смешно, – три тысячи долларов. Так что шел в «Спартак» не из финансовых соображений. Потом мне подняли до шести, затем – семи. За пять с половиной лет переподписывал контракты не раз. Чем больше забивал, тем бóльшую зарплату предлагали. И считаю, что со временем стал получать нормальные деньги, доказывая право на них своей игрой и голами.

* * *

Всплеск результативности у меня произошел при Владимире Григорьевиче Федотове. Человеке, о котором вспоминаю с огромной теплотой. Его я любил всегда. Григорьич был для меня как Гус. Всегда стараюсь профессионально делать свое дело, но только для двух тренеров, Хиддинка и Федотова, хотел играть лично, забивать голы, делать им приятное. Когда Григорьич после побед улыбался, так приятно было!

Федотов доверял мне, и я это ценил. И хотел отплатить ему за это доверие. Конечно, он мог накричать, начать воспитывать. Говорил, чтобы я серьезнее относился к голевым эпизодам, был собраннее:

– Будешь как сосиска, ничего на поле не получится…

Мы и ругались, и я порой даже ответить ему что-то мог. Но никогда не бывало, чтобы делал это со злом и думал о Григорьиче плохо…

Однажды в интервью он сказал: «А Роме Павлюченко я мог и по мордульке дать». И ведь действительно – мог! Помню, в Лиссабоне у нас была тренировка за день до матча Лиги чемпионов со «Спортингом». Играли двусторонку, и наш состав проигрывал, ничего у нас не получалось. И, когда все закончилось, Федотов подходит ко мне – и ка-ак треснет по башке со всей силы!

Я в шоке:

– Григорьич, за что?!

– За то, что вы сегодня так играли, и ты был худшим в своей команде. Вот за это и треснул. Завтра ты будешь в составе, но если начнешь так играть, как сегодня, посажу тебя на скамейку уже в первом тайме.

А я разозлился и крикнул ему:

– Вот посмотрите завтра!

На следующий день я открыл счет ударом через себя, мы выиграли 3:1. И тогда Федотов сказал, что теперь будет перед каждой игрой бить меня по башке.

– Григорьич, бейте сколько захотите! – смеялся я.

При нем мы играли очень прилично. И молодежь при Федотове всегда на поле выходила и голы забивала. Он доверял молодым ребятам, и это правильно. Они точно радовались, когда Федотов был главным тренером! А Старков при всей команде говорил, что молодые футболисты не могут делать результат, поэтому у него они на поле выходить не будут.

При Григорьиче я провел матч, который врезался в память на всю жизнь, – дома против «Слована» за право выйти в Лигу чемпионов. В тот день жена должна была родить. До игры звонил Ларисе, она трубку не брала. И, выходя на разминку, подумал, что, наверное, рожать повезли. На последних минутах забиваю решающий гол, мы выигрываем – 2:1, выходим в Лигу. А придя в раздевалку, звоню жене, трубку поднимает врач и говорит, что она родила дочку! Вот при таких обстоятельствах появилась на свет Кристина. После матча мы с ребятами поехали в ресторан – я, разумеется, «проставлялся». И напился от двойной радости. С каждым молодым отцом, думаю, такое бывает…

А Григорьича вся команда любила. Многие говорили, что он был слишком мягким для главного тренера. Не знаю. Но даже когда он ругал нас за что-то и был очень серьезным, до конца серьезно это не воспринимали. Поругавшись, тут же выдавал какую-то шутку и начинал улыбаться.

Очень приятно пообщались и с его женой Любовью Константиновной. Она однажды ездила с нами на сбор в Турцию, куда Григорьич и игрокам разрешил взять жен и детей. Это была прекрасная идея, за которую ему все были благодарны. Мы и купались, и тренировались. А жена Федотова общалась там со всеми. Очень хорошая женщина. С ее отцом же, Константином Ивановичем Бесковым, мне встречаться не доводилось.

Федотов несколько раз возглавлял команду в роли исполняющего обязанности – до тех пор, пока не найдут главного тренера. И даже когда приставку «и. о.» убрали, мы знали, что тренера ищут. Он и сам потом говорил, что ему с первого дня дали понять – долго возглавлять «Спартак» не дадут. Но он любил «Спартак». И, мне кажется, больше всего на свете хотел быть его главным тренером – не на год-полтора, а на более долгий срок. И я бы обеими руками и обеими ногами голосовал за то, чтобы так и было.

Другое дело, что Григорьичу сверху далеко не всегда давали делать то, что он хочет. Впрочем, это происходило не только в «Спартаке», но и во всем российском футболе. Плохо, когда футбольные задачи решает не тренер, а люди, стоящие выше. Потому что в большинстве своем эти люди в футболе – нули, и их указания только разваливают команду, коллектив, отношения. Если руководители хотят, чтобы команда что-то выиграла – они должны слушать тренера и выполнять то, что он говорит.

Таким был Гус. Помню наш первый полет с ним. Летели в Голландию на «Як-42», и, едва зайдя в салон, Хиддинк сказал:

– Что это за самолет? Чтобы мы летали им в последний раз!

После этого были уже только «Боинги» и «Эйрбасы». Так и нужно относиться к требованию тренера. Могу себе представить, что бы сказали в этой ситуации российскому специалисту…

* * *

Федотова в команде, повторяю, любили, а вот о Сергее Шавло сказать этого не могу. Особенно с ним ругался Ковалевски – то по поводу билетов на матчи, то еще каких-то мелочей. За них всегда почему-то спрашивали с генерального директора. Ребята, если честно, не очень хорошо к нему относились и о нем отзывались. Хотя, может, просто его полномочия в клубе не позволяли что-то серьезное делать. Кто-то должен был ему говорить – или он у кого-то спрашивать.

Григорьича очень раздражало, когда Шавло приходил на предматчевые установки. Почему-то, когда он на них появлялся, команда всегда проигрывала. Первое время, когда Федотов давал установку, Сергей Дмитриевич сидел вместе с ним. А потом было так: сначала Григорьич звал Шавло, тот говорил что-то вроде: «Ребята, давайте, сегодня надо выиграть». Затем Федотов просил Шавло выйти и только после этого проводил установку.

В феврале 2007 года мы поехали играть на Кубок в Новосибирск по двадцатиградусному морозу. Григорьич хотел перенести игру: выходить на поле было нереально. В раздевалке он ругался матом, не знаю только, почему именно на Шавло – за то, что матч не был перенесен. Хотя, когда Федотов спросил нас, будем ли играть сегодня или через неделю, мы сказали: «Лучше сегодня». Потому что через неделю там было бы не минус двадцать, а минус пятнадцать, но пришлось бы еще раз лететь четыре часа в один конец. В итоге на поле мы все-таки вышли – и как раз в той игре я надорвал боковую связку колена, после чего уехал на операцию в Германию и несколько месяцев не выходил на поле.

Слухи о том, что после травмы мой выход на поле оттягивали для того, чтобы увеличить вероятность отставки Федотова, – это, мне кажется, фигня. Но то, что я был готов сыграть на неделю раньше, чем вышел на замену с «Локомотивом», – точно. Хотя у меня еще был такой мандраж, который обычно бывает после серьезной травмы. Я инстинктивно боялся «стыков».

После отставки Григорьича мы с ним больше не виделись. Я сыграл на чемпионате Европы, уехал в Англию. И приехал уже только на его похороны. Не имел права не прийти. И даже плакал.

В прессе писали, что я специально для этого прилетел в Москву. Это не так, не хочу брать на себя лишнего. Я был тогда в столице – не помню уже, правда, в связи с чем. И обязан был попрощаться с человеком, который столько для меня сделал.

* * *

Со Станиславом Черчесовым отношения складывались нормально – он мне, как и Федотов, доверял. За исключением той истории, когда он весной 2008-го отправил меня в дубль, у нас с ним все было в порядке. Недавно в Москве виделись и неплохо пообщались. Кстати, как выяснилось, мы с ним живем в одном доме. Я об этом не знал. С женой поехали оформлять документы на квартиру, и там, где это происходило, встретили его. И Руслан Нигматуллин – в том же доме.

Но есть у Саламыча качества, которые его чуть-чуть портили. Мне кажется, что он не смог задержаться в «Спартаке» потому, что себя любит больше, чем футболистов, и ставит себя на первое место.

Мне говорили, что он и игроком был таким. В то же время знаю Черчесова как максималиста и профессионала. Он очень много времени сидел на базе, что-то писал, массу внимания уделял тактике – словом, весь был в работе. Но чуть-чуть перебарщивал.

В каких-то матчах при нем нам не везло. В выездной встрече отборочного раунда Лиги чемпионов с «Селтиком» я не забил пенальти – но потом не опустил руки и сравнял счет. Мы здорово играли, но судья нам подпортил все, несправедливо удалив Штранцля. В равных составах могли бы спокойно дожать соперника и выиграть. А так уступили в серии пенальти. Я на тот матч с лангеткой на сломанной руке вышел, потому что хотел играть. Хотя мне было очень больно при любом падении. Но, в конце концов, это рука, а не нога…

А матч с ЦСКА, когда Янчик сравнял счет на последней добавленной минуте? В тот день мы весь матч были лучше и должны были выиграть. Я винил в той ничьей себя и расстроился больше всех, потому что полсотни метров бежал за армейцем и сбил его у нашей штрафной. Потом думал – зачем? Может, не сделай этого, все было бы нормально…

Газзаев тогда сказал: «Вам еще работать и работать, чтобы обыграть ЦСКА». Ну, он чуть-чуть звездный человек, как и Черчесов, тоже горец. Понимал, что в тот день мы были лучше, – и, желая отогнать это чувство, такой вот фразой «подколол» нас. Но я его слова не воспринимаю: в одно ухо влетают, из другого – вылетают. Еще в молодежной сборной я у Газзаева был, но не играл. Он мне не доверял и вообще недолюбливал, нехорошо относился.

А 3:4 с «Локомотивом», когда я «хет-трик» сделал? Помню, как шел к машине на парковку, и было много спартаковских болельщиков. Они вдруг начали на меня «гнать»: «Рома, почему ты так сыграл?» Что ответить? «Забил три – и мы проиграли. Извините, что пять не забил». Опять Павлюченко был во всем виноват! Те три гола для меня ничего не значили. Для меня на первом месте всегда была команда и ее достижения.

Через месяц забил в Лужниках два гола сборной Англии и не был готов к реакции людей. Меня тогда Черчесов даже вызвал и сказал:

– Понимаю, что на тебя сейчас свалилось…

И вправду – свалилось. Не мог из дома выйти – приезжали со всех каналов, под подъездом караулили. Куда ни пойду – везде пальцем тычут. От этой славы я немного потерялся, и Черчесов это предсказал. У меня наступил довольно долгий спад, который я по большому счету преодолел только после отправки в дубль. То есть больше чем полгода спустя.

Когда после игры с «Динамо» Черчесов меня туда отправил, было очень плохо и обидно. Но мне кажется, что это было не его решение, а распоряжение вышестоящих людей. Даже уверен, что это все-таки не сам Саламыч сделал. Так же, как и по отношению к Егору и Калине. А на себя он все эти решения, как мне говорили, берет потому, чтобы не подставлять себя, не расписываться в том, что не он все решает в команде.

Впрочем, никаких контрактных нюансов, которые способствовали бы тому, чтобы клуб меня «душил», не было. Трудно сказать, почему так случилось. Черчесов объяснял, что мне это пойдет на пользу.

Потом вернулся в основной состав – и заиграл. Станислав Саламович говорил, что это благодаря ему так хорошо все пошло. И коль скоро я опять начал забивать, он был прав. Черчесов вообще любил эту фразу: «Я был прав».

Уже после отправки в дубль Титова, Калиниченко и Моцарта он сделал меня капитаном «Спартака». Выходить в такой команде с капитанской повязкой – дорогого стоит. Поэтому, когда Черчесов вызвал и сказал об этом, я потерял сон. Спал ночью гораздо хуже, чем обычно. Такая ответственность легла! В тот день мы 2:2 с «Локомотивом» сыграли, сравняв счет в самом конце. А ко мне потом пришло чувство, что раз доверили быть капитаном «Спартака» – значит, я неплохой футболист.

Несколько игр был в этой роли, а потом уехал в «Тоттенхэм». Одна из этих встреч, к сожалению, была дома против киевского «Динамо». Почему нас тогда разгромили? Потому что они были намного сильнее нас, вот и все. Даже если бы мы прыгнули выше головы – все равно бы проиграли. Что киевляне потом доказали и дома, «отгрузив» нам те же четыре, что и в Москве. А вот 1:5 от ЦСКА – случай. В то время у нас все матчи с армейцами получались равные, а тут в первом тайме уже 0:3 проигрывали. Просто так матч сложился. Так что это две разные истории.

После той игры из основного состава были выведены Титов, Калиниченко и Моцарт. Считаю, то решение и обрушило на Черчесова давление болельщиков и прессы, вскоре после которого и последовало его увольнение.

Я такого решения не понял. Впрочем, это – Россия, здесь все возможно. Убрать в дубль Егора и Макса – людей, которые отдали «Спартаку» столько лет, лидеров команды… Это все равно что в «Тоттенхэме» сейчас взять и отправить во вторую команду Бэйла! У нас в стране к футболистам относятся не как к уважаемым людям, а как к подсобным рабочим в каком-нибудь колхозе. Как к тряпкам.

Лично я был в шоке. Не понимал, как такое вообще возможно? Приходим на тренировку, выходим из здания базы на поле, идут Тит, Калина и Моцарт. Мы уже на поле стоим, а Черчесов говорит им:

– Вы втроем разворачивайтесь и можете ехать по домам. Завтра в дубле тренировка во столько-то.

– Саламыч, – удивился Егор, – что происходит?

– Я сказал – развернулись и пошли.

Больше ни слова. И они пошли…

* * *

Когда стало известно о том, что гендиректором «Спартака» назначен Валерий Карпин, у меня сразу возникла мысль, что он будет главным тренером. Почему? Мне казалось, что Георгич слишком молодой, чтобы быть руководителем клуба. Впрочем, долго на эту тему не размышлял, поскольку в скором времени уехал в Англию.

Связано это приглашение, конечно, было с выступлением нашей сборной на Евро. Если на таких турнирах, где собираются самые серьезные команды континента, удается проявить себя – тогда к тебе и возникает интерес в лучших лигах Европы.

Но сказать, что очень рвался в Лондон, не могу. Желание уехать появилось после разговора с Карпиным, во время которого Валерий Георгиевич дал мне понять, что если останусь в «Спартаке», то он мало на меня рассчитывает. Он сказал, что у него есть Веллитон, на которого очень надеется. Поэтому, если у меня есть хорошее предложение из-за границы, лучше его принять.

Не то чтобы Карпин гнал меня из команды – если бы я в ней остался, никто бы не стал меня из нее выдавливать. Но гендиректор дал понять, что играть не буду. Уезжать не хотел, боялся сделать такой шаг, но после этих слов понял: надо.

По-моему, мне удалось сделать в «Тоттенхэме» неплохую карьеру. Даже приезжая в Россию, далеко не каждый иностранец, пусть и способный, может адаптироваться – достаточно вспомнить Кавенаги. А я начал забивать спустя месяц после приезда. 11 голов в чемпионате и кубковых турнирах за первый сезон в «Тоттенхэме» – не каждый сможет этого добиться. И вообще, свою норму – не меньше десяти за сезон – в Англии тоже выполняю стабильно. То, что могу играть и забивать в лучшей лиге мира, я доказал.

На днях вот забил «Болтону» свой 150-й гол в зачет «Клуба 100». Не то чтобы постоянно смотрю на статистику, но у меня есть друзья, которые ее внимательно отслеживают. Конечно, болельщики «Спартака»! Когда я забил сотый гол, они мне сделали классный подарок, устроили красивый праздник. Сказали, что каждый последующий пятидесятый гол будет происходить то же самое. В общем, есть стимул! Потому что, когда есть болельщики, которых я радую и которые за меня переживают, – это приятно и здорово.

Теперь моя задача – забить в карьере больше двухсот голов. Пока это в России удавалось только Олегу Веретенникову – так вот, мне хочется его обогнать. Пускай в чьих-то глазах буду плохим футболистом, «деревянным», но 150 голов на моем счету уже есть. Забью и 200 – дай только бог обойтись без травм. И пускай эти мячи окажутся в сетке, не важно как – любой частью тела, в пустые ворота. Но я буду их забивать!

В начале 2010 года была довольно большая вероятность, что вернусь в Россию. К тому времени полгода в «Тоттенхэме» сидел на скамейке или вообще не попадал в заявку. И хотел уйти, поскольку надо было играть!

Но «Тоттенхэм» в свое время купил меня за большие деньги. Поэтому за меньшую сумму отправлять меня назад счел невозможным. Все-таки это бизнес, а не благотворительность. Знаю «Спартак», там порой хотят взять хорошего футболиста за пять рублей. Но так получается очень редко.

Если бы я был «Спартаку» очень нужен, думаю, он согласился бы выплатить эти деньги. А раз не согласился – значит, вернуть меня хотели не так сильно. Хотя во время того трансферного периода Карпин, к чьей работе в «Спартаке» в целом отношусь положительно, мне часто звонил, мы очень много разговаривали обо всем. Но это было только в то время, позднее таких бесед у нас не было.

Закончилась вся эта история тем, что никуда я не перешел, а потом опять оказался в основном составе «Тоттенхэма» и начал забивать. Значит, такова судьба. Заиграв, я вновь стал счастлив.

В «Зенит» и ЦСКА, как уже говорил, не пошел бы точно. Что же касается «Локомотива», «Динамо» и других клубов, то говорить однозначное «нет» не буду. Футбольная жизнь сложна, и если не буду нужен «Спартаку», то все равно придется же где-то играть.

Вернусь в любом случае, как и почти все наши легионеры. Когда – не знаю, но очень хотелось бы, чтобы пунктом назначения стал «Спартак» – команда, в которую я влюбился навсегда.

* * *

В «Спартак» Павлюченко не вернется, но и чувств его болельщиков не оскорбит – в начале 2012 года перейдет из «Тоттенхэма» в «Локомотив», к чему поклонники красно-белых относятся вполне лояльно. Иногда будет выдавать за красно-зеленых сильные матчи, но в целом к своему спартаковскому статусу не подберется. В одном из интервью Роман признается, что не стоило ему тогда уезжать из Англии, поскольку возможность играть в АПЛ предоставляется единицам, а потерять ее намного легче, чем получить.

В «Локо», за который он за три с половиной года забил всего 15 мячей, его карьера пойдет на спад. «Кубань», «Урал», совсем уж скромные московский «Арарат» и «Знамя» из Ногинска… Но Супер-Пав, никак не наиграется, пусть он уже не супер и ему стукнуло сорок.

До двухсот голов – продекларированной еще много лет назад цели – он не добрался совсем чуть-чуть: согласно реестру «Спорт-Экспресса» и его «Клуба 100», у Павлюченко сегодня 192 мяча. Все-таки сложно предположить, что ногинское «Знамя» в новом розыгрыше Кубка России далеко пройдет и забьет восемь мячей, причем все окажутся на счету Романа.

Но не думаю, что ему стоит расстраиваться. Свою карьеру он провел более чем достойно. Гус, когда-то придумавший Роману прозвище Спящий Гигант и сумевший его разбудить, знает это как никто другой. И любой болельщик «Спартака», наблюдавший за командой в нулевые годы, тоже.

Просто времена не выбирают. И Роману с периодом в красно-белой форме – не повезло.

Денис Глушаков. «В следующий раз “Спартак” станет чемпионом, когда буду в нем главным тренером!»

К Денису Глушакову никто из поклонников «Спартака» не относится равнодушно. Для них в нем нет ни пятидесяти оттенков серого, ни даже одного.

Или белое – или черное. Или Капитан – или Иуда.

Какова болельщицкая природа – категоричная, безапелляционная, не признающая полутонов – таково и отношение людей к человеку, о котором одна характеристика говорит сама за себя. И поэтому его монолог должен быть в этой книге.

Глушаков – единственный капитан чемпионского «Спартака» за последние двадцать лет.

И капитан самый что ни на есть настоящий, а не фейковый, когда повязка на руке – формальность, тряпочка. Капитан, который мог поступать правильно или неправильно, но такой, за которым шла команда. Забивать голы, рвать «Зенит» с ЦСКА и пить с партнерами самогон из его родного Миллерова Ростовской области, говоря при этом друг другу правду о том, как вчера сыграли, кто как выглядел, что делать дальше. А на следующий день идти на тренировку – и не дай бог, кто при этом схалявит после выпитого.

Я слушал его рассказ о посиделках в чемпионском «Спартаке»-2016/17 – и ловил себя на ощущении абсолютной олдскульности таких отношений.

Отношений, позволивших группе футболистов стать коллективом.

Отношений, позволивших этому коллективу сенсационно – после двух шестых мест и пятого – стать чемпионом.

Ровно после того, как команда выбрала Дениса капитаном. Абсолютно уверен, что это не было простым совпадением.

Он был создан для того, чтобы быть лидером и вести за собой. Словно родился с повязкой. А она, в свою очередь, словно корректировала в нужную сторону даже направление его ударов-«похорон». В обоих победных матчах с ЦСКА (до того красно-белые в последний раз дважды за сезон в главном дерби выигрывали аж в 1999-м), с «Ростовом», «Амкаром», «Рубином»…

«Спартак» Массимо Карреры и Глушакова не был образцом эстетичного футбола. До бесковских и романцевских образцов стиля ему было далеко. Недаром первую в том чемпионате победу с крупным счетом он одержал над «Тереком» уже после того, как обеспечил себе чемпионство. В 29-м, предпоследнем, туре.

Но именно после финального свистка в том матче с клубом из Грозного (когда, кстати, Глушаков сделал дубль уже к двадцатой минуте) поле «Открытие Арены» за какую-то минуту оказалось переполнено болельщиками. Это было просто извержение вулкана. Единственный раз подобное я видел после золотого матча «Спартака» в первом чемпионате России против «Локомотива» – и тот случай был явно менее масштабным.

В эти мгновения болельщики «Спартака» показали такую же страсть, какую показывали его игроки во время того незабываемого сезона.

Высокий взлет и последующее низкое падение «Спартака» Карреры и Глушакова, равно как их отношения, заслуживают книг и фильмов. Жизнь и в самом деле лучший драматург.

И, слушая Дениса, пропитываешься верой в то, что, по крайней мере, в его случае у этой драмы еще будет вторая серия.

* * *

В таком именитом клубе, как «Спартак», почетно быть капитаном и вписать свое имя в историю. Тем более когда ты болел за эту команду с детства и пацаном фотографировался с ее великими людьми. Не буду лукавить – горжусь тем, что внес большой вклад в золото-2017. Не знаю, когда красно-белые в следующий раз станут чемпионами. Люди шутят, что следующее чемпионство будет, когда я взойду на тренерский мостик. А может, и не шутят. Это и ребята из нашей золотой команды, и болельщики. Хотя, понятно, не все…

Из того «Спартака» поддерживаю отношения со многими – Ребровым, Ещенко, Димой Комбаровым, Селиховым, Промесом. Несколько молодых футболистов сейчас перешли в «Химки» – с ними тоже, понятно, общаемся. Как и с ветеранами – Титовым, Тихоновым. Иногда переписываемся с Зе Луишем, Фернандо, прикалываемся все время. Хорошая компания у нас была!

И с персоналом чемпионской команды общаюсь с огромным удовольствием. С администратором Жорой, с пресс-службой, с охраной, с руководителями. Врача недавно видел, массажистов. Со всеми хорошие отношения. Думаю, если сейчас приеду в Тарасовку, меня сотрудники заобнимают и зацелуют. Когда уходил, они чуть ли не плакали.

Я – нет. Так, чтобы в открытую. Но накатывало. Это была почти моя семья. Да почему «почти»?..

Очень печально, что единственный за двадцать лет чемпионский «Спартак» так закончился. Что через два года от команды ничего не осталось – ни игроков, ни тренеров. Такого не должно было случиться – наоборот, мы могли бы все вместе рвать соперников еще лет пять.

Думаю, Массимо сейчас жалеет обо всем, что тогда произошло. С нами он, работая главным тренером первый год в жизни, стал чемпионом. А когда все разрушилось и уволили в том числе и его, без «Спартака» Каррера пока больше ничего не добился.

После отставки Массимо я отправил ему эсэмэс: «Спасибо за чемпионский сезон». Считаю, что поступил по-человечески. Не промолчал, какие бы у нас ни были в конце отношения. Но и не слукавил, не пересластил. А он это сообщение раскрутил в другую сторону, да еще и дочь свою подключил, Господи… Где-то ошибался он, где-то – я. Но, что бы ни происходило, мы выиграли вместе.

После его отставки мы больше не виделись.

При встрече поздоровался бы с ним точно. И руку бы, наверное, пожал. Все-таки стали чемпионами, и этого у нас не отберешь – ни у Массимо, ни у меня, ни у всей команды. Нельзя в истории того золота выделять и обожествлять кого-то одного. Это была абсолютно командная, наша общая победа.

А потом люди, которые втерлись к нему в доверие и преследовали свои интересы, просто запудрили Каррере мозги. Если поднять все, что он про меня говорил, то это ненормальные вещи. Поэтому не знаю, хотел ли бы сесть потолковать с ним по душам. Теперь Массимо заявляет, что «Глушаков – великий игрок»[21] и он пожмет мне руку. Наверное, только сейчас разобрался, что его «друзья» не только оболгали меня, но и ему самому испортили тренерскую карьеру…

Я пережил этот период – тяжелый, не скрою. Когда уходил из «Спартака», поблагодарил его болельщиков, не сказав ни слова о той травле, через которую прошел. И которую, поверьте, способен выдержать не каждый.

Сказал так, потому что понимал: через какое-то время люди все равно узнают правду. Если бы я был в той истории не прав, то никогда бы не говорил, что вернусь в «Спартак».

А я вернусь. Обязательно вернусь.

* * *

Футбол в мою жизнь пришел по династии. Дед играл, дядя Валера выступал в «Спартаке» и ЦСКА. «Спартак» – народная команда, гремела в девяностых на всю Россию, и я стал ее болельщиком. Лига чемпионов, бессонные ночи… Когда команда Олега Романцева выиграла шесть матчей из шести в групповом турнире Лиги чемпионов 1995 года, мне было восемь лет. Наутро мы с пацанами выходили и играли во дворе, воображали себя игроками того «Спартака». Так он и остался в душе. И были мечты – сыграть за «Спартак», выиграть золото, выйти в его форме на матч Лиги чемпионов. Все сбылись! Вплоть до того, что 5:1 «Севилью» в главном еврокубке грохнули!

В родном Миллерове я сам красил белую полосу на красной футболке, писал сзади фамилию. Иногда – свою. И точно помню, что Филимонова, потому что мне иногда хотелось поиграть в воротах. Штанги у нас были деревянные, простые, сетку-бредень у деда какого-нибудь украдешь, повесишь, кирпичами сзади подопрешь. Вот тебе и «Камп Ноу» миллеровский.

А играешь в воротах – и прикольно, когда сетка сзади колышется – сразу атмосфера другая. Колени все разодранные, бока – тоже. Оттуда у меня и осталось что-то вратарское. Но голкипером на постоянной основе не хотелось стать ни в коем случае. Мне не удалось так блеснуть, как Андрею Тихонову, взявшему тот знаменитый штрафной в матче с «Силькеборгом», но я тоже в ворота однажды встал, причем за сборную России.

В товарищеском матче с испанцами в Питере в 2017-м на последних секундах Андрей Лунев получил серьезную травму, его увезли, замены все сделаны – и надо было кому-то из полевых вставать. Сначала Саша Кокорин майку Вовы Габулова надел, но я нашел аргументы, чтобы его переубедить. Сказал, что устал сильно, а он на замену вышел – пусть в поле играет.

Все, что успел сделать – коряво выбить мяч от ворот. После игры позвонил Ребров:

– Будем завтра отрабатывать!

Когда мне было одиннадцать, дядя, только закончивший игровую карьеру, приехал в Миллерово, посмотрел, как я играю. И перед Новым годом я первый раз отправился в Москву. С мамой. Отметили Новый год, и 4 января, когда в ЦСКА начинались тренировки, меня повезли туда на просмотр. Да, в ЦСКА. Куда дядя сказал, туда и поехал. В таком возрасте выбора не было, а он бóльшую часть карьеры провел в армейском клубе, с которым у него и сохранились связи.

Но связи связями, а никто бы меня тогда не взял, если бы я себя не проявил. Потом уже сам гонял на поездах из Москвы в Миллерово и обратно – на третьих полках, сумка больше тебя. Куча вещей, экипировки, гостинцы для друзей, бутсы старые отвезешь домой, чтобы у ребят тоже были…

Болеть за «Спартак» и при этом играть за ЦСКА, конечно, непросто. Особенно когда основной состав армейцев принимает спартаковцев, и ты, пацан из армейской школы, подаешь мячи. Причем это был мой самый первый матч высшей лиги, который я увидел вживую. Как-то настроил себя в тот день, что не важно, как сыграют. Даже не помню, как все закончилось.

А когда «Спартак» играл с другими командами, конечно, болел за него. Ходил на Кубок Содружества, на «Спартак» – «Локомотив» – играли, помню, на старой черкизовской арене. Не догадывался тогда, что доведется носить капитанскую повязку в обоих этих клубах.

Два года позанимался в интернате ЦСКА, потом ушел в клуб «Ника». В армейском интернате после смены руководства негде стало жить. Сам он реконструировался. Хотя для меня, тогда маленького, главным было, что поле рядом. А дальше нужно было подрасти, окрепнуть, набраться мастерства, чтобы попасть в хорошую команду. Не всегда футболисты выбирают себе путь сами.

«Ника» занималась на стадионе «Труд» в начале Варшавского шоссе, там постелили искусственный газон, и тот же «Спартак» на нем из-за плохой погоды или дефицита полей часто тренировался. У меня море фотографий с тогдашними спартаковцами – и россиянами, и Робсоном с Маркао. И мячи им подавал, и сам на том же поле тренировался.

А самая дорогая футбольная фотография из детства – с Ильей Цымбаларем. Моим любимым футболистом того поколения наряду с Андреем Тихоновым. Я кайфовал от того, как играл Илья. Левой ногой как клюшкой – что творил! Обводил, передачи раздавал. А в золотом матче 1996-го с «Аланией» гол забил с правой. Он для меня был эталоном.

Сфотографировались мы с ним на турнире Nike, там проводились различные конкурсы. Выбирали двадцать два лучших игрока, я попал в их число и поехал в подмосковные Бронницы на финал. Тренировал там как раз Цымбаларь, у него был контракт с этой фирмой.

Провели двусторонку, я забил. Как один из трех лучших, должен был поехать на турнир в Голландию, но у меня загранпаспорта не было. Зато с Цымбаларем сфотографировался – счастью не было предела! Светлая ему память. С его сыновьями общаюсь, недавно переписывались.

* * *

В «Нике» регулярно собирались Олег Романцев, Александр Тарханов, директор школы Назар Петросян. Ветераны играли пять на пять, шесть на шесть – и брали молодых футболистов, разбавляли нами составы. Им подвигаться надо, футбол у них всегда в душе – а мы их игровому интеллекту помогали динамикой. Играли на маленькие ворота, на «носовом платке», два тайма по пятнадцать минут. Тогда, может, мы еще не до конца понимали, как нам повезло. А теперь могу с гордостью сказать: «Я играл с Романцевым!»

Видно было их техническое оснащение. Конечно, случалось, что ты пас неверно отдавал, а Олег Иванович подсказывал, объяснял, как мяч отдать, как правильно обработать. Говорил, например, что спиной к воротам принимать мяч нельзя, надо полубоком. Вроде бы мелочи, а в жизни потом помогают. Кто-то к ним прислушивался, кто-то – нет. Для меня как человека, который вырос на его «Спартаке», такие подсказки дорогого стоили.

Мог он мне и «напихать». Когда мы играли вместе и проигрывали, а я «привозил» голы, ветераны сразу ругали, объясняли, что так нельзя.

– Вырастешь, будешь играть в футбол. У тебя команда, у твоих партнеров – семьи, дети, а ты тут «обрезал», там. Лишил их премиальных…

Я все эти уроки впитывал. Наверное, оттуда у меня и взялись футбольные принципы. В тех играх характер проявлялся и закалялся.

А на большом уровне Романцев звонил мне, когда у меня в «Спартаке» передряги были. Поддерживал меня, за что очень ему благодарен. С днем рождения неоднократно поздравлял. У нас с ним теплые, хорошие отношения, которыми очень дорожу. Романцев – огромная величина для «Спартака» и всего российского футбола.

Когда в «Локомотиве» был, особо не пересекались – разве что в межсезонье на «Нику» заезжал, и если виделись, то общались. А когда перешел в «Спартак», то и мероприятия разные были, и ветераны к первой команде иногда приезжали. Довольно много общались с Ринатом Дасаевым, который начал работать в спартаковской академии примерно тогда же, когда я перешел в «Спартак». Тоже профессионал! Придешь туда с утра, а он уже на велотренажере педали крутит.

Как было бы классно перенестись в девяностые и поучаствовать в тренировке того, романцевского «Спартака»! Смотришь сейчас на матчи ветеранов красно-белых – например, с «Зенитом» на «Петровском» за день до Суперкубка-2022 – и видишь, какое у людей великолепное техническое оснащение и понимание друг друга! Аленичев, Титов, Тихонов… Это долгий труд, тренерская работа, неповторимый спартаковский стиль. Чтобы попасть в тот «Спартак» и тем более закрепиться в нем, нужно было обладать особым видением футбола. Люди до сих пор взаимодействуют на поле так, будто вчера тренировались вместе. Это просто супер!

Сейчас такой «Спартак», как при Романцеве, возможен, но только если сам Олег Иванович вернется в клуб и будет управлять, допустим, подбором футболистов и руководствоваться при этом своим видением футбола. И если ему дадут при этом два, три, четыре года. Он будет добросовестно работать в структуре клуба не из-за заработка, а за идею, за ромбик, за любовь к «Спартаку». Туда надо душу вкладывать, чтобы был результат. И еще – знания, и умения, которые у Романцева невероятные.

Но клуб их не использует.

Никогда не спрашивал, почему он так рано закончил тренерскую карьеру – неудобно. Но, когда мы общались, говорил ему, что вырос на том «Спартаке», который он тренировал; что много впитывал, смотрел игры и анализировал их. Романцев просто отвечал:

– Спасибо, Денис, приятно слышать!

Ни Романцев, ни кто-либо другой мне тогда не предрекал, что точно заиграю. Но все видели и оценивали мое стремление, работу, самоотдачу. Вспоминаю себя в том возрасте и думаю – сколько у меня было сил?! И за свою команду тренировался, и за средних, и за старших, и с ветеранами играл, и с арендаторами. Потом об этом в интервью Михаил Гершкович рассказывал, который тоже все это видел. С десяти утра до десяти вечера каждый день жил на футбольном поле!

В промежутке зайдешь перекусить какими-нибудь пельменями, запьешь компотом или пепси-колой – и бежишь дальше играть. А сейчас полтора-два часа побегают на тренировке, и то с паузами, – и, видите ли, устали. Раньше во что только не играли – в перекладину на спор попасть и так далее. Поэтому, наверное, и вышел в люди. Футбольный бог отблагодарил меня за такое отношение к игре.

Варианта заниматься собственно в спартаковской школе у меня не было. Помню, что мой последний матч в ЦСКА был против «Спартака». Играли в манеже, была зима, у нас тренер сменился. На то время я был ведущим футболистом команды, много забивал. А новый тренер меня не поставил на игру, выпустил за десять минут до конца. Мы проиграли – по-моему, 0:3. Дядя рассердился, сказал, что «это ненормально», и забрал меня из ЦСКА.

Сейчас встречаюсь с Евгением Дулыком, тогдашним директором армейской школы, вспоминаем эту историю. Они хотели вернуть меня назад очень сильно, но так сложилось, что я ушел. А по поводу академии «Спартака» – у них тогда был очень хороший возраст, укомплектованная команда. Так что предложений не было. Не жалею, что прошел и «Нику», и другие клубы.

У меня было желание проявить себя и попасть в главную команду «Спартака». Но кто знает, смог бы я это сделать, если бы выбрал иной путь? Может, столько времени тренироваться и развиваться, как в «Нике», у меня не было бы и не дорос бы до капитана «Спартака» и игрока сборной России, не стал бы чемпионом страны, не попал бы на чемпионат мира, два Евро, Кубок конфедераций…

* * *

До того как в 2013 году перешел в «Спартак», предложений от красно-белых у меня не было. Только слухи ходили, но ничего конкретного. А вот в «Зенит» звали три раза.

Сначала в 2009-м, когда только начал играть за «Локомотив». Потом – в полуторалетнем сезоне-2011/12. И, наконец, годом позже, когда появился выбор между «Спартаком» и «Зенитом». Я пошел в «Спартак». Потому что это была моя мечта с детства, а Санкт-Петербург – чужой город, не представлял себя там. У меня даже мысли в голове не было перейти в «Зенит».

Встретился с Валерием Карпиным, да и братья Комбаровы приглашали постоянно. Они меня еще в те годы звали на различные мероприятия в своем знаменитом ресторане «Ромашка» у метро «Красносельская», и там было много спартаковцев. Оттуда и берет корни это мифическое изобретение группы фанатов – «ОПГ ”Ромашка“», которым они объясняли все трудности команды. Я жил близко, в Сокольниках, и иногда приходил туда ужинать. Порой совпадало, когда спартаковцы туда приезжали.

Шутки шутками – «Давай заберем его к себе», и тому подобные, – а когда дошло до сути, переговорили с Карпиным. Я спросил:

– Где вы меня видите?

Он объяснил, что на позиции опорника, рассказал детали и уточнил:

– Справишься?

– Справлюсь. Готов, нравится, хочу.

Мы договорились, и, когда клубы утрясли условия, я перешел в «Спартак». Никогда об этом не жалел, ни разу сам не собирался уходить. И сделал это в итоге не по собственной воле.

Карпин видел меня «шестым номером», опорным полузащитником, Романцев в интервью тогда же говорил, что могу играть «десяткой», под нападающими. И вот так же разговариваю иногда с ребятами, а кто-то говорит: «Да ты без отбора!» Другой: «Да ты без паса!» Погодите, я просто играю в футбол! Оказываясь впереди, хочу забивать. Когда атака захлебывается, хочу помочь защитникам.

Играю, допустим, в опорной зоне. Если вижу, что футболисты, которые должны созидать, и без меня справляются, – концентрируюсь на своих прямых обязанностях. Когда вижу, что не справляются – меня тянет вперед помочь. В конце того чемпионата, который провел в «Ахмате», играл у Игоря Шалимова «десятку», но все равно опускался и помогал защитникам. Пока здоровье позволяет, надо помогать и впереди, и сзади. Футбол сейчас такой. Так что больше вижу себя «восьмеркой», человеком, который много двигается и связывает оборону и атаку. На этой позиции и играл, и забивал в чемпионском сезоне.

Еще год-два спокойно поиграю в полузащите, а потом ставьте меня в центр обороны, и буду руководить защитниками, как Сергей Игнашевич или Сесар Навас. Или как Хавьер Маскерано в конце карьеры играл в сборной Аргентины – с пасом все нормально, игру читать умеет… Мой дядя, царствие небесное, говорил:

– Ты идешь по моим стопам. Из нападения в полузащиту, потом в центр обороны.

Да, к этому все клонится. Но пока есть здоровье – побегаю еще.

Почему переговоры между «Локомотивом» и «Спартаком» длились так долго – не знаю. Не вникал тогда во всю эту агентскую сферу. Мое дело было играть. Хотел перейти в «Спартак», а там все решали руководители клубов. Думаю, дело в достаточно большой сумме, которую за меня потребовал «Локо» – восемь-девять миллионов евро. По-моему, я до сих пор самый дорогой игрок в истории «Спартака» из россиян.

Прекрасно помню, как болельщики «Локомотива» обиделись на меня за слова о том, что иду в «Спартак» выигрывать титулы. Дело в том, что я провел в «Локо» пять сезонов, и за это время у нас не было ни одного трофея, ни одной медали. Подустал там психологически. Вроде и тащил команду одно время, много забивал, в сборную попал и на Евро-2012 поехал из «Локомотива», за что благодарен клубу. Но понимал, что у меня начался застой в карьере. Отдал красно-зеленым все, что у меня было, все силы, и больше их не осталось.

После отставки португальца Жозе Коусейру, который был мне близок и отговорил от перехода в «Зенит» (а мы тогда в Лиге Европы неплохо выступили – и я тот сезон доиграл, забил 11 мячей), пришел Славен Билич. Началась чехарда с составом, и мне стало понятно, что ничего не получится. Немного поник, эмоции исчезли. И когда «Локомотиву» поступили предложения от «Спартака» и «Зенита», сразу решил, что надо уходить – и только в «Спартак».

А моя фраза, «пошел за титулами» – да, хотелось что-то выиграть, и поверил словам Карпина, что мы сделаем это. Прекрасно понимаю обиду болельщиков «Локомотива» и рад, что команда впоследствии выиграла и чемпионство, и несколько Кубков. Всем хорошо стало после моего перехода – и «Спартак» становился чемпионом, и «Локомотив»!

На эмоциях еще сказал, что более слабого тренера, чем Билич, в карьере не видел. Неправильно было так говорить. Тогда имел в виду, что из всех тренеров, с которыми мне довелось работать в «Локомотиве», Славен показал худший результат. Но с тех пор я повзрослел и сейчас такого говорить не стал бы. Каждый тренер работает по-своему, и все они оказываются в разных обстоятельствах, от которых часто и зависят. Как и от людей, которые их окружают.

* * *

В первом сезоне, при Карпине, мы неплохо выступали, шли в лидерах, к зиме подошли вплотную к первому месту, разгромили ЦСКА, красиво обыграли 4:2 «Зенит». В конце того матча при 3:2 мне удалось хороший мяч забить – перехватил на чужой половине, прошел по центру, обыграл то ли троих, то ли четверых и катнул мяч мимо Лодыгина. Костя Генич тогда кричал в эфире: «Два сердца у Глушакова!»

А в самом начале весенней части сезона Карпина убрали. На остаток весны пришел его помощник Дмитрий Гунько, но тренировал он мало, и его особо не воспринимали. Сезон с отставкой Карпина фактически был окончен.

С ним у нас сложились добрые отношения, которые сохранились и сейчас. Карпин все время шутил, был на позитиве. Мне он импонирует как тренер, нравятся его видение футбола, характер, тренировочный процесс. Он звонил после моего ухода из «Спартака»:

– Привет, игрочишка!

И предлагал к нему в «Ростов» перейти. Но что-то в итоге не срослось.

Когда Зарема говорит, что слово «тренеришка» в отношении Унаи Эмери произнес не Дзюба, а Карпин – конечно, верю. Только Валерий Георгиевич в это слово не вкладывал никакого негатива, это «-ишка» у него было про всех – и про меня, и про себя, и про кого угодно. С Заремой, кстати, я вообще не знаком, даже не видел ее ни разу. Когда был в «Спартаке», она там не появлялась.

Конфликтов с Карпиным не припомню. Он мог, конечно, мне эмоционально что-то высказать – всякое же в игре и на тренировке случается. Это нормально. Я себе ничего подобного не позволял. Он, тренер, диктует условия, мое дело – играть. Субординацию в отношениях с тренерами соблюдаю.

Что произошло весной 2014-го? При всем уважении к Карпину, понимал, что мы зря начали наигрывать схему с пятью защитниками. Поломали этим стиль своей игры, которая давала результат. Слышал, что это исходило от помощника-испанца, – и видел, что не работает. Еще «Тосно» на Кубок проиграли. Все это привело к увольнению Карпина. Жаль.

Когда Федун назвал Карпина «сбитым летчиком», я улыбнулся – и все. Это их история. «Сбитый летчик» сейчас главный тренер сборной России. И показывает неплохие результаты. Игроки у него растут, стиль игры интересный. Этим Карпин ответил на все вопросы.

Из всех тренеров, с которыми работал в «Спартаке», Карпина, наверное, поставлю на первое место. При всем уважении к Массимо Каррере и к чемпионству, которого мы вместе с ним добились. Но сама методика работы, футбол, прогресс игроков – за Карпина. Сколько лет прошло, а он до сих пор тренирует, востребован, добивается результатов. А где сейчас Каррера? Значит, это были эмоции, разовый всплеск. И коллектив, который тогда сложился.

Все ошибаются – и игроки, и тренеры, и руководители. Невозможно сказать, что было бы, если бы тот же Карпин остался. Руководство сделало ставку на других. Когда после Мурата Якина пришел Дмитрий Аленичев, это был большой плюс. Вернулся задор спартаковский, стиль игры, игроков под этот стиль подбирали. Тот же Фернандо, которого привез Аленичев, – прекрасный футболист, связующее звено между обороной и атакой.

Да, и при нем были недоработки, но задним числом об этом легко судить. Вроде бегали, играли, но чего-то не хватало. Тем не менее в чемпионской команде, убежден, тоже большая заслуга Аленичева и его штаба, они собрали золотую команду. «Багаж Аленичева», о котором все спорят, конечно, был. Состав собрал он. И коллектив сделал. Где-то и посидеть командой разрешали, где-то – «отпустить» тренировочный процесс. Без этой гибкости никак, а она у Дмитрия Анатольевича была. Где-то они с помощниками очистили команду, кого-то лишнего убрали. Так и появился коллектив, без которого ничего бы не выиграли.

С Федуном мы познакомились на сборах. После какого-то матча Леонид Арнольдович зашел в раздевалку, так первый раз и пообщались. Отношусь к нему положительно. Человек столько лет вкладывает деньги в «Спартак»! И немаленькие деньги.

Но мне его иногда даже жалко становится. Федуна часто окружают неправильные люди. Он слишком добрый и доверчивый. За «Спартак» болеет всей душой, и отец его болел. Но интриги вокруг клуба все портят. Жаль, конечно. С таким бюджетом, который уже много лет дает Федун, – и к этому не надо относиться как к должному! – «Спартак» и его болельщики заслуживают большего. Команда добилась слишком мало по сравнению с тем, какие возможности у нее были.

После Гунько пришел Мурат Якин со своей тренерской методикой, совершенно противоположной спартаковскому стилю. Мне он, честно говоря, не нравился. Мы выполняли то, что он просит, как могли. У Якина совсем иной менталитет, он из другого теста сделан. Ничего плохого не могу о нем сказать, но и хорошего тоже. Тренер как тренер. Он не создан для работы в России. Высокомерно как-то смотрел на нашу жизнь. Русским футболистам это не нравилось.

В общем, ничего хорошего из этого не получилось. Как и из попыток «скрестить» Якина с Романом Широковым, в тот сезон подписавшим контракт со «Спартаком». Они видели футбол совершенно по-разному! А когда уже пришел Аленичев, Широков, кажется, не доиграл один или несколько матчей до автоматического продления контракта и ушел в ЦСКА.

Теперь пришло уже время рассказать о нашем с Ромой конфликте, который произошел во время Евро-2016. После матча со словаками в Лилле сидели в ресторане, ужинали, пили пиво. Почти вся команда там была. Проиграли, расстроенные были. В такие минуты чаще всего что-то и случается.

После ужина в гостиницу вернулись, еще посидели. Слово за слово – началось. Из-за того, что зимой он перешел в ЦСКА и выиграл там чемпионский титул. Он сказал мне:

– Ты не выиграл ни одного трофея. Замолчи, что ты тут рассказываешь?

Я ответил:

– Ты считаешь, что заслужил этот трофей после такого перехода, когда всю весну на лавке сидел?

– Твой «Спартак» ничего не выиграет!

– Спартак» в следующем сезоне будет как минимум в тройке!

Поспорили мы тогда на двадцать тысяч долларов, которые Рома мне до сих пор не отдал, хотя мы в следующем сезоне не то что третье – первое место заняли. Спор разбивали то ли Смолов, то ли Дзюба, и было человек пятнадцать свидетелей. Напоминаю ему об этом периодически. Сказал, что как закончу карьеру – с него не слезу. У меня с ним сейчас хорошие отношения, общаемся, нет никаких недопониманий. Но будет несолидно, если не отдаст. Балаболом может прослыть.

А тогда после спора продолжили разговаривать на повышенных, что-то опять «Спартака» коснулось. Он уже на личности перешел, про жену что-то сказал. Широков хотел первым меня ударить, я увернулся и попытался в ответку ему дать, но на пути Паша Мамаев оказался. Ему и прилетело. В общем, можно сказать, что подрался за «Спартак».

При Якине во втором круге Широков ушел в аренду в «Краснодар», так что все его слова о «Спартаке» неудивительны – он так и не стал нашим, два раза провел по полсезона и два раза уходил – сначала в аренду, а потом и совсем. А самым болезненным в сезоне Якина для меня, да и для нас всех, стал разгром от ЦСКА 17 мая 2015 года – 0:4. Дома. В первом дерби против армейцев на нашем новом стадионе.

Не знаю, в тот ли день Мурат себя приговорил или у руководства еще до того сформировался план, но мы действительно очень переживали. Это был позор. Он врезался в память, и когда через два года, в чемпионском сезоне, уже было первое дерби на новой арене ЦСКА и мы их там «хлопнули» 2:1, я сказал журналистам, что за армейцами был должок – те самые 0:4. До игры мы это не обсуждали, было не до того – мы понимали, что если выиграем, то будем чемпионами. Формально это не был золотой матч, фактически – был. В том году мы впервые с 1999 года оба раза обыграли ЦСКА – 3:1 и 2:1, и это дорогого стоило. Мне в обоих матчах удалось забить. За 0:4 мы рассчитались.

О времени Якина же мало что хорошего вспоминается. Ну, разве что молодежь вроде Давыдова и Кротова выходила и задора нам давала, бегала с горящими глазами.

Не думаю, что Давыдова сбили с правильного пути известные слова Федуна про «нашего Месси». Наоборот, от этого вдохновение могло появиться. А сбили его подковерные игры. Марко Трабукки увез его в Юрмалу, потом с контрактом что-то начудили и бросили парня на произвол судьбы. Потом он уехал в софийский ЦСКА, и в Болгарии ему даже не дали шанса проявить себя. Парень молодой, психологически сломался. Набрал вес, начал нарушать режим. Благо сейчас взялся за голову, пятнадцать кило скинул. Талант никуда не денется, но несколько лет пропало, и нужно пахать и пахать. В этом сезоне «Химки» дали ему возможность себя проявить, и надеюсь, он это сделает.

Для видеопрезентации в «Химках» дал ему майку Месси. Настоящую! В перерыве контрольного матча сборных России и Аргентины, чтобы не ждать конца игры, когда желающих будет намного больше, подошел к Лионелю и попросил поменяться. Он согласился.

* * *

Из позитивных эмоций сезона Якина вспоминаю еще открытие спартаковского стадиона в 2014 году. «Спартак» играл товарищеский матч с «Црвеной Звездой», а мы целой группой игроков находились в сборной, где готовились к началу отборочного цикла Евро-2016. Когда позвонили и сказали – мы с удовольствием согласились поучаствовать. Но нужно было еще договориться с руководством сборной. Фабио Капелло, тогда ее возглавлявший, с пониманием отнесся к такому событию, отпустил нас со сбора на один вечер и, по-моему, даже приехал на игру сам.

Потом был первый официальный матч на новой арене против «Торпедо». Мне больше всего запомнилось то, что братья Комбаровы, мои друзья, играли друг против друга, даже на одном фланге. Кирилл тогда был в аренде у торпедовцев.

Первые два «турнирных» гола в истории нашего стадиона забил Квинси Промес, и это были его первые мячи за «Спартак». Когда он только пришел в команду – тут же со всеми переругался и передрался. Начал недовольство проявлять, что с теми ему плохо, эти не понимают, пас не дают, он обыгрывает – ему же и «пихают»… Человек новый, с характером. Такие и играют, у которых есть свой стержень.

Но после коллективного похода в баню с распитием чудо-напитка из Миллерова Квинси разговорился и стал нашим русским парнем. Почувствовал поддержку, попарили его вениками, он побелел и обрусел! У нас с ним всегда были дружеские отношения. И он до сих пор зовет, чтобы я вернулся в «Спартак». Потому что нет команды, нет коллектива, которые были в чемпионском сезоне.

Ну так и есть, чего уж там? В итоге Квинси, иностранцу, приходится самому настраивать команду на финал Кубка против «Динамо» – все же видели эти кадры. Больше, похоже, некому. У меня сейчас такое ощущение, что в «Спартаке» каждый решает свои задачи. Кто-то им сказал, что они суперзвезды. Но если бóльшую часть этой братии сейчас в «Химки» отправить, они, мне кажется, закончат карьеру.

Про Квинси говорят, что он – лучший легионер в истории «Спартака». Были и другие хорошие ребята – Веллитон, Алекс. Робсона давайте не будем забывать. В каждом поколении есть свои легенды. Но в чемпионском – да, Промес был лучшим!

В конце прошлого сезона немного поговорили с ним после матча последнего тура, в котором мы с «Химками» спартаковцев обыграли. Спросил про его неприятности в Голландии, он ответил, что разберется с этой «Санта-Барбарой». Суды, адвокаты – все это и мне, увы, теперь знакомо.

«Спартаку» Промес и в свой второй приход помогает и еще поможет. Не случайно именно он забил победный гол в финале Кубка. При всем уважении к нему, у нас сейчас очень слабый чемпионат. Легионеры уезжают, искусственно ставят молодежь, из-за этого падает уровень. В таких условиях Квинси – одна из главных звезд. В этом первенстве он еще поиграет, главное – чтобы здоровье позволило.

У меня к нему особое личное отношение, потому что он всегда поддерживал меня, в том числе в самое сложное время. Да почти вся команда поддерживала, за исключением двух-трех человек, друживших с Тимуром Гурцкая и сливавших ему всю информацию.

* * *

Аленичев хотел поставить нам спартаковский футбол. На тренировках – все через пас, «квадраты», стеночки, забегания. Всем это нравилось. В матчах получалось не всегда – бывают игры, когда соперник тебя разбирает, и игра не идет. Но на постановку такой игры нужно было время – она требует отлаженных взаимодействий.

Надо было потерпеть и подождать. Тем более после Якина. Они совершенно разные тренеры, тренировочный процесс различался кардинально. Но с каждым днем, с приходом новых футболистов, подходивших под этот стиль, становилось все лучше.

Очень хорошо отношусь к Аленичеву как к легенде, человеку и тренеру. А вот почему у него не получилось больше – сложно сказать. Может, просто времени не хватило. Может, эмоций, страсти какой-то. Дмитрий Анатольевич – тихий, спокойный. Все хорошо относились и к нему, и к его тренерскому штабу.

Он сам по себе интеллигент и запрещал футболистам ругаться матом – не говоря о том, чтобы материться самому. Не штрафовал, но внушения делал. Это я поддерживаю, ругань не красит человека. Но бывают страсти, когда ты не можешь себя перебороть.

Хорошо, что такие люди, как Аленичев, есть, но где-то, может, жесткости и не хватало. Каждый футболист – личность, к нему нужен свой подход. Одного – да, по голове гладить, а другого палкой лупить. Если подходить ко всем одинаково, то некоторые могут на голову сесть.

А может, где-то не хватило и «физики». В частности, в том самом роковом матче с АЕК, после которого Дмитрия Анатольевича уволили. По той игре грешу как раз на функциональное состояние. Не хотелось бы возлагать ответственность на тогдашнего тренера по физподготовке, приятного человека Олега Саматова, хотя мысли такие проскальзывают. Мощи в той игре нам не хватало. Вроде бегали много, но как-то не так. Не хватало взрывной работы, спринтов. И это был не единственный случай.

После пятого места и выхода в квалификацию Лиги Европы в первом сезоне при Аленичеве Федун сказал, что это позор. Резануло, конечно, – но согласен с ним в том плане, что для «Спартака» вообще позор все, кроме золота. Это легендарный клуб, все привыкли к победам и большим трофеям. Надо стремиться к высшему, и пятое место «Спартак» не красит.

Но если так говорить о том пятом, то что можно сказать о десятом в год юбилея клуба?! С каждым годом – все хуже и хуже. При Тедеско – да, заняли второе место, но если бы два последних тура не выиграли, то могли оказаться и на шестом. И «Химки» рядом, а бюджеты-то несопоставимы!

На сборах после Евро-2016 меня выбрали капитаном. Команда почти вся проголосовала за меня, чего, если честно, не ожидал. До этого в конце предыдущего сезона раз или два мне давали повязку, когда Ребров не играл. А когда получил повязку на постоянной основе – ощутил и доверие, и вдохновение, повел за собой ребят. Мы встречались вне футбола, общались, сплачивались. Какие-то вещи были за мной – проставы, другие внутренние мероприятия.

В «Локомотиве» какое-то время при Биличе уже был капитаном, но, когда первый круг отыграли, понял, что все будет сложно. Насчет меня начались уже какие-то переговоры, и мы со Славеном тогда поговорили в присутствии спортивного директора Котова. Решили, что с учетом всех обстоятельств на мне слишком много ответственности, и отдали повязку Гильерме. Я был только за – пусть Гиля ведет за собой команду, а я, если что, всегда рядом.

Как уже говорил, Аленичев настоял на покупке Фернандо. Мне сложно судить, было бы золото или нет, если бы вместо него пришел, допустим, Лассана Диарра. Тот тоже был хорошим футболистом и здорово проявил себя в «Локомотиве». Фернандо – классный игрок, но не в нем одном дело. Была действительно Команда. И Ещенко победным голом «Крыльям» в первом матче при Каррере и игрой в обороне вклад внес, и у меня голы залетали – все тогда сделали многое. Не было одного игрока, на котором все строилось. Не было такого, что если кто-то не забьет, то мы не выиграем. Тогда забьет другой, а остальные не дадут, чтобы забили нам.

Первый матч сезона, в квалификации Лиги Европы, мы на выезде сыграли 1:1 на Кипре с АЕК. Жара стояла дикая. Люди на трибунах сознание теряли, а мы по полю бегали. И должны были выигрывать – несколько верных моментов при 1:0 упустили.

После этого выиграли 4:0 в первом туре чемпионата у тульского «Арсенала». Классный старт сезона был у Джано: он и на Кипре забил, и Туле два. Но у каждого футболиста – своя судьба. Есть игроки, подверженные травмам, и Ананидзе оказался одним из таких. В двадцать девять лет карьеру закончил. Но в чемпионство внес немалый вклад. У них в том сезоне с Ивелином Поповым шла заруба: одного ставили, другого – нет. То один играл час, а другой – полчаса, то наоборот. Из-за этого у них потом выстроились хорошие отношения. Баня у Глушакова всех сплотила!

После Кипра и игры с «Арсеналом» казалось, что полет нормальный. А потом при безобразной игре проиграли дома 0:1 АЕКу – и все. После игры все в шоке были, понимали, что подвели и команду, и тренера, и болельщиков. Деталей не помню, но остался горький осадок.

Аленичев не прощался, но был, конечно, расстроен. Произнес небольшую речь и ушел на пресс-конференцию. Не в курсе, знал он тогда или нет о грядущем увольнении. Мы сами прекрасно понимали, что, мягко говоря, обкакались.

Уже после увольнения Дмитрий Анатольевич приехал на базу со всем тренерским штабом, тепло с нами пообщался, мы поблагодарили друг друга. Что могли – делали и остались взаимно честны. Сейчас встречаемся и прямо смотрим друг другу в глаза.

* * *

Массимо Карреру нам представили как тренера по защитникам на сборах после Евро-2016. Сначала он только с игроками обороны и работал. А потом – сами знаете. Вот бывает такое стечение обстоятельств. Как сравнивать Карпина и Карреру? Один хочет, старается, годами вокруг трофея ходит, дважды второе место занимает, до полуфинала Кубка доходит, а с главным все никак не получается. А тут пришел человек – и сразу выстрелил!

Понятно, что Массимо тоже очень хотел, многое для этого сделал. Но и фарт не учитывать нельзя. Как и то, что у «Зенита» в том сезоне были сложности, и у ЦСКА начиналось омоложение состава. В каких-то командах игроки с тренером ругались… Мы всем этим воспользовались. Любое чемпионство – это не только своя заслуга, но и недоработка конкурентов. Но какая нам разница? К зимнему перерыву мы создали задел, кажется, в девять очков, и это в любом случае был прекрасный результат.

А после увольнения Аленичева ходили упорные слухи, что нас возглавит Курбан Бердыев. Перед тем у него был блестящий сезон с «Ростовом», который он вывел на второе место и в Лигу чемпионов. Мы уже, честно говоря, его ждали. Узнавали, что да как, понимали, что будет много тактики, что он требовательный и для него очень важна дисциплина. Ребята разговаривали между собой, вспоминали, кто с ним работал, кто его знает, наводили справки…

Но не срослось. Слышал, как и многие, что, когда переговоры сорвались в последний момент, Федун послал Бердыеву сообщение с одним словом: «Мудак». А недавно в интервью Курбан Бекиевич за ту ситуацию извинился.

После отставки Аленичева исполняющим обязанности назначили Карреру. В один из дней на базу приехало руководство. Помню, что был Александр Жирков, о котором все говорили, что он хороший финансист и не тратил клубные деньги направо и налево. Помню случаи, когда были вопросы курса доллара и евро, так он вызывал ребят из костяка, чтобы утвердить свой курс расчетов. Тогда мы поняли, что это профессионал.

Руководители спросили меня как капитана, что думаю про Карреру, что он собой представляет.

– Вроде нормальный мужик, – ответил я. – Пока все нравится. Давайте посмотрим игру-две, как все будет проходить. Только пусть пока в штаб никого не набирает – мы доверяем тем, кто сейчас работает.

– А он потянет главным тренером?

– Не знаю, надо посмотреть…

К нашему мнению прислушались. Маленький штаб в лице Карреры, Романа Пилипчука, тренера по физподготовке Хавьера Нойи и тренера вратарей Джанлуки Риомми остался. Провели два матча – один выиграли, один вничью. Тут руководство снова приехало на базу и начало спрашивать более конкретно. Мы с ребятами посовещались и поддержали кандидатуру Массимо. Но опять же при условии, что он своих тренеров не тащит, а работает со старым штабом.

Также, помню, мне звонил зять Федуна Юхан Гераскин с тем же вопросом, и я тоже поддержал Карреру. В то время нам нужен был комфортный тренер, с которым можно было общаться на одной волне. Он сам на хорошем уровне и долго, до сорока четырех лет, играл в футбол, ничего особо не знал о российском чемпионате, поэтому доверял нам. И мы ему доверяли. Если мы хотели командой где-то посидеть, то отвечали за результат все вместе. Пообщались, погудели, высказали друг другу претензии по каким-то эпизодам – допустим, после 0:4 в Самаре в декабре, а потом вышли и хлопнули «Рубин». Настоящий олдскул.

Тренироваться на первых порах было сложно, да. Откровенно говоря, мы привыкли к монотонности – «квадратики» и так далее. Это до поры до времени работает, но потом аукается. Нужна резкость, взрывная работа. Каррера ее обеспечил по полной. И через какое-то время мы побежали. Он неоднократно говорил, что тренировочный процесс взял у Антонио Конте.

Тактика в основном была на Пилипчуке. Он разбирал соперников по косточкам, в перерывах вносил коррективы в зависимости от того, какие сюрпризы подготовила другая команда. Помню, перед каким-то матчем Роман Михайлович то ли заболел, то ли по какой-то другой причине не смог присутствовать на теории, и Каррера не знал, о чем говорить.

Каждый играет свою роль, и все эти роли очень важны. Вот смотрите – в прошлом году у «Динамо» был тандем главного тренера Сандро Шварца и его помощника Андрея Воронина. И команда смотрелась прекрасно. Атмосфера, микроклимат, да и определенные указания по игре, как я понимаю, были на Воронине. Но потом он по известным причинам[22] вынужден был уйти, и все развалилось – динамовцы еле-еле третье место удержали. Так и у нас каждый член штаба в золотом сезоне был уникален.

Компактность этого штаба больше была инициативой игроков. Никто ничего не скрывал, если нам что-то не нравилось, мы говорили это Пилипчуку или Хавьеру. Все по-простому было, как будто мы сами в формировании тренировочного процесса участвуем. Тактику вместе обсуждали, решали, как будем готовиться. Та самая демократия, о которой я наслышан применительно к «Спартаку» времен Николая Петровича Старостина!

Тогда же родилась традиция выкладывать после побед общекомандную фотку из раздевалки. Коллектив был такой, что была потребность показать людям свои позитивные эмоции. И через какое-то время болельщики этого уже ждали.

Капитанскую повязку ушил под себя. Она всегда была у Жоры Чавдаря, нашего администратора. Легендарный наш батька, иногда мне в «Одноклассниках» пишет, вспоминает. Я его очень высоко ценил. А повязку ту после сезона отдал директору музея «Спартака» Алексею Матвееву, и тот включил ее в экспозицию. Как и банку миллеровского самогона. Все во благо красно-белых!

В музее, кстати, давненько не был. Как-нибудь детей свожу – чтобы посмотрели папины голы и трофеи. Хотя, конечно, они еще нескоро поймут, что все это для меня значило…

* * *

Читал критику в свой адрес со стороны Сергея Паршивлюка, которого убрали из команды в самом начале чемпионского сезона, и он винит в этом меня. Мне с Сережей делить нечего, несмотря на все то, что он говорит. Мы ему все объяснили в глаза, но он, видимо, не поверил. Наверное, думал, что выиграет с «Динамо» чемпионство, и начал говорить раньше, чем надо.

Там история простая. Они с Володей Гранатом неправильно себя повели с Аленичевым и Титовым. Тогдашний тренерский штаб услышал, что они создают негатив в команде, и отправили их в «Спартак-2». И это уж точно была не наша история, а их.

Когда убрали Аленичева, их хотели вернуть. Вернее, так – когда мы летели в Грозный, Каррера в самолете подошел ко мне, Реброву и Диме Комбарову и спросил наше мнение по этому поводу. Причем поставил условие:

– Мне нужен один из них. Кого будем возвращать?

Мы ответили так:

– Это неправильно, чтобы мы выбирали. Вы – тренер, вы и решайте.

Но в итоге все-таки дали нам время после возвращения в Москву, чтобы мы сказали, а руководство уже будет решать. А тогда центральный защитник Маурисио, который мог играть и на фланге, подписал контракт, и двое Каррере были не нужны.

Мы все знали, что Паршивлюк был конкурентом Кирилла Комбарова. Кирилла убрали, Серега остался. Спросил у Димы Комбарова по поводу этой ситуации, и он ответил, что за то, чтобы остался Гранат. А я сказал, что за Паршивлюка, потому что у нас были сложности с правым защитником. Почему Сергей против меня, вообще не знаю! Я был не против Граната, а просто высказал свое мнение. У меня даже небольшой конфликт с Комбариком из-за этого случился.

В итоге руководство разобралось по-своему, убрав из команды обоих. Но к нам какие вопросы? Гранат спокойно уехал в «Ростов», поиграл в Лиге чемпионов. Такова футбольная жизнь, что мы можем с этим сделать?

В том сезоне у меня сложилась хорошая примета. Если кто-то из уважаемых ветеранов на домашних матчах «Спартака» начинал игру первым символическим ударом по мячу и отдавал пас мне – я в той игре обязательно забивал. Началось с Никиты Павловича Симоняна, который отметил 90-летие перед игрой с «Ростовом», и его пригласили в центральный круг. Он передал мяч мне, и во втором тайме я забил единственный в том матче гол.

Притом что у меня в тот день была температура 39. Еле дышал, врачи переживали. Но сказал, что не могу этот матч против команды Бердыева пропустить – игра важная, «Ростову» всегда забиваю, очки нельзя терять ни в коем случае. В общем, уболтал докторов. После матча они меня на массажной кушетке обнимали, целовали, говорили, что я балбес отмороженный. Зато это все принесло плоды, и мы стали чемпионами! Каждая игра – через боль, каждая победа дорогого стоит!

С Симоняна и температуры 39 можно сказать началась моя голевая серия того сезона. А закончилась – в том самом гала-матче с «Тереком», когда мы уже были чемпионами и выиграли 3:0. В тот день символический удар наносили сразу двое – Арнольд Федун, отец нашего владельца, и Ринат Дасаев. Я попросил организовывавшего весь этот процесс Леонида Трахтенберга, чтобы Дасаев, получив мяч от старшего Федуна, отпасовал мне. Так и произошло. Так к двадцатой минуте на моем счету уже был дубль!

Между голами «Ростову» и «Тереку» вместилось многое. Когда прет – тогда прет! Но это – конечно, не только везение. Если работаешь на совесть, убиваешься на тренировках и в матчах, то тебе это воздастся. Никогда специально удары не отрабатывал, но находиться в нужное время в нужном месте у меня получалось.

Перед домашним матчем с ЦСКА в первом круге был травмирован, но такие игры пропускать нельзя – и мы дружно, с также травмированными Промесом и Зе Луишем, заставили себя выйти на поле. Зе забил два – и я один. В тот самый день Иван, спартаковский болельщик из города Шебекино, в эфире произнес ставший знаменитым мем: «Глушаков – это похороны!» С этим болельщиком у меня хорошие отношения, мы с ним встретились на программе «Культ Тура», я ему футболку подарил. До сих пор общаемся.

А самый красивый мой гол в том сезоне был, конечно, «Амкару» в добавленное время при 0:0, и там эмоции были вообще сумасшедшие. Меня на эти удары и капитанская повязка вдохновляла, и коллектив, и ответственность перед руководством. Раз выбрали – значит, мое мнение уважали. Когда с нашей подачи назначили Карреру, Александр Жирков сказал, что и на нас тогда будет лежать особая ответственность за результат. Мы ответили: «Не проблема».

Вот еще одна традиция, которая у меня сложилась: когда у меня рождаются дети – выдаю свои самые результативные сезоны. В 2011/12 за «Локомотив» 11 забил, в 2016/17 – восемь за «Спартак». Сейчас вот 11 в «Химках». Надо каждый год рожать детей, тогда по десятке будет регулярно залетать!

* * *

До Нового года в наших взаимоотношениях с Каррерой все было абсолютно нормально. Он был настоящим. И когда он прыгал вдоль бровки в одном пиджаке и без шапки в минус пятнадцать в Томске – мы ему верили. Когда тренируешь – это сумасшедший выплеск адреналина. Тот же Бердыев тоже в мороз в одном пиджаке всегда стоял. В такие минуты на бровке не думаешь о погоде – как и на поле.

Смотрю на главных тренеров – и иногда уже задумываюсь, каким в этой роли буду сам. Беготню по бровке точно не приветствую. Лучше раздевалку потом разнести. Но и просто сидеть – не мое. Стоять, подсказывать – думаю, манера поведения будет такая. А бегать, прыгать… Все равно футболисты все в игре и ничего не слышат.

Возвращаясь к Каррере – стиль игры, думаю, он во многом взял у своего бывшего босса Антонио Конте. Ставка на работоспособность и надежную оборону – недаром мы рекордное число матчей сыграли на ноль. Работа до зимы и самого Массимо, и его помощников приводила к тому, что команда полностью выполняла установку, делала именно то, что от нее просили. Мы были, как любил говорить Георгий Ярцев, светлая ему память, одним кулаком, а не пятью растопыренными пальцами.

Как отнеслись, когда Аленичев в интервью сказал о нашей игре: «Не то»? А первое время и было «не то», согласен. Может быть, это связано с очень большими нагрузками. Первые три тура, помню, было очень тяжело. Свежести не хватало, очки на зубах вырывали. Самаре Ещенко победный забил, с Казанью вничью сыграли. А потом Карреру утвердили, в новый тренировочный процесс вкатились, и стало легче.

Мы были сплочены, сзади играли надежно, а свой эпизод-другой использовали и выигрывали. Физически дожимали соперников, после часа игры раскочегаривались, бегали на совесть. У нас были тяжелые тренировки, интервальные забеги, за которыми мы сами следили и от всех требовали добегать. Все знали, что на выходных можем хорошо погулять, зато первый рабочий день будет убийственным.

А зимой внутри команды появились агенты Трабукки и Гурцкая, которые к тому времени подобрали ключи к Каррере. И постепенно началось преследование собственных интересов – они начали заводить в команду своих футболистов. В «Спартак» пришли Селихов, Джикия, Самедов и Луис Адриано, трое последних – с их помощью.

Я не был против этих игроков, они принесли пользу. Но агенты часто работают именно так – сначала приводят нормальных футболистов, пускают пыль в глаза, а потом втираются в доверие и начинают работать на свой карман. У нас было комфортное преимущество, и золото, уверен, мы взяли бы и без этих новичков. Но в отдельных матчах они помогли – Самедов, например, забил победный мяч дома «Зениту».

Когда Саня пришел в команду, у нас с ним возникло недопонимание. Трабукки и Гурцкая, извратив мою мысль, донесли ему, будто я был против его прихода в команду. На самом же деле просто размышлял: Самед – опытный игрок. Когда он уходил из «Локомотива», у него с Юрием Семиным были неприятности – конфликты, ссоры. Из «Динамо» он тоже уходил непросто. Логично было предположить, что если он окажется на скамейке, то начнет злиться.

А нам в команде негатива не хотелось. Вместо кого он будет играть, если команда идет с отрывом от второго места на девять очков? Но Каррере он был нужен, и вопросов с моей стороны больше не было. С Саней мы потом прямо поговорили, и я объяснил ему природу своих опасений. В итоге Самедову не всегда, но часто находилось место в составе, и свою лепту в золото он внес. Хотя, повторяю, считаю, что мы бы остались первыми, даже если бы зимой никого не взяли.

Рома Зобнин, еще один наряду с Фернандо наш ключевой новичок лета-2016, говорил в интервью, что такого мотиватора, как Массимо, он никогда не видел. Сначала это действительно было так. Но зимой на сборах началось что-то не то. Два сбора он непривычно молчал, за тренировками наблюдал со стороны. Раньше такого не было. Мы спросили, что случилось, он ответил, что нога болит.

Но на третий сбор приехал Федун – и Каррера схватил мячи и давай бегать. Нога сразу прошла. Никто ничего не понял. Может, его поведение как-то было связано с трансферами, которых он от владельца клуба хотел. Факт, что Массимо с появлением Трабукки и Гурцкая стал вести себя по-другому. Видно было, какое влияние на него они имеют. Агенты рассчитывали, что его имидж в «Спартаке» вырастет до небес, и, если что, они будут его из клуба в клуб заводить. Как пытались, например, пристроить его в «Оренбург» при живом Федотове. Но не вышло.

Уже во второй части чемпионского сезона мы почувствовали, что искренность, которая у Массимо была осенью 2016 года, пропала. Когда футболисты верят тренеру, у них глаза горят. А здесь уже и интриги какие-то начались, и обманы. На коллективе и на добытом осенью отрыве без особого труда доехали до золота, но уже было понятно, что сложности неизбежны.

* * *

Тем не менее весной мы смогли обыграть и ЦСКА, и «Зенит». С последним я рубился в «Твиттере» постоянно. Сейчас такого нет, все сидят в норках, за клуб никто не бьется. А тогда и на подколку их эсэмэмщиков после домашней победы «Зенита» отвечал, и сообщение Спортс. ру про повышенное содержание на их строящемся стадионе каких-то химических элементов репостил, и про то, что в «Газпроме» болеют за «Спартак», журналистам говорил, и фотошоп с чемпионским кубком на фоне ободранного газона новой питерской арены выкладывал. Чего только не делал. И в следующем сезоне мы «Зенит» тоже обыграли. С тех пор такого не было ни разу. За четыре сезона.

После победы над питерцами во втором круге чемпионского года к нам в раздевалку зашел болельщик «Спартака», министр иностранных дел России Сергей Лавров. Поздоровались, познакомились, и говорю ему: «Сергей Викторович, поехали отмечать победу!» Он вежливо ответил: «Я бы с удовольствием, но завтра важное совещание».

6 мая 2017 года мы принимали «Томь», которая занимала последнее место в Премьер-лиге с огромным отставанием. Там не платили денег, все опытные игроки разбежались, в составе остался «детский сад». Мы возомнили о себе, играли очень плохо, но за счет пенальти, реализованного Промесом, выиграли – 1:0. Это был первый одиннадцатиметровый, который мы били в чемпионском сезоне!

Смешно, когда кто-то после этого рассказывает, что нам судьи помогали, поскольку у министра спорта Виталия Мутко хорошие отношения с Федуном. Чемпионами мы стали по игре. На поле выходили футболисты, а не дружеские отношения руководителей. И повторяю: за весь сезон мы пробили один пенальти, и то когда уже все было ясно.

Но Каррера от нашей игры был в ярости – и тут его понимаю. По раздевалке летало все, и он даже не пошел на пресс-конференцию, а сразу уехал. Еще не зная, что на следующий вечер у него и у всех нас будет уже совсем другое настроение и мы мигом забудем обо всех накапливавшихся неприятностях. А мы даже фото не делали, так было противно и ужасно.

В конце марта в моей жизни случилось трагическое событие. В пятьдесят восемь лет умер мой дядя Валера, который был для меня как отец, потому что я вырос без родного папы. Благодаря ему заиграл в футбол. До нашего чемпионства он не дожил ровно сорок дней. Мне это очень тяжело было пережить.

Накануне его смерти я был в больнице. Он был отчаянный, никогда ни на что не жаловался. Но запустил здоровье. У него было варикозное расширение вен, а до этого случился инфаркт. Когда выяснилось, что ситуация серьезная, отвез его в больницу, переговорил с врачами. Операцию делать было нельзя из-за слабого сердца. Оно и не выдержало. Наверное, погода еще сказалась – конец марта, слякоть, давление скачет.

За день до смерти в больнице общались, все было нормально. А потом я ехал с тренировки, тетя позвонила и сообщила. У меня был шок, тяжелейшее психологическое состояние. На следующий день меня освободили от тренировки, но я приехал и сказал, что мне лучше отвлечься и поработать.

Когда мы виделись незадолго до его смерти, дядя говорил, что я столько сделал в футболе и в этом сезоне должен стать чемпионом. Поэтому, когда выиграли золото, я и сказал: «Это его чемпионство». На следующий день после того, как мы обыграли «Томь» и «Зенит», играл с «Тереком», было 40 дней с ухода дяди. На стадионе «Луч» мы провели турнир в его память, потом напротив «Открытие Арены» поминали его. Выпивали с ветеранами «Спартака», ЦСКА, «Пахтакора», «Торпедо», с которыми дядя играл и работал.

В это время «Зенит» и проиграл «Тереку», что означало: мы – чемпионы! После этого взял банку самогона и пошел отмечать к стадиону. Есть даже видео, где я, когда залезал на забор, уронил полную банку самогона на асфальт. И она не разбилась, а только подпрыгнула. Банка была открытая, весь самогон мне в лицо, на кофту… И я с этой банкой обратно на забор полез. Как она не разбилась – загадка! А разгадка – в том, что весь вечер был фантастическим.

Там же случились и попрыгушки по крышам двух машин, включая мою собственную. Это уже когда веселье было в разгаре. Море самогона выпито, потом шампанское, все это смешалось… Не знаю, что это было. Зато как сыграли! Сработали в лучших традициях Владимира Маслаченко, который говорил: «Кто не пьет – тот не играет!» Владельцу второй машины я потом заплатил за ремонт крыши. Перевел деньги, извинился.

И совершенно офигел, что ночью к «Открытию Арены» съехалось пять тысяч человек. Все-таки далеко не центр города. Никак не мог подумать, что столько болельщиков праздновать приедут.

А мы поехали из Тушина отмечать золото командой в плавучий ресторан «Ласточка» в Лужниках. Если уж на стадионе собралось пять тысяч, то организовать команду по такому случаю вообще труда не составило. Ребров сказал: «Не знаю, кем ты будешь – тренером или кем-то еще, но организатором или директором станешь замечательным». Быстро созвонились, забронировали и поехали.

Ночь была прекрасна. Уже часа в четыре утра мы с Ребровым вынесли шампанского стоявшим около ресторана и ждавшим нашего выхода болельщикам. А они нас подхватили на руки и начали бросать в воздух. Потом – снова, когда они меня фактически уже из машины забрали, я прыгнул в толпу – и они снова начали подбрасывать. Тут уже, признаюсь, испугался – думал, точно меня куда-то выкинут или уронят. Все же были подшофе… Но обошлось.

А про банку «миллеровки» еще есть история, когда мы с Федуном ездили на программу к Ивану Урганту и они с Леонидом Арнольдовичем там не изображали, а пили настоящий самогон. Мне тогда сказали взять с собой банку и подарить ведущему. Говорю: «Там уже ничего не осталось, столько дней празднуем! Давайте воды туда нальем и притащим». – «Не-не, надо настоящий!»

У нас вечером уже программа, а я за сутки позвонил домой, в Миллерово, и сказал, что надо срочно доставить. В итоге рано утром с челноками, которые на рынки ездят, отправили. Мой водитель съездил на рынок, забрал у человека самогон и привез в Останкино к самой съемке. В студии удивились: «Что, правда настоящий?» И открыли этот самогон, и попробовали прямо в эфире.

* * *

17 мая дома играли с «Тереком». Матч-праздник, матч-чествование. Уже рассказывал, что примета сработала в мою пользу – Арнольд Федун и Ринат Дасаев совместно делали символический удар по мячу, и великий вратарь отпасовал мне. А значит, я не мог не забить.

И сделал это два раза в течение пяти минут – на 15-й и на 19-й. Оба раза после голов мы делали шоу, о которых договорились до игры – если забьем, конечно. Опять все спланировал, ха-ха! После первого гола всей командой кланялись трибунам. После второго – вытащили на поле Карреру и начали его качать.

А потом судья Кирилл Левников дал финальный свисток, и в ту же секунду все, абсолютно все трибуны, обезумев от счастья, рванули на поле. Меня на 70-й минуте заменили, я стоял у скамейки. Как только увидел, что началось – сразу ушел в подтрибунку. Это было безумие, стало очень страшно. Просто счастье, что никого не затоптали и не было ни жертв, ни раненых.

Для группы фанатов герой у чемпионства был только один – Каррера. Понятно, что команда выиграла, и ему были благодарны как игроки, так и болельщики. Но Массимо был такой же частью коллектива, как и все футболисты, и весь тренерский штаб. Однако это золото сделали его личной победой. Все понятно – Гурцкая и Трабукки дружили с лидерами «Фратрии», и им выгодно было представить ситуацию именно так. Но то золото выиграли мы все вместе.

* * *

В межсезонье после золота поменялся – точнее, расширился – тренерский штаб. Вот это был корень всех наших недопониманий и конфликтов – когда Каррера привел своих тренеров. Эти Мальфатти и Д’Урбано отодвинули Пилипчука с Хавьером, которых уже Массимо не слушал, и нарушили весь микроклимат. Да и вспомните, сколько травм было – и мышечных, и «крестов»!

Мы говорили, что это не та работа, которая помогает нам быть выносливее или мощнее. Может, она и помогала бы, но мы ее неправильно выполняли, а как правильно – никто не объяснял. Все бразды правления отдали этим специалистам. Когда команда опустилась где-то на десятое место и на нас посыпались травмы, мы сказали – давайте поменяем тренировочный цикл, вернемся к прежней работе, которая приносила успех.

До поры Каррера никого не слушал. Мы видели, как Хавьер плакал, уходя с тренировок по их ходу, – его психологически довели. Он целый вечер готовился к утренней тренировке, все просчитывал, наутро расставлял фишки, а Каррера выходит на поле и вдруг говорит ему: «Нет, не будем сегодня это делать». Хави плюнул, убежал в жилой корпус базы. Я пытался его успокоить, еле удержали, чтобы он не ушел из команды.

Но после трети чемпионата Массимо наконец нас услышал. Всю «физику» Хавьеру вернул, тактику – Пилипчуку. Мы обыграли «Ахмат», 5:1 грохнули «Севилью», выиграли еще много матчей, победили «Зенит», ЦСКА… Это был классный период, мы играли даже мощнее, чем в чемпионский сезон.

Домашний матч Лиги чемпионов с «Севильей» – точно один из лучших за мои годы в «Спартаке»! Но той осенью у нас целая серия была.

Помню и то, как в декабре мы поехали в гости к «Ливерпулю» и теоретически еще могли выйти из группы. Но получили от команды Клоппа 0:7. Это был кошмар, конечно. Думаю, мы неправильно сыграли тактически. Каррера хотел, чтобы мы прессинговали и отбирали мяч на чужой половине поля. С «Ливерпулем» на выезде! Эту тактику выбрал Каррера, а не Пилипчук – тот не скрывал, что играть в открытый футбол против Клоппа будет самоубийством. Разногласия между ними были видны. Уже на предматчевой тренировке стало понятно, что нас ждет сложный матч. Надо было, наверное, от обороны играть. Но Салах несколько раз от Джикии убегал, а страховать было некому.

В аэропорту встретились с болельщиками, они нам начали предъявлять претензии – и правильно. А у нас через три дня был последний матч перед отпуском – с ЦСКА. Я фанатов успокоил, сказал, что мы им трешку закинем.

Выиграли 3:0. После этого болельщики благодарили, говорили:

– Мужик сказал – мужик сделал!

Правда, не все потом помнили об этом.

Зимой, на сборах, все началось по новой. Опять рулить стали Мальфатти и Д’Урбано. Мы говорили Каррере:

– Давай не будем отходить от идеи, которая работала. Зачем нам конфликт? А с ними он неизбежен!

Но нет. Часто думал – зачем он их в принципе привел, если и так все было хорошо? Были мысли насчет откатов, хотя со свечкой не стоял. Но другого смысла, чтобы искать от добра добра, не вижу.

Лично присутствовал при одной некрасивой истории. Все знали, что Федун заплатил Каррере миллион евро бонуса после чемпионства. А мы с Боккетти отдельно проговаривали эту тему с Массимо после той самой игры с «Тереком», когда весь стадион на поле выскочил. И если за распределение премиального миллиона на игроков отвечали мы, то с главным тренером договорились: «Штаб на вас».

А потом месяц шел за месяцем – и с помощниками он не рассчитывался. Информация в итоге выплыла в прессе. Через три месяца Каррера позвал Пилипчука, Хавьера, Риомми и нас с Боккетти в тренерскую. На столе лежали три конверта, и он кинул их ассистентам, как собаке кость. Пилипчук свой конверт вернул, сказал: «Мне не надо, я кайфанул от чемпионства». После чего Каррера встал и начал ему этот конверт натурально запихивать!

Потом Массимо говорил, что у него с Федуном были какие-то договоренности: мол, эта премия – лично ему. Но это только они двое могут знать. Факт, что отношения с прежним штабом у него изменились полностью. И, что интересно, на третий сезон Каррера не взял в штаб ни Мальфатти, ни Д’Урбано, не стал их отстаивать.

Да, команда их не хотела, но, если главному тренеру тот или иной помощник по-настоящему нужен, он его отстоит. Здесь же этого не было. Мальфатти потом говорил в интервью, что Глушаков, Ребров и Комбаров – средние игроки и без Массимо никогда не стали бы чемпионами. Пусть заглянет в Википедию и посмотрит, сколько Глушаков за карьеру сыграл и забил. И до Карреры, и после. А вот где они все сейчас – не знаю.

А Пилипчука вообще перестали слушать и довели до того, что он за три тура до конца объявил об уходе из команды и поблагодарил через «Спорт-Экспресс» всех, кроме Карреры. Не знаю, что это было, с Михалычем не обсуждал, но поскольку раньше видел слезы Хавьера, то это встало у меня в один ряд. При этом Романа оболгали, говоря, что якобы он хотел стать главным тренером «Спартака». Об этом вообще никогда разговора не заходило. И то, что из-за демарша Пилипчука команда плохо закончила сезон, – тоже бред. Обстановка была такая, что по-любому завершилось бы именно так.

И по отношению ко мне Массимо начал юлить и врать, заменил меня в первом матче плей-офф Лиги Европы, дома с «Атлетиком» из Бильбао, под удивительным предлогом – притом что я был лучшим на поле и мог бегать еще долго.

– Я почувствовал, что, если не будет замены, ты травму получишь. А ты для меня важный игрок…

Когда сказал об этом ребятам, мы все поняли. Агенты Трабукки и Гурцкая еще со сборов хозяйничали в команде по полной.

* * *

Тот матч мы проиграли 1:3. К ответному готовились в Мацесте. Каррера очень хотел лететь в Испанию, а так как был февраль, я предложил Сочи – потом-то чемпионат возобновляется, и после недели в тепле окунаться в условные минус восемнадцать чревато из-за опасности травм. Мне начали говорить, что там поле плохое, а я узнал – в полном порядке. В РФС смеялись – Глушаков менеджером заделался. Там порешал, здесь, один раз на сборах за багаж заплатил, тут с полем договорился…

Каррера был недоволен, что мы в Испанию не поехали, сказал, что вся ответственность за сбор и за результат на мне. В итоге мы провели пять дней в прекрасных условиях в Сочи, а потом поехали в Бильбао и обыграли там «Атлетик» – 2:1. Для прохода в следующий этап этого чуть-чуть не хватило, но все, что я предложил, сработало. И даже Каррера признал, что все было шикарно.

Нагружали силовой подготовкой во время недельного цикла, и команда была уставшая – а нас все время в тренажерный зал загоняли. Ко мне и Зобнин подходил, и другие. Просили, чтобы поговорил с тренерами и они снизили нагрузки. Подошел к Массимо, сказал об этом. Но они не услышали. За два дня перед матчем с «Уралом» такое втопили, что мы еле стояли на ногах. Играли на фоне усталости и сгорели 1:2. Это был переломный момент: выиграй мы тот матч, и никуда бы второе место и Лига чемпионов от нас не делись.

На «Урал» Каррера меня в состав уже ставить не планировал, объявил, кто играет. Но потом к нему люди из штаба подошли и объяснили, что он ошибся по количеству легионеров. Он не знал, как подойти ко мне и сказать, что я в составе…

В Екатеринбурге разницы не было, кто бы играл. Даже Фернандо со своей феноменальной техникой на два метра точный пас не мог отдать. К тому же там новое поле постелили на стадионе, очень мягкое. Команда была перегруженная – в итоге нас и перебегали, и переиграли. Но зря я, наверное, тогда на эмоциях пост в соцсетях написал из одной строки: «Бог все видит». Дальше – все, скамейка.

Через три дня играли полуфинал Кубка с «Тосно». Мы – уставшие, недовосстановившиеся. Каррера думал, что и без меня выиграем. Но, к сожалению, соперник хорошо смотрелся.

И выпустили в конце основного времени, когда мы вели 1:0. Я два момента не реализовал – то мяч подпрыгнул, то сам не дотянулся. Поляна плохая была, и вот так сложилось. Делал все, что мог, но это был не мой день. А «Тосно» – сравнял…

Серия пенальти. Хотел бить первым, но Луис Адриано меня опередил. Теперь я должен был бить третьим. Фернандо сказал:

– Тогда я не буду бить.

Говорю ему, чтобы бил вместо меня, а я пробью шестым, если понадобится. В итоге оба не забили. Мой промах оказался решающим. Пенальти не исполнял с 2011 года, когда в составе «Локомотива» не забил «Алании» на 93-й минуте. И теперь после двух промахов с игры уверенности особой не было. Не стоило мне туда лезть…

После игры был в шоке. Честно взял вину на себя. А потом началась заказуха. Люди ждали, когда оступлюсь, – и запустили машину в СМИ. Был слив моего личного разговора, где я сказал, что мы «вату катали». Если кто-то не понимает футбольного сленга, то пусть подучится. «Вату катать» – значит, играть плохо, медленно, никак. Но уж точно не сдавать игру…

То, что фанаты обвинили меня в «сплаве» кубкового полуфинала с «Тосно» – полная глупость. И вообще, бóльшую часть того матча я просидел в запасе. Выигрывайте матч с таким соперником, заканчивайте тогда все до моего появления на поле! Где логика?

Или, может, это я всех подбил проиграть в полуфинале Кубка? При том что сам этот трофей никогда не выигрывал. И до сих пор у меня его нет. Выиграй мы тогда у «Тосно» – в финале с курским «Авангардом», клубом первого дивизиона, точно бы разобрались.

Но нет, многие ведь и поверили. Сколько же бреда у людей в голове…

И что же вы, обвиняющие меня болельщики, молчали, не знали, как себя вести, когда я забивал, например, победный в Туле на декабрьском льду в добавленное время? Прямо растерянность у них была. А другая армия болельщиков аплодировала. Если «Фратрия» кричала что-то против – старался об этом не думать.

На последние игры сезона меня не выпускали. Каррере говорили, что делать, он командой уже не управлял. Как можно было за год превратиться из тренера, которому мы все доверяли, в марионетку? Политика, большие деньги, трансферы… Наверное, Массимо был «в теме», если уже брал футболистов, которые явно не соответствовали уровню «Спартака». Тренеры в России часто свой интерес имеют. Это реалии футбольной жизни.

Очень обидно, что в последнем туре профукали Лигу чемпионов. Надо было дать мне с «Динамо» тогда сыграть. Но меня сделали крайним за «Тосно», я смотрел на все со стороны, и мы проиграли дома. Сидел на трибуне и, когда спустился после игры, помню одно. Ко мне подошли бывший тренер и врач «Динамо», которые раньше работали у нас, и сказали:

– Слава богу, что ты не был на поле. Тогда бы мы проиграли.

Не воспринимаю эти слова буквально. Люди понимали, что происходило, и просто хотели меня поддержать. Опять же – если бы Глушаков был во всем виноват, «Динамо» без меня обыграли бы, правда? Думаю, что после этого поражения и потери гарантированного места в Лиге чемпионов Карреру уже надо было убирать. Клуб потерял большие деньги: заняли третье место, откатились в квалификацию ЛЧ…

А там нас ждал ПАОК.

* * *

Уже когда шел послечемпионский сезон, я подписал новый трехлетний контракт со «Спартаком». После чего услышал от кое-кого из известных агентов, с которыми у меня были дружеские или приятельские отношения:

– У тебя жизни в футболе больше не будет.

Так и случится.

В чемпионском, 2017-м долго не мог переподписать контракт. Началось даже годом ранее, осенью 2016-го. За девять месяцев до конца предыдущего я попросил сумму зарплаты на триста тысяч евро в год больше, чем была. Это по тем временам не такие огромные деньги. Вместо этого мне предложили зарплату в разы меньше. После чего сказал, что этот контракт подписывать не буду.

Так и продолжалось до конца чемпионского сезона. Был капитаном команды, забил много важных мячей, провел хороший год. Сказал, что заслуживаю тех денег, которые прошу, – в команде тогда были футболисты с куда большими контрактами.

Однажды ко мне подошел Артем Ребров и рассказал, что на него вышел тренер «Рубина» Виталий Кафанов и попросил передать мне предложение перейти в Казань. С самим Кафановым не говорил – только через Реброва. Сказал, что в «Рубин» не хочу, потому что был и остаюсь игроком «Спартака». Если «Спартак» не сделает мне нормальное предложение и мы не договоримся – тогда и буду готов рассматривать предложение из Казани. Потом еще один из помощников Бердыева, с которым мы в свое время работали в «Локомотиве», звал, говорил: «Бекиевич тебя хочет».

В девятом туре сезона после чемпионства играли дома как раз с «Рубином». Мы плохо стартовали, я получил травму в первом матче Лиги чемпионов с «Марибором». Вышел после восстановления как раз против казанцев, когда у нас после восьми матчей было всего девять очков и мы занимали, по-моему, десятое место. Сделал голевую передачу на Промеса, мы выиграли 1:0. Федун пришел в раздевалку и при всех спросил:

– Почему ты не подписываешь контракт? Такие деньги тебе предлагаю! А пресса пишет, что ты не подписываешь и собираешься уходить.

Тут мне стало понятно, что Леонида Арнольдовича дезинформируют, – и сказал при всей команде, что мне реально предлагают. Он, видимо, сильно удивившись, забрал меня на разговор тет-а-тет. Стало ясно, что его ввели в заблуждение. На наших новых контрактах с Димой Комбаровым в обход него хотели наварить около пяти миллионов евро. А те условия, которые реально предлагал Федун, я готов был принять в ту же секунду, о чем ему и сказал.

Федун тут же позвонил вице-президенту «Спартака» Наилю Измайлову и сказал, чтобы завтра утром был подготовлен и подписан контракт. Что и произошло. А потом сказали, что это я якобы обманул всех. Владелец красно-белых и сам в интервью прямо говорил, что впоследствии мне мстили за подписание контракта напрямую с ним, из-за чего кое-кто проехал мимо больших денег.

Да, это была месть. И все годы после ухода из «Спартака» мной интересовались сильные российские клубы – но в итоге не хотели портить отношения с Павлом Андреевым, потому что якобы у них там есть своя агентская субординация. Я понимал всю эту историю, осознавал, что происходит. По-прежнему не считаю себя виноватым в чем-либо. Полностью выкладывался в игре за команду. И в душе знал, что прав. Это помогло легче пережить травлю.

Могу поклясться чем угодно, что в ситуации с контрактом все сделал по чести и того же Андреева, как и кого угодно другого, не «кинул». Во-первых, у нас с Павлом не было договора, хотя при этом он получал солидные комиссионные с моего трансфера из «Локомотива» в «Спартак» и с двух переподписаний со «Спартаком».

Во-вторых, если бы Андреев при всей своей влиятельности договаривался с клубом о моем контракте – как было бы возможно, чтобы Гурцкая диктовал условия, какую мне дадут зарплату, какую нет? Кто ты такой, чтобы решать то, что касается меня? И каким боком рядом с ним мог стоять и все слушать болельщик? Который потом, по какому-то удивительному стечению обстоятельств, стал в агентской фирме у Гурцкая и работать.

После этого общался со многими людьми, с которыми было недопонимание. И с фанатами встречался неоднократно – только приходили туда те, кто хотел что-то услышать. На встречу не приехали представители только двух группировок из «Фратрии» – тех, кто напрямую общался с Бегемотом. На публику выходила одна информация, а на деле все было по-другому. Всегда готов был подтвердить свои слова в лицо и агенту, и болельщикам, и кому угодно. По сей день прямо смотрю всем в глаза, и пусть мне скажут – но не через прессу, а именно лично – в чем я был не прав.

Теперь меня совсем не удивляет информация, что «Спартак» почти каждый год – явный лидер Премьер-лиги по выплате комиссионных агентам. Это делается просто. Из той суммы, которую предлагает руководство, зарплатная часть занижается, агентская – повышается. В итоге агент зарабатывает больше, чем футболист. А когда афишируют зарплату, то называется намного более высокая сумма, чем есть на самом деле. И для всех футболисты – плохие люди, потому что получают слишком много денег. Которых на самом деле у них и близко нет.

* * *

Я понимал, что все эти обвинения проплачены, несколько болельщиков из «Фратрии», которые и раздувают тему, куплены. Про то, как работают агенты Трабукки и Гурцкая, КраСава очень четко рассказал в одной из своих недавних программ. Итоговая пресс-конференция Массимо в РИА Новости только с удобными вопросами, болельщики, нагнанные в аэропорт, – все было прекрасно понятно.

В кампании, организованной против меня, были замешаны многие агенты. Цель – во-первых, выдавить меня из «Спартака» и, во-вторых, чтобы меня никуда не брали. Давайте прямо смотреть на то, как обстояли дела: отыграл один из лучших сезонов, был в хорошей форме, забивал голы, а со мной расторгают контракт, и у меня нет ни одного предложения из России. Как такое возможно?

Только «Уфа» позвонила, но я им отказал, поскольку там синтетическое поле. За год до этого из «Рубина» звонили и предлагали три миллиона евро зарплаты. А тут – «Уфа» и тот же «Рубин», но уже в десять раз меньше – триста тысяч. Понятно, что все это – агентский заговор против Глушакова.

Тогда я некоторых вещей не понимал и не знал, что происходит в околофутбольной тусовке. Наверное, сейчас в каких-то вещах поступил бы по-другому. Вообще не общался бы после начала травли с агентами, а поехал бы к более уважаемым людям, которые стоят над агентами и принимают более глобальные решения. Но с контрактом я все сделал честно…

Потом в интервью Дмитрию Егорову я сказал, что во всей истории с травлей считаю себя правым на 95 процентов. Что составляет остальные пять? Слитые моей бывшей женой Дашей аудио. Угрозы, мат и прочее. Вот за это действительно стыдно.

Я был психологически подавлен, к тому времени месяц с ней уже не жил. Поймал ее на измене, собрал вещи и ушел. Она якобы испугалась и сделала мне подставу. История с баней – разыгранный пиар-ход. Тогда там была вся команда. Просто вышел поговорить с человеком по поводу адвокатов и судей, потому был совсем не в теме. Если бы сразу знал, чего она хотела, то оставил бы это сразу и ушел тихо, спокойно, без шума. Не думал, что у нее хватит мозгов на все это пойти…

Сам тогда в прессе молчал. Нет, в «Спартаке» никто не запрещал говорить – просто был бракоразводный процесс, в котором я тоже запутался. Из-за всего этого шума не до интервью было. Адвокаты – те еще кадры, затягивали процесс, чтобы больше заработать, уверяли: то нельзя говорить, это…

В итоге как раз-таки адвокаты, заинтересованные в том, чтобы в нужную минуту подогреть ситуацию, посоветовали мне то, чего делать вообще нельзя было – пойти на «Пусть говорят». Об этом жалею. Личные дела нельзя было выносить на всеобщее обсуждение. В итоге свое положение тогда только усугубил.

По удивительному совпадению после подписания нового контракта со «Спартаком» и прогноза, что жизни в футболе у меня больше не будет, разрушилась и моя карьера в сборной России. А ведь Станислав Черчесов, придя в национальную команду, назначил меня вице-капитаном, я отыграл (считаю, на достойном уровне) Кубок конфедераций и в чемпионском сезоне был признан лучшим футболистом страны. Прошел с командой все сборы перед домашним чемпионатом мира и вдруг перед самым турниром попал только в расширенный список, а в окончательный – нет.

После этого напрямую позвонил Черчесову и спросил, что случилось, какой повод я дал, почему меня отцепили от домашнего чемпионата мира, который имел для меня очень большое значение – с огромным нетерпением его ждал. Станислав Саламович ответил:

– Я как игрок сам оказывался в такой ситуации. Повзрослеешь, время пройдет – поймешь, почему я так решил.

Время прошло, многое узнал и понял. Не виню Черчесова, тем более что и без меня сборная сыграла на турнире хорошо, дошла до четвертьфинала. Но думаю, что по-человечески он как старший товарищ, как коллега по футбольной профессии мог бы дать мне конкретный дружеский совет – куда пойти, к кому обратиться, как решить мои неурядицы. А тогда было больно, что мне без объяснения причин обрубили соревнование, которого я ждал много лет.

Сосредоточился на добрых делах, на построенном мною стадионе и созданном детском футбольном клубе в родном Миллерове. Со стадионом все в порядке: мама – президент клуба, дети растут, турниры имени дяди провожу. Пару ребят уже отправили для развития карьеры в егорьевскую академию «Сатурн». У них были варианты и в Москве, но я настоял, чтобы они пошли по моим стопам, когда единственное, что имеет значение – поле рядом и возможность тренироваться, не отвлекаясь на постороннее.

* * *

Многим тренерам после «Спартака» приходится сложно. Аленичев вывел в Премьер-лигу «Енисей», но вскоре его оттуда уволили, и отношения с руководством клуба не сложились. С тех пор он не работает – и не знаю, может, у него вообще тренировать желания больше нет.

Олег Кононов тоже после красно-белых довольно долго отходил и только в этом сезоне пришел в тульский «Арсенал». «Спартак» – большая психологическая нагрузка для тренера, там тяжело. И, кроме того, сам российский футбол – это шоу-бизнес, где как от тренеров, так и от игроков мало что зависит.

Вокруг слишком много околофутбольных людей, которые командуют парадом. Можно тренировать хорошую команду – и делать это неплохо, а потом годами искать работу из-за того, что с какими-то теневыми людьми не поладил – и тебя заблокировали. Взять того же Андрея Кобелева. Пропал человек из обоймы! И таких историй много – в том числе и среди игроков. Динияр Билялетдинов до сих пор в хорошей форме, а уже лет семь не играет на высоком уровне. Многим простым болельщикам сложно все это понять. Из-за этого обилия подводных камней нет стабильного результата ни у сборной России, ни у наших клубов в еврокубках.

И если говорить о том, что произошло со «Спартаком» после чемпионства 2017 года, то не исключаю, что кому-то мы не были нужны. Такая история возможна, думал об этом. Тогда у нас была очень хорошая команда, мы лет пять еще могли конкурировать с «Зенитом» и другими, всегда были бы в тройке. Если бы эти люди не развалили ее искусственно…

Может, им был посыл от других ведущих клубов, чтобы развалить «Спартак», поскольку все понимали, что он стал серьезной боевой единицей. Не тренер, не один-два топовых футболиста – это был единый коллектив. Поэтому против нас было тяжело играть, мы были слаженной машиной.

А по мне… Уверен, Каррера все прекрасно понимает. Просто он подневольный человек, без своего мнения. Что ему говорили Трабукки и Гурцкая, то Массимо и делал. «Глушаков – великий игрок»… Приятно слышать, конечно, но в любом случае те гадости, которые он про меня говорил, не забываются. Он же знает всю правду.

Тут самое удивительное, что эти двое с Каррерой познакомились только по ходу чемпионского сезона. Может, Массимо в России не хватало общения на итальянском, и они этим воспользовались. Думаю, что их познакомил зять Федуна Юхан Гераскин, с которым эти агенты «корешились». Он и Якина приводил, в каких-то общих агентских кругах и стали общаться. Эта парочка подставила Гераскина в глазах Леонида Арнольдовича, и его от «Спартака» потом отодвинули.

Гурцкая еще пытался со мной общаться, свои дела решать. Перед приходом Айртона хотел избавиться от Комбарова и поговорил со мной на эту тему:

– Массимо не знает, как подойти к Диме и сказать, что он не нужен.

Ему хватило наглости мне такое сказать, представляете? Они с Трабукки для меня абсолютно нерукопожатные. Если бы сейчас столкнулись, просто их не заметил.

Я был им неудобен, потому что впрягался за коллектив и ребята в команде мне доверяли. Например, пытались зачехлить Ивелина Попова, которого в тот год на родине признали лучшим болгарским футболистом, и он был в порядке. Я за него тоже пошел. А потом оказалось, что, когда у меня начались передряги, Ивелин встал на сторону Гурцкая и всей этой компании…

Что касается болельщиков, то с одними общался нормально. Там очень много хороших ребят. Когда началась пандемия, одна из «фирм»[23] начала собирать и развозить продуктовые посылки ветеранам «Спартака» и их семьям. Обратились ко мне, с удовольствием им помог. И всегда буду помогать, если происходит какое-то благое дело.

А меньшинство, но очень активное, дружило с этими двумя агентами. Их подкармливали, чтобы они натравливали других. Они же на первый план ставят себя, а не клуб. Это все была большая спланированная акция. Бог им судья, но «Спартаку»-то лучше от этого не становилось и не становится.

Поэтому я туда все равно вернусь! Не знаю, в какой роли, но вернусь!

* * *

Перед третьим сезоном Карреры Бегемот – ну, Гурцкая – и Трабукки хотели сделать капитаном Георгия Джикию. Переговорили с другими агентами, и те давили на своих клиентов, чтобы проголосовали за него. Ребята пообещали, но в итоге голоса отдали мне. За Квинси проголосовало семь человек, за Георгия – четыре. Я выиграл с большим перевесом, хотя делалось все, чтобы этого не произошло.

С Джикией отношения у меня ровные. Осадок, который был после истории с капитанством, остался в прошлом. Понимаю, что, наверное, он был заложником ситуации. Время расставит все на свои места и определит, каким капитаном Георгий войдет в историю. Интересно, что с многими людьми, которые носили повязку в «Спартаке» в российские времена, обходились в итоге не очень хорошо – достаточно вспомнить вынужденные уходы из команды Тихонова, Титова, Аленичева во второй его заход.

С Каррерой тогда поговорили, кое-как отношения уладили, сосредоточились на футболе. И новый сезон начали хорошо – четырьмя победами и двумя ничьими в шести первых турах чемпионата. Обыграли в гостях «Краснодар», сыграли вничью с «Зенитом» в Санкт-Петербурге, где почти всегда проигрывали. Во всех этих встречах я выходил с первых минут.

На первый матч квалификации Лиги чемпионов с греческим ПАОК на выезде меня, однако, оставили на скамейке, так на поле и не выпустили. Смотрел со стороны, как мы в самом начале забиваем два, а потом еще до конца первого тайма три пропускаем. На ответный матч Каррера меня поставил. Нам надо было забить хотя бы один – но в середине первого тайма удалили Луиса Адриано. 0:0. За тур до конца предыдущего чемпионата мы были одной ногой в Лиге, но поражения от «Динамо» и ПАОК оставили нас без нее.

Дальше уже началась агония. После того как не прошли ПАОК, в последний день трансферного окна клуб продал в «Севилью» Промеса. Иначе вроде как нарушили бы правила финансового фейр-плей, и нас могли бы выкинуть из еврокубков, как несколькими годами ранее «Динамо». Проехали мимо денег от УЕФА за участие в Лиге чемпионов, на которые рассчитывали, из-за этого остались без лидера атаки…

Был у нас тогда разговор с вице-президентом клуба Наилем Измайловым. Он спросил наше мнение, нужно ли оставлять Карреру.

– Принимать такие решения – ваше дело, – ответили мы. – Но посмотрите на результаты, на травмы, на то, что происходит.

У нас не было никакой личной заинтересованности, имели значение только результаты команды. Всегда ведь, случись что, шишки падают на футболистов. А если ты главный тренер и видишь, что у команды есть трудности, то обязан разрулить ситуацию.

О заговоре, в котором меня потом обвиняли, и говорить смешно. Руководство просто решило обсудить ситуацию с опытными игроками и имело на это полное право. Мы никакими интригами не занимались.

После перерыва на сборные проиграли дома «Ахмату». И тут началось. Перед выездом на матч Лиги Европы с «Рапидом» в Вену нас с Андреем Ещенко отправили в дубль за… лайки, которые мы поставили под стихом актера и болельщика «Спартака» Дмитрия Назарова, который постоянно в поэтической форме высказывал все, что думает о нашей игре. У нас с Назаровым близкого общения не было – это другой актер и болельщик «Спартака», Алексей Маклаков, был вместе с Ребровым и Комбаровым в моей бане.

Никакого злого умысла, никакого желания атаковать Массимо у меня и близко не было. Я даже не слушал стих, в котором Назаров раскритиковал Карреру. Просто перед тем сидел в каком-то паблике «Спартака» и увидел фото Дмитрия Юрьевича в шапке фонда борьбы с лейкемией #СамоеВремяЖить, которую мы ему незадолго до того и подарили. Поэтому на автомате, увидев посты с Назаровым, «лайкал» их. А Ещ сказал: «Прикольный стих» – и тоже поставил лайк. Вот скажите – если бы реально был какой-то заговор, нас могли бы на месяц выгнать из основы за лайки? Дало бы руководство клуба Каррере это сделать?

Наше отстранение еще раз доказало, что все уже делалось в ущерб команде. Дальше вплоть до отставки Карреры мы за всем уже наблюдали со стороны. «Рапиду» проиграли. С ЦСКА сыграли вничью, но дома уступили «Ростову» Карпина, причем единственный гол в наши ворота забил спартаковский воспитанник Саша Зуев, который года два очень прилично выходил на замену, придавал нашей игре во вторых таймах живинки и сыграл несколько матчей в чемпионском сезоне. А потом из-за прихода группы опытных игроков оказался не нужен.

Еще через тур проиграли дома тульскому «Арсеналу» – и все. После этого Карреру убрали. Хотя он был уверен, что продолжит тренировать.

Не могу сказать, что при этом почувствовал что-то. Ничего. Подумал только: «Вот тебе и аукнулось». Все к этому шло. Накануне поражения от Тулы за дубль играл, мы 4:1 победили, я забил. Сидели, общались с ребятами, рассказал им о предчувствии, что «Арсенал» нас обыграет. А еще слухи ходили, что матч был какой-то «неправильный». Некоторых футболистов по странному стечению обстоятельств в составе не было, а некоторые были как будто уставшими и не играли на полную мощь. Мы-то знаем, что некоторые приближенные тогда к клубу люди увлекаются ставками…

* * *

Работал у нас в штабе в том сезоне еще смешной испанец Рауль Рианчо. Его привели все те же Трабукки и Гурцкая. Они уже стелили соломку на случай ухода Карреры и рассчитывали, что его руками уберут меня и всех неудобных им людей. И Рианчо потихонечку брал бразды правления в свои руки. А Каррера заигрался и не понимал, что происходит: его же люди за его спиной ставили уже на другую лошадку. Ну, или страховались, по крайней мере.

Было ясно, что Массимо командой уже не управляет, но Рианчо никто всерьез не воспринимал, все считали его «расставляющим фишки». У Курбана Бердыева в «Рубине» он в свое время был тренером по физподготовке, и от одной мысли, что он может стать главным тренером, все только улыбались.

Конечно, я знал, кто его привел в команду – у меня же тоже есть свои источники. При этом мне он клялся, что это не так. А потом перед какой-то выездной игрой увидел в гостинице Рианчо сидящим с двумя этими персонажами в гостинице…

Когда Карреру убрали, Рианчо вроде как нас амнистировал, вернул в первую команду. Ему было нужно, чтобы мы его поддержали, чтобы он стал главным тренером на постоянной основе – как в свое время сам Массимо. И он пускал нам пыль в глаза, говорил, что был против нашей отправки в «Спартак-2». Но ничего у него не получилось и не могло получиться.

После него пришел Олег Кононов. За то, что Олег Георгиевич меня поддержал, я ему очень благодарен. Ко всему, что происходило вокруг меня, к моему уходу из «Спартака», который формально случился при нем, он никакого отношения не имеет. Честно пытался сделать так, чтобы ситуация выправилась, но получилось как получилось. У нас сохранились хорошие отношения.

У него не задалось в «Спартаке» – ему было тяжело было на фоне всей этой ситуации с Каррерой и негатива с трибун. Доверия руководства не хватило. И, когда его поставили, те люди, которые были около команды, начали ему палки в колеса вставлять.

Не работал и тимбилдинг, который Кононов пытался выстраивать. Можно было просто иногда напоминать историю клуба, но тут был перебор. Это его позиция, он как тренер искал выход из положения. Но то, что он предлагал, ребятам, к сожалению, быстро надоедало и было совсем не в тему. И «бензин» к тому же быстро закончился, физподготовка. Может, что-то с тренировочным процессом было не так.

Если честно, не думал, что уйду из «Спартака». Думал, пошумят, и история замнется, правда выйдет наружу раньше. Но другие люди поставили задачу убрать меня из клуба любой ценой, испортить мне карьеру.

Однажды вызвал Кононов.

– Такая история происходит. Мне руководство сказало с тобой поговорить. Тебе надо покинуть команду, потому что идет большое давление болельщиков. Они не успокоятся, пока ты не уйдешь.

Я понимал, что его самого отправили на этот разговор, это была не его идея. Измайлов или еще кто-то сверху инициативу в свои руки брать не захотели.

Поговорили с пришедшим тогда в клуб Томасом Цорном, как будем расторгать контракт и выходить из положения. Обо всем договорились и подписали бумаги. В чем-то я пошел на уступки.

На первый сезон поехал в «Ахмат». Его тогдашний главный тренер Рашид Рахимов давно меня знает, при нем я в свой первый сезон в Премьер-лиге заиграл в «Локомотиве». Очень благодарен лично ему и всей Чеченской Республике, что подставили в той сложной ситуации плечо.

Уехал в Грозный и от всего этого отключился. Погулял по горам, посмотрел Кавказ, посетил много красивых мест. Между сборами и летом чуть подустал психологически – съездил на Афон, дней пять пожил там. В Иерусалиме еще побывал, походил по святым местам. Вернулся и продолжил дальше играть в футбол.

Из «Ахмата», где мне игралось вполне хорошо, хотел уехать из-за дочерей. Понял, что нужно возвращаться в Москву. Мои дети должны расти рядом со мной, и старшие сестры должны увидеть младшую. Сейчас встречаемся регулярно, все спокойно. Старшие хотят приезжать ко мне, видеться со мной. И очень любят младшую. Они все между собой похожи! С первой женой сейчас общение только по поводу детей.

* * *

Что было в команде в годы после моего ухода, оценивать не могу, потому что для этого нужно находиться внутри. От разных футболистов слышал разное. Кто-то об одном – «тренер-истеричка», кто-то о другом – «глухонемой»… Каждый свое говорит.

Думаю, что если не будет на ключевой роли в руководстве какого-то своего человека, который душой болеет за «Спартак», то ставь туда хоть Моуринью, хоть Клоппа, хоть Анчелотти – никто не справится. Прежде всего нужен подбор хороших футболистов, которые играют с мыслью, с характером и в один футбол. Только тогда будет взаимопонимание в коллективе.

Если мне сегодня из «Спартака» позвонят – вернусь. При всем уважении к «Химкам». И очень хочу выиграть еще трофеи с красно-белыми.

А если не позвонят до конца карьеры игрока… Тогда, повторяю, следующее чемпионство «Спартака» будет, когда я стану главным тренером!

Георгий Ярцев. «Будь мы с Романцевым вместе, Тихонов и Кечинов из команды бы не ушли»

Мне до сих пор безумно обидно, что я не был на золотом матче против «Алании» и вообще ни на одной игре того фантастического сезона. Причина-то была уважительная – в 1996-м жил в далекой Калифорнии и за российским футболом мог следить только заочно, при помощи едва зародившегося тогда интернета. Но как же упоительно, как же взахлеб друзья потом рассказывали и писали мне о каждой детали выезда в Питер, куда отправились, кажется, все, кто отдал свои сердца «Спартаку»! Как же часто я закрывал глаза – и видел себя там, на «Петровском»! И так не хотелось возвращаться из фантазий в реальность…

У всех спартаковских болельщиков на устах тогда было это имя – Жора. Простите уж, Георгий Александрович, но называли и называют вас все исключительно так. Да и игроки за глаза – тоже. Дмитрий Аленичев во время нашей беседы для этой книги даже оговорился, о чем-то вспоминая: «А Жора… Ой, Саныч…»

И это ведь здорово – в возрасте за шестьдесят и даже за семьдесят называться Жорой. Молодым (я-то еще в конце 2010-х видел, в каком он порядке на поле!), неистовым, эмоциональным до такой степени, что его сверкающий молниями взгляд и грохочущая громом энергетика подняли в 1996-м спартаковский «молодняк» на чудо, которого вообще никто не ждал.

А кто ждал, что почти двадцатью годами раньше 29-летний (!) безвестный форвард из второй лиги перейдет из костромского «Спартака» в московский – и заиграет так, будто между второй и высшей лигой нет никакой разницы? И за возвращение в высшую лигу в 1977-м, и за золото в 1979-м красно-белый болельщик должен быть во многом благодарен Ярцеву, в каждом из этих сезонов становившемуся лучшим бомбардиром команды. А в промежутке, в 1978-м, и вовсе снайпером номер один всего чемпионата СССР.

Говорит Ярцев – заслушаешься. В его речи при переносе на бумагу и менять-то ничего не надо – настолько она литературна. Как, собственно, литературна и его судьба, о которой мы несколько часов в 2010 году разговаривали в кафе «Допинг» на севере Москвы, где нередко собираются спартаковские ветераны.

* * *

А ведь на тот турнир в январе 1977 года я не очень хотел ехать. Мы знали, что Бесков принял московский «Спартак» и решил провести в Москве смотр всех спартаковских команд Советского Союза – и в это число вошла одноименная команда из Костромы, где я играл. Но мне было уже двадцать девять, и особого смысла срываться из дома сразу после отпуска, да и вообще участвовать в этом соревновании, для себя не видел.

В Костроме чувствовал себя вольготно и спокойно. Спортивная карьера, как мне казалось, на исходе, рядом – семья, многочисленная родня… Отец к тому времени уже ушел из жизни, но мама – мать-героиня, сестры, братья – все там. Я заботился о них, заканчивал институт. Все у меня, словом, было великолепно, и никакой Москвой не грезил.

Но команда поехала – и я поехал. Побывать в столице, повидать товарищей, да и, как жена выражалась, «еще апельсинов с колбасой купить для семьи» – все это в конечном счете перевесило. Турнир мы провели хорошо, и в один из дней в коридоре манежа в Сокольниках ко мне вдруг подошел Константин Иванович, поздоровался, причем назвав по имени.

Я оторопел. Когда такой человек среди толпы подходит именно к тебе – это даже не удивление, а чуть-чуть испуг. Ведь это же Бесков! Тот самый, при появлении которого в манеже все вставали. И вот этот самый Бесков говорит, что хочет видеть меня в московском «Спартаке».

– Вы знаете, сколько мне лет? – задал я ему встречный вопрос.

– Двадцать девять. Ты опоздал ко мне на десять лет. Но не все потеряно.

Мы крепко пожали руки – и все.

Это было под конец турнира. Тем же вечером подошли люди из костромского «Спартака» и сказали, что мне звонили из дома: нужно срочно возвращаться. Я испугался, что с родными что-то произошло, а со связью в ту пору было не так легко, как сейчас. И тут же поехал. Оказалось, что все в порядке, и это, скорее всего, был некий ход руководства костромичей, прослышавших об интересе Бескова и пожелавших меня таким образом «спрятать», пока утрясется. Все-таки я был лучшим бомбардиром и капитаном команды.

Но не утряслось. В конце турнира состоялся выставочный матч сборной этого соревнования против московского «Спартака». Я был включен в сборную. А Бесков, не увидев меня в составе, начал интересоваться, что да как. Поднялась большая волна. Моя команда вернулась в Кострому, после чего было сказано:

– Бесков рвет и мечет. Уезжай срочно в Москву, иначе нас тут всех поснимают!

Давление было очень сильным, и я, опять же не больно того желая, поехал на сборы в Сочи. Ни нагрузками, ни сложными упражнениями меня было не испугать. Я быстро понял, что в футбол, который ставит Бесков, играть могу. Плюс тренер меня поддерживал. Ну и ретивое взыграло: скоростные качества сохранил, игру понимаю – так почему не могу играть на таком уровне?

Мог я оказаться в «Спартаке» и годом раньше. Анзор Кавазашвили, тренировавший спартаковцев Костромы, в 1976-м порекомендовал меня Анатолию Крутикову. Но переходить не хотел ни под каким соусом. Мне было неинтересно. Только что ушел из жизни отец, мне нужно было заботиться о маме. Год спустя жизнь уже вошла в определенное русло. Я третьим из детей был по старшинству, и первым из сыновей – старше только Татьяна и Наталья, которых, увы, уже нет.

Сейчас нас всего четверо осталось… Семья всегда была очень дружная, хотя и спорили друг с другом отчаянно, у каждого по всем вопросам свое мнение. Сестра Елена уже больше тридцати лет работает в школе учителем русского языка и литературы. Младшая, Ольга, закончила Вологодский медицинский, на врача училась и Наталья. Я, кстати, тоже окончил полный курс костромского медучилища, причем очно, и затем работал. А приехав в смоленскую «Искру», одновременно с игрой выполнял обязанности доктора. До сих пор могу сделать внутримышечный укол и оказать первую помощь.

Из-за семьи при Крутикове и не поехал. А при Бескове все-таки решился. И остался в «Спартаке», и начал играть, и со временем почувствовал себя спартаковцем. Интересно все-таки жизнь поворачивается. Все ветераны знают, что в юности я болел за московское «Динамо» и любимым моим игроком был Игорь Численко. Эдуарда Анатольевича Стрельцова считал великим, но понимал, что в такую игру, как он, не смогу играть никогда. А вот Игорь Леонидович, в том числе и по амплуа форварда, был моим кумиром. Болел за «Динамо» и по хоккею с шайбой, где поклонялся Александру Мальцеву, и по хоккею с мячом… И сейчас могу назвать состав динамовской футбольной команды, которая в 1970-м выиграла Кубок СССР и положила в него серебряные медали, проиграв в ташкентской переигровке армейцам.

В том году я как раз за ЦСКА немного и поиграл, выйдя на замену в Ереване. А потом получил серьезную травму – разрыв боковой связки колена – и это заставило вернуться в Смоленск. При современной медицине, может, и за месяц вылечился бы, но тогда… Нормального лечения не было, и весь следующий год провел с сухой грелкой. Когда мы входили в гостиничный номер, выбирал себе кровать, рядом с которой находилась розетка, включал грелку – и лечил колено ею и мазями.

Во времена игры в Костроме мои симпатии потихоньку перешли с динамовской на спартаковскую сторону. И не только потому, что выступал в клубе с таким же названием, а поскольку все больше узнавал об этом обществе. Мы и в Москву не раз приезжали, на разных спартаковских собраниях были, да и антураж вокруг команды – множество зрителей на трибунах, кричалки болельщицкие – мне очень нравился.

В Кострому же у меня два «захода» было. Когда играл в тамошнем «Спартаке» первый раз, меня призвали в армию, и в 1967-м я служил практически на китайской границе. Это потом уже на меня вызов из Смоленска поступит – и именно там женюсь, сын родится, друзья появятся… Но в Кострому однажды все-таки вернулся – к Кавазашвили. И вот тогда уже начал проникаться спартаковской идеей. А окончательно это произошло в Москве – и тоже, что парадоксально, когда «Спартаком» руководил Бесков, изначально динамовец…

В 1977-м я, правда, уехал из команды, был такой эпизод. Вернулись из Ташкента, и пошли слухи, что кому-то из ребят дали квартиру, а Ярцеву – нет, хотя я стоял на очереди раньше. Вначале после каждой игры уезжал к семье в Кострому, а потом Бесков мне первому разрешил жить в Тарасовке с семьей. Но когда случилась эта ситуация с квартирой, посчитал, что свое дело сделал – и на попутном грузовике укатил в Кострому. Константин Иванович мне быстро позвонил. Разговор был секундный:

– Жду тебя. А если не приедешь, то с большим футболом попрощаешься.

Я понял, что это не шутки. Бесков пригласил меня к себе домой на Маяковку. Надо отдать должное Валерии Николаевне, она как настоящий дипломат беседой «рулила». Знаете, с чего Константин Иванович начал?

– Лера, ну налей ему, он с футболом все равно закончил!

И снова ко мне:

– Ты коньяк будешь?

– Я водку пью!

Так и посидели за «рюмкой чая», и я вернулся в Тарасовку.

Однажды это «я водку пью» меня, кстати, спасло. Опять кто-то Бескову «наклепал», что мы пили, он вызвал.

– Что вы там разливаете коньяк в пельменной?

– Да кто вам это сказал? – возмутился я. – Вы же знаете, я коньяк не употребляю!

– Да, я тоже подумал – ты же водку пьешь…

А квартиру мне в итоге дали. В Сокольниках, где я и мечтал жить. До сих пор люблю этот район. Даже когда в «Локомотиве» предлагали переехать в Крылатское, отказался.

* * *

«Спартак» в первой лиге – это был невиданный ажиотаж! В каждом городе, куда мы приезжали играть. Всегда полные стадионы, игры «от ножа» – всем хотелось внести в историю своего клуба победу над самим «Спартаком». В результате первый круг мы закончили на шестом или седьмом месте. Как-то даже встал вопрос о снятии Бескова – «Спартак» же всегда был объектом большого внимания руководителей.

И тут между первым и вторым кругом Константин Иванович вывозит нас в Италию. Мы десять дней, проведя в первый и последний из них контрольные матчи, упорнейшим образом тренировались. И там к нам приходит игра, взаимопонимание, которому потом все удивлялись. Уехали на Апеннины одной командой, вернулись – другой.

Ну и появление новичков сказалось. Мне стало намного легче играть, когда из «Динамо» пришел Юрий Гаврилов. У нас сразу образовалась связка. Мы с полуслова поняли друг друга – бывает же так! Десятилетия спустя, не играя вместе несколько лет, выйдем на поле в команде ветеранов – и пусть скорости будут не те, но понимание, куда я побегу и куда он отдаст, осталось на интуитивном уровне. Наверное, мы как футболисты созданы были друг для друга.

Тогда же, во втором круге, пришли и Романцев, и Шавло. Появление многих было делом случая. Взять Шавло. Будучи на сборах, мы поехали на центральный стадион Сочи смотреть матч киевского «Динамо» с «Зенитом». Пошел проливной дождь, и тренеры команд, большие друзья, Лобановский с Морозовым, решили от спарринга отказаться. Вместо них на поле вышли дубль «Зенита» и подвернувшаяся под руку рижская «Даугава».

А мы, коль скоро уже приехали на стадион, остались и смотрели. И вот по грязи, в которой копошились команды, на этом черном фоне резко выделялся блондин из «Даугавы», который делал огромный объем работы и при этом играл здорово.

Константин Иванович смотрел-смотрел на него, потом повернулся к Старостину и спросил:

– Николай Петрович, а в каких мы отношениях с «Даугавой»?

Я сразу понял, что «Спартак» получит очередного новичка. И, увидев вечером в гостинице Сергея, ничуть не удивился. Но ведь, если бы играли Киев и основной состав «Зенита», Бесков бы его просто не увидел!

Романцев уехал из команды в 1976-м, но Иван Варламов, видимо, все время напоминал ему об интересе «Спартака», и Олег вернулся. Приехал, встал на место левого защитника и уже не отдавал его никому.

Потихонечку отшелушивалось то, что не нравилось Бескову. Пусть это и прозвучит пафосно, но с каждым месяцем мы все больше становились сторонниками его футбольной идеи. И когда теоретические занятия в первой лиге начинались с тезиса, что наш основной соперник – киевское «Динамо», все уже действительно этого ждали. Хотя вначале слушали его и думали: где Киев, а где мы? Состав киевлян все наизусть знали, а наш… Но если в первом круге никто даже не верил, что мы выйдем в высшую лигу, то в круге втором в этом сомнений уже не было.

Случаи, когда в каком-то провинциальном аэропорту в ожидании самолета в десять-одиннадцать вечера Бесков устраивал теоретические занятия, нас не удивляли. Операторы всегда готовы были подключить технику – и показывать, показывать. Тактики было не много, а очень много. В результате вскоре мы уже знали наизусть маневры друг друга.

Полностью это ощущение закрепится уже в семьдесят девятом, восьмидесятом годах, но уже второй круг 1977-го мы провели на ура. И народ на нас как пошел! Сидим на сборах в Тарасовке, Бесков говорит:

– Сегодня играют «Локомотив» и тбилисское «Динамо». Поехали, посмотрим.

Приезжаем – а в Черкизове от силы две тысячи на трибунах. Почти не подстриженное поле – и вид все это производит настолько заброшенный, да и сам футбол такой, что после первого тайма Бесков говорит:

– Хватит, возвращаемся в Тарасовку.

А на следующий день мы на том же «Локомотиве» («Лужники» закрылись на предолимпийский ремонт) играем с «Колхозчи» из Ашхабада. И уже, подъезжая к стадиону, видим, какой царит праздник! Толпы народа такие, что с поля не было видно лестничных проходов. Забиты были не только скамейки – кресел-то пластиковых и в помине не было, – но и ступеньки. И директор стадиона – «Локомотива»! – во время матчей своей же команды говорил: «Да нет, у меня не сегодня футбол. У меня главный футбол – завтра!»

Доводилось читать, что вернуться в высшую лигу нам помогли судьи. Но мы играли в атакующий футбол, и если говорить о какой-то судейской снисходительности по отношению к «Спартаку», то скажу и другое: не было назначено столько пенальти в нашу пользу, что впору было удивляться. А решающие матчи, которые мы выигрывали – в Ташкенте, в Москве у минского «Динамо», 3:0? Что, нам давали в них незаслуженные пенальти или не засчитывали чистые мячи соперников?

Игра у нас уже появилась – вот в чем дело. К концу сезона только одно-два места в составе были под вопросом. Выкристаллизовался стартовый состав. При этом не согласен с теми, кто говорит: мол, Бесков в 1977 году построил новую команду. Неправда! В «Спартаке» оставались такие игроки, как Прохоров, Ловчев, Кокорев, Самохин, Букиевские, Гладилин, Булгаков, Сидоров. И в том сезоне они еще во многом определяли его игру.

А те, кто пришел, включая меня, удачно вписались. Костяк мы начали составлять позже – с 1978-го, когда заиграл еще и Дасаев. И нельзя забывать о людях, которые сыграли немаловажную роль в становлении того «Спартака» – к примеру, Витя Ноздрин, Саша Сорокин. Их сейчас редко вспоминают, но каждый из них внес в рост команды немалую лепту.

* * *

Сейчас о том времени пишут многое, и с тем же Ловчевым я во многом не согласен. Когда он дает негативную характеристику Бескову – это его субъективная оценка. У них были свои отношения. Ну, для тебя он не учитель, а для многих из нас – не просто учитель и наставник, а человек, который дал дорогу в большой футбол!

Позицию Ловчева я в то же время понимал. И скандал, который произошел в 1978-м вокруг его ухода, не принес радости ни самому Евгению, ни команде. Помню, как в 1979-м, когда «Динамо» обыграло в Кубке «Спартак» 3:0, Ловчев подбежал к лавочке показывать всякие жесты… Стоп, дальше об этом не буду. А то мне говорят: когда, мол, книгу напишешь? Отвечаю, что никогда, ведь если напишу, то скажу правду, а это не всегда и не всем приятно.

Конечно, характер у Бескова был не сахар. И если во времена Симоняна со Старостиным ввиду их дипломатии расставания с игроками проходили гладко, то у Константина Ивановича разрывы становились неожиданными и происходили по ходу сезона. Иногда было и непонятно, за что. Могу массу примеров привести – да с тем же Ловчевым можно было найти компромисс, и Женька бы остался. Он был лидером команды, фигурой, авторитетом. Да, своеобразный человек, но главное – нельзя было сказать, что Ловчев в игре уходил от борьбы. И он вовсе не «пошел с базара», даже разговоров таких не могло быть! Он был в порядке! Уверен, что Никита Палыч с Николаем Петровичем – а ведь у них с Ловчевым тоже были конфликты! – нашли бы с ним взаимопонимание.

Константин Иванович же четкую границу провел: нет – и все! Так потом было и со мной, с Хидиятуллиным (у того, правда, другая история, он сам в ЦСКА ушел), Романцевым, Шавло, Гавриловым… Как только тренер решал, что игрок «не тянет» – его освобождали из команды. А те же Шавло с Сочновым потом в «Торпедо» доказывали, как умеют играть, Гаврилов до сорока лет на поле выходил… Вообще, если наше поколение взять, то никто не ушел нормально, все покинули «Спартак» с какой-то обидой. Правда, в отличие от сегодняшних игроков, никто не бросал в адрес команды публичные обвинения.

Даже когда ты как бы находился у Бескова в любимчиках, иногда было очень некомфортно, а уж когда он положил на тебя «черный глаз» – тут уж совсем невмоготу. Я в полной мере испытал на себе и то, и другое. В 1980-м, на первом собрании после проигранной московской Олимпиады, он сказал, что виноваты те, кто не попал в олимпийскую команду.

– В чем же наша вина? – спросил я.

– Вы не составили достойную конкуренцию, – отрубил Бесков.

Истинную роль человека в твоей жизни начинаешь понимать гораздо позже. В 1990-м, когда Бесков тяжело заболел – аппендицит, перитонит, семь, кажется, операций, – я через день был у него в больнице. У него появились свищи, нужны были разные бандажи. Все бросились помогать, Валерия Николаевна жила с ним в палате. И вот тогда, в той обстановке, у нас пошли уже совсем другие разговоры, которые позволили понять многое из того, что мне было невдомек в бытность игроком…

* * *

Убежден: всему нашему поколению начиная с 1977 года сильно повезло, что во главе команды стояли Бесков и братья Старостины. Причем очень большая роль принадлежала не только Николаю, но и Андрею Петровичу. Время показало, что именно он, рекомендовавший Бескова в «Спартак», все время являлся буфером между Николаем Петровичем и Константином Ивановичем, сглаживая острые углы.

Сейчас фигура Андрея Петровича как бы ушла в тень – что несправедливо. Этот человек был единственным, кто на установке или на разборе Бескова всегда мог высказать свое мнение об игре, о том или ином футболисте. Причем открыто, не за дружеским столом, а именно в рабочей обстановке, при всех. Он мог сказать это, поскольку Андрея Петровича и Константина Ивановича связывала многолетняя дружба, и все это знали.

Когда в 1964-м Бескова за проигрыш финала Кубка Европы франкистской Испании на ее поле убрали из сборной, то Андрей Старостин тоже ушел оттуда – можно сказать, в знак протеста. К Андрею Петровичу вопросов не было, и на его уходе, как я понимаю, никто не настаивал, – но он проявил солидарность. Такие вещи запоминаются навсегда, и Бесков понимал: этот человек никогда не свернет со своего пути. Они дружили до конца жизни Старостина. И не зря, как только Андрея Петровича не стало, пошел раздрай между Бесковым и Николаем Петровичем.

Но в конце 1970-х Николай Петрович понял, что Бескову надо не мешать, а только помогать. Они объединились – и это были уже не растопыренные пальцы, а мощный кулак. Вот Ловчев говорит, что уходил не из «Спартака», а от Бескова. Но ведь, при всем позитивном отношении старшего Старостина к Жене, он не выступил за то, чтобы того оставили. Допускаю, что, займи Николай Петрович более жесткую позицию, общий язык все-таки был бы найден. Но, очевидно, Бесков и Старостин тогда до такой степени были тем самым сжатым кулаком, что и Дед понял: Ловчев в какой-то мере мешает Бескову работать с остальными, в его понимании плохо на них влияет. И не стал препятствовать разрыву.

В плане быта, может, мы и отставали от команд силовых структур – ЦСКА, «Динамо», – но точно не были на задворках. И когда ветераны сейчас начинают жаловаться, что мы, мол, получали гроши, я отвечаю, что по тем временам мы зарабатывали столько, сколько не получали профессора, доценты, кандидаты наук, ученые… Не на что нам было жаловаться, если брать жизнь в стране в целом.

Когда говорят, что все нам «пробивал» только Николай Петрович, – это неправда. Очень многое делал и Константин Иванович. Но он не считал нужным самому выдавать нам ордера на квартиры и тому подобное. Бесков все это переложил на Старостина. А человек ведь так устроен, что благодарит того, кто ему непосредственно что-то дает.

Помню, скажем, разговор о том, кому какую машину дать. На команду пять «Волг» выделили, и они должны были достаться Хидиятуллину, Гаврилову, Шавло, Романцеву и Ярцеву. И вдруг Бесков спрашивает:

– А что, Дасаев не достоин большой машины?

– Достоин.

– Значит, и ему!

И нашлась шестая «Волга» для Дасаева. С квартирами – так же. Бесков не афишировал свою роль в этом плане. Старостин же подходил к каждому бытовому вопросу очень вдумчиво, вникал в твою ситуацию.

Он все время сидел в кабинете на Красносельской. И когда приходили к нему с вопросом, то знали: если Старостин повернулся к окну, где были часы, и начал петь «ля-ля-ля-ля» (а пение у него было то еще – ни в одну ноту не попадал!), то это означало, что ничего не решится. Если же он – в процессе решения, а ты интересуешься, не забыл ли Николай Петрович твоей просьбы, сразу же доставал свой блокнотик в целлофане, где было все записано, и отвечал: «Ну что ты, Жорж!» Они с Андреем Петровичем в своем старостинском ключе меня всегда Жоржем называли…

Одной из главнейших заслуг Николая Петровича назову то, что фанатское движение в то время не приняло безобразные нынешние формы. Как Старостин разговаривал с болельщиками, как встречался с ними!

Иногда нас утром будили и везли на станцию метро «Преображенская площадь» («Черкизовской» еще не было) – показывать, что наши поклонники натворили. А тогда была кричалка: «В честь победы ”Спартака“ мы пройдем без пятака!» Идя толпами, отгибали автоматы и проходили бесплатно. Работники метрополитена сбивались с ног, а сделать против такой оравы ничего не могли. А метро наутро из-за сломанных автоматов не работало. Вот мы и ездили, выступали, разъясняли.

Между Старостиным и Бесковым при конфликтах вставал Андрей Петрович. А вот весь негатив, который Константин Иванович обрушивал на нас, футболистов, нивелировал Николай Петрович. Помню, после одной победы Бесков в раздевалке такой разнос устроил! Мы сели в автобус, поехали в Тарасовку – и стояла просто гробовая тишина. Никто ни с кем даже не разговаривал, до такой степени в каждом копилась обида.

И каково же было наше удивление, когда утром встали – и на завтраке и зарядке вдруг появился Николай Петрович, которого в такие дни на базе не бывало. И начал рассказывать истории, и потихонечку разогнал негатив шутками, воспоминаниями. Все заулыбались, начали смеяться – и в хорошем настроении разъехались по домам. Тогда я уже понимал, что он великий педагог. Ведь характеры у людей разные, а обида в тот день у всех была общая. И чтобы вот так всех расслабить и развеселить, причем по-разному – одного подковырнуть, другому что-то рассказать, – надо обладать удивительным даром. Он очень тонко чувствовал ситуацию в команде, и если Бесков мог дать волю эмоциям, то Старостин никогда себе этого не позволял.

А если уж он за что-то на тебя обиделся – задуматься стоило любому. Если Николай Петрович молчаливо относился к твоим неурядицам, то ты невольно начинал соображать – правильно ли повел себя, уместно ли высказался. Когда сейчас читаю высказывания игроков-правдорубов, не задумывающихся о последствиях своих слов, то думаю о том, что в их командах просто нет своего Старостина.

В его время резкие публичные замечания игроков о «Спартаке» отсутствовали не потому, что его кто-то боялся. Просто Николай Петрович был потрясающим камертоном, улавливавшим малейшие колебания атмосферы внутри коллектива. Потому ничто и не выходило наружу.

И общий язык с ним мы так легко нашли, несмотря на огромную разницу в возрасте! Вот были у нас, как и во всех советских командах, обязательные политзанятия на сборах. В большинстве команд игроки ждали их с тоской – и так сборы постоянные, так еще сидишь час, о политическом положении слушаешь. Но в «Спартаке» это было нечто особенное.

Старостин приходил и начинал:

– Обрисуем вам положение в Китае…

Тут кто-то – обычно Миша Булгаков или Валерка Гладилин – спрашивал:

– Николай Петрович, а вы-то в Китае были?

Дед тут же откладывал в сторону все документы:

– Сейчас расскажу.

И этот час вместо заунывного политпросвещения превращается в увлекательный рассказ о Китае, каких-то тамошних материалах, подарках… Эти рассказы-отдушины мы и сейчас вспоминаем!

Как-то все поздравляли его с днем рождения. Сказали, что сейчас принесут торт, а он вдруг и говорит:

– Ну и пусть несут, но у меня день рождения не сегодня.

Все страшно удивились, но торт все равно подарили. Ловчев предложил на нем написать: «Чапаю от чапаевцев». Так и сделали. Николай Петрович увидел это, взял нож, отрезал себе кусок и сказал:

– Вот это – Чапаю. А все остальное – чапаевцам.

Все знали, что его Чапаем называют, но даже с позиций возраста и авторитета у другого человека это могло бы вызвать недовольство – что это, мол, за панибратство? Не, допустим, «Уважаемому Николаю Петровичу от команды ”Спартак“» – а вот такое? Он же это воспринял как шутку, проявление любви – и правильно сделал.

Старшее поколение игроков рассказывало, что когда он был гораздо моложе, то был еще ближе к команде, всегда мог прийти на помощь. Но тут уже возраст, понятно, сказывался. Ведь, когда я играл в «Спартаке», ему было уже под восемьдесят. С другой стороны, все прекрасно понимали, что, как бы тяжело ни было решать что-то, но если он пообещал, то слово сдержит.

Считаю, нельзя говорить, что «Спартак» в его первозданной идее умер вместе со Старостиным. Потому что из рук Николая Петровича это знамя подхватил Романцев. Старостин выбрал Олега из всех и сделал главным тренером «Спартака», они много общались. Ситуация в стране, конечно, изменилась, но знаете, почему при новых условиях именно «Спартак» в финансовом смысле быстрее всех встал на ноги? Нельзя забывать, что Старостин получил коммерческое образование в царской России и активно трудился по этой части в годы нэпа.

Потому-то, пока все только пытались понять, что да как, Старостин уже знал, как себя вести, кого и за сколько покупать и продавать. И не сомневаюсь, что «Спартак» стал в новой России самой богатой командой именно потому, что в нем был Николай Петрович. Несмотря на свои девяносто лет.

А Андрей Петрович для меня открылся во время сбора в Болгарии. Принимала нас «Славия», команда строительных войск. Командующий, генерал, раньше появлялся на базе «Славии» редко – а тут стал приходить каждый вечер. Потому что Андрей Старостин был великим рассказчиком.

Причем говорил о реальных исторических фигурах – Есенине, Маяковском, и это было безумно интересно. Он разносторонний человек был – когда-то, скажем, в роли жокея ездил.

А как он говорил! И как писал, кстати! Многие спрашивали: «А кто из писателей или журналистов за него книги сочинял?» И жутко удивлялись, узнав, что все делал сам – такой слог. Вот и Ловчев недавно вспоминал, что как-то в неудачный для команды период, перед игрой с «Шахтером», Бесков на установке дал Андрею Петровичу слово. И тот заговорил образами:

– «Шахтер» – это хорошо настроенное пианино «Октябрь». А мы – рояль «Блютнер», только чуть-чуть расстроенный. Однако если его настроить, то, конечно, он будет звучать лучше, чем этот «Октябрь»!

Николай Петрович тем временем нервно постукивал газетой по руке. Дождался окончания речи Андрея Петровича и произнес:

– Ты все сказал? Так вот, «Блютнер»-ху…тнер, проигрывать – нельзя!

* * *

Не боюсь показаться самонадеянным, но лично в моей игре Бесков ничего не изменил. Как я был до «Спартака» нападающим – острым, выдвинутым, забивающим, – так и остался. Когда входил в штрафную, мне было все равно, под левой ногой мяч или под правой. Да и сейчас, оказавшись на ударной позиции, забью любому… А в 1977-м сразу стал лучшим бомбардиром команды, что дало мне определенный задел на будущее.

А задел был нужен, потому что с Бесковым нельзя было расслабиться ни на секунду. Для него не существовало авторитетов, и в команду он брал именно тех игроков, которые были ему нужны. А тех, кто, по его мнению, играли неправильно и тормозили игру, – отсеивал. Уйти пришлось многим игрокам высокого уровня – вроде Папаева. Тогда же кипели такие страсти: ну как может самого Папаева заменить какой-то Шавло?!

Недовольных решениями Константина Ивановича было много. Динамовец во главе «Спартака» – это всегда почва для конфликта. И вот мы неудачно стартовали в высшей лиге в 1978-м, потом случился демарш Ловчева… Но после того как инцидент был исчерпан и Ловчев ушел из команды, начали потихоньку набирать очки. Подросла трава, и мы принялись показывать свою игру. Вот говорят – «спартаковская игра», а ведь это Бесков такую игру поставил. Потому и предпочитаю говорить – «бесковская игра».

Хотя при Симоняне у «Спартака» был очень похожий футбол. Надо отдать должное Никите Палычу – это был тренер высочайшего уровня, и сегодня он по-прежнему великий дипломат и педагог. Недаром когда я возглавил сборную, то подошел к Колоскову с вопросом, кто мог бы стать связующим звеном между РФС и командой. И Вячеслав Иванович ответил: «Никита Палыч». Так и произошло. Очень жаль, что по состоянию здоровья или другим причинам Симонян не поехал в составе делегации на Евро-2004 в Португалию.

Поколение Симоняна, Нетто, Сальникова, Ильина, Исаева, Парамонова исповедовало именно такой футбол. Одна из многих заслуг Бескова – в том, что он со своим видением игры полностью вписался в спартаковскую традицию. Просто Бесков, пожалуй, шагнул повыше – при нем возросла командная скорость. Может, кто-то ехидно усмехнется, но игра нынешней «Барселоны» – это тот самый спартаковский футбол! Выверенный до миллиметра короткий и средний пас – это у нас все было заучено, как «Отче наш».

И сборы тогда не казались нам такими нудными. А ведь не было никаких мобильных телефонов! И приходилось стоять в очереди к единственному аппарату в холле базы, чтобы поговорить с домом и узнать, как дела. Регламент – пять минут, невзирая ни на возраст, ни на заслуги.

Не было никаким преувеличением, когда мы говорили: «Тарасовка – родной дом». Ведь многие жили там семьями. Москвичи после тренировок уезжали, а мы оставались. Тот же Ловчев написал, что побудешь день дома – и тянет в Тарасовку, к ребятам. И эти справедливые слова лучше всего говорят о том, какая атмосфера была в команде.

Балагуров у нас много было, но Василич, Юра Гаврилов, этим всегда выделялся. Он был любимцем и Старостина, и Бескова. Если последний его ругал, то Николай Петрович обязательно переводил это на комический лад. Помню, Гаврилов долго не мог выбрать квартиру из тех, что ему предлагал Старостин, поскольку хотел поселиться на улице Горького, поближе к Кремлю. Однажды Старостин ему сказал:

– Гаврила, ты умрешь под забором!

– Да-да, Николай Петрович, под кремлевским! – не растерялся Юра.

У нас столько смешных историй было! Был период, когда доктора у нас каждый месяц менялись – и чем дальше, тем чуднее. Или операторы – пока Бесков на Святкине не остановился. Приемка бассейна в новом здании в Тарасовке, приход нового доктора с гитарой – какие-то мелочи вспоминаются, а уже настроение поднимается, смеяться хочется.

Бесков закручивал гайки, это верно. Но память сохраняется не об этом закручивании, а, наоборот, о периодах расслабления. Со временем, когда спадает шелуха сиюминутных обид, вспоминается только хорошее. Вообще не люблю людей, которые концентрируются на негативе.

Это было замечательное время! Вроде бы и сидим на сборах, надоели друг другу – а в выходные все равно собираемся вместе и идем в баню, в ресторан, на концерт. Это и объясняет, почему дружба среди ветеранов «Спартака» сохранилась на долгие годы, и мы с удовольствием общаемся по сей день.

* * *

А уход Прохорова, думаю, произошел не как отголосок его борьбы с Ловчевым. Просто совпало, что он в начале 1978-го играл неудачно, а у молодого Дасаева, наоборот, сразу же сложилось. Первый матч Ринат провел в Ворошиловграде, и завершился он нулевой ничьей. Сейчас скажете: «Ну и что?» – а тогда это было для нас первое очко на выезде.

И тут стало ясно, что Бесков дает Дасаеву карт-бланш. Когда ушел Прохоров, мы поняли: Ринат – главный. И Константин Иванович до конца карьеры Дасаева оберегал. Двух человек тренер никогда не трогал – Дасаева и Черенкова. Даже при ошибках Бесков выводил их из-под удара. И думаю, что Ринат еще и потому так уверенно заиграл, что над ним не довлела конкуренция. Он принял на себя всю ответственность и стал вратарем номер один. Да, в качестве дублера появился Леша Прудников, но в наших головах твердо сидело, что основной голкипер – Дасаев, и только Дасаев.

Допускал ли он ошибки? Наверное. Но относился к тому типу вратарей, чьи оплошности не сказываются на результате. К тому же здорово читал игру, прекрасно играл на выходах, моментально начинал атаки. Защитники сами говорили, что, когда идет навес в штрафную, они сразу знали, что Дасаев тут же вбросит мяч – и «рассыпались», чтобы занять наилучшую позицию для начала атаки. Даже сомнений не было, что он возьмет мяч или отобьет его! А хорошее чтение игры диктовалось еще и тем, что Дасаев и сам играл в поле достаточно уверенно.

В 1978-м все ждали нашего помпезного возвращения, но оно вышло чуть скомканным. Никто не ожидал, что мы так плохо стартуем и окажемся к концу первого круга в конце таблицы. С динамовцами – что Киева, что Москвы – нам тогда конкурировать еще было рано.

Тем не менее киевлянам мы в том сезоне оба матча проиграли не без борьбы. У них был свой футбол, который имел право на жизнь, – но однажды мы поняли, что у нас появился свой, совсем иной. Во втором круге уже никого не боялись. И золото 1979-го без сезона-1978, когда мы поняли, что многое умеем, было бы невозможно.

А перед 1979-м нам вновь помогло заграничное турне. Пока все месили грязь в Сочи и на других наших югах, мы поехали играть турниры по мини-футболу в Америку. А это была как раз наша игра, в одно-два касания! В то время любая поездка за границу была событием, а тут еще и эмоции, которые мы получали от мини-футбола. Последний матч против одного из лидеров чемпионата США закончили, кажется, 22:2. Такие вещи тоже уверенности придавали.

Приз газеты «Труд», который вручался лучшему бомбардиру чемпионата СССР, до сих пор стоит у меня. Такой старый советский кубок. Никаких денежных поощрений за этот титул не полагалось, но тогда мы просто не мыслили о подобном. Отдельно за этот приз не «проставлялся». В «Спартаке» мы всегда отмечали окончание сезона в ресторане «Кооператор» в Тарасовке. Это вообще было очень популярное место. Мы там и со Славой Фетисовым и другими хоккеистами ЦСКА познакомились, а потом подружились…

Планов выиграть первенство у нас перед началом сезона-1979 не было. Но я не сомневался, что мы выступим сильнее, чем в 1978-м. Даже после кубкового разгрома от «Динамо». Мы вместе с Сашей Кокоревым и его тезкой Минаевым пришли на «Красносельскую» в гости к Николаю Ивановичу Паршину, у которого и Кокорев, и Минаев учились в спартаковской школе. И я Минаеву сказал:

– В этом году мы вам «вставим»!

Хотя не думал, что до такой степени. Но когда пошла игра, все так закрутилось, что мы сами поверили – все возможно. В том году дважды обыграли киевлян. Николай Петрович на установке перед киевским матчем сказал: кто выигрывает в Киеве – становится чемпионом. Так было в 1969-м, так же произошло и 10 лет спустя.

Я в том матче забил, и гол этот после зрячего прострела Хидиятуллина отлично помню. И нам ведь не везло – могли стать чемпионами уже в Ташкенте, вели в счете, но пропустили нелепый мяч. Забил нам бывший спартаковец Миша Бондарев, а ничья для нас стала сверхлимитной, и очков мы не получили. Едем в Одессу – тоже 1:1, и вновь ноль очков.

И только в последнем туре в Ростове выиграли. Все стали говорить, что СКА отдал нам игру, и до сих пор такая легенда ходит. Но мы-то понимали, что сейчас отступать вообще некуда, еще раз не победим – и будет переигровка с «Шахтером». Ну не могла такая команда, как у нас в то время, сыграть три-четыре матча подряд вничью! Все вышли на поле заряженные до предела, и по настрою был уверен, что выиграем. И нечего наводить тень на плетень.

Тот же Дасаев получил в том матче в столкновении с Андреевым серьезную травму, и Прудникову в первом тайме пришлось его заменить. В договорных играх такое бывает? Но вокруг «Спартака» всегда много мифов ходит. Раз сочиняют – значит, интересно.

А на самом деле мы просто умели терпеть и победу во многих матчах вырывали именно во вторых таймах. Не понимаю, почему под этим словом – «терпеть» – подразумевают именно физическую нагрузку. На мой взгляд, оно означает, что нужно до конца придерживаться выработанной тактики, рисунка игры, не паниковать.

Ведь почему в 1996-м мальчишки чемпионат выиграли? Да именно потому, что умели терпеть! Очень редко в том чемпионате мы получали большое преимущество. Обычно все было напряженно. В первой, домашней игре с «Аланией», действующим чемпионом, соперник открыл счет, но мы выбрали свой путь, шли по нему – и забили четыре. Так же и в 1979-м было.

* * *

У меня с Бесковым в 1980-м произошел большой скандал, который и положил конец моему пребыванию в команде. Все началось с моей фразы после его возвращения с Олимпиады: «Ну а мы-то в чем виноваты?»

В следующей игре мы победили «Локомотив», причем я на ту игру в отсутствие Романцева вышел капитаном. И каково же было мое удивление, когда на следующий день Константин Иванович вызывает меня:

– Ты хотел ехать отдыхать в Кострому? Так я тебя отпускаю.

Середина сезона, идет борьба за золото. В 1980 году мы были на голову сильнее всех. Возмужали, знали друг друга как свои пять пальцев. Но эти отъезды в сборную – то с пятью игроками, то с шестью – привели к тому, что с какого-то времени никак не могли скомпоновать свою игру. И когда собирались вместе, уже требовалось время, чтобы снова наладить взаимопонимание.

Почему наша дружба с ребятами из той команды сохранилась по сию пору? Потому что команда была единым целым – кто бы ни ездил в сборную, кто бы ни оставался. Иногда что-то обидное услышишь на разборе, так к тебе тут же придут со словами поддержки: «Не обращай внимания, все пройдет!» В каких-то других командах футболисты, наоборот, могли внутренне позлорадствовать: мол, слава богу, не меня! – у нас же все было иначе.

А на Бескова и его тогдашнее отношение к нам, полагаю, очень сильно влиял тренерский штаб, который выбрал Константин Иванович. Не буду скрывать, что лизоблюдство и подхалимаж там были на высшем уровне. Любые твои слова, даже ничего не означающие, тут же передавались Бескову, но с совсем другим смыслом.

Не исключаю, что лизоблюды – только уже другие – и на Романцева сумели повлиять не в лучшую сторону. У всех у нас непростые характеры, но когда мы работали с Олегом Ивановичем вдвоем, я никогда не скрывал от него, что думаю и чувствую по тому или иному поводу. И того же Андрея Тихонова, будь я в команде, уверен, удалось бы для «Спартака» сохранить. Но мне прекрасно известна популяция людей, которые коверкают чужие фразы, доносят их до главного тренера в искаженном виде. И тот принимает решения, обладая неверной информацией.

Но вернусь к 1980 году. Когда постоянно сидишь на сборах и тебе пошел уже четвертый десяток – смотреть на все это не очень приятно. Я ничуть не обвиняю молодых ребят, которые все видели в розовом свете. Но у нас отношение к происходящему уже было иным.

Мы не были какими-то отпетыми «нережимщиками». Никто себе лишнего не позволял. Да, могли в «Метрополе» и до часу ночи засидеться, но все прекрасно знали, что наутро на весы и давление измерят, чтобы определить, как ты провел предыдущий вечер. Словом, претензии к нам по этой части, которые как раз и шли от желания штаба выслужиться перед старшим тренером, не были справедливыми.

Так вот, после «Локомотива» Бесков мне сказал, что я могу ехать отдыхать. И я пошел к Николаю Петровичу, который сидел в своем кабинете с братом. Они еще ничего не знали. Андрей Петрович, увидев меня, сказал:

– Жорж, ну мы вчера отыграли! Молодец!

– Да, отыграли вроде бы хорошо, – говорю, – но Константин Иванович меня в отпуск отправляет.

Что сказал Николай Петрович, услышав это, опущу. И тут ему звонит сам Бесков. Я потихонечку вышел, а дверь у него плотно не закрывалась. И слышу, как один брат говорит другому: «Да, Андрей. Он Ярцева освобождает из команды». Открываю дверь:

– Николай Петрович, а чего это Константин Иванович отправляет меня в Кострому? Я хочу в Крым поехать, на море отдохнуть. Я же тут не баклуши бил, а работал!

– Жорж, а в Алушту поедешь?

Там была спартаковская база. Поехал с семьей и пробыл там три недели. Если бы сыну Сашке не надо было в школу, пробыл бы и дольше. Загорел здорово. Играть в «Спартаке» уже не рассчитывал – ведь Николай Петрович, завершая тот наш разговор, сказал, что зарплата до конца декабря сохранится.

Возвращаюсь, а в команде не из-за меня, а из-за общей усталости от происходящего раздрай пошел.

На базе у нас в то время при Бескове муха пролетала – и то было слышно. В 1977-м, когда у нас были великолепные отношения, он говорил мне:

– Что это ты все время спишь после завтрака?

А он любил русские пословицы, и я ответил:

– Константин Иванович, есть пословица: золотой сон – до обеда, а после обеда – серебряный.

Он это запомнил и, когда мы с Хидей ложились спать, говорил другим: «Не шумите, люди отдыхают!»

А после того, как отношения испортились, если я спал, Бесков стучал в дверь:

– Опять лежишь? И этого приучил!

К Хиде в комнату он не заходил, все время с меня стружку снимал. Вагиз из соседней комнаты говорил: «При чем тут он?», – но Константин Иванович вроде как и не слышал.

Нам он говорил:

– Пойдите, погуляйте, чего валяетесь?

Мы одеваемся, выходим на улицу. А навстречу идут Гаврилов с Шавло. И узнаем, что их Бесков увидел на дороге и сказал:

– Вы здесь до простуды, что ли, собираетесь гулять? А ну-ка пошли в номера!

То есть на базе в 1980 году покоя не было. Кто по номерам – на улицу, кто на улице – в номера, все в «накрутке», никакой возможности расслабиться. Плюс Федор Новиков и другие помощники, которых мы уже не боялись, поскольку все равно не знали, что они Константину Ивановичу расскажут. Невозможно было предсказать, что в Тарасовке будет и как себя вести. Порой с утра вдруг слышали шум-гам. Выходим – Бесков в шашки играет. А играл он в них здорово. Часа полтора-два база просто шаталась от гогота. В другие же дни слова нельзя было проронить.

В карты Бесков играть запрещал, а мы это любили. В сборной с Блохиным у нас вообще исключительный тандем был. Мы с Олегом и по сей день дружим. Когда он работал в «Москве», почти все его выходные проводили вместе, и на его матчи старался всегда приезжать. Хотя в день игры в Тарасовке азартные игры были исключены – на такой «пинок» от Бескова можно было нарваться! Он всегда говорил, что нехорошо эмоции растрачивать. Разве что для шахмат, игры молчаливой, делалось исключение.

В чемпионском 1979-м мы провели дома не больше тридцати ночей. У нас был закон: после игры Бесков вез нас в Тарасовку, мы ужинали, отдыхали, наутро вставали – зарядка, баня. Потом распускали по домам, но уже вечером снова собирали и везли на базу.

Молодым ребятам, не обремененным семьей, справиться с этим было легче. А нам-то надо обустраиваться! Это сейчас заказал все по интернету, тебе привезли и поставили. Раньше нужно было самим все доставать, привозить, прикручивать. И если у нас появлялся выходной, мы разрывались на части, и времени ни на что не хватало. Отсюда и напряг, который поначалу выдерживать еще можно было, а потом – все сложнее.

Единственное, что Бесков поощрял – когда мы шли в театр или на концерт. Нам от Министерства культуры всегда были выделены билеты в любой кинотеатр Москвы на два лица, мы подходили к кассе – и получали билеты. Но сказать, что это снимало все напряжение, нельзя.

Тем не менее в 1979-м атмосфера была гораздо лучше, чем в 1980-м. Как ни странно, вся эта накрутка появилась, думаю, после победы сборной над бразильцами на «Маракане». И до нее-то никто не мог Константином Ивановичем управлять, а уж тут… Доказывать что-либо Бескову было бесполезно. И когда кто-то сейчас говорит: «Я поспорил с Бесковым», мне становится смешно. Кто с ним мог спорить?!

За ту же Бразилию он футболистам пять или шесть «двоек» поставил. После победы! На «Маракане»!

К тому же у нас в том сезоне расцвел талант Федора Черенкова, появился Сергей Родионов, другие молодые – Никонов, Калашников. Бесков уже видел новую команду! А потому начал расставаться с людьми нашего поколения.

Федор в начале карьеры был маленький, щупленький, но с таким характером и неуступчивостью! За этой хрупкой фигурой крылось фантастическое упорство. Ну и, конечно, голова футбольная.

Вспоминаю игру в Ташкенте. Жарища, а он на месте правого полузащитника. Объем работы там большой, и вижу – Федя на последнем издыхании. Но не сдается, бежит, отрабатывает. Подхожу к нему:

– Иди вперед, а я за тебя здесь поработаю…

Какое-то время отыграл полузащитником, потом он отдышался и снова начал там играть. До сих пор он этот случай припоминает.

А когда Федор выпустил свою книгу, читаю и говорю ему:

– Слушай, вот ты пишешь, что с Гавриловым играл, с Шавло. А со мной ты не играл?

– Я бы про вас, Георгий Александрович, очень много написал, – говорит, – но вы на меня кричали на поле…

И когда вышло второе издание, он подарил мне книгу и сказал:

– Вот, я про вас написал.

Он меня называл по имени-отчеству.

Федор был глубоко порядочным, очень спокойным в жизни человеком. Но на поле он был не только техничным и умным, но и неравнодушным и неуступчивым. И в жесткой борьбе не сдавался. Таких Бесков и собирал. Константин Иванович всегда говорил, что чем больше умных игроков на поле, тем лучше. Вот потому-то, глядя на нынешнюю «Барселону», и вспоминаю нашу игру. Уровень, конечно, другой, но принцип, идея – те же.

Талант Черенкова можно было еще по дублю определить, по нестандартным решениям. Но при блестящих индивидуальных качествах он всегда вписывал их в коллективные действия. Сразу было видно, что эти качества он не будет использовать в ущерб команде, выставлять их напоказ.

Феномен народной любви к Черенкову объясняется, наверное, не только его игрой, но и поведением – и на поле, и вне его. Никогда не огрызнется, ко всем относится ровно, спокойно, не ставит никого ниже себя. Плюс, наверное, нежелание какого-то тренера брать его в сборную, когда он – лучший футболист страны. Люди же не знали о его нездоровье и думали, что это – знак неуважения к человеку, который радует миллионы.

Федор и в команде ветеранов иногда такое выкидывал, что думалось – как это возможно? На месте, как у нас говорят, на «носовом платке» обыграть двоих-троих? Не зря его прозвали народным футболистом. И в команде к нему отношение всегда было – и среди ветеранов остается – очень добрым и сердечным. Все понимают, что нагрузки сказались на его здоровье, и нет случая, чтобы кто-нибудь не поинтересовался, как дела у Федора. Его по-настоящему любили.

* * *

Но вернусь к своему возвращению из Алушты. Команда к тому времени стала сдавать позиции – сборники были выхолощены после невыигранной Олимпиады, плюс сказывалась вся эта накрутка.

Приехал 9 сентября – и вдруг звонит Варламов: «Георгий, ты должен завтра явиться в Тарасовку». Приезжаю, иду на взвешивание – как нарочно, с бронзовым загаром и в белых трусах. Константин Иванович смотрит на меня:

– Бронзовые гладиаторы появились!

Встаю на весы – абсолютно игровой вес. Бесков в шоке. А у меня мало того, что нет склонности к лишнему весу, так я и в Алуште бегал, не собирался ведь карьеру заканчивать.

Выхожу на двустороннюю игру – в порядке. После нее все и решилось. Понимаю, что команда завтра летит в Люксембург играть на Кубок чемпионов, а мне домой ехать. И вдруг Бесков вызывает. Там еще сидит Андрей Петрович – и говорит, что завтра еду с ними. Тут надо отдать Бескову должное, он благородно поступил, нигде не распространил информацию, что меня выгнал.

И я вернулся в команду. Единственное, было очень обидно, что против «Реала» в Кубке чемпионов не сыграл. Смотрел матч – сколько моментов у Сашки Калашникова было! Он промахивался – может, потому что в Европе это для него был дебют. И, конечно, внутри зудело: «А я бы…»

Не чувствовал тогда, хоть убей, что на выход из большого футбола иду. То, что забил в том сезоне мало… В любом возрасте на тебя действует, когда каждая твоя ошибка рассматривается через увеличительное стекло. Ты понимаешь, что над тобой висит секира, – и появляется мандраж, страх не забить. Не отношусь к числу толстокожих людей, которым все равно, как в команде будут реагировать на то, что ты мало забиваешь. И не понимаю нападающих, которые выполняют большую черновую работу в ущерб главному. Ты – форвард, на тебя работает вся команда, чтобы ты забивал голы! Это твой основной вклад, а сколько раз ты придешь в оборону – не важно. Короче, все это давило.

В команде я оставался до той поры, пока точно не стало ясно: мы берем не золото, а серебро. И сразу после решающей игры с киевлянами опять начался «наезд». На первом же разборе понял: это все. Мы расстались, и я ушел в «Локомотив».

Потом он приходил на матчи «Локомотива», хвалил:

– Вот сейчас Ярцев снова играет так, как может!

Слышать такое было приятно, но о возвращении речи не шло. Поезд ушел.

Последний раз перед моим уходом мы виделись на награждении серебряными медалями. Потом за общим столом сидели. Но все было смазано, поскольку Вагиз отправлялся в ЦСКА, и Бесков на меня совсем уж косо смотрел, думая, что я в этом как-то поучаствовал. Так что какого-то прощального разговора у нас не получилось.

Я, почувствовав однажды с его стороны такое критическое отношение, откровенно говоря, и сам встал в позу. Идти к Старостину, пытаться остаться в ситуации, когда Бесков – а я это знал точно – уже на другого нападающего надеется, было ниже моего достоинства. Все-таки уже не мальчик был, и приглашения в другие клубы имелись. И в 1981-м в «Локомотиве» забил мячей пятнадцать.

Именно в «Локомотив», вылетевший тогда в первую лигу, ушел потому, что, во-первых, не хотел из Москвы уезжать. А во-вторых, позвал меня туда очень хороший тренер – Сан Саныч Севидов. И задача стояла – вернуться в высшую лигу.

Но там я столкнулся с иной сложностью. Как и многим ребятам, уходившим из того «Спартака», мне было трудно прижиться в другой команде, поскольку обстановка в Тарасовке была особенной, семейной. Каким бы жестким ни был прессинг Бескова, всегда могли пошутить, по-доброму посмеяться друг над другом. А в другом коллективе, с другими установками и традициями, мы сразу начинали чувствовать себя менее комфортно. Тот же Ловчев в «Динамо». Там хорошая же была команда, – а все равно что-то не то. Как и ЦСКА у Хидиятуллина, и «Локомотив» у меня.

Во время сборов в Сочи мы жили на базе «Московский железнодорожник» – и Хидя мог приехать ко мне из Кудепсты, где располагался ЦСКА, и даже поспать у меня в номере. Такая вот «сцепка» еще спартаковских времен.

В «Локомотиве» у меня еще и травмы пошли – там подготовка другая была, больше через «физику», тогда как у Бескова все было с мячом. И для моего уже не самого юного организма такая перестройка оказалась неприемлемой. Начало «лететь» все.

При этом в «Локомотиве» я за год получил привилегий больше, чем в «Спартаке» за четыре, – и квартиру, и машину. Но задачу не выполнили, Севидова убрали, и снова возвращаться в первую лигу было тяжело. Ушел во вторую, в «Москвич», где работал будущий директор спартаковской школы Илья Ивиницкий, с которым были еще по Смоленску знакомы. Это уже было окончание карьеры. Там поиграл немного, и это мне было совсем неинтересно. Просто нужно было время, чтобы окончить институт – и это было как раз идеальным вариантом.

А Бесков, когда мы заканчивали, совершенно нормально к нам относился. Когда я принял решение об уходе, сразу меня пригласил и сказал:

– Ты должен пойти в ВШТ.

Но у меня же еще институт не был закончен! Я мог в любую минуту ему позвонить. Предположим, получал травму, играя с ветеранами, он приглашал в Тарасовку, оказывал медицинскую помощь, мы с ним разговаривали. Он даже говорил:

– Может, на теорию зайдешь?

– Нет, Константин Иванович, я уже наслушался, пусть они слушают…

В 1996-м Бесков однажды пришел под трибуны и спросил меня об игроках:

– Ну как они?

– Да такие же, как и мы, – ответил я.

Он даже похвалил мою работу. Наверное, Константин Иванович видел, что та команда стремится играть в спартаковский футбол. Мне это доставляло большое удовлетворение, и когда теплые слова сказал Бесков, конечно, я почувствовал большую радость.

* * *

Я устроился в детскую спортивную школу в Капотне и спокойно закончил институт. Поработав с мальчишками, еще и заложил фундамент, который мне был нужен как тренеру. А то сейчас молодым тренерам дают команду мастеров – а у них базы нет. В Советском Союзе были единицы, кто сразу заканчивал карьеру и получал команду мастеров. Разве что Симонян и Лобановский. А Бесков, Качалин, Маслов, Севидов – все начинали с детских команд. И если брать сегодняшних специалистов, то Газзаев – тоже. Либо по ступенькам, из второй лиги.

Так, с «Красной Пресни» начал и Олег Романцев. А я – вместе с ним.

Вернусь на годы назад. Олег пришел в «Спартак» в середине 1977-го. Когда команда уже живет своей жизнью и прошло полсезона, вписаться в нее непросто. Но Романцев был до такой степени коммуникабельным человеком, что ему это не составило труда. Мы стали друзьями.

В последние годы о нем составили какое-то неправильное мнение. Многие думают, что он замкнутый и нелюдимый человек. Видимо, вся эта волна критики, обструкции с разных сторон сказалась на его характере, и он замкнулся. На самом же деле это очень веселый, жизнерадостный, много читающий человек. Помню, однажды ко мне подошла дочь Ксения и сказала: «Пап, а это точно о дяде Олеге написано?»

Те, кто близок к Романцеву, знают, какой это любитель пошутить, разыграть кого-то. Свидетелями тому становились все, кто работал и играл в «Спартаке». Как-то раз мы на сборе в Израиле выпустили стенгазету – не буду называть, для какой команды[24]. Целую неделю ее сочиняли – специально для того, чтобы тот коллектив, приехав в наш же отель, ее прочитал. Каждый должен был что-то туда написать. Чего только не напридумывали – что собрания у нас в десять вечера, что Рамиза Мамедова, Илью Цымбаларя и пресс-атташе Леонида Трахтенберга за нарушение режима в Москву отправили… Все это делалось, естественно, с санкции Олега.

А потом мы из надежного укрытия наблюдали, как приехала та команда, один игрок заметил висевшую на первом этаже стенгазету, подозвал другого, потом и до тренеров дошло… И закончилось тем, что главный тренер сказал:

– Теперь вы понимаете, почему «Спартак» регулярно чемпионом становится? И мы будем работать так же!

Спустя несколько дней появились данные о том, что у них собрания с «разбором полетов» продолжаются до одиннадцати вечера! Хотя у нас такого и в помине не было. Вот потеха!

Еще как-то раз замечательно разыграли нашего доктора Юрия Василькова. После взвешивания, которое показало нормальные результаты, вызвали Мамедова с Цымбаларем, надели на них пятикилограммовые пояса. Отправили в их комнату и наказали никуда не выходить – что было несложно, потому что эти два раздолбая всегда были вместе. Потом с Олегом Ивановичем позвали Василькова. Что-то, говорим, сомневаемся в том, что у двух вышеназванных футболистов с весом все в порядке. Давай-ка, говорим, проверим!

Вызвали игроков. У обоих – по пять кило лишнего веса. Васильков – бледнее мела. Олег Иванович, с тяжелым взглядом и нахмурившись, говорит:

– Так, значит, Сергеич? Игроков покрываешь?

Надо было видеть лицо доктора. И его облегчение, когда мы «раскололись». Вот такой он, настоящий Романцев.

А история с Трахтенбергом?! Однажды он сломал руку. А дело в том, что он, увидев телефон, трясся, как наркоман. Мобильников-то тогда не было. Как-то раз приехал на «Динамо», ему сказали, что телефон свободен, – а ему надо заметку в «Спорт-Экспресс» передать. Команда летела в Норвегию и по дороге в аэропорт заехала в Петровский парк. И он в своих легких туфлях побежал к телефону, поскользнулся и руку пополам переломил. Ему вставили в кость железяки. Так он, как в «Бриллиантовой руке», и ходил.

А у нас из «Локомотива» пришел вторым врачом Володя, поклонник тибетской медицины. Ему тут же дали прозвище – Тибетыч. Халат белый наденет, шапку, штаны – и шаманит. Первым Жиляев начал тревогу бить:

– Он нас залечит, Саныч, ой, залечит!

Прихожу как-то к нему. У Тибетыча сидит только водитель Коля Дорошин. Ему доверять можно, не проболтается. И говорю:

– Значит, так, Тибетыч. Я приведу к тебе Леню. И невзначай скажу, что у тебя есть метод лечения, который называется «металлотерапия». Понял?

Тот ответил, что понял, но боится не вовремя рассмеяться.

– Только попробуй, – говорю.

А Дорошину велел пойти к дороге и найти железку, только не грязную. Приходит – нет ничего. Тогда я сказал, чтобы взяли пинцет. Затем пошел к Лене и предложил попить кофе. Спрашиваю, что с рукой. Тот начинает жаловаться, страхи-ужасы описывать. А мне только того и надо.

– Слушай, – говорю, – тут вот какое дело. У нас Володя Тибетыч знает лечение, называется – металлотерапия. Надо привязать светлый металл к руке и держать ее под углом 45 градусов. Но он никому об этом не говорит, а я случайно узнал. И ты никому не говори. А мы сейчас пойдем к нему – и придавим!

У Лени загораются глаза. Приходим к Тибетычу.

– Володя, – говорю, – давай лечить Леонида Федоровича, хватит! Ну что это такое – пресс-атташе сборной и «Спартака», а ходит с рукой на перевязи. Ты ведь знаешь металлотерапию, я в курсе, от меня ничего не скроешь!

Володя опускает глаза:

– Да, Георгий Александрович, знаю.

Короче, привязали мы Лене пинцет, забинтовали под углом 45 градусов, и он стал так ходить. Дорошин говорит:

– Саныч, тебе ничего не будет, а он пойдет, нажалуется Романцеву – и нас обоих с Тибетычем выгонят на фиг!

– Не боись! – подбодрил я его.

Вхожу к Иванычу, все рассказываю. Тот угорает со смеху. После чего говорю, что сейчас Леню к нему приведу, но чтобы он не смеялся и подтвердил, что тоже слышал о таком методе лечения. Так и происходит. Более того, Романцев говорит, что ему самому применяли металлотерапию и ему сразу стало легче. Трахтенберг – на седьмом небе от счастья.

А потом тренировка заканчивается. Мне надо ехать на телевидение, и Леня один на базе остается. Подзываю его и говорю, чтобы он эту ерунду снял. А он мне в ответ:

– Георгий Александрович, вы даже не представляете, как мне легко сейчас стало!

Мы с Романцевым просто упали от хохота. Тут-то и признались, что разыграли его. Дальше продолжать это было невозможно…

* * *

Но вернусь к временам, когда Олег начинал тренерскую карьеру. Итак, его пригласили в «Красную Пресню». Сделал это Николай Петрович. Олег закончил играть и хотел работать, а Старостин видел в нем перспективу.

Мы жили в соседних домах, он знал, что я работаю в Капотне и что эта деятельность принципиального значения для меня не имеет. Позвал помощником – и я с удовольствием пошел. Во-первых, московская команда, во-вторых, у меня уже был определенный опыт в школе, с молодыми ребятами. Да, неумелыми, – но они хотели!

А вот в «Красной Пресне», познакомившись с ней поближе, я не увидел перспективы. Там в основном играли футболисты, которые не подошли «Спартаку» и другим клубам. Умеют больше, чем в Капотне, но будущего уже нет. В ту же спартаковскую игру не попали, а если бы кто-то попал, то в «Спартаке» бы и остался. Вот Серега Родионов – уходил из спартаковской школы в «Красную Пресню», но проявил себя и вернулся в «Спартак».

Однако он был молод и перспективен. А большинство делало все на автомате. В первую лигу с возможностями «Красной Пресни» ее бы все равно не пустили. Тем не менее Олег работой с ней загорелся – она была для него первой, и он хотел самому себе кое-что доказать. У меня же интереса не было. Потому мы и разошлись.

Он на меня обиделся, что где-то на выезде я не встретил команду. А зачем ее встречать, если все для нее приготовлено? Они прилетели очень поздно, поскольку самолет задержался, и я в аэропорт действительно не поехал.

Впрочем, понимал, что все равно не вписываюсь в эту работу. Дурацкие слухи о том, что якобы Романцев меня уволил на партсобрании… Чепуха это хотя бы потому, что я никогда не был членом КПСС.

Но на какое-то время мы разошлись. Не общались, а вот жены наши и дети – продолжали. Поэтому прекрасно знали, как друг у друга дела. Когда Олег возглавил «Спартак» и сразу же стал с ним чемпионом, я абсолютно не завидовал, а, наоборот, радовался, что у него дело пошло.

Сам же играл в это время за ветеранов. Ездили по регионам, которые разбогатели, – Нефтеюганск, Тюмень… Жизнь в то время была тяжелая. Бубукин, помню, звонит:

– Георгий, есть предложение сыграть в Курске. Дают мешок сахарного песку, может, полтора. Поедем?

– Конечно, поедем!

В Казахстане на юбилее космодрома Байконур хозяева нам и растворимый чай, и кофе, и тушенку, и сгущенку дали, как беженцам каким-то. А что делать?

С другой стороны, это было веселое время. Нужно было выживать, а мы еще и удовольствие от общения получали. Спасибо Колоскову, организовавшему сборную ветеранов СССР, которая входила в штат федерации. Деньги, которые мы в ней получали, нам очень помогли. А сколько было круизов! Я тогда на кораблях объездил Испанию, Грецию, Турцию, Мальту. Мы всегда были востребованы.

Ничуть не жалею, что тогда, а потом еще не раз, какое-то время у меня из активной тренерской деятельности выпадало. На мой взгляд, не правы те, кто говорит о том или ином специалисте: «Не работает, время упускает». А ведь можно не работать, зато смотреть много футбола, анализировать со стороны. Порой это время, возможно, даже оказывается нужнее, чем постоянная тренерская работа. Потому что, работая, ты зациклен на этом, живешь своей игрой. И никакой свежести мысли, чтобы с толком посмотреть, допустим, английский чемпионат.

Потом я начал работать на телевидении и на ЧМ-94 в США поехал комментатором. Открою тайну: когда садился к микрофону, в перерыве всегда звонил Николаю Николаевичу Озерову – что да как. В большинстве случаев он меня хвалил, критика звучала очень редко.

Мне предстояло вести репортаж о матче сборной России, и тут кто-то сказал, что в «Спартаке» большие перемены, команда едва ли не разваливается. А поскольку из «Спартака» в той сборной было человек десять, а сколько людей за нее болеют, вы и сами знаете, то люди обратились ко мне с просьбой позвонить Олегу Ивановичу перед эфиром.

Конечно, у меня был его домашний номер – и я его набрал. Он ничуть не удивился, хотя мы несколько лет не встречались. Спросил:

– Ты уже приехал в Москву?

– Да нет, – говорю, – сейчас иду на репортаж.

Ответив на все вопросы, Романцев сказал, что на следующий день после моего приезда из США хочет встретиться.

Олег забрал меня на машине – мы, напомню, рядом жили. Поехали в Тарасовку. А по дороге он выразил желание, чтобы я работал с ним в «Спартаке» – его прежний помощник Александр Тарханов возглавил ЦСКА. Я тут же согласился. На следующий день приступил к работе, которую вспоминаю с огромным удовольствием. А наше расставание в «Красной Пресне» вспоминали без обид: ну что поделаешь, что, если ему там было интересно, а мне – нет?

Романцев меня никогда не перебивал, всегда выслушивал до конца. Поэтому, когда спрашивают, кто в моей тренерской жизни был лучшим президентом клуба, отвечаю: «Конечно, Романцев!» Любой, даже самый сложный вопрос у нас был, как мы выражались, «на одну сигарету». Я никогда не шел к нему, не выработав четкой позиции по той или иной ситуации. Обращался к Олегу, уже имея в голове решение. А правом Романцева было это решение принять или отвергнуть. И эта определенность ему нравилась. Кто-то говорит о нем как о диктаторе, а меня, если наши мнения расходились, он всегда старался убедить. Когда же в 1996-м я был главным тренером, последнее слово по футбольным вопросам оставалось за мной.

В чем главная сила Романцева? В сочетании характера и таланта. Он очень рано помудрел. Постоянно видел его с книгой или что-то пишущим. Мы вместе учились в институте, и я представляю и объем его знаний, и кропотливость, с которой он готовился к экзаменам. Когда говорят, что у действующих футболистов были поблажки, это значит, что мы могли договориться о сдаче экзамена в какой-то другой день. Но никогда не ехали сдавать наобум, не читая учебника. Потому что нам не хотелось выглядеть дураками. Разве что к плаванию не готовились, поскольку я на Волге родился, а он – на Енисее.

Находясь рядом с Николаем Петровичем, Романцев много взял от него как от организатора, а от Константина Ивановича – как от тактика. И еще крайне важно, что Олег Иванович никогда не принимает скоропалительных решений.

Внутри у него может все кипеть – но он умеет сдерживаться. Хорошо его зная, я всегда видел, когда ему что-то претит. И на его месте сразу все бы вслух высказал. А он держит паузу. И какие-то слова вроде «отыгранных футболистов» о Тихонове и Кечинове вылетают у него, только когда совсем накипело. Потому и выходило это невпопад, а настоящий Романцев – другой, вдумчивый и сдержанный.

И, кстати, не только как тренер. Когда в 1996-м он летом закончил работать со сборной, то вплотную занялся клубом. Сел в офисе и здорово наладил всю деятельность там. Клуб стал работать четко, как часы.

Я в то время трудился с командой, но хватало людей, пытавшихся в связи с этим вставлять палки в колеса. Кто-то сказал Олегу Ивановичу, что Ярцеву неудобно, когда он находится на скамейке. И он понял это буквально, в связи с чем поехал с командой всего на два выезда – в Самару, где был совет «Спартака», и на золотой матч с «Аланией» в Санкт-Петербург. И только потом сказал мне об этом, даже не упомянув, кто именно в разговоре с ним эту фразу ввернул. А ведь многие хотели, чтобы Ярцев «сплавился», а Романцев бросил работу в клубе и поехал в Тарасовку. Кому-то излишнее внимание Олега к клубной работе мешало, было не по нутру.

Мне-то, наоборот, когда он присутствовал, было спокойнее, ведь я знал, что он плохого не подскажет. А вот в 1997-м, когда он снова вернулся главным, мне стало не очень удобно сидеть на скамейке. Особенно когда после «Кошице» нас пытались противопоставить, разделить, кричали в его адрес разную погань.

Вот представьте – сидим вдвоем. Ему кричат: «Романцев, убирайся», а меня, наоборот, куда-то там «продвигают». Кто-нибудь из тех, кто кричал, подумал о том, каково не только Олегу, но и мне такое слушать? Это ведь тонкий психологический нюанс. И Романцеву нужно отдать должное – он выдержал.

У нас в 1996-м отношения были очень простые. Он мог позвонить:

– Я сегодня нужен?

– У меня предыгровая, справимся.

– Ну, тогда вечером приеду, пойдем в баню, поговорим.

И вопросов больше не было. Хотя нас нередко пытались стравить – в частности, когда я подключался к тренировкам сборной, это всегда вызывало неудовольствие его помощников. Они видели во мне соперника, и мне стало понятно, что лучше там не появляться.

К тренировкам во втором круге чемпионата-1996 Олег Иванович порой присоединялся. Причем четко давал понять, что занятие проводит главный тренер Ярцев, а он мне только помогает. Мы заранее обговаривали упражнения, и Романцев выполнял ту задачу, которую я ставил. На ту «станцию», где он работал, я мог и не смотреть. Все было в высшей степени корректно.

Я никогда не позволял своим помощникам подглядывать за игроками – и Олегу от меня этого, к счастью, не было надо. Будучи вторым, никогда не стоял перед строем рядом с главным тренером, который объяснял задачу. Он спрашивал:

– А ты чего там?

– Так надо.

И он это принял.

Я объяснил ему свою позицию: на авансцене должен быть один человек. Двух капитанов на корабле быть не может. Мало ли – он говорит, а я, условно говоря, почесался и отвлек внимание. Потому и отходил в сторону.

Были ли у нас споры? Можно, конечно, похвалиться и сказать «да». И действительно, мы могли обсуждать какие-то кандидатуры, и лишь в редких случаях Олег со мной не соглашался. Но зиждилось все в любом случае на схожем понимании игры. Поэтому очень уж больших споров быть и не могло.

Да, Романцев мало общался с игроками. А что говорить, когда все четко и грамотно выстроено? Наверное, эта дисциплина сохранилась у него от Константина Ивановича – расставить акценты, каждому поставить задачу. И строго спросить за ее выполнение.

Как я уже говорил, со временем Романцев замкнулся. А как иначе, когда ответственность и внимание такие, что ему каждое лыко в строку вставляли? Вот был, к примеру, разговор о том, что Старостина с «Мерседеса» на «Жигули» пересадили.

Глупости! Николаю Петровичу было удобнее так ездить, понимаете? Он сам, как говорил мне Олег Иванович, выразил такое желание. Тем более что он не любил больших скоростей и больших машин, а его водитель Толя Ильин был этакий Винни-Пух, никуда никогда не гнал. Знаете, если бы Старостин захотел, он бы на самой крутой иномарке ездил. Но он не хотел!

Вот я, например, не автолюбитель. Не сажусь за руль, не интересует меня это. И мне совершенно безразлично, кто на какой машине едет – мне важны другие ценности. И Николаю Петровичу – так же. А можете представить, как обидно человеку, в адрес которого, не разобравшись, бросают такие обвинения?

А тем более когда говорили, что это дело рук Нечаевой. Не могла Лариса это сделать. Все в клубе было под контролем Романцева, он не был номинальным президентом. Если же его помощники допускали ляпы, весь град критики обрушивался на него.

Если бы он открыто сказал, что тот или иной работник совершил ошибку – то, выходит, признал бы, что не он рулит клубом, раз что-то делается без его ведома. Хотя точно знаю, что не только в команде, но и в клубе дисциплина была. И достаточно ему было нахмурить брови и чуть-чуть повысить голос, как все вставали по стойке «смирно».

Что думаю об этих людях? Гриша Есауленко в становлении клуба принял большое участие. Да, у них была борьба с Нечаевой за статус правой руки Романцева. И никто, кстати, в этой борьбе не побеждал. Какие-то ляпы и он совершал, и она, а Олег Иванович все время держал руку на пульсе. Но за все их ошибки, повторяю, отвечал именно он.

Такого тайфуна критики не обрушивалось ни на кого другого. Помню, встретились с Валерой Газзаевым после его ухода из сборной. Он сказал мне:

– Не ожидал и не знал, что у меня столько врагов…

А ведь на него свалилась только маленькая толика того, что упало на Романцева! И так – каждый день с 1989-го по 2003-й.

Или история с похоронами Николая Петровича. Мы были на сборах за границей. А ведь это не нынешнее время, когда можно поставить шенгенскую визу – и летать туда-сюда. Все было сопряжено с куда бóльшими сложностями. Будь мы в Сочи – конечно, прилетели бы. Но тут…

Это, конечно, была трагедия для всего «Спартака». Но у нас не было физической возможности приехать всей командой со сборов, а потом снова оформляться и лететь обратно. И никто не скажет, что мы были безразличны к тому, что произошло. У нас там был траур, мы сели вечером, помянули Старостина добрым словом. Но критические стрелы опять понеслись в Романцева: почему команды нет на похоронах?

* * *

Когда в 1995 году многие игроки ушли и я стал главным тренером, у нас какой разговор был? «Ты строишь новую команду на будущее», – поставил мне задачу Романцев. Мы могли тогда задержать опытных футболистов, но в этом случае молодые спартаковцы не получили бы хороших контрактов, жилищных условий и других привилегий. Деньги целиком вложили бы в сегодняшний день, не подумав о завтрашнем. Олег же смотрел дальше.

Да, может, мы в той Лиге чемпионов, сохранив состав, и до финала дошли бы – команда была очень мощная. Но если бы выкупили права на тех же Черчесова, Юрана, Кулькова, находившихся у нас в аренде, клуб остался бы без денег. Все, что мы заработали в Лиге, нужно было бы отдать на их приобретение. Но решили пойти по другому пути, и это было поручено мне.

А я видел дубль и знал, что уже выросла плеяда молодых – Тихонов, Аленичев, Ананко, Титов, Липко, Дуюн, Джубанов, Ширко, Мелешин, Евсеев, – которые готовы играть. Плюс опытные Цымбаларь, Хлестов, Мамедов, Шмаров, Пятницкий…

Ну и Горлукович, конечно. Когда я его взял, все надо мной смеялись. А он оказался тем самым Дедом, который был так нужен этой молодежи. Сцементировать их своим опытом, на кого-то рявкнуть, где-то своими действиями за собой повести.

Сам Романцев в детской спортивной школе не работал, в отличие от меня. Может, это и сказалось, когда он сделал мне такое предложение. Он был сосредоточен на том, чтобы взять игрока и найти ему верную позицию. Были ли ошибки? Конечно, были – у кого их не бывает? Величко, Дмитриев, Канищев. Хотели мощного центрфорварда, но никто из них не потянул.

Но все это не значит, что он молодых не ставил! Ведь сумел же Романцев разглядеть Аленичева в «Локомотиве»! И Кечинова юного взял. Так что разговоры о том, что Олег Иванович не любит работать с молодыми – тоже упрощение. Это спорный вопрос, хотя нечто подобное все же и существовало.

А произошло мое назначение так. Когда мы уже вышли из группы в Лиге чемпионов, оставался матч в Польше с «Легией». Олег Иванович позвонил мне и пригласил в Тарасовку, сказав, что есть разговор.

Тогда он и сообщил, что в следующем сезоне хочет посвятить себя работе со сборной и разобраться с клубными делами. А мне рекомендует возглавить команду. Я согласился, и мы обговорили все по поводу игроков, кто остается, кто – нет. И перед игрой в Варшаве сели в тесный кружок, где был весь тренерский штаб. Там Романцев и объявил, что уходит, а я остаюсь главным тренером. Но он будет рядом.

Это было воспринято неоднозначно и стало для всех неожиданностью. И когда мы, выиграв, приехали из Польши, стало ясно, что новость вызвала фурор. Сели в машину, поехали в Тарасовку и все детально обговорили – манеру своего поведения, ответы на возможные вопросы, чтобы свести на нет шумиху. И так же, кстати, в 1997-м состоялось возвращение Олега Ивановича – тоже сначала мы обговорили, как это будет выглядеть.

Кто-то наверняка думал, что подобных разговоров не было, а Романцев просто вызвал меня и сказал: «Ты – главный тренер, а я ухожу. Все, разбирайтесь сами!» А такого не было. Все было сделано конструктивно. И то, что деньги, заработанные в той Лиге чемпионов, окажутся вложены в будущее, а не в настоящее «Спартака», тоже было коллегиальным решением. Хотя, конечно, многие удивились, когда такая команда разошлась.

На самом деле предложения были не только у тех, кто ушел, но и у Цымбаларя, Пятницкого, Мамедова, Хлестова… А оставь мы всех, возможно, ни Титов, ни Кечинов, ни другие молодые не сделали бы шаг вперед, поскольку их места были бы заняты.

И потом, Романцев же не ушел посреди сезона! Дождались межсезонья, у нас было время на раскачку. Дали мне и карт-бланш на то, кого оставить. В частности, остался Шмаров, которого мы в 1995-м, в отличие от других, выкупили. Да, вскоре он сам изъявил желание поехать в Корею, но тогда – остался.

Все вокруг говорили, что Романцев меня подставил. Но я с этим категорически не согласен. Почему подставил? Он дал мне возможность проявить себя как главному тренеру «Спартака»! Да, с молодежью, да, было тяжело. Но я-то видел другое, я-то знал этих игроков по дублю и осознанно пошел на этот шаг для будущего. И дальнейшее доказало мою правоту. Даже с «Нантом» мы уже выглядели достойно!

Хочу разуверить тех, кто убежден, будто я обиделся на Романцева за его возвращение в 1997-м. Не обижался! Опять же, у нас состоялся разговор. Олег Иванович сказал, что хочет вернуться к нам. Да возвращайся, конечно!

У меня не было чувства, что меня ущемляют. Он оставил все мои привилегии, я был назначен не вторым, а старшим тренером. А за наш успех 1996 года был достаточно прилично вознагражден. Когда на церемонии награждения РФС вручил две грамоты главным тренерам, Романцев, которого первым пригласили, сказал:

– Нет, это твой праздник, Георгий Александрович, пожалуй на сцену!

Более того, мой контракт в 1997-м даже повысился по сравнению с 1996-м! И решения мы принимали вдвоем. Разговоры на эту тему нагнетались со стороны, а внутри вообще не было проблем, клянусь! Я даже не почувствовал, что мой статус в команде понизился. Как жил в отдельном номере – так и остался, как была машина с водителем – так и осталась…

* * *

Разумеется, перед сезоном 1996 года у меня не было уверенности в том, что он получится успешным. Впрочем, и задача была – за год наиграть новую команду. Понятно, что главным претендентом на золото вновь была «Алания» – с ее-то бюджетом и игроками. Мы у нее годом ранее не могли выиграть, когда у нас играли все звезды.

Перед 1996-м я думал не о месте в таблице, а о команде и игре. Каждый из этих ребят в дубле показывал хороший футбол, и им только нужно было дать шанс выйти на поле. Не сомневался в них. В каком-то интервью даже сказал, что Тихонов будет очень долго играть. Видите, как прав оказался! И то, что Аленичев добьется успеха, тоже сказал. А Кечинову только травмы помешали – иначе он вырос бы в очень большого игрока.

Смотрю сейчас на нашу молодежную сборную – и там очень мало людей, которые могут составить конкуренцию футболистам первой команды. А тогда было видно, что новая плеяда – уже подошла. Я не говорил, что мы выиграем чемпионат или Кубок страны, но был убежден, что у этой команды – большая перспектива. Хотя уже в том сезоне мы выиграли чемпионат и вышли в финал Кубка.

А в том финале «Локомотиву» повезло, очень повезло! Дважды мы вели в счете, но недотерпели, недодержали. Опыта ребятишкам не хватило…

Большую роль в сезоне-1996 сыграл Горлукович. Как он у нас оказался? В 1995-м в «Спартаке-Алании» играл. Но Газзаев его освободил, его не удовлетворяла игра Сергея. Мы приехали в Германию на сбор, и я случайно об этом узнал. Объяснил Романцеву, почему мне нужен Сергей, и Олег Иванович принял мое предложение сразу. А разговор с самим Горлуковичем длился всего пятнадцать минут. Он высказал свое предложение, мы – свое. Он с нашим согласился, я привел его в гостиничный номер и сказал, чтобы он выбирал любую кровать. И все!

Еще по временам «Локомотива» о Горлуковиче много историй ходило, что, дескать, он там чудил. А у меня с ним вообще проблем не было. Давал ему задание взять группу игроков и бежать в лес три километра – полтора туда, полтора обратно. Так он и разминку, и растяжку с ними проводил, и задание выполнял от сих до сих. Иногда Виктор Самохин с ними бежал – но я все равно точно знал, что Горлукович всю работу сделает.

У него только вид такой грозный. Да, он кричал на поле, но на тренировках не позволял себе неадекватных выходок. За весь 1996-й – ни одного инцидента. Да, может, приедет порой после, скажем так, расслабленного отдыха. Но сходит в баню и отработает так, что мне не приходило в голову на него обижаться. Просто ему нужно было после игры давать не один, а два дня отдыха. Я мог ему полностью доверять. Физически Дед всегда в порядке, технику я бы ему все равно не прибавил, а тактики у него – выше головы.

Межсезонье началось с тяжелых травм Цымбаларя и Хлестова, выбывшего на весь сезон. И это при тех потерях, которые у нас уже были! Вскоре играли с «Нантом», и первый матч на выезде проиграли 0:2. В домашнем же к перерыву вели с тем же счетом. И тут я перевел Юру Никифорова из центра поля на место свободного защитника…

Дело в том, что Олег Иванович не видел Нику в сборной опорным полузащитником. В то время в национальной команде центральных хавбеков было много – и Мостовой, и Радимов, и Ледяхов, и Пятницкий… А с защитниками были сложности, и Романцев использовал его в сборной так же, как раньше в клубе. И в финале Кубка с «Локомотивом» он отошел назад, сам меня попросив: «Георгий Александрович, можно я в защите сыграю?»

И я, наступив на горло собственной песне, произвел эту перестановку. Хотя и постоянно говорил ему, что своей игрой в «Спартаке» он доказал свое право играть центральным полузащитником. С его мощнейшим ударом в полузащите он был куда ближе к чужим воротам, и поразить их шансов имел гораздо больше. Мы много с ним на эту тему беседовали, и Юра говорил: «Георгий Александрович, я же в сборной все-таки центральным защитником буду!» А первый тайм с «Нантом» он отыграл великолепно.

По сей день уверен, что на результат того матча повлияло судейство. Смотрю эти кадры – из двух пенальти один должен был назначаться в любом случае. Если бы счет стал 3:0, это было бы совсем другое дело. Не скрою, у меня где-то было желание укрепить оборону Никифоровым, чтобы сзади использовать его мощь, а впереди надеяться на конструктивные действия Цымбаларя, Тихонова, Шмарова и других.

Коль скоро матчи и с «Нантом», и с «Локомотивом» были проиграны, то, конечно, это были мои ошибки. Мог и настоять на своем. Тактику выбирает тренер, и игрок должен подчиниться. Но бывает, что опытный игрок может тебя в чем-то убедить. И с «Нантом», и с «Локомотивом» игра шла нормально, но моя осторожность, желание сохранить преимущество совпадали с желанием Никифорова играть в центре обороны – что и приводило к таким перестановкам.

* * *

Того, что в сезоне-1996 заблистает Тихонов, я ожидал. И в дубле, и в немногих матчах за «основу» Андрей показал, что уже вырос в игрока, на которого можно рассчитывать. В том сезоне меня гораздо больше поразил Мелешин – а как раз то, что выстрелил Тихонов, ничуть не удивило. Может быть, такого лидерства не ожидал, но в том, что это один из самых мобильных и нужных команде игроков – не сомневался.

В 1996-м даже позволял Андрею в ночь перед игрой быть дома. Он жил в Тарасовке, очень близко от базы. Его жена была беременна, и я понимал, что пусть лучше человек ночует дома, чем мучиться на базе. И он никогда меня не подводил. Да и вообще, в том году каких-либо срывов, чтобы кто-то, например, не приехал на сбор, не было.

То, что Тихонов доиграл до сорока лет, говорит о его характере. За простотой Андрея скрывается очень большой профессионализм. Он умеет распределять силы, что чрезвычайно важно. И это не означает, что игрок не отдается работе до конца. Отыграет, как нужно, а когда надо, включит дополнительные силы. Мало того, что Андрей немало забивал, он очень много работал на команду, и его никогда не надо было подгонять. Скорее, наоборот – сдерживать.

Знаменитый матч с «Силькеборгом», когда Тихонов превратился во вратаря и поймал мяч после штрафного, конечно, не забыть никогда. Это была абсолютно выигрышная встреча, мы вели – 3:0, ничто не предвещало опасности. И вдруг – две ошибки, два гола, и все повисло на волоске. Даже когда все закончилось нашей победой, до сих пор помню это ощущение, что мы проиграли. Из-за халатного отношения опытных игроков, чьи фамилии не хочу называть.

А тут еще и выход один на один, нарушение правил Нигматуллиным, удаление и штрафной. Все замены сделаны. Кто из полевых игроков встанет в ворота? Вот что такое Тихонов – достаточно было одного моего взгляда, чтобы он пошел и встал. Ему не надо было ничего лишний раз говорить.

Трибуны затихли. Можно было услышать автомобильные гудки у стадиона «Локомотив» – до такой степени для болельщиков это было неожиданно и нереально. Почему Тихонов? Да он был в таком порядке, что другой кандидатуры даже не возникало. Можно было, конечно, поставить какого-то высокого парня. Но как-то на тренировке мы баловались, Андрей встал в ворота и начал ловить. Это мне в ту минуту и вспомнилось.

Был ли я уверен, что тот штрафной он вытащит? Нет. Как и все, был в оцепенении от происходящего. Не в растерянности, не в унынии, а именно в оцепенении. Все было как в кошмарном сне. Вместо 4:0 или 5:0–3:2, удаление вратаря и штрафной. Когда пришли в раздевалку, Горлукович сказал:

– Спасибо, Тихон, выручил.

Тут он показал на обоих вратарей и добавил:

– А эти бы пропустили…

Мнение, что Романцев недооценивал Тихонова, считаю ошибочным. Олег Иванович видел его потенциал. Просто, может быть, Андрею после победы в 1996-м было уделено очень много внимания. Не говорю, что это были застолья. Его приглашали в телестудии, на радио, на встречи с болельщиками. Порядочный, честный и благодарный человек, он не отказывался. И, возможно, Романцеву это не нравилось. Но моя поддержка у Андрея была всегда, поскольку я знал, что это высокопрофессиональный игрок. Никогда не стоял вопрос, выпускать Тихонова в составе или нет.

Думаю, если бы в 2000 году мы были вместе с Романцевым, никогда бы ни Тихонов, ни Кечинов из команды не ушли. Приспешники и лизоблюды, наверное, доносили Олегу Ивановичу негатив. Опытным и авторитетным игрокам не нравилась обстановка в команде, они, возможно, где-то вслух это высказывали – а это преподносилось Романцеву в перевернутом виде. Уверен, что мне удалось бы отстоять этих ребят, убедить, что их нельзя убирать. Тихонов сказал, что Вячеслав Грозный расчищал места для своих протеже и доводил до Романцева неверную информацию… Думаю, что здесь Андрей прав.

Что же касается Цымбаларя, то ему, может быть, в этой команде было уже сложно. Дело в том, что все его друзья и сверстники уехали за границу или ушли в другие клубы. И я его прекрасно понимал, поскольку сам в свое время пребывал в таких же чувствах. Хотя если бы ему давали побольше свободы – допустим, лишний выходной, чтобы он побыл в семье, он еще немало времени мог бы приносить пользу «Спартаку».

Точно так же, будь мы с Романцевым в «Спартаке», не ушли бы позже и Аленичев, и Титов. Самой обидной получилась история с Аленичевым. Когда такой игрок, как Дима, возвращается в «Спартак», чтобы и команде родной помочь, и достойно завершить блестящую карьеру, а его не ставят на матчи и болельщикам говорят, что он больной, – о чем тут можно говорить?

Я позвонил тогда Диме – он говорит, что здоров. А тренеры придумали, что ему нельзя играть на синтетике. Как можно так относиться к такому игроку, придумывая для публики какую-то ерунду?! Не зря он выступил в «Спорт-Экспрессе» со своим заявлением. В «Спартаке», в который он вернулся, царила уже совершенно другая обстановка.

* * *

Вратарей в 1996-м мы меняли – то Филимонов, то Нигматуллин. Изначально надеялись, что основным голкипером станет последний, но Сашка своими трудом и игрой доказал право быть первым. Однако в Набережных Челнах при 1:0 Филимонов пропустил от Варламова мяч, который должен был взять. Ошибся при приеме, и мы сыграли вничью. А если бы выиграли, оставалось бы только победить «Торпедо» – и мы чемпионы.

И на «Торпедо» я поставил Нигматуллина. Но уже на 33-й минуте после трех пропущенных голов заменил, поскольку Руслан оказался абсолютно не готов к игре. Его нужно было менять хотя бы для того, чтобы не нервировал партнеров. И тот матч, проигрывая после первого тайма 1:3, мы выиграли 4:3.

Потом начали говорить, что торпедовцы отдали нам ту игру. Какая глупость! Да «Торпедо» для нас всегда одним из самых принципиальных соперников было! Из-за него, проигравшего «Арарату», «Спартак» вылетел в 1976-м. И сколько лет мы вообще не могли у торпедовцев выиграть! Даже в чемпионском 1979-м проиграли им в Лужниках.

Матчи между московскими командами всегда были «от ножа». В тот раз – особенно. Даже думаю, что «Алания» могла торпедовцев простимулировать. Это был матч на жилах, и выиграли мы на духовитости, которая той команде была присуща. И у «Зенита», и в золотом матче у «Алании» – тоже.

Вокруг «Спартака» всегда накручивают нелепые слухи, и обидно было слышать, что Березовский в игре с «Зенитом» пропустил не просто так. Хорошо, а когда Крамаренко в золотом матче пропустил от Тихонова точно такой же мяч – тоже специально? Уж «Зенит»-то если и был «заряжен», то точно не нами.

Потом говорили, что якобы Павел Садырин был разгневан игрой своей команды, – а мы после матча вышли на беговую дорожку «Петровского» и очень тепло с ним пообщались. У нас с ним вообще были прекрасные отношения. Возможно, Павел Федорович и имел на «Спартак» зуб по истории со сборной в 1993-м, но мне никогда претензий в связи с этим не высказывал. И я, в свою очередь, видел в нем очень большого тренера, а в прошлом – игрока.

А перед золотым матчем против «Алании» нас благословил батюшка, который специально приехал к нам в гостиницу «Прибалтийская». Мне очень уж много не надо было говорить. Мы знали игру «Алании», футболистов, а они знали нас. То, что основная угроза у соперника исходила от Тетрадзе, было как дважды два.

В том году мы с ними вообще играли успешно. Мало того, что владикавказцы на своем поле ушли от поражения на последней секунде, так дома мы их обыграли с крупным счетом! Добавим победу в Питере – и получается, в трех матчах «Спартак» взял семь очков, а «Алания» – одно. Какие могут быть вопросы?

Потом говорили: как, мол, Сулейманов в концовке промахнулся? Я несколько раз тот эпизод смотрел – ну не мог он забить! Когда Назим махнул ногой, мяч уже пролетел. А вот мы пропустили от Канищева нелепейший гол: один отвернулся, другой не подстраховал. Но это не было результатом преимущества «Алании».

Надо отдать должное Газзаеву. Он со своими помощниками пришел к нам в раздевалку и поздравил с победой. Они повели себя очень достойно. И вообще, у нас с Валерием дружеские отношения. И по телефону общаемся, и встречаемся.

Как трибуны за нас в том году болели! Люди так эту молодежь поддерживали, что она никого не боялась. И я никогда не видел, чтобы кто-то из них скуксился. Не только игры, но и тренировки шли с очень высоким накалом. Иногда даже приходилось урезать занятие, чтобы у них сохранился такой запал.

А то, что многие из этих молодых ребят потом на таком уровне себя не проявили… Скорее всего, этот успех с первого захода для них оказался до такой степени неожиданным, что где-то и повредил. Те, кто воспринял все правильно – Тихонов, Аленичев, Титов, – играли за «Спартак» долгие годы и приносили ему спортивную славу. Кечинову травма помешала. Ширко тоже здорово себя проявил – помните три его гола «Аяксу» весной 1998-го? В нашей команде 1996 года была такая же обстановка, в которой я сам когда-то играл за «Спартак» и которая мне так нравилась. Все были молоды и честолюбивы, все очень хотели играть в этой команде.

Эмоции после золота 1979-го, когда я был игроком, и 1996-го, тренерские, были одинаковыми. Эти две ситуации объединяет еще и то, что оба раза мы вернули золото в Москву, и этому уделялось много внимания.

Но пути игрока и тренера – различны. Футболист отвечает только за себя, тренер – за все и всех. Мы сразу после матча летели домой на чартере, и по идее надо было заехать куда-то – но какое там! Голова на части раскалывалась. Отпраздновали в самолете и приехали с Олегом Ивановичем ко мне домой. Там нас уже ждали жены и дети.

Отметили – а затем я для внешнего мира пропал на два дня. Не потому что в загул отправился. Просто отлеживался дома. Жена отвечала – он, дескать, там-то и там-то, а в действительности отходил от стресса. Было полное опустошение.

* * *

Не считаю ошибкой свой уход в «Динамо». И Романцев опять же не обиделся, потому что был в курсе дела. Как всегда, у нас до принятия решения состоялся разговор. Я сказал, что пойду, в чем он и не сомневался. И когда на следующий год Олега Ивановича спросили, кто их главный конкурент, он ответил: «Динамо».

Назад я потом не хотел возвращаться, потому что на моем месте уже люди работали. Но с Романцевым очень часто встречались, и никакого охлаждения, как некоторые полагают, между нами не наступило.

Удивительная вещь. С большим уважением отношусь к бывшему президенту «Динамо» Николаю Толстых. Когда мы не работаем вместе, то находимся в прекрасных отношениях. Но как только стал с ним работать – началось сумасшедшее давление. И как про Бескова говорили в «Спартаке», так и про меня в «Динамо»: «Да нет, он с этими своими спартаковскими замашками…» Я отвечал: «А чем плох ”Спартак”-то?» Раз он – многократный чемпион страны, то это правильный путь! А вот вы неправильно идете. У вас неправильные режим, питание, отдых, и это надо изменить. Но услышан не был.

После «Динамо» у меня был перерыв, и, скорее всего, тогда я не согласился бы вернуться в «Спартак», даже если бы получил предложение. Не понимаю тренеров, которые по две-три команды за сезон меняют. Ведь уход из любого клуба всегда сопряжен с переживаниями и разочарованиями. Готовишь ребят, вкладываешь в них душу – и вдруг через два месяца как ни в чем не бывало принимаешь другой коллектив? И все подводится под общий знаменатель: «Не могу без работы». Да нет уж! Лучше побуду без работы, нежели в выхолощенном состоянии снова в нее окунусь.

И после «Динамо», и после «Ротора» у меня было чувство большого разочарования. «Ротор»-то начинал так, что фурор был – шли на 3-м, 4-м месте. Но когда у тебя важнейший этап, а тут вдруг продают Веретенникова… После таких вещей эмоций на что-либо, кроме отдыха, игры за ветеранов, просто бега по лесу, не оставалось. Притом что во время работы в Волгограде поступило предложение от одного из ведущих московских клубов.

В «Спартак», повторяю, я не просился, поскольку у Романцева имелся штаб, да и желания вернуться как такового не было. Но и он меня не звал. Не исключаю и такого, как в ситуации с Тихоновым, о которой он рассказывал, – может, помощники Олегу Ивановичу что-то про меня наговорили. Мы с ним часто встречались, и из моих уст никогда не звучала просьба взять меня назад. Думаю, если бы обратился – он бы взял.

Вернувшись в Москву, я назвал Романцеву пять футболистов «Ротора», которые могли бы усилить «Спартак»: Павлюченко, Алдонин, Трифонов – трое. Плюс Беркетов; самый талантливый игрок, который был в Волгограде, но, к сожалению, его избаловали, и он реализовал свой потенциал процентов на шестьдесят. А также Миша Мысин, который очень нравился Олегу Ивановичу. Но в итоге один Павлюченко, и то не сразу, перешел в «Спартак» и нашел в нем свою команду.

Я не удивлен тому, что Романцев отошел от самостоятельной тренерской деятельности. После «Спартака» у Олега Ивановича были и Раменское, и «Динамо». Но в других клубах он не приживается. Ну спартаковец он душой, и все, что не так, как было в «Спартаке», ему не по душе! И о себе то же самое скажу.

Многие руководители клубов не понимают, как вести футбольное дело. А изменить ситуацию было не в силах Олега Ивановича. Как в том же «Динамо» в период нашествия португальцев, которые вели себя вызывающе. Для характера Романцева неприемлемо. Поэтому там не было больших успехов.

* * *

В 2003 году, вскоре после ухода Романцева из «Спартака», Андрей Червиченко сделал мне предложение стать спортивным директором и курировать штаб Андрея Чернышова. Но я не был готов к подобной деятельности. Хотя не считаю, что отношение к Червиченко должно быть таким однозначно плохим, как его кое-кто воспринимает. Андрей многое сделал для «Спартака». К сожалению, результаты тогда были никакими, и скандалов очень много. Это, наверное, и сказалось.

Будь я в «Спартаке», истории с бромантаном, скорее всего, не произошло бы. Спортивный директор клуба обязан следить за всеми делами в команде, хотя любой тренер берет того доктора, который будет выполнять его указания. И виновным в случившемся считаю весь тренерский штаб, который не мог не знать о происходящем. Ну не может врач команды делать без согласия главного тренера какие-то инъекции.

Не вижу здесь вины Червиченко. И не зря он сразу убрал «проколовшихся» тренеров. Может, конечно, люди хотели как лучше, надеялись на «авось» – а не прошло. И вспоминаю, что то время было связано с большой тревогой.

«Спартаку» грозила большая дисквалификация. И, объективно говоря, он ее заслуживал. Думаю, не окажись тогда во главе сборной спартаковцев – Ярцева, Дасаева, Симоняна, – она и могла бы состояться. Но надо отдать должное Колоскову, который понял и «разрулил» ситуацию. А я сразу сказал ему, что если все выплывет наружу, то ни одного дня больше не буду оставаться тренером сборной. Потому что не хочу, даже невольно, оказаться палачом «Спартака».

Из тренеров, которые возглавляли команду после Романцева, ближе всех к спартаковскому пониманию футбола считаю Федотова. Владимир Григорьевич был зятем Бескова, знал и понимал его игру, работал под его началом.

Нет смысла говорить о безоговорочном соблюдении традиций, когда в любой из команд – будь то «Спартак», ЦСКА или «Локомотив» – пять-шесть легионеров, играющих ключевые роли. Они не знают о традициях клуба, не помнят о предшественниках… Впрочем, что в этом смысле можно от легионеров требовать?

А болельщики? Чего-то я вообще не понимаю. Во время, когда играл и тренировал, могли ли они прийти на матч и в знак протеста против нашей игры повернуться спиной к футбольному полю? Подумал бы – они что, совсем с ума сошли? Ну не ходи тогда – ведь болельщик может свой протест выразить в том, что просто не придет на трибуны. А Бесков и Старостин все время говорили: «Любовь болельщиков – это наполненность трибун».

Когда мы играли при аншлаге, то понимали, что за нас болеют. И старались оправдать это доверие. А когда болельщики стоят, развернувшись к полю спиной, я этого не приемлю. Если бы мы в это время забили два мяча, они бы задницей эти голы увидели?!

Совмещение Карпиным постов главного тренера и гендиректора… А может, это возвращение к тому, что было в «Спартаке» и что должно быть? Ведь, будучи и генеральным директором, человек целиком отвечает за селекцию и может подбирать себе игроков. В таком положении, скажем так, его нельзя смять.

Отношение к «Спартаку» у меня самое позитивное. Хожу на все матчи и никогда не отказывался от этой команды. Но вернуться в качестве главного тренера «Спартака» – скорее всего, нет. А вот в какой-нибудь должности на благо «Спартака» поработал бы с удовольствием. Но пока таких предложений не поступало, и что тут толку загадывать?

Леонид Федун, думаю, делает все для того, чтобы «Спартак» встал на ноги и вернул себе звание ведущего клуба страны. За одно то, что он открыл футбольный интернат, надо сказать ему спасибо. Каждый раз, когда выхожу на балкон, вижу освещенное поле школы, и ничего, кроме благодарности ему, это вызвать не может.

Но наряду с тем, что мы строим, нужно задуматься – а что у нас в самой школе творится? Она всегда была в первых рядах. А сейчас – даже не в призерах. Недавно случился и вовсе нонсенс: московскому «Динамо» мы проиграли все матчи. Только представьте: все без исключения возрасты проиграли! Условиям, которые у нас созданы, такие результаты совершенно не соответствуют. Надо посмотреть, по каким критериям назначают людей, которые школу возглавляют, кто рулит процессом, какие в этом замешаны агенты. Там много вопросов. Коли построили такие замечательные поля – нужно доводить дело до конца.

Если бы мне сделали конструктивное предложение заняться школой – я бы согласился. Вот это мне было бы интересно!

«Спартак» в жизни мне очень многое дал, и, пока есть силы и желание, хочется поработать на его будущее.

* * *

Не школой, но ветеранским движением в «Спартаке» Ярцев занимался со всей пылкостью своей натуры. До того был гендиректором «Тамбова», два года продержавшегося в Премьер-лиге без домашнего стадиона и нормального финансирования.

Если я звонил ему даже безо всяких интервью, а по пустячному вопросу или просто так, то не сомневался: разговор – минимум на полчаса. Он, человек без кожи, все пропускал через себя и хотел выплеснуть. И никто не задумывался, во что эта оголенность чувств обходилась его сердцу. Сердцу человека, потерявшего сына. Александра Ярцева, тренера детско-юношеской школы «Спартака», еще в 2007-м убили вроде как в бытовой ссоре – убийц так и не нашли.

А 15 июля 2022 года, когда эта книга была уже почти готова к печати, не стало и самого Георгия Александровича.

Помню, как тупо смотрел в экран и не мог, не хотел впускать в сердце эту новость. Даже несколько дней спустя Андрей Тихонов писал мне: «Шок – вот что это. Вроде пять дней назад общались, улыбались…» Так же – и директор музея «Спартака» Алексей Матвеев: «Мне до сих пор в случившееся не верится. Общались с ним за неделю до его кончины. Георгий Саныч был бодр и весел. Ничто не предвещало…»

Тогда, за неделю до смерти, Ярцев был на ретроматче ветеранов «Зенита» и «Спартака» на скамейке рядом с Романцевым. Как в 1996-м – на том же «Петровском», где своим легендарным «пионеротрядом с вожатым Горлуковичем» (только он мог придумать такой образ!) он выиграл золотой матч у «Алании».

Одно на ретроматче было не так, как тогда – Романцев с Ярцевым на лавке не курили. Нельзя теперь. И мелькнула дурацкая мысль: их образ настолько связан с сигаретой, что запрета на курение они вынести не смогли и ушли из профессии. Чушь, конечно, но ведь, затягиваясь, они думали. И придумывали. Саныч и говорил, что, когда им с Олегом Ивановичем в том сезоне что-то надо было обсудить, «самый сложный вопрос был на одну сигарету».

В нем всегда бушевали эмоции. По любому поводу. Он терпеть не мог, когда массово щелкали затворы фотокамер. Когда у его сборной России (выдавшей незабываемый матч в Уэльсе с Евсеевым, его птенцом-1996, в главной роли) были пресс-конференции в Бору, он просил фотографов не беспокоить его во время вопросов и ответов:

– Давайте я вам сначала покривляюсь, руками помашу. А потом начнем нормально работать…

Без его эмоций никогда бы не было невероятного золота-1996. Но и изгнания из сборной с Евро-2004 Мостового после невинного интервью испанцам вслед за первым матчем – тоже не было бы. И стремительно-досрочного ухода в раздевалку при 1:7 с Португалией. Эмоции – они в разных случаях в разные стороны работают. Позже он признается, что у него тогда прихватило сердце…

Роковым июльским днем 2022-го с сердцем Ярцев совладать не смог. И даже фанаты «Зенита», злейшего спартаковского врага, вывесили в тот вечер на матче в Химках рукописный, а оттого еще более трогательный баннер в его память. Спасибо им. Наверняка это был кто-то из тех, кто осенью 1996-го попал на «Петровский» и видел игру «Спартака» и «Алании».

«Матч ТВ» спасибо за то, что в день смерти Ярцева изменил телепрограмму и показал эту игру целиком. За давностью лет-то вспоминаешь только голы, а тут – получи и смакуй большущий футбол во всей красе. Если бы еще не по такому поводу…

Я вот, например, совершенно не помнил, что первый тайм золотого матча Тихонов играл справа, поскольку налево Ярцев поставил Коновалова. У Тиши на «чужом» краю не пошло, зато Коновалов отдал голевой пас Цымбаларю. Значит, сработало! Памятливый читатель и вовсе написал мне, что Ярцев позже признался: это был умышленный отвлекающий маневр – чтобы соперник подумал, что акцент атак смещается направо. А удар в итоге нанести слева…

И нанесли. А потом Тихонов вернулся на родную позицию и оттуда забил «из песочной ямы». Сработало и возвращение.

В один из эпизодов камеру крупно навели на Ярцева с Романцевым. И мне вдруг стало ясно, почему Олег Иванович был на скамейке в золотом матче, хотя в течение сезона там почти не появлялся.

Ярцев сверкал взором и железным зубом из широко открытого рта, бешено жестикулировал – в общем, был на своем привычном пике эмоций. А на контрасте – Романцев в белом шарфике с абсолютно спокойным выражением лица. Он был нужен именно для этого контраста и хладнокровия!

Когда Олег Иванович был главным, к бровке тоже никогда не выскакивал, но по его напряженно сжатым губам, по пачкам выкуренных сигарет чувствовалась ответственность, которую он ощущает. А тут первым лицом был другой, и это сняло с него напряжение, почти целиком перешедшее к Ярцеву. Романцев же мог более или менее спокойно смотреть и анализировать футбол.

А когда Тихонов забил второй, главный тренер и президент «Спартака» уже вдвоем скакали по беговой дорожке и крепко обнимали друг друга. Вспоминали ли они, как не общались семь лет – с «Красной Пресни» и до ЧМ-94? Как молодой тренер Романцев стремительно набирал титулы, а Ярцев играл со Стрельцовым и Нетто за ветеранов, ездил по богатым сибирским регионам, где знаменитых футболистов принимали со всей щедростью, жил веселой жизнью, в которой, однако, было некуда расти?

К счастью, не остался без внимания журналистов дар красноречия Георгия Александровича, который привел его на телевидение. И именно звонок Ярцева-эксперта Романцеву-тренеру из Америки, с чемпионата мира, помог двум старым друзьям восстановить отношения. Да и случился этот звонок как нельзя вовремя, когда в штабе «Спартака» возникла дыра.

Романцев моложе Ярцева на шесть лет, и к сорока он уже был тренером-чемпионом СССР, двукратным чемпионом России, обладателем Кубков СССР-СНГ и России, полуфиналистом Кубка чемпионов и Кубка кубков, человеком, прошедшим «Наполи», «Реал» и «Ливерпуль».

Ярцев в сорок шесть только начинал тренировать. И то как второй. Но Олег Иванович угадал с ним на все сто. До кульминации на «Петровском» оставалось всего два с половиной года.

Тех эмоций никогда не забудет ни один из болельщиков «Спартака», видевших золотой сезон-1996 и проживших его вместе со «Спартаком»…

Так вышло, что в скорбный день, когда в манеже красно-белых в Сокольниках, где провожали Николая Старостина, Федора Черенкова и десятки других спартаковцев, а теперь прощались с Ярцевым, я оказался далеко от Москвы. И физически чувствовал боль от того, что не мог быть там. Я попросил директора спартаковского музея Алексея Матвеева положить за меня цветочки Георгию Александровичу…

В 2003 году, за несколько дней до стыков со сборной Уэльса, Ярцев отпустил Евсеева в Германию, где маленькой дочке Вадима проводили операцию на сердце. Евсеев успел вернуться, забил в Кардиффе решающий мяч, а когда все закончилось, от избытка эмоций крикнул в камеры сами помните что. Георгий Александрович однажды сказал про него: «Вадик понимал меня идеально».

И теперь Евсеев плакал, сквозь слезы с трудом говорил, что Саныч для него – второй отец. И потерянно сказал Романцев: «Теперь придется как-то учиться жить заново». А Александр Мирзоян не забыл про очень важную черточку души Ярцева: «Он любил своих болельщиков, носил любовь в своем сердце».

От всего этого сжималось горло.

Жора!..

Болельщики до сих пор зовут его по имени. Как привыкли. Но теперь этот зов – в пустоту.

Некому откликаться: Ярцева уже нет, а другого Жоры у них никогда и не было.

Послесловие. Не измельчай, «Спартак»!

Заканчиваю этот двухтомник-переиздание «Спартаковских исповедей» в последние дни августа 2022 года. «Спартак» под руководством 33-летнего испанца Гильермо Абаскаля в новом сезоне пока радует – в семи стартовых турах выиграл пять раз, одержав четыре крупные победы, уступил лишь однажды, играет зрелищно, забивает вволю, как в лучшие времена, голоден до голов настолько, что не останавливается до последней секунды.

В июне Квинси Промес забил «Динамо» победный гол в финале Кубка России, выигранном «Спартаком» впервые за 19 лет, а теперь тридцатилетний голландец, вернувшийся в команду в 2021-м после трехлетних странствий, – лучший снайпер и бомбардир чемпионата, второй голеадор красно-белых в российской истории (впереди только Егор Титов) и восьмой – в «Спартаке» всех времен: у него уже под 90 мячей. Так Антошка и до сотни, даст бог, скоро дотянет, став первым красно-белым иностранцем – членом Клуба Григория Федотова. И это тоже будет частью истории.

В общем, опять время надежд. Но сколько раз они уже не сбывались в такой обстановке, когда все, что происходит вокруг «Спартака», замешено на нетерпении! А уж если к этому стабильному фактору добавляется еще и шаткая повседневность…

Столетие красно-белых, которое планировалось пышно и важно отметить в апреле 2022-го, оказалось смазанным: дыхание бездны в таблице (красно-белые едва цеплялись за место в десятке, и даже стопроцентной гарантии от вылета на то время еще не было), отстранение российских клубов от еврокубков на неопределенный срок… А ведь спартаковцы, фантастическим образом обыграв «Наполи» (дважды) и «Лестер», вышли в 1/8 финала Лиги Европы и должны были встретиться там с «Лейпцигом», которым руководил их бывший тренер, Доменико Тедеско.

Не судьба.

Совершенно не праздничная обстановка после начала военной операции России в Украине юбилейным торжествам совсем не соответствовала. Для кого-то, конечно, футбол оказался живительным средством отвлечения от злых политических новостей, но большинству стало не до спортивной повестки. Покинул Россию, потому что не мог иначе, любимый болельщиками украинский полузащитник «Спартака» 2000-х честнейший Максим Калиниченко. Александр Шмурнов, телекомментатор и болельщик красно-белых, один из самых ярких спартаковских голосов, ушел с телеканала «Матч ТВ» и уехал за рубеж, дав несколько громких интервью. Бывший защитник «Спартака» Владислав Ващук шокировал подробностями того, как он с семьей неделями укрывался в подвале своего дома под Киевом, пока вокруг взрывались бомбы…

О том, что тогдашний владелец клуба Леонид Федун родился и вырос в столице Украины и там же увлекся футболом, забывать тоже не следовало. А потому не следовало и удивляться, что празднования по случаю столетия были сведены к минимуму. Не состоялся матч легенд и товарищеский турнир с участием зарубежных клубов. Не были открыты Аллея звезд и Аллея легенд. Не была изготовлена и привезена в Россию ретроформа и форма на новый сезон. Отменили массовый автопробег с активной частью болельщиков в Ростов-на-Дону на матч «Ростов» – «Спартак» с занесением результатов в Книгу рекордов Гиннесса.

В официальном заявлении клуб не стал скрывать, что «события последнего времени вынудили значительно сократить программу мероприятий к столетию ”Спартака“». Кроме того, фанатский актив почти всех российских клубов, в том числе и спартаковский, к тому времени уже несколько месяцев как отказался от посещения матчей, протестуя против закона о введении в стране Fan ID. Это тоже сделало празднования куда более сдержанными. Какой уж после этого ростовский автопробег…

Все, что запомнилось – в ночь на 18 апреля Останкинская телебашня в Москве окрасилась в красно-белые цвета с гербом клуба и надписью «100 лет», а Почта России выпустила лимитированную серию коллекционных марок, посвященных юбилею. В церемонии гашения марки на «Открытие Арене» поучаствовали легендарные ветераны клуба Олег Романцев и Георгий Ярцев, капитан «Спартака» Георгий Джикия и его гендиректор Евгений Мележиков.

* * *

Я не филателист, а спортивный журналист, и мне в дни юбилея важнее марок было другое, чисто футбольное. Например – кого болельщики «Спартака» считают лучшим тренером в истории клуба. Провел на эту тему опрос в своем Телеграм-канале «РабиНерв», в нем участвовали пять с половиной тысяч читателей. Романцев выиграл «в одну калитку» – 76 процентов! В тройку также вошли Константин Бесков (12) и Массимо Каррера (4). Даже такие классики, как Никита Симонян, Георгий Ярцев, Николай Гуляев, набрали по два-три процента, а двукратный тренер-чемпион СССР Василий Соколов – вообще ноль.

Я тоже был за Романцева.

Да, Бесков – тренер-стиль, эстетика, и я как юный болельщик на нем вырос. Великий футбольный обозреватель Лев Филатов говорил о нем как о «тренере с хореографическим даром». Даже когда команда выигрывала 4:0, он мог изничтожить ее, допустим, за то, что встала во втором тайме. И когда Никита Симонян подходил поздравить его с победой, Константин Иванович, по воспоминаниям Никиты Павловича, мог резко ответить: «Поздравлений не принимаю. Играли плохо».

Но вот с достижением результата трудности у Бескова были на протяжении всей его карьеры. До «Спартака» он работал тренером двадцать с лишним лет, в финалы чемпионата Европы и Кубка кубков выходил – а так ничего и не выиграл. Его бывшие футболисты говорят, что Константин Иванович в дни решающих матчей паниковал. Например, в 1972-м, в день финала Кубка кубков против «Рейнджерс» в Барселоне, провел три (!) установки и трижды поменял стартовый состав. В день игры! В результате сам себя перехитрил, и команда заиграла после замен при 0:3. Два мяча забила, но сравнять не успела.

В «Спартаке» же Бесков дважды стал чемпионом и еще несколько раз упускал золото, когда вполне мог его взять. А вот Кубок не выиграл вообще ни разу за 12 лет.

И насчет стиля: Бесков его усовершенствовал, но не придумал. Опять же свидетельство Симоняна из первого тома этой книги: «Спартак» и при Николае Гуляеве, и при самом Никите Павловиче играл в атакующий комбинационный футбол, и сам мэтр считает, что стиль этот изначально пошел от подбора игроков во главе с Николаем Дементьевым и Игорем Нетто в начале 1950-х, а не от тренеров. Безусловная заслуга Бескова в том, что он этот стиль утерявшей лицо команде вернул и поставил на много лет. На нем, этом стиле, воспитывалось мое поколение болельщиков. Однако говорить, что с Константина Ивановича все началось – неверно.

Романцев стилистически вроде бы продолжил дело Бескова, но не совсем. Потому что, как говорил Олег Иванович, у него была идея скрестить комбинаторику Бескова и атлетизм Лобановского, и он этот замысел в целом осуществил с командой 1992–1994 годов, которая могла и переиграть, и задавить. Там были мощные и работоспособные Онопко, Карпин, Пятницкий, Бесчастных. А следующее поколение – Тихонов, Цымбаларь, Титов, Аленичев, Кечинов – больше напоминало классическую команду бесковской и ранне-романцевской закваски. Но стиль в любом случае сохранялся, и в этом плане Олег Иванович, капитан бесковского «Спартака», едва ли уступал Константину Ивановичу.

Причем стиль этот был более подходящим для еврокубков. Бесков во главе «Спартака» одерживал блестящие отдельные победы вроде 5:2 в Лондоне над «Арсеналом» или 2:1 в Бирмингеме над мощнейшей тогда «Астон Виллой». Но те же западные немцы включали силовую составляющую – и регулярно растаптывали «Спартак».

Романцев же трижды выходил в полуфиналы каждого из существовавших тогда еврокубков. А еще – дважды выходил из группы Лиги чемпионов, разносил 4:1 праймовый «Арсенал» из Лондона во главе с Арсеном Венгером и с суперзвездой Тьерри Анри. Понятно, что уровень сопротивления в чемпионате России был несравним с союзным. Но все равно, поди выиграй целое десятилетие первенств подряд, кроме одного (да, 1996-й – однозначная заслуга Ярцева, однако ведь и там Романцев как президент клуба помогал и даже в тренировках участвовал). И три Кубка, которых у Бескова в «Спартаке» не было вообще.

Поэтому – все-таки Романцев. Несмотря на сложность его характера – мы же не это оцениваем, а тренерское мастерство. Да и, в конце концов, Бесков был не проще…

* * *

Вернемся все же в 2022-й. Июнь. Впервые с 2003 года «Спартак» берет Кубок России. Причем в финале – у земляков из «Динамо». Куда более классическое и историческое дерби, чем с ЦСКА! Да еще и какой сюжет – с не реализованным полузащитником «Динамо» Даниилом Фоминым пенальти при 1:2 на последней добавленной минуте!

Этому «Спартаку» надо обязательно побеждать в решающих матчах вот так. На нервах у своих болельщиков даже не играя, а отплясывая вприсядку. В варшавском матче против «Легии» Александр Селихов на последних секундах добавленного времени вытащил пенальти и вывел команду в 1/8 финала Лиги Европы, где ей не суждено было сыграть. В Лужниках хладнокровнейший, казалось, Фомин с бледным лицом пробил с 11-метрового выше ворот Александра Максименко.

«Спартак» все-таки взял трофей в год столетия. Гендиректор клуба Евгений Мележиков еще весной предыдущего сезона произнес нечто странное: «Нам позарез нужно чемпионство на столетие клуба!» Как будто такие вещи можно запрограммировать. Не золото, но Кубок клуб все-таки завоевал.

Будем знать – в XXI веке к Кубку у «Спартака» обязательно прилагается десятое место. Или наоборот – Кубок к десятому. 2003-й, 2022-й. А ведь в девяностые, если Кубок выигрывали, обязательно дубль делали – 1992-й, 1994-й, 1998-й. В 1992-м даже уникальный дубль, межгосударственный: Кубок разыгрывался еще советский, чемпионат – уже российский. И трофей достался «Спартаку» навечно – чаша стоит сейчас в клубном музее на «Открытие Арене».

Июль 2022-го. Ретроматч ветеранов «Зенита» и «Спартака», вызвавший волну добрых чувств на ламповом «Петровском». Даже несмотря на то, что красно-белые проиграли и не забили. Но какой был упоительный телепоказ! Какие дышащие жизнью интервью Тимура Журавеля по ходу матча – с Романцевым, Кержаковым, Аршавиным. Когда-то суровый, а теперь душевный Олег Иванович, дающий совсем не скучные комментарии под камеру во время игры, – ну разве это не прелесть?

Тем, кому в игре важен не только результат, игра «Спартака» тоже доставила наслаждение. У современных красно-белых мяч так ходит крайне редко. Игривые комбинации «на третьего», забегания, любые коллективные фокусы с мячом в атаке – это был кайф для ценителей и для тех, кто на том футболе вырос. Вспомнилось даже раздражение из 1990-х – да почему они все время хотят закатить в пустые, отчего не бьют?!

Когда мяч был у Андрея Тихонова, Дмитрия Аленичева, Егора Титова, это выглядело куда более органично и стильно, чем когда мяч оказывался у намного более молодых спартаковцев. Дмитрий Комбаров с Александром Самедовым просто простреливали, чаще наобум, Никита Баженов бил «углом головы». При всем уважении, это был «деревенский футбол», как называл такое Игорь Нетто. На фоне профессоров 1990-х особенно резануло.

Зато порадовало и чуть-чуть даже прослезило, когда обнялись и пожелали друг другу удачи Романцев и Семак. Потому что ретроматч и все, что с ним было связано, вызывало только такие чувства – добрые и теплые.

А через неделю умер Ярцев.

Во время ретроматча он сидел на скамейке рядом с Романцевым. За несколько часов до скоропостижной смерти Георгия Александровича два классика разговаривали по телефону. Ничто не предвещало беды, о которой на прощании почерневший от горя Олег Иванович скажет: «Теперь надо учиться жить заново»…

По скорбному поводу «Матч ТВ» оперативно сориентировался и сделал доброе дело – в память о Ярцеве показал золотой матч 1996 года «Спартак» – «Алания». За давностью лет вспоминаешь только голы, а тут – получи и смакуй большущий футбол во всей красе. Такое удовольствие сквозь слезы!

И куча нюансов, которые давно забылись.

В момент, когда «Спартак» получил право на свободный удар из пределов штрафной «Алании», камеру крупно навели на Ярцева с Романцевым. И мне вдруг стало ясно, почему Олег Иванович в золотом матче был на скамейке, хотя в течение сезона он там почти не появлялся.

Ярцев сверкал взором и железным зубом из широко открытого рта, бешено жестикулировал – в общем, был на своем привычном пике эмоций. А на контрасте – Романцев в белом шарфике с абсолютно спокойным выражением лица.

Олег Иванович был нужен именно для этого контраста и хладнокровия! Когда он был главным, к бровке тоже никогда не выскакивал, но по напряженному выражению лица чувствовалась ответственность, которую он ощущал. Тут же первым лицом был не Романцев. Он мог более или менее спокойно анализировать футбол. А напряжение почти целиком перешло к Ярцеву.

Спасибо, Георгий Александрович. Этого никогда не забудет ни один из болельщиков «Спартака» из тех, кто видел и пережил…

Светлая вам память.

Память еще одного великого спартаковца была увековечена на клубном стадионе в том же июле 2022-го. Наконец-то открыли долгожданный монумент Игорю Нетто. И, по мне, это было намного более важное событие, чем последовавший несколько часов спустя разгром современными спартаковцами «Оренбурга». Об этом матче забыли уже через день. А на изваяние главному капитану в истории клуба будут смотреть, надеюсь, веками. И дети будут спрашивать отцов, и внуки – дедов, чтобы рассказали о нем.

Отцы и деды, не оплошайте.

* * *

Август 2022-го. Исторический момент: президентом и владельцем «Спартака» перестает быть Леонид Федун, клуб переходит к компании «Лукойл», вице-президентом которой Федун до недавних пор был. Слухи ходили давно, но пока этого не произошло как факта, пока Леонид Арнольдович сам об этом не объявил – я не верил.

Как к боссу «Спартака» у меня к нему всегда было сложное отношение. Стадион и музей клуба (потрясающий музей!) – это навсегда, и это сделал он. Финансирование с его стороны было щедрым и продолжалось почти два десятка лет. Как за такое не уважать?

Но утром он не знал, что скажет и сделает вечером. И часто творил противоположное тому, что заявлял. У него не было стратегического мышления, он менял менеджеров и тренеров с ужасающей для футбола частотой. Он был слишком подвержен смене настроения и влиянию окружающих – как родных, так и приближенных. Последние тоже часто менялись – а с ними и концепция. Из-за всех этих его качеств выиграно было намного меньше, чем позволяли его возможности и его деньги.

Тем не менее, оценивая сейчас роль Федуна в истории клуба, важно не забывать, что там творилось перед его приходом.

Скандальный президент Андрей Червиченко.

Увольнение летом 2003 года Романцева, самого «трофейного» тренера в истории клуба.

Дисквалификация лидера «Спартака» Егора Титова за употребление допинга (бромантана); позже выяснится, что при Червиченко и компании бромантаном кормили весь «Спартак», и только круговая порука российского футбола позволила не изгнать красно-белых как минимум из высшего дивизиона, а то и из профессионального футбола вообще.

Прокрутка в течение нескольких лет через команду десятков «левых» игроков – как россиян, так и легионеров, – из-за чего к моменту смены владельца на балансе у «Спартака» находилось более 80 (!) футболистов, а Червиченко перестал разговаривать с другом детства, спортивным директором Александром Шикуновым, которого заподозрил в коррупции.

С очень большой вероятностью договорной матч последнего тура чемпионата-2003, в котором «Спартак», которому ничего не было надо, безвольно проиграл «Торпедо-Металлургу», сохранившему благодаря той победе место в элите…

На столь чудовищном фоне, три года спустя вызвавшем к жизни название моей книги «Как убивали ”Спартак“», Федун и решил купить красно-белых. Уже за это ему надо кланяться в ноги. Такого черного времени у клуба в российские времена не было ни до, ни после.

Однако и здесь не обойтись без «но»…

* * *

За все 18 лет Федуна только один специалист отработал три года подряд, причем почти ровно, – Валерий Карпин с весны 2009-го по весну 2012-го. Массимо Каррера, даже выиграв чемпионство, лишь немного перевалил за два года – с августа 2016-го по сентябрь 2018-го. А все остальные не продержались и двух лет. Двух!

Это, конечно, абсолютно ненормально. Как и общее количество тренеров, проработавших в «Спартаке» за это «совершеннолетие». 18 лет – 19 фамилий!

Мысли Федуна о том, как надо менять российский футбол, гораздо правильнее и адекватнее того, что он говорил и делал в своей епархии – «Спартаке». Репортеры высчитывали дни и часы, которые проходили между его словами о кредите доверия тому или иному тренеру и его отставкой. Вместо того чтобы создать клуб-семью (подобно тому, как это сделали Валерий Филатов и Юрий Семин в «Локомотиве» или Евгений Гинер в ЦСКА), Федун действовал по принципу «разделяй и властвуй», использовал систему сдержек и противовесов. Возможно, в родном ему нефтяном или каком-то другом бизнесе это работает, но в футболе – нет.

Год за годом у Федуна в клубе наряду с главным тренером работал либо спортивный, либо генеральный директор, который в случае отставки первого мог занять его место. Старков – Федотов. Федотов – Черчесов. Черчесов, Лаудруп, Эмери – Карпин. Федун сознательно создавал такие условия для тренеров, что они чувствовали себя как на сковородке. И это заканчивалось увольнением специалиста и приходом на его место недавнего спортдира или гендира.

Системность всего этого сомнению не подлежит. Правильность можете оценить сами.

Показательно, что «Спартак» почти каждый год становился первым в РПЛ по агентским комиссионным – и это железобетонно означало, что подчиненные обманывают босса, а сами втихаря «пилят» бюджет. Он менял топ-менеджеров, но с новыми чаще всего продолжалось то же самое. Он не мог контролировать этот процесс и либо не разбирался в людях, либо не был способен выстроить в клубе такую систему, при которой прикарманивание денег невозможно.

Леонид Арнольдович не сумел выстроить клуб-семью. Не знал, что это такое.

Роман с тем же Каррерой не получился долгим: Федун не смог увидеть, что между Массимо и командой, Массимо и штабом нарастает напряжение, которое в какой-то момент перейдет точку невозврата. А держи он руку на пульсе (не обязательно самому, хотя бы через людей, осуществляющих оперативное руководство!), поговори вовремя с одной и другой стороной, образумь их, если нужно, поставь на место – и проблема была бы ликвидирована в зародыше.

По сути, то же самое произошло более чем десятью годами ранее в известном скандале между Дмитрием Аленичевым и Александром Старковым, стоившим одному продолжения карьеры игрока, другому – места главного тренера «Спартака», да и серьезной тренерской карьеры вообще. В обоих случаях Федун не чувствовал, что нечто происходит, не ощущал необходимости сорвать стоп-кран, предпринять что-то крутое.

Искусство руководителя заключается и в том, чтобы не начинать чинить то, что и так работает, но в то же время предвидеть, когда работать перестанет. И делать шаг на упреждение. Сколько раз в этом двухтомнике вы могли убедиться, что Николай Старостин обладал этим искусством в совершенстве!

А Федун этому так и не научился. Опухоли внутри клуба и команды он диагностировал уже на четвертой стадии, когда их уже видели все, и когда пути к выздоровлению были отрезаны. Из-за этого раз за разом ему приходилось начинать спартаковскую жизнь заново, назначать нового тренера, менять стратегию… Во многом поэтому и был его путь к титулам более долгим, чем у конкурентов.

«Спартак» Федуна за 18 лет, с 2004-го, взял три трофея – по одному чемпионству, Кубку и Суперкубку страны. У «Зенита» за это же время – 20 трофеев (включая Кубок и Суперкубок УЕФА), у ЦСКА – 19 (в том числе Кубок УЕФА), у «Локомотива» – девять, у «Рубина» – пять. Красно-белые в этом списке – лишь пятые с чудовищным отставанием от первых двух и с существенным – от третьего.

* * *

Сравнивать Федуна со старшим из Старостиных – конечно, кощунство. Это руководители из разных лиг, а не только времен. Рассказы из этой книги наглядно объяснили вам почему.

Могли ли при основателе «Спартака», который ценил и тщательно отбирал каждого работавшего с ним человека, возглавлять команду 19 тренеров за 18 лет?

Мог бы Леонид Арнольдович проработать бок о бок с откровенно нелюбимым им тренером двенадцать лет, как Николай Петрович – с Бесковым? Да даже его назначить в интересах дела?

Способен ли он был оценить талант и начать «вести» молодого тренера с первых шагов карьеры, как Старостин – Романцева, и через две спартаковские команды низших лиг за несколько лет бережно довести до главного «Спартака»? А потом подставить ему там свое отнюдь не стариковское по сути, а не по возрасту плечо, взрастив тем самым самого «трофейного» специалиста в истории клуба?

Мог бы Федун осмелиться назначить главным тренером красно-белых Никиту Симоняна, у которого еще не высохла пропотевшая футболка? И даже не подумать его убрать после шестого места в первом сезоне – а затем прийти к золоту в третьем?

Кто был способен переубедить Старостина до такой степени, чтобы тот в один день заявил о том, что тренер доработает еще полтора года до конца контракта, а через несколько дней его на голубом глазу уволил? Никто и никогда.

Мог бы Николай Петрович, для которого каждый игрок был родным человеком, а уж чего-то в «Спартаке» добившийся – вообще сыном или внуком, допустить развал чемпионской команды за два года; конфликт ее главного тренера с капитаном и вынужденный уход из команды обоих недавних героев? Причем уже второй подобный конфликт чуть больше чем за десять лет?

А Федуна, едущего на метро, внимательно выслушивающего там каждого спартаковского болельщика и вскоре доводящего услышанное до команды, способны вообразить? Не говоря об его афористичном последнем слове в конце каждой тренерской установки, которого с нетерпением ждали игроки…

А представить даже с учетом огромной разницы эпох, чтобы жена Николая Петровича захотела бы все определять и всех назначать в «Спартаке», решала, каких новичков взять в команду, сообщив мужу: «Если этот мальчик не заиграет, три года можешь не дарить мне подарки»; чтобы Антонина Андреевна Старостина в публичном пространстве, не выбирая выражений, сводила счеты с недавними руководителями клуба…

На все это никакого богатства воображения ни при каких расширителях сознания не хватит.

И все же, несмотря на все минусы, давайте скажем Федуну спасибо. Сейчас – правильный момент для этого. Он любил и любит «Спартак»; да, своею, странною любовью, но в любви этой сомнений нет. И оценить как однозначно положительное или отрицательное его время в «Спартаке» нельзя.

Если бы не Федун, очень возможно, что вы не пришли бы сейчас на «Открытие Арену», не встретились бы с друзьями у статуи Гладиатора, не сфотографировались бы у памятников Нетто и Черенкову, не «залипли» бы на полдня в клубном музее, читая анкету Николая Старостина и дневник Никиты Симоняна в чемпионский год, а затем глядя на видеоподборку голов любимых игроков и выбирая из них символические сборные за всю историю «Спартака».

Все это верно. Но, если бы не Федун, весьма вероятно, что чемпионом и обладателем Кубка «Спартак» за это время становился бы гораздо чаще, а главных тренеров работало бы намного меньше. С другой стороны, может, не было бы на это денег, которые Федун вкладывал. С третьей – они могли бы намного более рачительно использоваться.

Вот как это до конца оценить при всех таких противоречиях?..

Скучно при Леониде Арнольдовиче точно не было. Часто мы не знали, чего от него ждать. Да и он от себя, по-моему, тоже. Иногда это работало. Но регулярно при такой системной бессистемности – не могло.

И, при всей благодарности ему за многое сделанное, будущее «Спартака» хочется видеть все-таки более логичным, основанном на здравом смысле и понимании того, что и почему в нем происходит.

* * *

Что и почему происходило в «Спартаке» в прошлом – по-моему, исчерпывающе объясняют монологи его легенд в двухтомнике «Спартаковские исповеди». И как же больно, что многие из авторов этих монологов уже не смогут прочитать страницы, которые прочитали вы.

Новый век этим двухтомником тоже удалось зацепить. Но его герои, переживая и осмысливая события последних лет, ощущают все свежо и остро. И сами пока не могут предсказать, что они будут думать обо всем случившемся спустя изрядное время, лет через двадцать-тридцать. Впрочем, разве спартаковские кумиры прошлого века рассуждали о нем хладнокровно и отстраненно? Да никогда в жизни – их страсти любой сегодняшний футболист позавидует.

Главное, чтобы спустя десятилетия у ныне действующих лиц сохранилась не только страсть (в этом сомнений мало, футбол – он сам по себе штука эмоциональная), но и масштаб. Масштаб понимания происходящего раньше и сейчас. Масштаб повествования.

То есть – чтобы «Спартак» остался «Спартаком». Чтобы не измельчал.

И чтобы будущие рассказы его героев тоже имели право называться исповедями.

Благодарности

Огромное спасибо всем, кто в разные годы уделил время автору этой книги и своими рассказами поспособствовал ее созданию.

Многих из тех, чьи монологи опубликованы в двухтомнике «Спартаковских исповедей», уже нет с нами. Светлая им память – Анатолию Исаеву, Анатолию Крутикову, Владимиру Маслаченко, Геннадию Логофету, Валерию Рейнгольду, Федору Черенкову, Георгию Ярцеву, Льву и Ларисе Нетто, Андрею Старостину-младшему.

Дай бог здоровья и долгих лет Никите Симоняну, Дмитрию Аленичеву, Юрию Гаврилову, Денису Глушакову, Ринату Дасаеву, Валерию Карпину, Евгению Ловчеву, Роману Павлюченко, Олегу Романцеву, Андрею Тихонову, Вагизу Хидиятуллину, Станиславу Черчесову, Людмиле Нетто, Ольге, Виталию и Анастасии Черенковым, подарившим читателям этого двухтомника уйму замечательных историй.

Благодарю моего коллегу Михаила Гаранина, который помог с расшифровкой нескольких аудиозаписей, а также литературных редакторов книги: выпускника нашей с Александром Шмурновым Школы спортивной журналистики Андрея Мурника и моего отца Якова Рабинера – когда-то он влюбил меня в «Спартак», а сегодня помогает в работе над книгой о людях-легендах обожаемого нами клуба.

В рассказы людей о своем и чужом прошлом иногда, увы, вкрадываются неточности. Некоторые из событий, описываемые героями этого двухтомника, происходили много десятилетий назад. Не всем историям, ими рассказанным, они сами были свидетелями. Иногда в таких монологах люди, памятуя о том, что некоторые участники событий еще живы или в знак уважения к памяти уже ушедших из жизни, что-то недоговаривают, смягчают, а то и вовсе умалчивают. Наконец, людской памяти свойственно обобщать прошлое, делать его в своем изложении более стройным, однородным, а иногда и… выставляющим героя в более выгодном свете. Словом, людям свойственно описывать прошлое таким, каким оно, возможно, и не было.

Благодарю всех читателей первого издания «Спартаковских исповедей» за отзывы и замечания по части приведенных его героями фактов. Отдельное спасибо Юрию Шейну – журналисту и болельщику «Динамо» с огромным стажем. Без его уточнений некоторые сведения, сообщенные легендами красно-белых на страницах этой книги, остались бы в нашей с вами памяти именно такими, какими я описал их выше – не совсем точными, недосказанными, а иногда и просто… другими.

В предисловии я писал, что решил не подвергать воспоминания людей дотошной правке, потому что тогда это были бы уже не исповеди. Однако Юрий указал на бесспорные фактические противоречия, сопротивляться очевидности которых было бы бессмысленно и глупо. Да, это спартаковские исповеди. И рассказчики имеют право на свое и только свое видение событий, происходивших в клубе и вокруг него. Но это и спартаковские исповеди. А значит – открытые, как традиционная игра красно-белых; иногда парадоксальные, но всегда эффектные. Оттого, кстати, в этой книге есть и столь разные версии последних лет жизни Игоря Нетто, и взаимоисключающие оценки личности и поступков Николая Петровича Старостина. Поэтому часть таких уточнений, относящихся к фамилиям, датам и статистике, я все же посчитал нужным внести в монологи – прямо или сносками.

Иллюстрации

1961 год. Герои второго тома «Спартаковских исповедей» Геннадий Логофет (четвертый слева), Анатолий Крутиков (шестой слева), Анатолий Исаев (четвертый справа) и Валерий Рейнгольд (третий справа) в товарищеском матче «Спартака» против сборной Пхеньяна. Слева направо: Нетто, Фролов, Дикарев, Логофет, Масленкин, Крутиков, Ильин, Исаев, Рейнгольд, Хусаинов, Адамов.

Анатолий Исаев и в пожилые годы был ярким и неравнодушным человеком. Недаром именно ему поручили произнести послание к потомкам, заложенное в первую капсулу стадиона «Спартака» в Тушине. И он успел увидеть «Открытие Арену»!

На презентации книги об Исаеве выступает спартаковская легенда другого поколения – Олег Романцев.

«Спартак» – обладатель Кубка СССР 1963 года. Как же здесь много героев обоих томов «Спартаковских исповедей»! Стоят: Никита Симонян (третий слева), Владимир Маслаченко (пятый слева), Николай Старостин (третий справа), Анатолий Крутиков (первый справа), сидят: Валерий Рейнгольд (первый слева), Геннадий Логофет (третий слева), Игорь Нетто (четвертый слева).

2010 год. Автор книги Игорь Рабинер дома у Геннадия Логофета на фоне его многочисленных спортивных наград.

Авторы монологов во втором (слева – Валерий Рейнгольд) и первом (справа – Никита Симонян) томах книги на одной из встреч спартаковских ветеранов.

Владимир Маслаченко и Геннадий Логофет (справа) выиграли в своей жизни много призов за «Спартак»!

Обладателя первого в истории Кубка (в последующие годы – чемпионата) Европы Анатолия Крутикова пройти на поле было почти невозможно.

Георгий Ярцев пришел в «Спартак» лишь в 29 лет и выступал за него не очень долго, но в эти годы удержать лучшего снайпера чемпионата СССР 1978 года и чемпиона СССР-79 было невозможно.

Рукопожатие Георгия Ярцева (справа) и Олега Романцева – свидетельство их крепкой дружбы, которая началась еще в их бытность игроками в 70-е годы…

…а продолжилась их дружба в годы тренерские, когда Ярцев сначала был верным помощником Романцева в «Спартаке» 1994 и 1995 годов (в том числе в Лиге чемпионов, когда красно-белые одержали шесть побед в шести матчах), а затем по просьбе президента клуба Романцева сам возглавил красно-белых и сделал их чемпионами в знаменитом сезоне 1996 года.

О легендарном плеймейкере «Спартака» Юрии Гаврилове (второй слева) тренер Константин Бесков говорил: «Не знаешь, что делать с мячом, – отдай его Гаврилову». Рядом с ним на очередном награждении команды сидят Сергей Шавло, Сергей Родионов и Александр Мирзоян.

Бывало, что и Гаврилов не мог переиграть чужих вратарей. Тем не менее он, полузащитник, стал лучшим снайпером чемпионата СССР 1983 года и вошел в Клуб Григория Федотова для бомбардиров, забивших в карьере не менее ста мячей.

Сразу три автора монологов в этой книге – Юрий Гаврилов, Вагиз Хидиятуллин и Георгий Ярцев – вместе с Владимиром Бесчастных на праздновании 55-летия Федора Черенкова в июле 2014 года.

Две легенды «Спартака», футбольная и хоккейная. Юрий Гаврилов и лучший бомбардир сборной СССР в Суперсерии-72 против канадских профессионалов Александр Якушев.

Переиграть Вагиза Хидиятуллина (второй слева) в верховых единоборствах было крайне непросто – спартаковец был прыгуч и не жалел себя.

В матчах ветеранов, будь то клубных или за сборную СССР, порой встречались выдающиеся футболисты и тренеры разных поколений. На снимке три спартаковца: Олег Романцев, Игорь Нетто, Вагиз Хидиятуллин.

В 1987 году «Спартак» под руководством Константина Бескова после восьмилетнего перерыва стал чемпионом Советского Союза. Герои «Спартаковских исповедей» на фото: в нижнем ряду – Николай Старостин (четвертый слева), в среднем – Федор Черенков (четвертый слева), Вагиз Хидиятуллин (шестой слева), Ринат Дасаев (седьмой слева), в верхнем – Станислав Черчесов (второй справа).

Черчесов подхватил вратарское знамя «Спартака» из рук уехавшего в «Севилью» Дасаева, а позже унаследовал у Рината и капитанскую повязку. С ней на руке он поднимет над головой Кубок СССР – СНГ в последнем розыгрыше этого трофея в 1992 году. Старейший приз советского футбола достанется «Спартаку» на вечное хранение и сейчас красуется на центральном месте в музее красно-белых на стадионе в Тушине.

Одна из самых мощных и «европейских» спартаковских команд в истории – 1992–1993 годов. С героями этой книги Валерием Карпиным и Станиславом Черчесовым (второй и третий слева в нижнем ряду), Николаем Старостиным и Олегом Романцевым (четвертый и пятый слева в среднем ряду) соседствуют другие звезды той команды – Дмитрий Радченко, Виктор Онопко, Игорь Ледяхов, Владимир Бесчастных, Андрей Пятницкий, Дмитрий Хлестов и прочие.

Если в 2007 году отношения Черчесова – главного тренера и Егора Титова – капитана складывались продуктивно, то в 2008-м отправка в дубль Титова и Максима Калиниченко после 1:5 от ЦСКА вызовет взрыв негодования спартаковских фанатов, и после 1:4 в квалификации Лиги чемпионов от киевского «Динамо» Черчесов не удержится на своем посту.

В VIP-ложе «Лужников» эмоционально общаются два самых успешных главных тренера в истории сборной России, чего на момент этого снимка в 2007 году еще не знали оба – полуфиналист Евро-2008 голландец Гус Хиддинк и четвертьфиналист домашнего ЧМ-2018 Станислав Черчесов.

После сенсационного успеха во главе сборной на ЧМ-2018 авторитет Черчесова заставит приглашать его на встречи даже со студентами Московского государственного университета. На снимке вместе с ним во время экскурсии по самому престижному университету России – его ректор Виктор Садовничий и автор этой книги, выпускник журфака МГУ 1994 года Игорь Рабинер.

Валерий Карпин никогда не был огромным талантом, но за счет огромного трудолюбия и работоспособности сделал себя сам. Остановить проходы по правому флангу полузащитника сначала «Спартака», а затем испанских клубов соперникам было очень сложно.

Под руководством Карпина – главного тренера заблистала бразильская связка Алекс – Веллитон, а последнего, двукратного лучшего снайпера чемпионата России, невозможно было удержать. До тех пор, пока Веллитон не увлекся московской ночной жизнью.

Отношения между Карпиным и своенравным Артемом Дзюбой – воспитанником «Спартака», а впоследствии звездой «Зенита» и сборной России – не сложились. Большинство болельщиков красно-белых на стороне тренера. А может, все, что ни делается, к лучшему – форвард с 30 голами делит звание лучшего снайпера в истории сборной России и смог здорово пошуметь в Лиге чемпионов.

Экс-владелец «Спартака» Леонид Федун доверял Карпину больше, чем любому другому тренеру. Но после второго захода на пост главного тренера президент назвал Валерия Георгиевича «сбитым летчиком». Жизнь доказала, что он был абсолютно не прав: сейчас Карпин отлично работает в Ростове и возглавляет сборную России.

Учитель и два ученика-антипода. В этом кадре всё выстроено так, как надо: по центру – Романцев, а по бокам от него – Черчесов и Карпин, которых судьба всё время сводит и заставляет конкурировать. Большой симпатии, если мягко говорить, они друг к другу не испытывают.

Дмитрий Аленичев (слева) и Андрей Тихонов стали главными фигурами нового поколения звезд «Спартака» во второй половине 90-х, после того как предыдущее разъехалось по Европе.

Под руководством знаменитого португальца Жозе Моуринью Аленичев в составе португальского «Порту» выиграет, а также забьет голы в финалах сначала Кубка УЕФА, а год спустя Лиги чемпионов. Больше мячей в решающем матче главного еврокубка не забивал ни один россиянин. А в 2008 году Моуринью прилетел в Москву на прощальный матч своего футболиста. На фото: директор музея «Спартака» Алексей Матвеев, Аленичев, Моуринью и автор этой книги.

В 2015 году Федун, как он сам признавался, не по личному желанию, а под давлением спартаковской общественности назначил Аленичева главным тренером красно-белых, но не простил ему первой же серьезной осечки – проигрыша кипрскому АЕК в квалификации Лиги Европы. Когда преемник Дмитрия, Массимо Каррера, меньше чем через год станет чемпионом России, болельщики будут спорить, есть ли в этом триумфе «багаж Аленичева».

Роман Павлюченко, пришедший в «Спартак» в 2003 году, на плечах у капитана команды Егора Титова. Именно новичок Павлюченко отдал Титову голевую передачу на решающий мяч в финале Кубка России-2003 «Спартак» – «Ростов». После того матча президент красно-белых Андрей Червиченко уволит главного тренера Олега Романцева, и следующего трофея «Спартаку» придется ждать почти 14 лет.

Спартаковец Павлюченко станет одной из главных звезд сборной России при Гусе Хиддинке – сначала сделает дубль в ключевом отборочном матче против англичан, а затем забьет мячи уже в финальном турнире в победных матчах против Швеции и Голландии. УЕФА включит форварда красно-белых в символическую сборную турнира с его партнерами по команде Жирковым, Зыряновым и Аршавиным.

Немалую роль в том признании Павлюченко сыграл его главный тренер в клубе Черчесов, отправивший его в дубль после майского удаления в матче с «Динамо». В отличие от истории с Титовым, это только раззадорило игрока, и он не просто вернулся в спартаковский состав, а уже после Евро стал капитаном команды. Правда, ненадолго – до скорого отъезда в английский «Тоттенхэм».

А вот уже и по снимку видно – отношения между Каррерой и Глушаковым далеки от идеальных. На страницах этой книги капитан подробно излагает свою версию – почему так случилось.

Три фазы взаимоотношений двух важнейших фигур спартаковского чемпионства 2017 года – Массимо Карреры и Дениса Глушакова. Вот главный тренер и капитан от всей души обнимаются…

Вот вместе поднимают в безумной атмосфере на «Открытие Арене» трофей. За пару месяцев «Спартак», не видевший титулов 14 лет, стал чемпионом России и обладателем Суперкубка страны…

Два главных героя сенсационного золота-2017 среди игроков «Спартака» – лучший снайпер Квинси Промес и капитан, автор множества решающих мячей Денис Глушаков. Голландец и россиянин – близкие друзья и по сей день.

Книга должна заканчиваться по-доброму. Последняя ее глава, вопреки хронологическому порядку, – монолог Георгия Ярцева. Последняя буква в алфавите, человек, вызывающий у болельщиков исключительно позитив. Через 26 лет после того, как его «детский сад с вожатым Горлуковичем» подбрасывал Ярцева в воздух осенью 1996-го, после одного из самых эмоциональных чемпионств «Спартака» в истории.

Примечания

1

Никита Симонян, рассказывая об этом эпизоде, утверждал, что ситуацию разрядил сам Старостин: «Николай Петрович вдруг повалился на траву, задрал ноги и, хохоча, стал приговаривать: ”Это классный номер”. Когда все успокоились, Сергей Сальников попросил у Старостина извинения, на что тот сказал: ”Да я тебя знаю, иди-ка ты сам к дьяволу“». («Советский спорт», 12.10.2001) (Здесь и далее – прим. авт.)

2

Чемпион СССР-1979, дядя чемпиона России-2017 Дениса Глушакова.

3

На то время – чемпион СССР. Чемпионом мира по стендовой стрельбе Николай Дурнев стал позже.

4

Эта история по рассказам ее свидетелей наиболее известна в варианте «старик с бородой, принесший лично Яшину байкальского омуля». Однако нельзя исключать и других подобных эпизодов, которые могли произойти за время долгого путешествия через всю страну (в том числе и «бабка с ведром спирта»).

5

Участники и свидетели этого эпизода приводят разные варианты того, что именно крикнул Логофет Яшину – от «Куда ж ты, Вася!» до «Тащи, рабочий!». Доверимся Логофету.

6

То есть команда.

7

Тут Рейнгольд с прогнозом ошибся. Но на новый уровень Дзюба вышел не в «Спартаке», а в «Зените».

8

Рейнгольда подвела память: Сальников работал в Шахтах в 1961 году, за шесть лет до того, как возглавил «Спартак».

9

На самом деле Масленкин играл, и спартаковцев в том финале на поле было трое.

10

На самом деле ордена и звания ЗМС в 1960 году из 11 игравших в финале получили трое: Яшин – орден Ленина, Войнов и Иванов – «Знак Почета». Но остальных участников не забыли: обладателями орденов за ту победу они стали позже (в том числе и Крутиков) или уже имели эти ордена, за другие заслуги.

11

Достоверность этих слов Бескова вызывает сомнения. Джованни Трапаттони за всю профессиональную карьеру забил лишь четыре мяча. И только один из них – команде Пеле (1963, «Милан» – «Сантос», 4:2), к тому же отнюдь не в борьбе с великим бразильцем. Притом и сам Пеле в этом матче отличился дважды, а первый гол забил после того, как именно Трапаттони проиграл ему в борьбе за мяч.

12

И англичанам, и голландцам Карпин забил по два мяча.

13

В 2022 году Онопко помогает Карпину в «Ростове» и сборной России, а Мостовой – один из самых жестких его критиков.

14

После поражения от «Алании» 2:5 Карпин назвал этого рефери, позже погибшего в авиакатастрофе, клоуном.

15

Карпин тогда произнес фразу, ставшую культовой: «Фалькао к нам не приедет».

16

С 41 матчем Артем действительно на первом месте, по минутам он уступает только Дмитрию Комбарову, и лишь эти два футболиста превзошли показатель в 3000 минут.

17

12 миллионов евро.

18

То есть лишь через 16 месяцев после отставки.

19

Ныне – стадион имени Нетто.

20

В ответ на мою реплику: «Видич?» Павлюченко ответил: «Если вы это знаете, не буду отрицать».

21

Эта фраза прозвучала в интервью Карреры «Чемпионат. com» в мае 2022 года.

22

Андрей Воронин – гражданин Украины.

23

Supporters Group и ее лидер Валерий Бевз.

24

По имеющейся у меня информации – для «Алании».

Content

Игорь Яковлевич Рабинер
Спартаковские исповеди. Блеск 50-х и 90-х, эстетика 80-х, крах нулевых, чудо-2017

Отзывы

Анатолий Исаев. «Ради “Спартака” Старостин даже не обедал!»

Геннадий Логофет. «Рокфеллер бы в гробу перевернулся!»

Валерий Рейнгольд. «Старостин сказал: “С твоей фамилией пробиться в сборную будет тяжело”. Но я не стал ее менять»

Анатолий Крутиков. «После вылета из Высшей лиги год не выходил на улицу»

Юрий Гаврилов. «В Тарасовку приезжал на отцовском “Запорожце” для инвалидов»

Вагиз Хидиятуллин. «Старостин рассказывал нам, как пожимал руку Ленину»

Станислав Черчесов. «Непопулярные решения, в том числе по Титову, принимал я, и только я»

Валерий Карпин. “Привез” решающий гол и расплакался в раздевалке. Подошел Черенков: “Валера, знаю, что ты нам еще поможешь”»

Дмитрий Аленичев. «Установки у Ярцева нередко превращались в программу “Вокруг смеха”»

Роман Павлюченко. «В жизни играл для двух тренеров – Хиддинка и Федотова. А подлого человека Старкова однажды хотел треснуть по башке»

Денис Глушаков. «В следующий раз “Спартак” станет чемпионом, когда буду в нем главным тренером!»

Георгий Ярцев. «Будь мы с Романцевым вместе, Тихонов и Кечинов из команды бы не ушли»

Послесловие. Не измельчай, «Спартак»!

Благодарности

Иллюстрации

Примечания