Эдвин Шнейдман

Разум самоубийцы

Почему молодые люди решают умереть

Edwin S. Shneidman

AUTOPSY OF A SUICIDAL MIND

Copyright © 2004 by Edwin S. Shneidman

© О. А. Ляшенко, перевод на русский язык, 2022

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

* * *

Посвящается семье Артура.

Вы вложили свои сердца в этот проект

Hic locus est ubi mors gaudet succurrere vitae

(Вот место, где смерть охотно помогает жизни)

– надпись над входом в Анатомический институт в Вене, где проводят посмертные патологоанатомические исследования

Предисловие

Я узнала о работе доктора Эдвина Шнейдмана, когда читала всю доступную литературу о суициде после смерти моего сына в 1992 году. Полные сочувствия работы доктора Шнейдмана поддержали меня на пути к исцелению, принятию и некоторой степени понимания.

Я прочла много книг доктора Шнейдмана, и после 10-й годовщины смерти своего сына я тоже написала книгу о своем опыте, связанном с суицидом. После этого мне захотелось лично поговорить с доктором Шнейдманом. Я вышла на него через друзей, работавших в университете, где он давно был почетным профессором. Во время нашего разговора по телефону я немного лучше узнала человека, который более 60 лет вдохновлялся и интересовался темой самоубийства, хотя никто из его друзей или родственников не ушел из жизни, покончив с собой.

Шнейдман увлекся суицидом, а также его причинами и последствиями, еще будучи молодым клиническим психологом. В 1949 году его попросили взглянуть на две предсмертные записки и связаться с вдовами написавших их мужчин. Этот опыт оказал настолько большое влияние на Шнейдмана, что он и его коллеги – Норман Фарбероу и Роберт Литман – провели первое исследование предсмертных записок с использованием научных протоколов. Шнейдман, Литман и Фарбероу основали Центр профилактики суицида в Лос-Анджелесе, а позднее Шнейдман разработал программу по профилактике самоубийств для Национального института психического здоровья. Он читал лекции, вел исследования и публиковал книги на тему суицида, а также написал семь страниц о самоубийстве для «Британской энциклопедии» в 1973 году.

Через несколько месяцев после нашего первого разговора по телефону я приехала к доктору Шнейдману в Лос-Анджелес. Он прислал мне записку с адресом, номером телефона и маленькой, но точной картой. Внизу аккуратным и разборчивым почерком было написано: «Я оставлю свет включенным».

Именно это и делал профессор Шнейдман. Он зажигал свет и оставлял его освещать темные уголки суицида, чтобы все мы их видели. Его свет, а также свет всех, кто не боится говорить об этом странном и непонятом акте саморазрушения, необходим обществу.

Шнейдман был человеком, в котором ум и решительность сочетались с состраданием и способностью красиво писать и говорить о загадках суицида. Когда он только начал свои исследования, слово «суицид» либо робко шептали, либо не употребляли вовсе. Самоубийство, как и все, что с ним связано, обусловлено проблемами с головным мозгом и сильными эмоциями.

У ТЕХ, КТО РЕШИЛ ПОКОНЧИТЬ С СОБОЙ, УРОВЕНЬ ТАКОГО ХИМИЧЕСКОГО ВЕЩЕСТВА, КАК СЕРОТОНИН, ЗНАЧИТЕЛЬНО НИЖЕ, ЧЕМ У ТЕХ, КТО НЕ СКЛОНЕН К САМОУБИЙСТВУ.

Возможно, суицид может быть вызван духовными и физическими причинами, но большинство профессионалов и тех, кто изучает эту тему, считают, что психические заболевания, депрессия, психологическая боль и даже генетика – основные причины большинства случаев суицида.

В возрасте 33 лет мой сын Кларк умер от отравления угарным газом, после чего мы с остальными родственниками были вынуждены собирать свои жизни по кусочкам. Большинство из нас не понимали, как он мог так поступить. Сначала я думала, что тоже умру, но потом поняла, что мне придется жить дальше, хотя я и не знала как. Мне пришлось изучить историю этого травматичного табу, преследующего родственников людей, совершивших самоубийство, и тех, кто думает покончить с собой. Горюя, читая книги и разговаривая с людьми, которые разбираются в теме суицида, я поняла, что иногда на наших плечах оказывается непосильная ноша.

На протяжении веков суицид был окутан пеленой таинственности. Родственников тех, кто покончил с собой, наказывали, часто лишали имущества, а иногда даже изгоняли из сообществ.

Друзья, дальние родственники, церковь и целые нации обесценивали их боль от страшной потери. Храбрость, десятилетия исследований и упорная работа сочувствующих профессионалов – вот что понадобилось для того, чтобы осознать важность одинаково доброго и гуманного отношения к родственникам жертв суицида и семьям погибших в результате несчастного случая или нападения (такая смерть тоже невероятно трагична, но она не сопровождается стыдом, который вынуждены испытывать близкие самоубийц). Посвятив жизнь профилактике самоубийств и помощи скорбящим родственникам, Шнейдман пришел к выводу, что, помимо некоторых других факторов, психологическая боль – главный фактор суицида. Следовательно, необходимо задать два вопроса: «Где именно болит?» и «Чем я могу помочь?»

В этой и других книгах доктор Шнейдман доказывает, что он знает о психологическом вскрытии гораздо больше, чем кто-либо. Доктор Шнейдман обратился к выдающимся коллегам, с которыми сотрудничал в начале карьеры и которые являются авторитетами в области профилактики суицида и реабилитации родственников, чтобы те прокомментировали интервью с родственниками и друзьями Артура – главного героя книги. Пожилые и мудрые, молодые и перспективные, все комментаторы в возрасте от 40 до 90 лет – друзья и соратники доктора Шнейдмана. Они порассуждали и написали эссе об этом трагическом эпизоде, а также прокомментировали интервью с близкими Артура. Описанная в книге коллекция профессиональных размышлений уникальна и бесценна, и если слова способны исцелять (а в психотерапии слова – это инструмент лечения в контексте обмена идеями и эмоциями), то мать Артура и другие его родственники смогут почувствовать себя значительно лучше благодаря этим эмоционально щедрым комментариям.

Начиная с нашего первого телефонного разговора, мы с профессором общались так, будто были знакомы всю жизнь. В доме Эда были признаки долгих лет исследований и размышлений: полки, уставленные произведениями искусства, книгами и всевозможными китами (он всю жизнь изучал работы Мелвилла и его книгу «Моби Дик», повествующую об одержимости и смерти). Мы обедали в саду под лучами мартовского солнца, проникавшими через листву высокого цветущего дерева. Тогда Шнейдману было 86 лет, и из-за слабого здоровья он редко выходил из дома. В 2002 году он покинул дом лишь дважды, в том числе для того, чтобы прочитать лекцию в местной больнице, где мать Артура дала ему 11-страничную предсмертную записку своего сына.

И Артуру, и моему сыну было 33 года, когда они покончили с собой. Мой сын тоже оставил своего рода предсмертную записку – 45-минутная аудиозапись его мыслей, которые он озвучивал, пока умирал. Артур писал свою записку несколько дней. Периодически он прерывался, но затем возвращался к описанию своих чувств. Эти талантливые молодые мужчины, горячо любимые их семьями и познавшие несчастье и боль, ушли из жизни слишком молодыми. Я прочла эту книгу, и когда Эд предложил мне написать предисловие, сразу согласилась. Во-первых, я была тронута. Во-вторых, разделяла боль матери и других близких Артура. Это наименьшее, что я могу сделать для всех, кому довелось страдать, и тех, кто после прочтения этой книги задумается о боли, которую испытывают близкие людей, покончивших с собой.

В данной книге близкие Артура говорят о нем, а также о своих чувствах, связанных с его жизнью и смертью. Интервью помогли родственникам и друзьям Артура увидеть свет и осознать, в какой тьме они были раньше и какой путь прошли. Интервью – это способ избавиться от стыда и понять, что вы, как говорят на программе Ал-Анон[1], «не были этому причиной, не могли это вылечить и не были способны это контролировать». Благодаря интервью суицид начинает восприниматься как поступок человека, который имел свои мотивы, руководствовался определенными причинами и, наконец, брал на себя ответственность. Каждый из родственников и друзей сделал максимум в данных обстоятельствах. Мы все делаем, что можем.

ТАК ГДЕ ЖЕ НАЙТИ ОТВЕТЫ НА ВОПРОСЫ, СВЯЗАННЫЕ С САМОУБИЙСТВОМ БЛИЗКОГО ЧЕЛОВЕКА?

Люди, потерявшие друга или родственника, сталкиваются с чувством невосполнимой утраты, а также с рядом мучительных вопросов, гневом и болью. Мы должны зажечь свет и взглянуть на всех, кому не повезло испытать то же самое. Общество редко понимает нашу потребность в поддержке и считает, что нам следует забыть о случившемся и просто жить дальше. Другими словами, оно побуждает нас перестать говорить об этом.

Однако большинство из нас не могут жить дальше. Нам нужно выговориться на сеансе психотерапии или в группах поддержки, где мы можем поделиться своей историей с людьми, знающими, как тяжело пережить такую страшную утрату. Мы должны пройти через все это, чтобы выкарабкаться.

Книга доктора Шнейдмана раскрывает секреты, открывает дверь к прощению Артура его семьей и помогает каждому члену семьи залечить свои раны. Чтобы воспеть жизнь ушедшего человека и избавиться от разрушительной атмосферы секретности, мы должны пройти через боль. Данная книга – это модель психологического вскрытия, которая помогает горюющим близким понять, что страдания разрушат нас до основания, если не позволить свету правды пролиться на путь скорби.

Чтобы суицид превратился из табу в хорошо понятую тему, мы должны выяснить, почему разговоры о нем вызывают столь негативную реакцию.

Артура и моего сына Кларка больше нет, но их имена и истории их жизней можно озвучивать. Свет зажжен, и мы должны не дать ему погаснуть. Только при свете возможно искоренить табу, связанные с суицидом, найти правду и утешить скорбящих близких. Именно наши истории, наши слова и наши пути к исцелению помогут другим пережить утрату. Доктор Шнейдман зажигает свет, и мы следуем за огоньком, чтобы справиться со своей болью.

Спасибо, профессор. Мы в долгу перед вами за нас самих и миллионы других людей, ушедших раньше в туман тайн и молчания. Мы больше не обязаны блуждать в этом темном месте, ведь теперь мы знаем, что никто из нас не одинок.

Джуди Коллинз[2]

Нью-Йорк

Введение

Цель этой тонкой книги довольно проста: познакомить читателей с подробностями истории одного одаренного молодого мужчины, покончившего с собой, и привести комментарии ведущих экспертов по самоубийствам. Я надеюсь, что читатели (некоторые из них наверняка скорбящие и потерянные родственники жертв суицида) найдут в этой книге утешение и понимание.

Можно выделить два подхода к изучению явлений, связанных с суицидом: лонгитюдный метод и метод поперечных срезов. Лонгитюдные исследования имеют дело с данными, накопленными в течение длительного времени. Это объективные поведенческие аспекты, такие как предыдущие попытки суицида, неудачи в школе, развод родителей и так далее. Особое значение имеют аспекты, связанные с ранним детством, поскольку они являются предвестниками дальнейших проблем. Чаще всего мы имеем дело со статистическими, демографическими или эпидемиологическими данными. Немецкий философ XIX века Вильгельм Виндельбанд назвал это номотетическим подходом к знаниям.

С другой стороны, метод поперечных срезов, который также называют идеографическим, имеет дело с тем, что происходит сегодня, на этой неделе или в этом месяце. Что происходит (сейчас)? Насколько вам больно (сейчас)? Этот метод более клинический, выраженный простым языком, интроспективный и менталистический.

Оба этих метода необходимы для достижения наилучших результатов.

Очевидно, что данная книга представляет собой интенсивное исследование одного случая методом поперечных срезов. Идеографическое исследование. Я горжусь тем, что провел его. Эта книга была незапланированной и родилась неожиданно. Несколько лет назад я читал лекцию о профилактике суицида в соседнем городе. После выступления ко мне подошла миловидная и энергичная женщина, которая протянула мне копию предсмертной записки ее сына, которую попросила прочесть, а затем поделиться мыслями. Вскоре она прислала мне список имен и телефонных номеров членов семьи, с которыми я мог поговорить. Я слишком стар (мне уже за 80), чтобы медлить.

В течение нескольких месяцев я взял интервью у девяти человек: матери, отца, брата, сестры, друга, бывшей жены, девушки, психотерапевта и лечащего врача умершего.

После этого я отправил отредактированные стенограммы интервью своим восьми друзьям, экспертам по суицидологии мирового уровня, чтобы те дали комментарий об умершем мужчине, его самоубийстве, потенциальных способах спасения его жизни и теме самостоятельного ухода из жизни в целом. Эта книга представляет собой не что иное, как психологическое вскрытие.

Я очень надеюсь, что данное исследование, как и любое другое, обладает уникальными и обобщенными характеристиками. Ни один читатель, особенно тот, кого коснулась сия страшная тема, после прочтения книги не останется без ценных знаний. В сущности, это – мое письмо замечательной женщине, которая поделилась со мной подробностями смерти ее сына, его предсмертной запиской, а также контактами его родственников и друзей. В заключительной главе я попытался изложить свои мысли об этом трагическом случае и пугающей теме, занимающей столь важное место в моей интеллектуальной жизни.

Эдвин Шнейдман, доктор философии

Калифорнийский университет в Лос-Анджелесе, сентябрь 2003 года

Благодарности

Работа над книгой никогда не проходит в одиночку. Я рад во всеуслышание назвать имена людей, которые мне помогли. Благодарю Габриэль Джеффрес – мою незаменимую энергичную ассистентку, а также Тереситу – моего лечащего врача, благодаря которой я еще жив.

Мой давний агент Реджина Райан остается моей верной подругой и источником радости в моей жизни.

Это моя вторая оксфордская книга («Душа самоубийцы»[3] (1996) была первой), и мне во второй раз повезло поработать с Джоан Боссерт. Я называю ее Миссис Изящные Искусства, потому что она прекрасный человек и один из лучших редакторов в мире. Ее ассистентка Мора Ресснер стала правой рукой для нас обоих.

Разумеется, у меня ничего бы не вышло без активного участия семьи Артура и колоссальных усилий специалистов, написавших эссе, чтобы пролить свет на наш проект.

Консультанты

НОРМАН Л. ФАРБЕРОУ – доктор философии, бывший содиректор Центра профилактики суицида в Лос-Анджелесе, почетный профессор психиатрии (психологии) Университета Южной Калифорнии.

РОБЕРТ Э. ЛИТМАН – доктор медицины, бывший главный психиатр Центра профилактики суицида в Лос-Анджелесе, клинический профессор Калифорнийского психиатрического университета в Лос-Анджелесе.

ДЖОН Т. МАЛЬЦБЕРГЕР – доктор медицины, помощник профессора психиатрии Гарвардского университета.

РОНАЛЬД В. МАРИС – доктор философии, бывший директор Центра суицида, почетный профессор психиатрии и социологии Университета Южной Каролины.

ЖЕРОМ МОТТО – доктор медицины, почетный профессор психиатрии Калифорнийского университета в Сан-Франциско.

М. ДЭВИД РАДД – доктор философии, профессор психологии Бейлорского университета, президент Американской ассоциации суицидологии.

МОРТОН СИЛЬВЕРМАН – доктор медицины, директор Национального центра исследований профилактики суицида, редактор журнала Suicide and Life-Threatening Behavior.

ЭЙВЕРИ Д. ВЕЙСМАН – доктор медицины, почетный профессор психиатрии Гарвардского университета, бывший директор проекта «Омега» Массачусетской больницы общего профиля.

1

Начало

К счастью для нас, многие важные вещи в жизни происходят случайно. Без капельки везения мы были бы весьма несчастными существами. Я спонтанно согласился прочитать лекцию о суициде в больнице святой Пелагии[4], и именно там судьба свела меня с Ханной Зукин, скорбящей матерью. После лекции она подошла ко мне и спросила, есть ли у меня пара минут, после чего взволнованно рассказала мне о недавнем самоубийстве ее сына, врача-адвоката[5]. Ханна буквально сунула мне в руки копию 11-страничной предсмертной записки, написанной рукой ее сына, и задала мне два вопроса. Первый и самый важный касался новой информации, которую я мог предоставить ей, и способов облегчить боль. Второй вопрос, вне всяких сомнений, был порожден ее собственным клиническим интересом: «Как вы оказались вовлеченным в эту пугающую область человеческого самоуничтожения?» Эта женщина сразу заинтересовала меня, и я импульсивно сказал, что попробую помочь ей. А затем, так как считаю себя человеком слова, не смог нарушить обещание. Мне нужно было узнать, смогу ли я пролить свет на этот трагический и загадочный случай. Мы с Ханной сразу договорились о следующей встрече. Очевидно, что на один из вопросов ответить легче, поэтому я начну со второго.

В 1949 году, когда мне было уже за 30, я работал в Нейропсихиатрической больнице для ветеранов в западном Лос-Анджелесе. Однажды доктор Джеймс Рэнкин, директор больницы, вызвал меня к себе и попросил написать два письма с соболезнованиями, под которыми он позже поставил бы подпись. Они предназначались новоиспеченным вдовам, чьи мужья покончили с собой в больнице. Я подумал, что для этого мне будет полезно получить как можно больше информации об умерших, а потому решил съездить в офис коронера[6], расположенный в центре города, и взглянуть на медкарты этих двух мужчин. В первой папке было то, чего я никогда раньше не видел: настоящая предсмертная записка. Во второй ее не было. Во мне разгорелось любопытство, и я провел в офисе коронера весь день, просматривая папки с сотнями дел начала XX века. Я чувствовал себя американским ковбоем, который, возвращаясь пьяным домой, споткнулся и упал в чан с чистым неразбавленным маслом. В тот момент произошло кое-что еще. Ранее, когда я был студентом Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе, я посещал курсы логики, основанные на философии Декарта и Джона Стюарта Милля. Тогда я понял, что представляет собой метод различия: вы сравниваете две группы, считая постоянным все, кроме одной переменной. В таком случае вы можете заметить последующие различия между группами и связать их с одной введенной вами переменной. Итак, в офисе коронера тем судьбоносным утром у меня в голове раздался голос Джона Стюарта Милля (это он написал о методе различия в книге «Система логики» в 1883 году), который сказал: «Ты не должен читать эти записки и запоминать их содержание, поскольку в итоге твои предубеждения лишь укоренятся. Тебе следует сравнить их с чем-то похожим, но другим». С чем я мог их сравнить? С чеками из прачечной? Любовными письмами? Деловой перепиской? Нет. Мне нужно было сравнить их с предсмертными записками тех, кто не собирался совершать суицид. Я сразу принял решение, что это будут сфабрикованные предсмертные записки людей, которые не убивали себя.

Я должен признаться (срок исковой давности давно прошел), что в тот день я «позаимствовал» у коронера 721 предсмертную записку. Затем я позвонил своему другу и коллеге, доктору Норману Фарбероу, который впоследствии стал моим интеллектуальным партнером на долгие годы. На тот момент он уже получил докторскую степень в Калифорнийском университете в Лос-Анджелесе и провел исследование попыток суицида. Вместе мы посетили братства и профсоюзы и попросили европеоидных мужчин, не собиравшихся покончить с собой, представить, что они хотят в скором времени сделать это, и написать предсмертную записку. Затем мы перемешали предсмертные записки тех, кто действительно покончил с собой (как правило, в течение часа после написания), с записками тех, у кого не было никаких суицидальных наклонностей. Это был простой, классический эксперимент с экспериментальной и контрольной группами. Мы с Фарбероу два года анализировали записки слепым методом, не зная, какие из них были подлинными, а какие – нет. В 1956 году мы написали пятистраничную статью для журнала Public Health Reports, благодаря которой получили небольшой грант на сумму 5200 долларов от Национального института психического здоровья, а уже через три года нам выплатили 1,5 миллиона долларов, которые стали нашим вознаграждением за семь лет работы. Тогда и зародилась современная суицидология.

Я поделился своей историей с миссис Зукин, пытаясь объяснить ей, почему я увлекся этой тяжелой темой и не терял к ней интереса на протяжении более полувека. В тот день в больнице святой Пелагии я сказал ей, что постараюсь найти больше информации, чтобы она утешилась и сделала для себя новые выводы. Так начался данный проект.

2

О предсмертных записках

Собрания предсмертных записок стали доступны с середины XIX века. Некоторые работы, посвященные им, были сюжетными, а другие представляли собой сборники записок без комментариев. Как вы уже знаете, мое исследование суицидального поведения началось в 1949 году, когда я обнаружил сотни предсмертных записок в офисе коронера Лос-Анджелеса. Можно сказать, что суицидология, наука о самоубийствах, зародилась в 1957 году после публикации наших с Фарбероу статей о предсмертных записках. Копии этих посланий публиковались как минимум с 1856 года, однако наши исследования отличало то, что в них впервые использовались контрольные, то есть ненастоящие записки, придуманные людьми без суицидальных наклонностей.

Впоследствии эти сфабрикованные данные сравнивались с подлинными предсмертными записками в ходе слепого исследования. Тогда метод различия Милля – основа индуктивной науки – был впервые применен в области суицида.

В самом начале мы чересчур оптимистично полагали, что, подобно восприятию Фрейдом снов как пути к бессознательному, предсмертные записки помогут нам понять причины и механизмы суицидального поведения. К сожалению, после 10 лет серьезных усилий я пришел к выводу, что во многих записках отсутствуют подсказки, которые мы так надеялись увидеть. Мне казалось, мы остановились где-то посередине, предположив, что психодинамически предсмертные записки не являются ни богатыми, ни бедными. В тех случаях, когда записку можно поместить в контекст известных деталей жизни человека (записка в данном случае предпоследняя из них), слова и фразы приобретают особое значение.

Наш пациент – назовем его Артур – в самом начале своей предсмертной записки признается, что его беспокоит, и это – психологическая боль, которую я называю психоболью. Ему больно находиться в собственной шкуре. Он носит психологический катетер, который должен отводить эту боль, однако он плохо установлен, не выполняет свою функцию и не приносит облегчения. В целом Артур не чувствует себя достойным жить. Он отстранен от других людей и испытывает невыносимые страдания.

Он пессимистично смотрит на будущее. Некоторое время назад у него сформировалось ошибочное представление о минимуме, необходимом для счастья, но главная трагедия Артура заключалась в том, что такая планка была для него недостижимой. Это становится очевидным уже в первых предложениях его записки. Боль, постоянная психологическая боль омрачает его жизнь. Она невыносима и неприемлема. По словам Артура, лучше остановить какофонию в его голове, чем терпеть этот мучительный шум.

ПРЕДСМЕРТНАЯ ЗАПИСКА АРТУРА НЕ КРИК О ПОМОЩИ, А СКОРЕЕ ЧИСТОСЕРДЕЧНОЕ ПРИЗНАНИЕ И МОЛЬБА О ПОНИМАНИИ. ОН ГОВОРИТ, КАК ЕМУ БОЛЬНО, И ПРОСИТ ПОНЯТЬ ЕГО ПОТРЕБНОСТЬ В ОТДЫХЕ И ДУШЕВНОМ СПОКОЙСТВИИ.

В начале записки говорится о боли, а все остальное – это объяснение.

Возможно, меня потянуло к этому трагическому случаю с первых слов послания Артура. В некотором смысле вся история сосредоточена вокруг записки. Именно в ней поставлены или подразумеваются ключевые вопросы. Она предоставляет нам важную информацию: кто в игре, а кто нет, метания Артура, поток его мыслей, ограниченность его мышления и ошибочные причинно-следственные связи. Однако она оставляет без ответа основные вопросы об этиологии – иначе говоря, о происхождении проблемы, – которыми занимаются только систематические исследования в психологии и других областях. Как бы то ни было, эта многословная предсмертная записка, полная личных воспоминаний, максимально близка к катамнестическому отчету – истории болезни – самого Артура.

Это 11-страничное послание похоже на огромного ленточного червя с маленькой головой и длинным ядовитым хвостом. Артур говорит все самое важное в пяти первых словах первого абзаца: «Вся моя жизнь – это страдания». Затем он добавляет: «Каждая секунда пропитана болью». Оставшаяся часть записки состоит из бессвязных рассуждений, инструкций и проявлений чувств. Сердце записки – это крик Артура в самом начале. Удивителен тот факт, что он не обратился отдельно к своей матери. Это непреднамеренная описка или серьезное упущение? Опять же, он хотел поведать не о его любви к другим, а о его всепоглощающей боли и потребности избавиться от нее, остановить невыносимый поток сознания, который впивается в его психику, словно множество кинжалов.

Я решил воспроизвести его записку (практически дословно, за исключением изменений в именах) не сейчас, а в конце книги, в приложении. Я сделал это, чтобы читатель не утратил интереса к книге после ознакомления с этим ошеломляющим, невыносимым, прозаичным, пронзительным, а иногда и – как бы это ни звучало – скучным документом.

3

Консультация доктора Мортона Сильвермана

Доктор Мортон Сильверман – один из наиболее выдающихся представителей второго поколения американских суицидологов. Сильверман, родившийся в 1947 году, окончил Пенсильванский университет и Медицинскую школу Северо-Западного университета. В настоящее время он директор Национального центра исследований профилактики суицида при Национальном институте психического здоровья, а также заместитель руководителя Администрации по профилактике алкозависимости, наркозависимости и поддержанию психического здоровья. Ранее он был адъюнкт-профессором (помощником) психиатрии, директором Студенческой службы консультирования и ресурсов Чикагского университета, а также заместителем декана по работе со студентами. С 1996 года он главный редактор научного журнала Американской ассоциации суицидологии Suicide and Life-Threatening Behavior. Сильверман – один из авторов «Полного руководства по суицидологии».

Этот комментарий можно было бы озаглавить: «Человек, который слишком много знал». Я подхожу к самоубийству человека как к загадке, которую требуется разгадать.

ДЕЙСТВИТЕЛЬНО ЛИ ЭТО БЫЛ СУИЦИД? ПОЧЕМУ ЧЕЛОВЕК ЕГО СОВЕРШИЛ? КАЖЕТСЯ ЛИ ПРОИЗОШЕДШЕЕ ЛОГИЧНЫМ? МОГУ ЛИ Я ПОНЯТЬ, ЧТО ПРОИЗОШЛО?

Часто у нас очень мало материалов для изучения, разве что голые факты о смерти, полицейские отчеты и заключения судмедэкспертов. Люди оставляют предсмертные записки в подавляющем меньшинстве случаев. По этим причинам возникает множество предположений, касающихся намерений, мотивов, предрасполагающих факторов и провоцирующих событий.

У нас много информации о смерти Артура благодаря его подробному посланию и интервью с четырьмя членами его семьи, двумя друзьями, бывшей женой и двумя терапевтами. Психологическое вскрытие[7] дает нам возможность взглянуть на ситуацию под разными углами, услышать множество голосов, а также объединить разные детали и точки зрения, чтобы создать связную картину. Однако можем ли мы сказать, что в данном случае мнение других людей позволяет нам лучше понять произошедшее с Артуром, нежели записка, написанная им самим?

Можем ли мы получить разумное объяснение того, почему он умер именно таким образом, и ответить на вопрос, который сразу приходит на ум: «Зачем 33-летнему белому врачу-адвокату убивать себя, когда у него якобы есть поддерживающая семья, близкий друг, любящая девушка, психотерапевт и многообещающая карьера?»

Предсмертная записка

Предсмертная записка – это средство, с помощью которого человек может сказать свое последнее слово. Она позволяет человеку подвести итоги (или нет), уменьшить чувство вины, продиктовать следующие шаги, установить контроль, оправдать или обвинить кого-то. Я решил сосредоточиться именно на словах самого Артура, а не рассказах других. Что он пытается сказать на страницах своего послания? Нужны ли нам интервью, чтобы сформировать контекст для его слов? Я решил сгруппировать фразы, которые считаю заслуживающими особого внимания.

1. Потребность контролировать и направлять: «Пожалуйста, не реанимируйте меня, если меня обнаружат еще живым. Пожалуйста»; «Хочу, чтобы ты была счастлива» (обращение к девушке); «Прошу, двигайся дальше и продолжай жить» (обращение к другу); «Ты должна радоваться, что мне больше не больно» (обращение к сестре).

2. Мольба о прощении: «Вспоминай меня и радуйся за меня. Пожалуйста, радуйся за меня»; «Я умоляю вас, радуйтесь, что мне больше не больно»; «Пожалуйста, пойми, что мне это нужно».

3. Прощение: «Те, кто пытался мне помочь, включая моего терапевта, не должны считать, что они потерпели неудачу»; «Не думайте, что вы не справились», «Никто не должен думать, что он потерпел неудачу».

4. Амбивалентность и неуверенность: «Наверное, меня уже нельзя спасти»; «Полагаю, это было неизбежно», «Сейчас я разорван на куски».

5. Отчаяние: «[П]ериоды отчаяния, к сожалению, были гораздо более интенсивными и продолжительными»; «Хотел бы я жить в простом мире, где моими единственными потребностями были бы еда, крыша над головой и одежда, без нужды в глубоком духовном удовлетворении»; «Мне не придется выносить еще один мучительный день»; «Пойми, я страдал слишком сильно, чтобы терпеть дальше» (обращение к сестре); «Сейчас я это сделаю. Мне больше ничего не остается».

6. Угрызения совести и сожаление: «[М]не жаль расставаться с тобой вот так» (обращение к другу); «Зачем я порвал с ней?» (слова о девушке); «Я понимаю, что возвращение к ней сейчас не было бы лучшим вариантом»; «Я был несчастен и надеялся найти женщину, которая поможет мне стать полностью довольным своей жизнью»[8].

7. Желание спасать / быть спасенным: «Я чувствую, что только она может спасти меня»; «Думаю, я мечтал быть спасителем, который физически схватит ее и поместит нас обоих в среду, где я буду хорошо себя чувствовать и получать удовольствие»; «Если жизнь после смерти есть, я буду улыбаться тебе, как близкий друг, когда буду видеть твою радость. Выйди замуж и роди детей» (обращение к девушке).

8. Альтруизм: «Если я уйду сегодня вечером, то избавлю ее от ненужной боли и смогу избежать цикла наших совместных мучений».

9. Отсутствие удовольствий: «Сколько еще я могу жить без удовольствий?»; «С годами я отказывался от друзей, и это оказало на меня большое влияние, поскольку я перестал получать удовольствие от жизни».

10. Самокритика: «За последние годы мне удалось медленно разрушить свою жизнь»; «Я часто думал о вас в последние годы, несмотря на то, что мне плохо удавалось поддерживать с вами контакт»; «Никто не был ко мне жесток, но я находился в изоляции. В школе я чувствовал себя не в своей тарелке»; «Каким-то образом я смог пережить тот период»; «Они [проблемы] внутри меня»; «Моя жизнь – это трагедия, с которой я, к сожалению, не могу справиться».

Некоторые интересные противоречия

Артур утверждает[9], что хочет пожертвовать свои органы, но при этом противится вскрытию. «НИКАКОГО ВСКРЫТИЯ, – пишет он. – Оставьте мое тело в покое». Однако позднее он все же говорит: «Пожалуйста, ПОЖЕРТВУЙТЕ МОИ ОРГАНЫ, если это возможно». Как врач, он должен был знать, что все случаи суицида и практически все смерти, наступившие в результате передозировки, расследуются судебно-медицинскими экспертами. В таких ситуациях обязательно проводится посмертное патолого-анатомическое исследование. Артур понимал, что его органы умрут вместе с мозгом и что к моменту обнаружения его тела большинство его органов (возможно, за исключением роговиц и кожи) будет непригодно к трансплантации. Он отравил свой мозг. Почему он думал, что его органы тоже не отравятся?

Самые пронзительные его слова можно найти в записке от 08:00. Она была написана человеком, которого вырвало после серьезной интоксикации. Итак, что он делает? Он планирует снова попытаться покончить с собой следующей ночью, а не в течение нескольких часов, потому что утром он хочет встретиться с другом, а днем – пообедать с отцом, как они всегда делали это по воскресеньям. Мне кажется любопытным, что он выживает после попытки самоубийства, собирается снова попробовать убить себя, но при этом чувствует потребность сначала восстановить связь с миром, который планирует покинуть. Все это время он в подробностях объясняет мотивы самоубийства.

Этот человек несколько раз повторяет, что ему все равно, но при этом сочиняет огромную предсмертную записку, в которой описывает свое отчаяние и демонстрирует любовь к девушке, другу, брату и сестре, к которым он обращается отдельно.

Противоречивость его предсмертной записки и поведения в выходные очевидна. Как врач, он имел четкое представление об эффективных способах самоубийства.

Кроме того, у него был доступ ко многим смертельно опасным препаратам. Тот факт[10], что он решил принять большую дозу лития в сочетании с синтетическим наркотическим анальгетиком и не умер в пятницу ночью после первой попытки самоубийства, тоже свидетельствует об определенной степени амбивалентности.

Записка Артура характеризует его как человека, сосредоточенного на себе, самокритичного, уставшего от попыток избежать изоляции и испытывавшего целый спектр эмоций, таких как нерешительность, сожаление, отчаяние и страх. Он испытывал психологическую боль и не осознавал важность отношений с близкими людьми.

Какую дополнительную информацию может предоставить метод психологического вскрытия? Мы многое узнаем о его деятельности в выходные дни. Он позвонил своей девушке в пятницу вечером и пригрозил покончить с собой, если она к нему не вернется. Это был его «крик о помощи». Тем не менее девушка утверждает, что он поступал так множество раз. Были ли воскресные встречи с лучшим другом и отцом еще одним криком о помощи или неудавшейся попыткой быть спасенным? Что интересно, он не упоминает в записке события, произошедшие в выходные. Артур говорит, что его серьезная попытка покончить с собой в старших классах не была криком о помощи, потому что он правда намеревался умереть. Тем не менее он тогда не умер. Были ли криком о помощи длительный процесс умирания, занятия Артура в выходные, рассказы об отчаянии в форме писем и нерешительность? А что насчет его желания быть спасенным тремя самыми важными людьми в его жизни?

Перейдем к фактам

Легко категорично заявить[11], что в жизни Артура было много факторов риска, которые в итоге подтолкнули его к суициду. Среди них можно отметить насмешки в школе (брат Артура это подтвердил), расстройство обучения, диагностированное в колледже (трудности с восприятием на слух), плохие отметки вплоть до старших классов, задержку когнитивного, физического и психосоциального развития (чтение, речь, координация), приступы гнева дома и в школе (до 10–12 лет), развод родителей, строгость матери, как минимум одну попытку суицида, лечение в психиатрической больнице, раннее проявление психопатологии (проходил психотерапию с 7 до 15 лет), побеги из дома и из школы, пищевые фобии (свидетельствуют о возможных иррациональных детских страхах), сосание большого пальца до 9 лет, плохую социализацию в детстве и раннем подростковом возрасте, развод после трех лет брака и историю психопатологий в семье (у матери и брата бывают депрессивные эпизоды, а бабушка по материнской линии принимает антидепрессанты). Хотя факторы риска действительно есть, можно ли сказать, что они объясняют суицид? Могли ли защитные факторы «нейтрализовать» некоторые из них? Могли ли это сделать другие факторы или определенные события, значение которых возросло в конкретном контексте?

Природа и воспитание

Этот случай иллюстрирует проблемы в подходе к пониманию саморазрушительного поведения, основанном на противопоставлении разума и мозга. Нет никаких сомнений в том, что у Артура были определенные неврологические задержки или нарушения в младенчестве и детстве (до 12 лет). На это указывают сильные приступы гнева, побеги из дома и из школы, проблемы с поведением в классе, кусание матери, размахивание бейсбольной битой и бешеный бег по дому. Мать Артура предполагала, что он страдал дисфорией[12] и ангедонией[13].

Сложно сказать[14], как проблемы с поведением и неспособность понимать других людей помешали формированию крепкой связи между Артуром и его матерью. Ханна намекала на собственные депрессивные эпизоды и трудности с воспитанием детей, а потому можно предположить, что она находилась в субклинической депрессии и чувствовала, что трудный ребенок ее затмевает. Она описывала Артура как фрустрированного[15], напуганного и полного ярости. Очевидно, что брат Артура на его фоне казался «супернормальным». Как бы то ни было, неврологические бури, похоже, не привели к перманентным когнитивным нарушениям, о чем свидетельствуют академические успехи Артура, но приступы гнева могли стать причиной проблем с поддержанием эмоционального баланса, самоощущением и способностью успокоить себя.

Ощущение покинутости и распад семейной структуры (и комфортной среды), последовавшие за разводом родителей (Артуру на тот момент было 10 лет), только усугубили проблемы мальчика. Он, вероятно, винил в разводе мать. Мог ли он удержаться от того, чтобы винить в распаде семьи себя?[16] По словам психотерапевта, развод родителей Артура был сложным, и мальчик, возможно, не мог справиться с разочарованием и страхом быть покинутым. Его базовое чувство доверия было подорвано желанием родителей хранить семейные секреты, в том числе связанные с его попыткой самоубийства и последующей госпитализацией.

МЫ НИКОГДА НЕ УЗНАЕМ, МОГЛА ЛИ ПОМОЧЬ АРТУРУ ЗАМЕНА ПРЕПАРАТОВ. ОЧЕВИДНО, ЧТО ОН ПЕРЕСТАЛ ПРИНИМАТЬ АНТИДЕПРЕССАНТЫ ЗА ПОЛГОДА ДО СМЕРТИ И ОТКАЗАЛСЯ ОТ ДАЛЬНЕЙШЕЙ МЕДИКАМЕНТОЗНОЙ ИЛИ ЭЛЕКТРОСУДОРОЖНОЙ ТЕРАПИИ (ЭСТ).

Он не посещал психотерапевта 2,5 года и, несмотря на свое поведение, не видел необходимости возобновлять эти встречи. Говорят, что он очень плохо переносил чувство стыда. Можно ли сказать, что это ожидаемая реакция врача, понимающего, что он склонен к депрессии, и опасающегося нового депрессивного эпизода?

С точки зрения психологии развития

Похоже, у этого человека была миссия – найти свою индивидуальность, душевное спокойствие, эмоциональную стабильность, безопасность и ощущение предсказуемости. Каждый раз, когда он приближался к ее выполнению, она ускользала от него по той или иной причине. Вероятно, первая попытка самоубийства в старших классах была связана с осознанием того, что опыт, полученный в сказочные выходные, был мимолетным и неуловимым. Артур понимал, что у него отсутствовали средства, необходимые для создания и поддержания настолько приятных чувств в повседневной жизни. Он осознавал, что нуждается в поддержке, но в то время у него ее не было. Он поступил в медицинскую школу, чтобы идентифицировать себя с отцом и стать финансово обеспеченным семейным человеком. Артур женился в 24 года.

Когда медицинская школа перестала быть для него вызовом и приносить достаточно средств, он поступил на юридический факультет. Оказавшись там, Артур засомневался, что заслуживает этого места.

Его бывшая жена сказала, что он был очень строг[17] как к себе, так и к окружающим, а потому, если не был лучшим, считал себя пустым местом. Хотя никто не мог соответствовать его стандартам, в душе он чувствовал себя самозванцем.

По словам его психотерапевта, главный терапевтический прорыв произошел, когда Артур признал, что он не лучший игрок в «Скрэббл» в городе и что это нормально.

После трех лет несчастливого брака Артур, еще учившийся в медицинской школе, развелся и впал в депрессию. В этот момент он начал психофармакологическое лечение у психиатра, который заметил у него острую склонность к суициду. Мать Артура сказала, что во время обучения в медицинской школе он совершил вторую попытку самоубийства. Он влюбился в новую девушку[18], но каждый раз, когда они сближались, он убегал (и это случалось снова и снова). Близость и уязвимость, похоже, пугали его. Он находился в непрекращающемся поиске людей, институтов и профессий, которые изменили бы его мир, лишенный удовольствий. Артур не мог избавиться от печали и обрести счастье.

Мне по-прежнему неясно, хотел ли он получить медицинское образование, чтобы лучше понимать этиологию, патогенез, возможности лечения и прогноз собственного заболевания. Возможно, он стал врачом, чтобы добиться авторитета, превосходства и контроля. Вполне вероятно, что он воспринимал белый халат как средство избавления от ревности, соперничества и низкой самооценки. Он и так страдал от постоянной неуверенности в себе (поступил ли он в медицинскую школу благодаря собственным заслугам?) и амбивалентности (подходит ли мне карьера в медицине?). Об этих ли жизненных трудностях он говорит в своей предсмертной записке?

С точки зрения психиатрии

Кажется, что он не мог вместить в себя любовь, заботу и поддержку, которые были направлены на него в эмоционально тяжелые дни. Похоже, у Артура не было никакого психического резерва. Его колодец эмоций всегда был пуст, и он метался от одного мимолетного приятного эпизода к другому. Тем не менее ни отношения, ни события, ни профессиональная деятельность в его жизни не длились достаточно долго. Бывшая жена Артура сказала, что отчаяние накатывало на него сразу после счастливого события. Осознавал ли Артур, что не мог хранить, извлекать и генерировать приятные чувства? Может, это тоже было последствием неврологического потрясения в детстве? К сожалению, этого мы не знаем.

ПРИМЕЧАТЕЛЬНО, ЧТО ОН УМЕР НОЧЬЮ В ВОСКРЕСЕНЬЕ, ПОСЛЕ ВЫХОДНЫХ, ПРОВЕДЕННЫХ В БОРЬБЕ С ВНУТРЕННЕЙ ПУСТОТОЙ, СТРАХОМ НЕУДАЧИ И ЧУВСТВОМ ПОКИНУТОСТИ (ЕГО ОБОСТРИЛ ОТКАЗ ДЕВУШКИ ВОЗОБНОВИТЬ С НИМ ОТНОШЕНИЯ).

Его девушка уехала из города в субботу утром, поэтому Артур, возможно, чувствовал не только ее эмоциональную недосягаемость, но и физическую. В пятницу вечером он звонил ей[19] и умолял вернуться к нему, угрожая убить себя, если она откажется. Что интересно, его бывшая жена сообщила о том же: после развода он преследовал ее в попытке снова сойтись.

Ему было слишком тяжело думать о новой неделе, полной вызовов его эмоциям, авторитету, медицинским знаниям, уравновешенности, цельности и хрупкой идентичности. Кроме того, он чувствовал зарождение тех же симптомов, что сопровождали предыдущие обострения депрессии. В возрасте 28 лет Артур сказал своему психиатру, что если он снова впадет в депрессию, то убьет себя.

Возможно, к тому моменту новый депрессивный эпизод уже начался, и болезнь нарушила его когнитивные способности, эмоциональную стабильность и способность обрабатывать информацию. По словам психиатра, Артур воспринимал возвращение депрессии как напоминание о своем несовершенстве. Возможно, он чувствовал, что уже встал на этот путь и что сама болезнь мешала ему размышлять об альтернативных вариантах решения проблем.

У Артура был опыт лечения в психиатрической больнице, психотерапии, приема препаратов, обучения в медицинской школе и на юридическом факультете, брака, отношений с девушкой и длительной дружбы с мужчиной. Он пробовал жить с женщиной (бывшей женой), братом и лучшим другом. Он делил свою жизнь на маленькие фрагменты, которыми мог управлять. У него были эмоциональные и интеллектуальные трудности. Лучший друг подтвердил, что Артуру всегда было сложно просить о помощи. Его бывшая жена сказала, что он никогда не испытывал удовлетворения. Он скучал, был пессимистично настроен и считал, что жизнь не имеет смысла.

Артур чувствовал себя невероятно одиноким, даже когда был женат, и, по словам бывшей жены, мог на несколько дней уйти в себя и не общаться с ней.

Представьте себе, как он чувствовал себя, когда находился один в квартире, боясь остаться покинутым. Была ли смерть Артура предотвратима?

Интервьюируемые сказали, что Артур был приятным, привлекательным, добродушным и веселым. Во взрослом возрасте он не был совершенно непредсказуемым или склонным к психозам. Люди не могут не отождествлять себя с некоторыми из его трудностей. Кому чужды подростковые проблемы и разочарования? Некоторые моменты его отчаяния близки и понятны многим.

Как можно было спасти Артура? Возможно, предложив ему безоговорочное сочувствие и понимание. Возможно, признав его боль и страдания и проявив к ним уважение.

Возможно, убедив его, что он непременно научится принимать и дарить любовь, поддерживать себя изо дня в день, смеяться над собой, без стыда просить о помощи, принимать сочувствие и не бояться быть пациентом. Не стану утверждать, что я смог бы избавить его от боли и рецидивирующих депрессивных эпизодов или изменить его негативные взгляды, но тем не менее мне хотелось бы поработать с ним, чтобы взять всё вышеупомянутое под контроль. Психиатр из медицинской школы сказал, что Артуру диагностировали хроническое психиатрическое заболевание. Я бы пригласил Артура и его девушку на парную психотерапию, а его родственников – на семейную. Полагаю, групповая терапия дала бы ему понять, что другие люди тоже страдают и сталкиваются с трудностями. Я бы попробовал назначить ему другие препараты, к тому же электросудорожная терапия могла бы быть очень полезна.

Но разве Артур не был максимально защищен от преждевременной смерти? С ним много лет работали преданный делу психотерапевт и проницательный психиатр, которые дарили ему надежду (посредством психотерапии и медикаментозного лечения), заботились о нем и уважали его. После первой серьезной попытки самоубийства, за которой последовала госпитализация, он прожил еще 13 лет. Артур пишет, что он никогда по-настоящему не отказывался от мыслей о самоубийстве и намерения умереть. По моему мнению, он до самого конца хотел быть спасенным, но не знал, как спасти себя, не прося о помощи, за которой ему было слишком стыдно[20] обратиться. Кроме того, он отчаянно хотел быть понятым и принятым. Можно ли было его спасти? Боюсь, что без желания и умения принимать помощь и свой статус пациента ответ не может быть воодушевляющим.

Заключение

Для меня самое печальное в этом случае – это то, что самоубийство совершил очень умный молодой человек, освоивший две сложные профессии, имевший доступ ко множеству ресурсов и обладавший знаниями о различных методах лечения. Его решение отказаться от доступных вариантов (стационарная или амбулаторная ЭСТ, стационарное психиатрическое лечение, амбулаторное психиатрическое лечение и консультации по альтернативным подходам к медикаментозной терапии) – настоящая трагедия. Этот молодой мужчина искал аутентичности, идентичности и индивидуации. Ситуации, позволявшие ему вкусить эти вещи, не были долговременными либо из-за обстоятельств (выходные в лагере), либо из-за неспособности Артура адаптироваться к ним (семейная жизнь, длительные отношения с девушкой).

Я убежден, что этот мужчина не смог и не позволил бы себе войти в очередной депрессивный эпизод, потому что очень боялся связанной с ним психологической боли. Он знал, что у него нет на это психических резервов. По моему мнению, из-за постоянного ощущения эмоциональной пустоты и одиночества надвигающийся депрессивный эпизод помешал бы его способности функционировать как врач-адвокат, друг, сын, брат и возлюбленный.

ОН ПОНИМАЛ, ЧТО ЕГО ХРУПКАЯ САМОИДЕНТИФИКАЦИЯ НЕ ВЫДЕРЖИТ ОЧЕРЕДНОГО ДЕПРЕССИВНОГО ЭПИЗОДА С ЕГО РАЗРУШИТЕЛЬНЫМ ВОЗДЕЙСТВИЕМ НА ЧУВСТВО КОНТРОЛЯ, СПОСОБНОСТЬ ЗАДЕЙСТВОВАТЬ ВСЕ ПСИХИЧЕСКИЕ И ЭМОЦИОНАЛЬНЫЕ ВОЗМОЖНОСТИ, А ТАКЖЕ НА ОЩУЩЕНИЕ БЕЗОПАСНОСТИ, СТАБИЛЬНОСТИ И ЗАЩИЩЕННОСТИ.

Ничто по-настоящему не удовлетворяло его и не приносило ему радости, и так он существовал на протяжении длительного времени. Он знал, что его жизнь поддерживается повседневной рутиной, а также доброжелательными, но неустойчивыми отношениями с обеспокоенными родными и друзьями. Артур понимал, что этот карточный домик временный и непредсказуемый. Он ежедневно испытывал боль и боялся грядущих страданий. Он был слишком умен, чтобы быть счастливым. В этом и заключается главная трагедия, главная загадка и главный парадокс его жизни.

4

Интервью с матерью

Интервью с семью членами семьи и двумя специалистами Артура прошли хорошо. Мы достигли взаимопонимания и отнеслись друг к другу с уважением. Все девять интервью были проведены в течение первых шести месяцев после смерти Артура. Хотя психологическое вскрытие проводится по определенному протоколу, у меня не было заготовленного списка вопросов для интервью. Ход разговоров был продиктован лишь здравым смыслом и построен вокруг следующих аспектов.

1. Каким он был человеком? (Расскажите мне об Артуре.)

2. Что привело к его самоубийству? (Почему, по вашему мнению, он покончил с собой?)

3. Что вы думаете о суициде в целом? (Ваше отношение к самоуничтожению.)

4. Как можно было предотвратить его смерть? (Можно ли было спасти ему жизнь и что для этого требовалось сделать?)

Ниже приведены отрывки из интервью с матерью Артура.

Э. С. Ш.: Пожалуйста, расскажите, что произошло.

Мать: С чего мне начать?

Э. С. Ш.: Это не имеет значения.

Мать: Я начну с его детства. Артур был очаровательным маленьким мальчиком, но к двум годам у него начались страшные приступы гнева. Он не разговаривал, а кричал и визжал, и с ним было очень трудно справляться. Его брат, который на два года его старше, тоже был крайне непослушным. Если Артур в младенчестве был любопытным, но тихим и спокойным, то его старший брат всегда был очень активным. В целом Артур был послушным, но бывали моменты, когда у него случались те ужасные приступы ярости. В детском саду все считали его чудесным малышом, потому что он хорошо себя вел, однако однажды он так разозлился, что сбил с воспитательницы очки. Она была шокирована и, конечно, позвонила мне. Я призналась, что дома у него часто случались истерики, хотя в других местах он обычно сдерживался.

Э. С. Ш.: Что могло вывести его из себя?

Мать: Любая, малейшая провокация. Теперь я понимаю, что его реакция на все, что его расстраивало, была очень острой. В детстве он не был разговорчивым и до трех лет почти не говорил, но затем сразу стал изъясняться предложениями. Артур всегда стремился противостоять старшему брату, который заговорил приблизительно в год и принялся командовать в доме. Он был творческим ребенком и любил работать руками: собирал конструкторы, строил домики и ползал по полу, изучая розетки. До семи или восьми лет он очень плохо читал. Артур постоянно находился в состоянии фрустрации, и ему никогда не нравилось ходить в школу. К третьему классу у него начался настолько ужасный период, что он стал дважды в неделю ходить к психотерапевту. Школа была для него мучением. Мне больно вспоминать об этом. Он не делал домашнее задание, не делал вообще ничего, поэтому мы с директором школы и учителями договорились, что ему не будут задавать домашнюю работу[21]. Учителя предложили отпускать его домой пораньше, но мы отказались. Мы платили за школу огромные деньги и хотели, чтобы он учился полный день. Позднее мы поняли, что у него расстройство обучения. Соседка, работавшая логопедом, неоднократно говорила мне об этом, но я ей не верила. Уже в колледже Артур узнал, что у него есть проблемы с восприятием информации на слух. Чтобы что-то запомнить и понять, ему нужно было это прочитать. Он состоял в обществе Phi Beta Kappa, с отличием окончил сначала школу медицины, а затем и юридический факультет, поэтому очевидно, что он был очень умен.

Э. С. Ш.: Вы описываете чувствительного, можно сказать, неврологически чувствительного молодого человека.

Мать: Он поступил на юридический факультет сразу после окончания медицинской школы. Его отец врач, поэтому Артур считал, что эта профессия подойдет и ему. На лекциях он разгадывал кроссворды и читал газеты, потому что не усваивал информацию на слух, а затем шел домой и читал все, что рассказывал преподаватель. Так он и учился. Он научился компенсировать свой недостаток, причем очень хорошо[22]. Правда, когда он был ребенком, мы не догадывались, что у него проблемы с каким-то из видов восприятия.

Э. С. Ш.: Каким он был?

Мать: Наглым во многих отношениях, упрямым. Он казался напуганным, но действовал бесстрашно.

Э. С. Ш.: Как вы понимали, что он был напуган?

Мать: Все его поведение указывало на то, что он гневно пытался отогнать от себя страхи. Он расстраивался из-за неспособности к обучению. Вечерами, когда мальчики были в спальне, брат Артура читал перед сном книгу, а Артур, будучи на два года младше, читать не мог. Старшему сыну тогда было восемь или девять, Артуру – шесть или семь. Из-за того что Артур не мог читать и получать от чтения удовольствие, он говорил: «Готов поспорить, что ты просто переворачиваешь страницы!» Он злился, что не мог делать того же, что и брат.

Э. С. Ш.: Выходит, между ними сформировалась сильная конкуренция?

Мать: Очень сильная. В том числе и в физическом плане. Артур был худеньким, а его брат – крепким и очень спортивным.

Э. С. Ш.: Вы могли бы больше рассказать о его страхах?

Мать: Я не знаю. Мне кажется, он больше боялся самого себя, но мне сложно это объяснить.

Э. С. Ш.: Каких аспектов себя он боялся?

Мать: Неспособности быть таким, каким, по его мнению, его хотели видеть. Учеба стала для него огромным разочарованием. Я понимаю, что у нас дома ей всегда уделялось большое внимание. Я на него не давила, но, поскольку мой старший сын был очень развитым, Артур постоянно разочаровывался в себе. Да, думаю, это скорее было разочарование, чем страх. Физически старший сын всегда превосходил Артура, в том числе одерживал победу в играх, но и интеллектуально он был хорош: на вступительном экзамене на юридический факультет он набрал 99 %. Правда, его отметки колебались от пятерок до двоек. Артур тоже был очень умным, но мы этого не осознавали. У него был научный склад ума, очень своеобразный. Когда Артура приняли в общество Phi Beta Kappa, мы были в натянутых отношениях, но его отец каким-то образом узнал об этом событии и поехал туда на обед, организованный в честь новеньких. Я узнала чуть позже, но тоже успела выехать. Вот только оказалось, что Артур не хотел, чтобы кому-то было об этом известно. Я позвонила ему, когда он был в библиотеке, и он сказал, что он не хочет меня видеть. Я развернулась и поехала домой. Мы с мужем развелись, когда Артуру было 10 лет, и с ним встречаться Артур тоже не хотел, но, поскольку тот оплачивал обучение, не мог ему отказать. Артур не любил рассказывать о своих достижениях. Он наказывал меня.

Э. С. Ш.: За что?

Мать: Я не знаю. Он всегда злился на меня, всегда. Постоянно изливал на меня свою злость. Он меня не ненавидел, я знаю. Его девушки, жена – все говорили мне, как он меня любит[23], но он по какой-то причине не хотел, чтобы я об этом знала.

Э. С. Ш.: Почему он злился на вас?

Мать: Полагаю, из-за всех своих разочарований.

Э. С. Ш.: Он считал, что в разводе виноваты вы?

Мать: Наверное, он так думал, но не в детстве. Тогда никто не знал, что я хотела развестись. Я действительно хотела, чтобы муж ушел.

Э. С. Ш.: Что стало причиной развода?

Мать: Я осознала это гораздо позднее. Сначала я говорила, что мне скучно и что я не чувствую поддержки со стороны мужа. Позднее я поняла, что между нами не было связи. Я не чувствовала, что мы муж и жена. Я отвечала за четверых детей, которые были очень трудными, сама принимала все решения. Разумеется, я не работала и повсюду брала детей с собой. Я все время куда-то бежала, бежала, бежала… и все делала вместе с детьми. Двое из них ходили на психотерапию, что означало четыре поездки к врачам в неделю. Еще я занималась двумя дочерями: одна на три года младше Артура, вторая – на шесть лет. У меня были такие трудные дети, особенно мальчики, а муж мне не помогал. Более того, у нас был разговор на эту тему, и он сказал, что действительно не поддерживал меня. Он был зол на меня за то, как я воспитывала детей. Считал, что я была слишком строга с ними, потому что заставляла их ложиться спать в одно и то же время. В детстве ему можно было ложиться когда угодно, и он допоздна прыгал по мебели. В общем, он был не согласен с моим подходом к воспитанию. Этот разговор состоялся у нас недавно. Теперь мы снова проводим много времени вместе. Его бракоразводный процесс кончится через пару недель – после смерти Артура его брак стал распадаться. Он признался, что всегда любил меня и что наш развод был ошибкой. По его словам, он всегда был предан мне и никогда не относился ко второй жене так же. Она никогда не значила для него так много, как я.

Э. С. Ш.: Позвольте мне сменить тему. Что вы думаете о генетике, темпераменте и раннем опыте Артура?

Мать: У меня тоже есть склонность к депрессивным состояниям[24], как и у моей матери – она принимает антидепрессанты. В детстве Артура я находилась в депрессии и чувствовала себя несчастной, а после развода депрессия только усилилась. Я говорила бывшему мужу, что иногда я задумывалась о самоубийстве, потому что мне было тяжело справляться с четырьмя детьми, разрушавшими мою жизнь.

Э. С. Ш.: Вы пытались покончить с собой?

Мать: Нет, и я никогда бы этого не сделала из-за детей. Я думала об этом, но я бы на это не решилась. И все же я понимаю, почему Артур так поступил.

Э. С. Ш.: Расскажите мне о себе.

Мать: Я была очень застенчивой и неуверенной в себе, пока не вышла замуж. Благодаря замужеству я стала увереннее и почувствовала себя защищенной. Внезапно я полюбила себя.

Э. С. Ш.: У вас есть братья или сестры?

Мать: У меня есть сестра. Она значительно младше, и у нас не очень близкие отношения. Я люблю ее, но нас нельзя назвать подругами. Она всегда мне завидует.

Э. С. Ш.: Как часто вы поднимаете тему смерти Артура в разговорах с семьей?

Мать: Будь моя воля, я бы говорила об этом постоянно [плачет]. Я все время говорю об этом со своей матерью, которая еще жива. Мне комфортно обсуждать эту тему с мамой и иногда с сестрой. Думаю, что дальние родственники не хотят говорить со мной об этом, ведь они советуют мне жить дальше и сосредоточиться на остальных детях.

Э. С. Ш.: Они были бы рады услышать, что вы собираетесь снова выйти замуж?

Мать: Да. Больше всего был бы рад Артур, потому что развод потряс его до глубины души. Наш разрыв сказался на нем больше, чем на остальных детях.

Э. С. Ш.: Позвольте спросить еще раз: он винил вас в этом?

Мать: Я точно не знаю. Возможно, да, но он не знал, что я была инициатором. Думаю, он все же винил меня. Тем не менее он был зол на меня еще до разрыва с мужем. Развод не вызвал проблему, а усугубил ее. У Артура случались страшные приступы гнева каждый день[25]. Иногда он бегал по дому, размахивая бейсбольной битой. Мне приходилось физически сдерживать его: я садилась на него сверху и держала его, а он в ответ кусал мои руки или тянул меня за волосы, доводя до слез.

Э. С. Ш.: Что он при этом говорил?

Мать: Не знаю, не помню. Он просто плакал и кричал: «Пусти меня! Пусти!» Я звонила его психологу, который говорил: «Вы все правильное делаете. Просто физически удерживайте его». Я не пыталась причинить ему боль, а просто хотела остановить. Когда девочки спали, он врывался в их комнату и прыгал на кроватях. Естественно, из-за этого они просыпались. Иногда он бегал по дому в течение дня. Помню, однажды он так взбесился, что я сказала его сестре: «Думаю, тебе стоит пойти поиграть к подруге. Артуру нехорошо». Ее лучшая подруга жила прямо через дорогу. Я 30 лет пыталась вырастить из него жизнеспособного человека. Мне было очень трудно, и в итоге я потерпела неудачу. Больше никто не принимал активного участия в его воспитании. Честное слово, я пыталась. Я знала, что он в депрессии. Позднее, когда я звонила ему, он не снимал трубку. Я оставляла ему сообщения, в которых спрашивала, принимает ли он препараты и как у него дела. Мы редко виделись. С отцом они встречались раз в неделю по воскресеньям. Когда Артур хотел этого, он звонил ему, и они обедали в ресторане на другом конце города, но их общение было очень поверхностным. Артур ничего ему не рассказывал, однако за месяц до смерти признался отцу, что ненавидит свою жизнь и у него все плохо. Он ненавидел школу, девушек – все на свете. Отец ответил ему: «Просто натяни улыбку и сделай вид, что все хорошо». Если бы Артур сказал мне о своих чувствах, я бы пришла в ужас, но он на это не решился.

Э. С. Ш.: Это не означало, что он собирался покончить с собой. Однако свидетельствовало о том, что в его жизни всегда будет присутствовать недовольство, ведь он так устроен.

Мать: Люди должны понять, что Артур был особенным человеком с очень сложной жизнью. Моя жизнь тоже стала сложной из-за того, что я пыталась заботиться о нем, и это сводило с ума всю семью. У его старшего брата, разумеется, также были проблемы, и я 30 лет металась между ними, пытаясь позаботиться об обоих. Моя жизнь была разрушена, потому что я не могла заниматься ничем, кроме воспитания детей. После развода я поступила в магистратуру – мне нужна была своя жизнь, и я хотела знать, что могу любить и быть любимой.

5

Идея психологического вскрытия

Во время нашей первой встречи мать Артура дала мне листок с напечатанным списком имен и телефонных номеров некоторых родственников, давнего психотерапевта Артура и врача, работавшего с ним ближе к концу его жизни. Она спросила, будет ли мне интересно поговорить с этими людьми. Сама того не осознавая, она предложила мне провести психологическое вскрытие загадочной смерти Артура.

Процедура психологического вскрытия была разработана в Центре профилактики суицида в Лос-Анджелесе в 1960-х годах по запросу доктора Теодора Дж. Кёрфи, который в то время был главным судебно-медицинским экспертом и коронером Лос-Анджелеса. Основная цель психологического вскрытия[26] проста: помочь коронеру принять решение о том, какой вид смерти (естественная, несчастный случай, самоубийство или убийство) указать в свидетельстве в тех случаях, когда он неочевиден (сомнения обычно касаются несчастных случаев и суицида). Разработали и впервые провели процедуру специалисты по человеческому поведению (психиатры, психологи и социальные работники), а также сотрудники Центра профилактики суицида. Психологическое вскрытие представляет собой интервьюирование людей, имеющих отношение к умершему, например, партнера, взрослых детей, родственников, работодателей, коллег, любовников и др. Цель состоит в том, чтобы получить информацию, способную пролить свет на отношение умершего к собственной смерти. Если человек желал смерти, то произошло самоубийство, но если он не собирался умирать, то это был несчастный случай. Поначалу данная процедура вызывала много вопросов, но она действительно помогает – в том числе и облегчает чувство вины и стыда у выживших и оказывает терапевтическое воздействие на психическое здоровье близких людей умершего.

В РЕДКИХ СЛУЧАЯХ ПСИХОЛОГИЧЕСКОЕ ВСКРЫТИЕ ПРОВОДИТСЯ, КОГДА ВИД СМЕРТИ НЕ ВЫЗЫВАЕТ СОМНЕНИЙ – ТОЧНЕЕ, КОГДА СМЕРТЬ ТОЧНО НАСТУПИЛА В РЕЗУЛЬТАТЕ САМОУБИЙСТВА (И ПРИ ЭТОМ ИМЕЕТСЯ ПРЕДСМЕРТНАЯ ЗАПИСКА).

В таких ситуациях цель процедуры заключается в том, чтобы понять причины, по которым человек покончил с собой. Именно такой вид психологического вскрытия был проведен в случае Артура. Вид смерти, к сожалению, совершенно очевиден, однако причины, по которым Артур на это решился, вызывают сомнения. Произошедшее требует глубокого изучения. Сейчас психологическое вскрытие используется в гражданских делах и даже военных трибуналах. Оно действительно прижилось[27].

В 1950 году Акира Куросава, легендарный японский режиссер, снял «Расёмон» – один из лучших фильмов всех времен. Это история о том, как в средневековой Японии между заблудшим бандитом (его блестяще сыграл Тоширо Мифунэ) и красивой благородной дамой «что-то» произошло. Среди участников драмы муж женщины, дровосек и, разумеется, сами женщина и бандит. В фильме поставлен вопрос: «Что на самом деле произошло в лесу в тот судьбоносный день?» Из-за своего философского характера это произведение остается актуальным по сей день. Что есть правда? Чьей точке зрения можно доверять? Рассказывает ли кто-то из персонажей историю целиком? Насколько надежны показания свидетелей? Эти и другие вопросы также лежат и в основе данного психологического вскрытия, в котором вид смерти – самоубийство – очевиден, однако вопросы, связанные с этим событием, подводят нас к более обширному (эпистемологическому, психологическому, психиатрическому) обсуждению.

В этой книге рассказывается о 33-летнем враче-адвокате, совершившем самоубийство посредством передозировки. Его родители – нерелигиозные евреи из Центральной Европы. Он покончил с собой в большом американском городе в начале XXI века.

Здесь приведены стенографические данные из 10 источников. Первый источник – выдержки из рукописной предсмертной записки Артура. Остальными стали интервью, которые я провел со следующими людьми: матерью, отцом, старшим братом, младшей сестрой, лучшим другом, бывшей женой, девушкой, давним психотерапевтом и лечащим врачом Артура.

Восемь выдающихся суицидологов, выступающих как независимые участники дискуссии, прокомментировали данные психологического вскрытия. Они обратились к волнующим вопросам о возможных причинах суицида Артура и поделились своими рассуждениями на тему того, что можно было сделать для спасения жизни этого молодого мужчины.

Больше информации о психологическом вскрытии можно найти в следующих источниках: Кёрфи (1961); Литман, Кёрфи, Шнейдман, Фарбероу и Табачник (1963); Шнейдман (1977); Вайсман (1974).

6

Интервью с отцом

Э. С. Ш.: Формально говоря, вы – отец умершего. Пожалуйста, расскажите мне вкратце о себе и Артуре.

Отец: Все верно, я был Артуру отцом. Работаю врачом. Я всегда был семьянином и активно участвовал в жизни своих детей. Я очень беспокоюсь о них и горжусь ими. Артур подарил мне много радости. Для меня он был прекрасным, любящим сыном. Мы с его матерью развелись много лет назад, когда ему было 10 лет. Его старшему брату на тот момент было 12, а сестрам – 7 лет и 3 года. У нас с бывшей женой была совместная опека над ними, и дети проводили неделю со мной, а затем – неделю с ней. С момента рождения Артура и вплоть до развода я считал себя отцом, полностью вовлеченным в воспитание детей. Я читал им книжки, играл с ними и помогал с домашней работой. Мы вместе работали над разными проектами. Пока мы с женой не разошлись, Артур переживал очень трудные времена. Мы отвели его к психотерапевту, когда ему было около семи лет, потому что у него были вспышки гнева. Казалось, у него была заниженная самооценка. Брат Артура на его фоне был более развит – и интеллектуально, и физически. Артур в этом отношении развивался гораздо медленнее. В 12 лет он стал драться с братом, бегать по дому, ломать вещи и очень плохо учиться в школе. Приблизительно в том же возрасте с ним произошла метаморфоза, когда он делал проект, посвященный переходу Ганнибала через Альпы. Он изготовил фигурки, сделал гору и написал текст для этого масштабного, трехмерного проекта, а затем получил за него пятерку с плюсом: пятерку за старания, пятерку за презентацию и пятерку за материалы. Вдруг Артур стал очень хорошо учиться[28]. Кроме того, он прошел ортодонтическое лечение. До девяти лет он постоянно сосал палец, но позже перестал, а благодаря брекетам стал более привлекательным. Изменился его физический и психический образ. Он стал хорошо ладить со сверстниками и учителями. Приступы гнева прекратились. Оглядываясь назад, я понимаю, что эти приступы могли быть вызваны внутренней болью, которую он испытывал. Ранее он кидался вещами или дрался с матерью и братом, но со мной делал это редко. Психотерапевт сказал, что в моменты сильного эмоционального возбуждения мы должны физически удерживать его, чтобы он не причинил вреда себе и окружающим. В раннем детстве у него были друзья. Его лучший друг, с которым они были знакомы с рождения, жил в соседнем доме, и они играли практически каждый день. Когда им было 10 лет, они вместе ездили в лагерь. Когда Артуру было лет шесть, мы отправились за город на выходные. Он вскарабкался на дерево с другим мальчиком, и я услышал, как этот мальчик сказал ему: «Артур, мы навсегда останемся друзьями». В его характере было то, что действительно нравилось людям. Конечно же, это сохранилось и во взрослом возрасте. Артур не только был физически привлекательным и интеллектуально развитым, но и обладал неким магнетизмом, из-за которого людям нравилось быть рядом с ним. Я не осознавал, насколько серьезны его проблемы. Я знал, что он пытался покончить с собой, когда ему было лет 14, – это произошло после поездки в лагерь на выходные. В то время он дополнительно учился в религиозной школе: несколько дней в неделю ученики приходили в школу на два часа, а время от времени их возили в лагерь в горах. Однажды Артур съездил в этот лагерь и замечательно провел там время. Я давно об этом забыл, но он упоминал об этом в записках за несколько лет до страшного события. Тогда он пытался покончить с собой, но в итоге этого не сделал. Он поехал в лагерь, чудесно провел там время, а по возвращении понял, что этот опыт невозможно повторить[29]. Не желая возвращаться в колею походов в школу и плохого самочувствия, он решил, что должен уйти из жизни на этой позитивной ноте. Тогда он принял большую дозу «Тайленола», но, к счастью, его мать той ночью оказалась рядом с ним. Это была ночь с воскресенья на понедельник, и она отвезла его в больницу. Слава богу, он выжил, но никто не предупредил нас с его матерью, что нам нужно быть начеку и что-то предпринять, потому что вероятность повторной попытки самоубийства была высока. Его поступок был плохим знаком, но нам об этом не сказали.

Э. С. Ш.: Он в то время проходил психотерапию?

Отец: Я не знаю, в каком году он перестал ходить на психотерапию, но не раньше, чем ему исполнилось 15. Мы с женой отправляли их с братом на психотерапию все эти годы, чего бы нам это ни стоило. Очевидно, это не помогло, и теперь мы испытываем злость и разочарование. После первой попытки суицида в жизни Артура наступило прекрасное время. Он хорошо окончил школу, преуспевал в учебе, имел множество друзей и девушек, а в 16 лет даже отправился в путешествие за границу. Он был частью коллектива. Все любили его, и он казался счастливым. Я приехал к нему в гости, когда он был в Европе, и провел с ним выходные. Все его обожали. Он решил, что хочет быть врачом, как папа, то есть как я. Я не оказывал на него никакого давления, а потому сказал: «Делай, что хочешь!» Он выбирал между медицинской школой и юридическим факультетом. Поскольку медицина всегда приносила мне радость – я работаю врачом больше 30 лет – он решил, что это будет правильный выбор. Как оказалось, он ошибся. После окончания медицинской школы он все-таки поступил на юридический факультет, однако он ни в чем меня не винил. К счастью, я никогда не говорил, что он должен стать врачом. Я предоставил ему свободу выбора, лишь сказав, что эта сфера приносила мне радость.

Э. С. Ш.: Почему это был неправильный выбор?

Отец: Он говорил, что ему нравится учиться, и сразу поступил в медицинскую школу. На юридическом факультете он был выдающимся студентом, а потому собирался работать секретарем судьи Верховного суда и все такое. Он оставил медицину не от слабости. Дело в том, что он не был эмоционально готов к работе в этой сфере. Думаю, он хотел получать удовольствие от того, чтобы быть частью сообщества, но этого не произошло. Он думал, что на юридическом факультете получит больше – так и оказалось. Насколько я понимаю, эта сфера подходила ему гораздо лучше, и он преуспевал в ней.

Э. С. Ш.: Что вы можете сказать о принадлежности к группе?

Отец: Ну, если говорить о нашей семье… Меня вырастил отец с определенными идеалами и высокими ожиданиями. Я всегда находился в сообществе, где были цели, стремления, вызовы и большие надежды. Опыт Артура, связанный с фармакологией, не подарил ему ощущения принадлежности к группе. Он хотел помогать нуждающимся и чувствовать, что является ценной частью сообщества, но, похоже, его надежды не оправдались.

Э. С. Ш.: Расскажите, что, по вашему мнению, его тревожило. С чем вы связываете приступы гнева и трудности, с которыми он сталкивался в детстве?

Отец: У нас с женой четверо детей, и все они очень умны. Старший брат Артура тоже проходил психотерапию, но по результатам тестов он – гений. Артур был младшим братом и из-за этого часто был на втором плане, когда рос. Когда старшему сыну было четыре, Артур почти не говорил. Когда ему было шесть, Артур почти не читал. В 10 лет старший сын уже играл в баскетбол, а Артуру вообще не давались спортивные игры.

Э. С. Ш.: Артура называли глупым или сравнивали со старшим братом?

Отец: Никогда. Очевидно, что старшего брата все всегда хвалили и обожали. Этого было сложно избежать. Когда ему было 11, он играл в спектакле по пьесе Шекспира и безупречно знал свои реплики. Еще он мог читать что угодно. Кроме того, он был очень развит физически.

Э. С. Ш.: Таким образом, между братьями была большая разница?

Отец: Похоже, что маленькому Артуру не повезло жить со старшим братом, который развивался так быстро.

Э. С. Ш.: Думаете, это его тревожило?

Отец: Да, но, кроме этого, его мать временами была слишком строга. Она заставляла детей ложиться спать в определенное время, есть в определенное время, есть определенное количество пищи и все в таком духе. Я рос в очень расслабленной атмосфере. Все мои стремления к академическому и личностному развитию формировались благодаря общению со сверстниками.

Э. С. Ш.: Считаете ли вы, что необходимость следовать распорядку дня беспокоила Артура?

Отец: Да, конечно. Детям было разрешено строго определенное количество сладостей, строго определенное количество того, строго определенное количество сего. Он злился и боролся с ограничениями.

Э. С. Ш.: Его это злило больше, чем старшего брата?

Отец: Его брат мирился с этим или иногда высказывал недовольство. Артур же впадал в ярость из-за правил матери.

Э. С. Ш.: Почему вы развелись и насколько широко тема развода обсуждалась перед детьми?

Отец: Я бы сказал, что дети практически ничего не знали о разводе. Сейчас я развожусь со второй женой и провожу много времени с матерью Артура.

Э. С. Ш.: Вы собираетесь снова жениться на ней?

Отец: Вполне возможно.

Э. С. Ш.: Можно ли сказать, что вас сблизила смерть Артура?

Отец: Да, безусловно. Понимаете, у нас много общего. Мы полюбили друг друга еще в детском лагере.

Э. С. Ш.: Вас объединяет самая большая трагедия, которая только может произойти в жизни человека.

Отец: Мы знакомы 45 лет. Здесь уже никаких сюрпризов быть не может. Разочарования? Я знаю, что она окружена своеобразной броней. Она утверждает, что как родитель не делала ничего, что могло бы навредить Артуру. Вы спрашивали меня о реакции сыновей. Я считаю, что распорядок дня в нашем доме был слишком строгим. Я рос в среде без настолько жестких правил. Если верить результатам анализов, у Артура был дисбаланс химических веществ[30] в организме, из-за которого его реакция на обычный стимул была гипертрофированной. Я не знаю, каким было соотношение воспитания и природы: 60/40, 70/30, 80/20, 90/10 или наоборот. Я бы сказал, что 65 % пришлось на воспитание, а 35 % – на природу.

Э. С. Ш.: Как вы считаете, у Артура была врожденная генетическая склонность к повышенной реактивности?

Отец: Сейчас я действительно так считаю, но у меня много вопросов на эту тему. Мне кажется, что Артур был не так восприимчив к действию препаратов, нормализующих баланс химических веществ, как большинство людей.

Э. С. Ш.: Вы считаете, что психотерапевт что-то упустил?

Отец: Учитывая попытку Артура покончить с собой в 15 лет и все, что происходило с ним до самоубийства, да, я считаю, что психотерапевт действительно что-то упустил. Артур ходил на психотерапию, но что-то в химическом составе его тела взяло над ним верх. Лично я считаю, что к такому результату привели четыре фактора. Первый – химический. Когда человек, например, слушает оперу или смотрит фильм, что-то внутри него побуждает его испытывать волнение или интерес. Второй фактор – это питание. Я не знаю, говорили вам об этом или нет, но он ужасно питался. Он был одним из тех, кто ест только мясо и картофель и терпеть не может овощи или фрукты. Возможно, питание сыграло свою роль. Он с раннего детства отказывался от определенных продуктов, и в этом был эмоциональный компонент. Он не мог пойти куда-нибудь поесть пиццу лет до 16 или 17.

Э. С. Ш.: Почему?

Отец: Потому что он не ел большинство ингредиентов. Со временем он все же стал есть пиццу, но к овощным салатам так и не пришел. Всю жизнь терпеть их не мог. Ему не нравился вкус. Я точно не знаю, но мне кажется, что это отчасти связано с режимом, установленным матерью. Когда я рос, мама просто ставила еду на стол, и мы ели, что хотели. Она никогда не говорила: «Вы должны есть овощи, белок, десерт».

Э. С. Ш.: Вы ссорились из-за этого?

Отец: Это было много лет назад. Думаю, я был относительно пассивен в то время. Жена была для меня идеалом[31]. Однако она заставляла детей соблюдать режим и ложиться в определенное время, а они этому сопротивлялись. По-моему, если ребенок идет в школу утром и не засыпает на занятиях, он может ложиться позднее.

Э. С. Ш.: Что в итоге произошло?

Отец: Жена захотела развестись, и мы это сделали. Но я всегда надеялся, что что-то изменится.

Э. С. Ш.: Ранее вы говорили о четырех факторах.

Отец: Да, физическая активность – еще один фактор. Артур был очень активным некоторое время, и я считаю, что это помогало ему поддерживать равновесие. Ну, и четвертый фактор – это интерактивная терапия. Нужно было разговаривать с кем-то и произносить слова: «Я несчастный, я такой-то». Ее цель заключалась в том, чтобы выговариваться и не копить все в себе. Дома мы часто философствовали о ценностях, идее смерти и так далее. Я знаю, что приблизительно за год до суицида он изучал религию, жизнь после смерти и смысл жизни. Он обсуждал все это со старшим братом. В последние годы они были близкими друзьями. Как я уже говорил, наш старший сын великолепен. Артур, естественно, тоже был великолепен. Они могли разговаривать на очень сложные темы. Старший сын не догадывался, что Артур интересовался этим с определенной целью. Дома мы рассуждали о том, в чем смысл жизни, почему так важна благотворительность и когда люди полетят на Луну, в качестве тренировки для мозга. Просто разговаривали, как обычные люди. Однако Артур, очевидно, интересовался этим из-за внутренней боли.

Э. С. Ш.: Как вы думаете, что это была за боль?

Отец: Я могу опираться лишь на то, что он сказал нам в своем прощальном письме. Он писал, что его боль невыносима и почти его не покидает. Он сравнил ее с кинжалами, пронзающими его тело.

Э. С. Ш.: Это описание природы боли. Чем она была вызвана?

Отец: Чем вызвана? Вы имеете в виду боль одиночества или боль покинутости? Я знаю, что Артур впал в депрессию после нашего с женой развода[32]. Потом он был в депрессии в старших классах, когда замечательно провел выходные в лагере, а затем попытался покончить с собой, потому что его жизнь снова оказалась лишена радости. После своего развода он опять впал в депрессию, хотя, как я позднее узнал, в семейной жизни он был несчастлив. Затем он расстался со своей девушкой, которая, как мне казалось, была его настоящей любовью, его второй половиной. Может, это она рассталась с ним. Периодически он отталкивал ее. В предсмертной записке он написал что-то вроде: «Я мог бы вернуться к тебе, и ты подарила бы мне полгода радости, но я знаю, что я снова причинил бы тебе боль, а ты слишком много для меня значишь». Я не думаю, что его боль была вызвана покинутостью, одиночеством, непоследовательностью или отсутствием достижений. Это была боль от постоянной депрессии, и она не уходила, что бы он ни делал. Этот демон был внутри него все время.

Э. С. Ш.: Это была боль пессимизма?

Отец: Нет, пессимисты думают, что они подведут семью или не справятся с работой.

Э. С. Ш.: Была ли это боль дисфории, противоположностью эйфории? При дисфории кажется, что весь мир во тьме.

Отец: Я бы сказал, что боль была вызвана неспособностью получать удовольствие. Даже когда Артур хорошо проводил время, он рассуждал так: «Я улыбаюсь, но не чувствую себя по-настоящему хорошо». В записке он говорил, что ему стало сложно функционировать. Я думаю, он боялся потерпеть неудачу, совершить большую ошибку. Еще он боялся, что окружающие узнают о его проблемах и отвернутся от него. Если он больше не мог быть врачом, что ему оставалось делать? Продавать обувь? Чем он мог заняться? В конце концов, он достиг высокого уровня. Он считал, что если окружающие узнают о его проблемах и трудностях с принятием решений, то ему не разрешат работать дальше. Если бы он принял неверное решение и кто-нибудь умер, его тайна была бы раскрыта. Я думаю, что дело было в этом. В моих словах есть смысл?

Э. С. Ш.: Вы говорите очень важные вещи. Я еще не слышал, чтобы кто-то высказывался на эту тему настолько точно.

Отец: В записке было сказано, что он не видит себя 50-, 60- или 70-летним человеком, испытывающим постоянную боль. Вы спрашивали меня, чем была вызвана боль, и я считаю, что он боялся совершить серьезную ошибку, о которой всем стало бы известно. По этой причине он был таким скрытным. Мы с ним обедали по воскресеньям. Я приезжал в город и ждал Артура у его дома. Обычно он звонил мне первым, но, если он был слишком занят, я звонил ему сам. Сначала он был студентом медицинской школы, затем интерном, затем студентом юридического факультета, поэтому неудивительно, что он был очень занят, перегружен и подавлен. Я вовсе не считаю, что он преувеличивал. Когда он звонил мне, мы встречались, и это случалось почти каждую неделю. Мы просто разговаривали как отец и сын, говорили о пациентах и коллегах. Мне кажется, мы прекрасно проводили время. Наша встреча обычно длилась около часа, пока Артур не говорил: «Что ж, мне пора». И я отвечал ему: «Хорошего дня, Артур. Береги себя!» Он никогда не рассказывал мне о своей боли. Что касается записок, то у нас есть не только его предсмертная записка. За год или два до смерти он написал еще шесть или восемь страниц, где рассказывал о той поездке в лагерь и первой попытке убить себя, вызванной нежеланием возвращаться от радости к боли. Я даже не догадывался, насколько все серьезно. Мне казалось, что он был счастлив до поступления в медицинскую школу, и я предполагал, что с ним все в порядке. Теперь я понимаю, что его мать и сестры знали больше. Одной из его сестер было известно о его попытке суицида, но Артур заставил ее хранить это в секрете.

Э. С. Ш.: Как вы считаете, было бы жестокостью со стороны матери Артура забрать его из медицинской школы или с юридического факультета и поместить в психиатрическую больницу?

Отец: Думаю, да. Это не показалось бы жестокостью разве что психиатру и психологу, которые попытались бы разобраться в жизни этого замечательного молодого человека. Артур сказал своей сестре: «Я слишком умен, чтобы меня держали в больнице. Я сбегу оттуда через пару дней. В любом случае я буду делать то, что захочу, поэтому даже не пытайтесь положить меня в больницу». Опять же, если я и злюсь на кого-то, так это на высокообразованных и опытных специалистов. Артур тоже не был пустым местом. Он был прекрасным, очень особенным человеком.

Э. С. Ш.: Что специалисты должны были сделать?

Отец: Они должны были понять, что этот человек способен навредить себе, и помочь ему.

Э. С. Ш.: Вы имеете в виду, что они должны были спасти его?

Отец: Нет. По моему мнению, им следовало сделать то, что могло бы изменить ситуацию. Я предпочитаю верить, что Артура нельзя было спасти, потому что мне от этого легче. Он был настолько глубоко погружен в свои проблемы, что никто не смог бы ничего сделать. Артур просто нашел способ покончить со всем. Однако это не значит, что у меня нет повода злиться и обвинять специалистов в некомпетентности. Главная задача психотерапевта[33] – помочь человеку жить дальше. И психотерапевт Артура с ней не справился. Это просто невероятно. Вы знаете, что он перестал принимать препараты приблизительно за полгода до смерти, и из-за этого он переживал все виды депрессии. Примерно за 2–3 недели до смерти он сказал мне: «Папа, сейчас меня ничего не радует. Мне не нравится учеба, не нравятся девушки – ничто не приносит мне радость». На это я ответил: «Просто подожди немного, Артур. Ты и глазом моргнуть не успеешь, как встретишь подходящую девушку. Тебе станет легче, просто потерпи немного». Еще он сказал: «Когда я нахожусь на свидании с девушкой и она спрашивает меня, каково быть врачом или адвокатом, мне хочется ответить: „Черт возьми, мне это не нравится“. Однако я не могу этого сказать и какое-то время притворяюсь, говоря ей, что мне нравится быть врачом и адвокатом. Как делают все люди». Теперь я понимаю, что мне следовало спросить его: «Может, ты хочешь лечь в больницу? Или пойти к психотерапевту?»

Э. С. Ш.: Это были табуированные вопросы, не так ли?

Отец: Не знаю. Я мог спросить, чем я могу ему помочь. Я не знаю. Однако он наверняка ответил бы, что сам позаботится о себе.

7

Консультация доктора Роберта Э. Литмана

История гласит, что для доктора Литмана мы с Норманом Фарбероу устроили «вербовочную» коктейльную вечеринку в одном из ресторанов Лос-Анджелеса. Норман поинтересовался у Боба, хочет ли он еще выпить, а я в этот момент спросил Боба, не желает ли он стать главным психиатром Центра профилактики суицида в Лос-Анджелесе, развитием которого мы тогда активно занимались. Боб согласился (мы до сих пор не знаем, почему он это сделал: из любви к рому или к суицидологии). Доктор Литман родился в 1921 году в Миннесоте и получил образование в Миннесотском университете. Он окончил докторантуру в Психоаналитическом институте Южной Калифорнии и на протяжении многих лет был блестящим, эффективным, практичным, продуктивным и мотивирующим главным психиатром Центра профилактики суицида. Он также был президентом Американской ассоциации суицидологии. В недавнем прошлом он перенес тяжелую операцию на сердце, и ему едва хватило энергии, чтобы написать этот комментарий. Однако он сделал это из любви ко мне и, что самое важное, из неугасающего стремления получить как можно больше знаний на тему суицида. Когда мне трудно, я обращаюсь к нему за советом.

В 1960-х годах мы с коллегами из Центра профилактики суицида в Лос-Анджелесе обозначили суицид как кризис, и нашей моделью лечения была кризисная интервенция. Мы считали пресуицидальное состояние преходящей пертурбацией, следующей за травмой или потерей, особенно если пациент потерял или боялся потерять нечто очень ценное. Мы подчеркивали необходимость оказания помощи в этот ограниченный по времени стрессовый период, чтобы запустить естественный процесс выздоровления. Значительная часть нашей клинической работы заключалась в разработке круглосуточной телефонной службы кризисной помощи, а также программы по предоставлению клиентам ограниченного количества консультаций в Центре профилактики суицида, если в том возникала необходимость. Телефонная служба сразу стала настолько популярна, что аналогичные сервисы начали появляться по всему миру.

Мы интересовались, что стало с нашими клиентами после того, как они обратились в телефонную службу психологической помощи. Оказалось, что после двух лет работы службы смертность в результате суицида среди наших клиентов составляла около 1 %. Психологические вскрытия показали, что, когда эти (ныне покойные) люди обращались на линию, они уже имели хронические психиатрические заболевания и были суицидально настроенными в течение многих лет. Когда их спрашивали, какая стрессовая ситуация побудила их обратиться в службу психологической помощи, они часто отвечали: «Никакая. Я просто от всего устал(-а)». Им было сложно сказать точно, когда они стали задумываться о суициде. Хотя они звонили, чтобы получить поддержку, они часто не хотели принимать ту помощь, которую им предлагали. Как правило, в анамнезе у этих людей были долгие годы хронического или рецидивирующего суицидального поведения в рамках саморазрушительного образа жизни. Они находились в хронической депрессии. Некоторые из них неоднократно пытались покончить с собой. У многих были болезненные личные отношения. Алко- и наркозависимость тоже были распространены. Их суицидальное поведение было результатом не столько кризисов, сколько повторяющихся моделей поведения. Мы поняли, что план лечения этих людей должен включать постепенный отказ от саморазрушительного поведения. Чтобы обеспечить безопасность таких клиентов, нам не следовало прибегать к активным вмешательствам. Самым эффективным вмешательством был поиск стабильного и продолжительного способа лечения.

В типологии суицида Артур – представитель хронически суицидально настроенных людей, которые имеют талант и возможности хорошо устроиться в жизни, но в то же время являются своими злейшими врагами. Артур мог бы обратиться в кризисный центр и поговорить со специалистом, или туда могли бы позвонить его родственники. Мы часто работали с такими пациентами в Центре профилактики суицида, и у нас есть записи разговоров с ними. Мужчина требует: «Назовите хотя бы одну причину, по которой мне следует продолжать жить». Женщина говорит: «Я знаю, что в моей жизни происходят и хорошие события, но этого мало».

ИССЛЕДОВАНИЕ, ПОСВЯЩЕННОЕ ПСИХОЛОГИЧЕСКОМУ ВСКРЫТИЮ, ПОКАЗАЛО, ЧТО 25 % ЛЮДЕЙ, СОВЕРШИВШИХ САМОУБИЙСТВО, РАНЕЕ ПРОХОДИЛИ ЛЕЧЕНИЕ ПСИХИЧЕСКИХ РАССТРОЙСТВ, НО ПРЕРВАЛИ ЕГО.

Артур долгое время лечился у нескольких психотерапевтов, а также у психиатра, назначившего ему препараты. Психотерапия и лекарства были эффективными. Чтобы обнажить сложную паутину причинно-следственных связей, нужно понять, почему за полгода до суицида Артур отказался от лечения, приносившего свои плоды. В предсмертной записке Артур говорит, что он прервал лечение, потому что оно приносило лишь временное облегчение и боль все равно вернулась бы. Извинившись перед людьми, которые любили его и хотели ему помочь, он решил избежать дальнейшей боли и покончить с собой.

Что главная причина самоубийства Артура: психологическая боль (психоболь) или неспособность/нежелание терпеть эту боль и бороться с ней? Шнейдман считает, что в основе суицида и мыслей о нем всегда лежит психологическая боль и, чтобы предотвратить самоубийство, ее необходимо облегчить. По моему мнению, психологическая структура отказа от помощи имеет большее значение и именно на нее нужно обращать внимание в первую очередь, чтобы предотвратить суицид. Как врач, Артур понимал: миллионы людей страдают от депрессии и испытывают облегчение благодаря лечению, однако он чувствовал, что его боль отличается от той, что испытывают другие, и его дальнейшая судьба будет не такой, как у этих людей. Ему казалось, что он обречен уникальным образом. В таком типе мышления есть что-то грандиозно нарциссическое. Сказав охладевшей к нему девушке, что, если она не вернется к нему, он покончит с собой, Артур проиллюстрировал склад ума суицидально настроенного, но талантливого и расчетливого человека: «Будет либо так, как хочу я, либо никак».

Занимаясь лечением таких пациентов, я стараюсь больше узнавать об их мечтах и фантазиях, чтобы направить их нарциссическое внимание на их воображаемые версии себя. Смысл в том, чтобы сделать бессознательное, обусловливающее фантазии, сознательным. Я стараюсь заинтересовать таких пациентов их мечтами и плодами воображения, чтобы пробудить в них любопытство к самим себе и отсрочить конец (суицид). Как только у меня появляется такая возможность, я стараюсь убедить их попробовать антидепрессанты. Главной фантазией Артура была фантазия о том, что его спасет идеальная красавица, которая будет сексуально удовлетворять его и наполнять его жизнь смыслом.

Доктор Шнейдман тактично задает вопросы о сексуальности Артура. Бывшая жена призналась, что у них не было секса до свадьбы и что потом они занимались любовью очень редко. Очевидно, Артур оказался разочарован тем, что жена его не возбуждала, и в итоге они развелись. Ситуация повторилась с очень привлекательной девушкой, которую он пытался соблазнить. Однако, когда их отношения переросли в нечто большее, Артур, похоже, этого не ценил.

Интервью с психотерапевтом не предоставляет нам много информации о сексуальных фантазиях Артура. Мастурбировал ли он? Что он представлял, поступая в медицинскую школу? Он писал записки и хотел общаться. Вполне возможно, что опытный суицидолог-психотерапевт смог бы отложить суицид Артура на неопределенный срок. Возможно, Эд Шнейдман в его лучшие годы подарил бы Артуру «исцеление» на 5 или даже 10 лет. К сожалению, каждый психотерапевт может работать со строго ограниченным числом суицидально настроенных пациентов в конкретный момент. Очень важно, чтобы личная жизнь психотерапевта не страдала, поскольку лечение таких пациентов – это марафон, который может быть крайне изнурительным. Как только появляется усталость, результаты лечения сходят на нет.

Было время, когда я оказывал психологическую помощь студентам-медикам. Мне было сложно лечить студентов, на которых лежало бремя ожиданий семьи и преподавателей. Я счел важным использовать командный подход к лечению суицидально настроенных пациентов, а потому обсуждал тех клиентов, у которых риск суицида был очень высок, с коллегами, и они очень мне помогали.

Большая проблема профилактики суицида заключается в том, что суицидально настроенных людей очень много, а ресурсы их лечения с помощью психотерапии ограничены. По этой причине мы обращаемся за помощью к психофармакологии.

8

Консультация доктора Жерома Мотто

Доктор Мотто окончил резидентуру[34] по направлению «психиатрия» в Университете Джонса Хопкинса в 1950-х годах. Более 30 лет он руководил отделением для суицидальных пациентов в Калифорнийском университете в Сан-Франциско, где он был профессором психиатрии, а с 1991 года является почетным профессором. Кроме того, он опубликовал 85 работ о суициде и его профилактике. Доктор Мотто был президентом Американской ассоциации суицидологии. Его называют одним из лучших врачей в стране, и, по моему мнению, он один из лучших суицидологов всех времен. Доктор Мотто – образец цельности и профессиональной мудрости, а также автор самых полных клинических отчетов.

Событие

Речь пойдет о суициде Артура, 33-летнего европеоидного врача-адвоката. Его смерть в ночь с воскресенья на понедельник наступила в результате передозировки препаратов. В день самоубийства он проводил время с лучшим другом и отцом. Ни друг, ни отец не заметили в его поведении ничего, что могло бы указывать на его намерения. Артур оставил длинную предсмертную записку, которую начал писать в ночь с субботы на воскресенье. Записка свидетельствует о том, что все, кто знал Артура, не зря описывали его как любящего и красноречивого человека. Он адресует слова поддержки своим друзьям и родственникам, умоляя их радоваться, что ему больше не больно.

Предыстория

Рост и развитие Артура не были нормальными. Он родился в семье среднего достатка: его отец работал врачом, а мать была домохозяйкой. У Артура было две младших сестры и брат, который был на два года старше. Хотя мать описывала его как очень милого маленького мальчика, к двум годам у него начались страшные истерики. Он кричал, визжал и отказывался слушаться. До трех лет он почти не говорил, но затем сразу стал изъясняться предложениями. В детском саду он обычно вел себя очень хорошо, но иногда мог терять над собой контроль, в результате чего однажды он сбил с воспитательницы очки. Такие эпизоды могла вызвать малейшая провокация, и мать Артура с годами поняла, что он слишком остро реагировал на все, что его расстраивало. До семи или восьми лет он не умел читать, а до девяти – сосал палец, из-за чего ему потребовалось ортодонтическое лечение. Такое поведение свидетельствовало о серьезном дистрессе. Лучший друг Артура вспомнил, как в семь лет тот сказал ему: «Однажды я убью себя». В то же время он был творческим ребенком, любил работать руками и с интересом изучал окружающую среду. Он всегда соперничал со старшим братом, который был физически и интеллектуально более одаренным. В раннем детстве брат часто дразнил Артура, который был убежден, что отец любит старшего сына больше, чем его.

У Артура были четко структурированные пищевые привычки. По словам его отца, он ел в основном мясо и картофель и терпеть не мог овощные салаты. Он осознавал странность своего пищевого поведения и смущался его. В 10 лет он пришел к матери в слезах и сказал: «Почему я не могу есть пиццу, как другие дети? Что со мной не так?»

Ранний школьный опыт Артура был настолько болезненным, что к третьему классу, то есть к восьми годам, он стал дважды в неделю ходить на психотерапию. «Один из самых злых детей, что я видел», «физически неуправляемый», «один из самых сложных детей, с которыми мне доводилось работать» – вот как охарактеризовал Артура его психотерапевт. Однако лечение шло хорошо, и после того, как Артуру стало значительно лучше, оно было прекращено.

АРТУР ПРОЯВЛЯЛ НЕПРИЯЗНЬ К МАТЕРИ, КОТОРАЯ ПОДАЛА НА РАЗВОД, КОГДА МАЛЬЧИКУ БЫЛО 10 ЛЕТ. ПОСЛЕ РАССТАВАНИЯ РОДИТЕЛЕЙ ВРАЖДЕБНОСТЬ АРТУРА УСИЛИЛАСЬ, ОДНАКО ОН СЛИШКОМ ЗАВИСЕЛ ОТ МАТЕРИ И В СТРЕССОВЫХ СИТУАЦИЯХ ВСЕГДА ОБРАЩАЛСЯ К НЕЙ В ПЕРВУЮ ОЧЕРЕДЬ.

Психотерапевт Артура считает, что при формировании связи между ними что-то пошло не так, и эта проблема со временем не исчезла. Мать воспринимала поведение Артура как его способ справиться с разочарованием. Во время ежедневных истерик мальчика приходилось физически удерживать. Во взрослой жизни Артур редко встречался с матерью, хотя с отцом они виделись регулярно. Отец думал, что мать была слишком строга со всеми их детьми, но та, в свою очередь, считала, что более 30 лет без остатка посвящала себя заботе об «особенном человеке с очень сложной жизнью».

После того как в 12 лет Артур получил пятерку с плюсом за школьный проект, его успеваемость, а также отношения с одноклассниками и учителями значительно улучшились. По этой причине никто не ожидал, что в 14 лет Артур, проведя замечательные выходные в лагере, предпримет серьезную попытку суицида путем передозировки «Тайленола». Позднее Артур объяснил, что после чудесных выходных он не мог вернуться к повседневным мучениям в школе, где часто задумывался о самоубийстве. Хотя, по его словам, никто не был с ним жесток, он считал себя изолированным и одиноким. После попытки суицида Артур стал снова ходить к психотерапевту и почувствовал себя лучше: он блестяще окончил школу и завел множество друзей.

Хотя матери Артура неофициально сообщили, что у ее сына расстройство обучения, когда тот еще учился в школе, проблема с восприятием информации на слух была выявлена только в колледже. Ему приходилось учиться посредством чтения. Несмотря на свою особенность, он стал членом престижного студенческого братства, а затем с отличием окончил медицинскую школу и юридический факультет. Хотя Артур признавал свои успехи, он был склонен преуменьшать свои академические способности и даже связывать факт поступления в медицинскую школу с тем, что его жена, которая на тот момент уже была студенткой, замолвила о нем словечко.

Во время обучения в медицинской школе он позвонил своему психотерапевту, чтобы начать третий период психотерапии после перерыва в несколько лет. Он находился в депрессии и неадекватно воспринимал себя как студента и будущего врача. Артур также боролся с сильным чувством вины, связанным с несчастливым браком. Ему казалось, что он поспешно женился из-за неуверенности в себе и желания, чтобы рядом был хоть кто-то.

Хотя в этот период лечения у него были мысли о суициде, Артур все же смог пережить расставание с женой и последующий развод. Он принимал антидепрессанты (по его мнению, они были очень эффективными), окончил медицинскую школу и начал отношения с новой девушкой. Когда терапия снова была прервана, психотерапевт описал Артура как хорошо функционирующего человека, самооценка которого заметно улучшилась. Позднее, при телефонном разговоре, Артур сказал ему, что хорошо себя чувствует и что в его жизни все нормально, хотя его лучший друг заметил, что Артур сочетал назначенные ему препараты с «какими-то таблетками из больницы и инъекциями петидина или чего-то подобного».

Отношения Артура с его новой девушкой развивались по той же траектории, что и с бывшей женой. После года, проведенного вместе, он заявил, что больше не чувствует себя счастливым, и расстался с ней. Однако он так сильно скучал по своей девушке, что через две недели позвонил ей с просьбой снова сойтись, и она согласилась. За этим последовала череда расставаний и воссоединений: Артур инициировал расставание, умолял принять его назад, а через несколько месяцев он снова чувствовал недостаток радости и разрывал отношения. Девушка явно беспокоилась о нем, но ее раздражали постоянные угрозы Артура убить себя, если она не вернется к нему. Со временем расставания стали для нее менее травматичными, и она поняла, что Артур рано или поздно покончит с собой независимо от того, будут они вместе или нет. Наконец она сказала ему, что так больше продолжаться не может. После очередного расставания они так и не сошлись, хотя Артур периодически ей звонил.

За 2–3 недели до смерти Артур признался отцу, что он больше не может получать удовольствие от чего-либо. Отец связал это состояние ангедонии с тем, что несколько месяцев назад Артур перестал принимать препараты. Он просил сына потерпеть и убеждал его, что все изменится к лучшему.

Поздно вечером в пятницу Артур позвонил своей девушке и опять умолял ее вернуться к нему. Он угрожал убить себя, если она откажется. Она приняла его угрозу всерьез, поскольку неоднократно это слышала, но после часового разговора Артур пообещал не совершать суицид. Утром в субботу она позвонила ему, желая «удостовериться, что все в порядке». Артур был в «нормальном состоянии», пребывал в хорошем настроении и планировал встречу с лучшим другом. В воскресенье Артур снова встретился с другом и пообедал с отцом, а затем принял смертельную дозу препаратов. Предварительно он написал предсмертную записку.

Проблема

Проблема весьма необычна. У нас нет вопросов о причине смерти (очевидно, это была передозировка), виде смерти (задокументировано, что это самоубийство) или даже мотиве, которым руководствовался Артур (желание избавиться от невыносимой боли). Мотивы Артура были описаны в предсмертной записке и подтверждены словами его близких людей. Проблема скорее в том, чтобы отыскать источник мотивации, постоянное ощущение или антиципацию рецидива невыносимой эмоциональной боли. В разговоре с сестрой Артур сравнил эту боль с гвоздями, которые каждую секунду вбивают во все тело, а в разговоре с девушкой – с лежанием на коврике из игл. Использование страдающим человеком подобных фраз настолько нетипично, что поиск их правдоподобного объяснения – это сложная задача, которую не облегчает тот факт, что Артур мучился с раннего детства.

Этиологический взгляд

Очевидно, что боль, от которой Артур в итоге избавился, появилась у него в возрасте двух лет. Его близкие люди с уверенностью заявляют, что он родился с ней. Психотерапевт объяснил ее как следствие «биологической и физиологической уязвимости», а психиатр называл ее биологическим проклятьем, снять которое было невозможно. Диагностический термин, который лучше всего объясняет его поведение и опыт, – это «ранний детский аутизм». Впервые описанный Каннером, он характеризуется широким спектром поведенческих симптомов[35]. Эти симптомы, как правило, сводятся к тому, что к трем годам человек начинает жить в своем мире, что заметно влияет на его взаимодействие с внешним миром. В «Диагностическом и статистическом руководстве по психическим расстройствам IV» перечислены такие признаки раннего детского аутизма, как задержка речи, агрессивность и вспышки гнева (особенно у маленьких детей). Гиперчувствительность, преувеличенная реакция на сенсорные раздражители (прикосновения, звуки, свет, запахи), а также аномалии питания, например готовность потреблять лишь определенные продукты, тоже признаки этого отклонения.

Специалисты считают, что гиперчувствительность к раздражителям может объяснять, почему аутичные люди пытаются стать частью окружающего мира, но при этом снова и снова отстраняются от него. Для них окружающий мир является чрезмерно стимулирующим, и, поскольку такие люди крайне чувствительны, они вынуждены уходить в себя. Такая острота восприятия называется расстройством сенсорной интеграции. Один из аспектов чувствительности к прикосновениям был описан следующим образом: «Одежда раздражает кожу так сильно, будто изнутри к ней пришиты металлические скребки». Вполне возможно, что это расстройство может быть связано с описаниями боли, данными Артуром.

В «Диагностическом и статистическом руководстве по психическим расстройствам IV» говорится еще об одной диагностической проблеме, имеющей отношение к опыту Артура. В подростковом или раннем взрослом возрасте люди с расстройствами аутистического спектра, способные осознавать собственное психическое нездоровье, могут впасть в депрессию из-за наличия у себя серьезных психических нарушений. Артур был особенно уязвим, учитывая, что у его матери и бабушки была склонность к депрессии. Он выражал это рационально: «Я понимаю, что мои проблемы были вовсе не временными, как я предполагал. Наоборот, они постоянны. Они внутри меня. Я не могу спрятаться от них или затмить их успехами».

Очевидно, что патология Артура, как ее ни назови, сочеталась с сильными сторонами его личности, ведь он обладал незаурядным интеллектом и проницательностью. Наблюдая за его попытками преодолеть трудности, окружающие описывали его как решительного, красноречивого, сострадательного, забавного, приятного, доброго, трудолюбивого, любящего и заботливого человека. Это можно считать доказательством того, что его жизнь прошла не зря, хотя она и была короткой и болезненной.

Врачебный взгляд

Два врача, которые занимались лечением Артура, называли его сложным пациентом с неоднозначным прогнозом. Его состояние быстро улучшалось после начала лечения, и Артура выписывали с условием дальнейшего ограниченного наблюдения. Психотерапевт работал с ним в кризисные периоды, которые случались в 8, 15 и 28 лет, а психиатр встречался с ним три раза в течение пяти месяцев, когда Артуру было 28 лет. Похоже, что Артур не проходил лечение на протяжении двух с половиной лет до смерти, хотя он время от времени принимал препараты. Возникает два вопроса: «Следует ли регулярно наблюдать за хронически склонным к суициду человеком, пусть и стабильным, вместо того, чтобы ждать очередного кризиса? И, если препараты были действительно настолько эффективными, почему Артур, по словам отца, не принимал их в течение последних шести месяцев перед смертью?»

Основная концепция лечения суицидально настроенных людей заключается в следующем: самоубийства следует ожидать, если уровень психической боли человека превышает его болевой порог.

Таким образом, уровень и порог боли требуют непрерывного мониторинга, поскольку они оба склонны к колебаниям. В данной ситуации уровень боли Артура мог резко повыситься после отказа его девушки вернуться к нему в ночь с пятницы на субботу – в ту же ночь он приступил к написанию предсмертной записки. Также болевой порог мог снизиться из-за невидимого, но очень важного фактора самоубийства у высокофункциональных людей – эмоциональной усталости. Если ее не снять, прошлые стрессы заставляют усталость нарастать, что постепенно снижает болевой порог до тех пор, пока уровень боли его не превысит. В таких случаях самоубийство происходит, казалось бы, неожиданно. В день самоубийства Артур показался всем совершенно нормальным – его бывшей девушке, отцу и лучшему другу. Сестра объяснила это так: «Он просто не мог больше это терпеть».

Девушке Артура досталась важнейшая роль из тех, что играют значимые люди человека в жизни суицидально настроенного взрослого. В предсмертной записке Артур сказал: «Я тону. Тону в океане. Я чувствую, что только она может спасти меня».

Еще один элемент в ситуации Артура – это вероятность того, что его аутистическое расстройство препятствовало интроекции значимых отношений, которые оказывают существенное стабилизирующее воздействие на эмоциональную жизнь. Этот важный элемент, называемый чувством связности, не осознается нами. Для Артура приносящие радость отношения, как правило, были преходящим опытом. Это объясняет его прохладные отношения с матерью и даже его экзистенциальный нигилизм, выраженный в следующих словах: «Жизнь почти ничего для меня не значит, она скучна. Если я не вижу в ней смысла, зачем прилагать усилия?»

Клинические трудности, связанные с расстройством Артура и его влиянием на мышление, чувства и поведение, загнали бы в тупик даже самых опытных врачей. Специалисты, работавшие с ним, помогли ему пережить сложные кризисные ситуации. К сожалению, к ним не обратились за помощью, когда наступил последний кризис.

Обсуждение и выводы

Хронические этиологические проблемы указывают на ранний детский аутизм, сопровождающийся гиперчувствительностью и неспособностью интернализировать[36] отношения. У Артура были крайне болезненные депрессивные эпизоды, к тому же осложненные прогрессирующей эмоциональной усталостью, которая подавляет волю и энергию, необходимые для дальнейшей жизни. Артур с детства задумывался о возможности суицида. Итак, что можно было бы предпринять, чтобы сделать жизнь Артура менее невыносимой? Во-первых, нужно было поддерживать связь с Артуром в течение неопределенного времени. Если бы он хорошо справлялся и перестал нуждаться в психотерапии, специалист мог бы сократить общение до телефонного разговора раз в две недели. Разговор при этом должен был быть неформально структурирован, и в результате него нужно было получить ответ на вопрос: «Все ли идет хорошо?»

Если бы Артур хорошо отреагировал на антидепрессанты, со временем дозу можно было бы снизить, как это делается при других хронических заболеваниях, таких как эпилепсия и сахарный диабет. Если бы антидепрессанты перестали быть эффективными, можно было бы добавить препарат, улучшающий настроение, например сульфат декстроамфетамина в максимальной дозе 30 мг в сутки. Если бы эти препараты не оказались эффективными, но Артуру становилось бы легче от петидина (по всей вероятности, он самостоятельно его принимал), такой вариант тоже следовало бы рассмотреть, но только при условии тщательного наблюдения и консультации на тему этических аспектов. Если бы никакие фармакологические агенты не смогли контролировать симптомы, можно было бы попробовать электросудорожную терапию и впоследствии свести ее частоту к одной процедуре в месяц для поддержания результата.

С согласия Артура можно было бы встретиться с его родственниками, ответить на их вопросы, оказать им поддержку и подготовить их к непредсказуемому исходу. Конечно, вероятность того, что Артур согласился бы на эти меры, не очень высока.

НЕ СУЩЕСТВУЕТ СПОСОБА ВЫЯСНИТЬ, МОЖНО ЛИ БЫЛО ПРЕДОТВРАТИТЬ САМОУБИЙСТВО АРТУРА. ЕГО МОЖНО БЫЛО ОТСРОЧИТЬ, КАК СКАЗАЛ В ИНТЕРВЬЮ ПСИХИАТР.

Биологическая основа в виде аутизма ограничивает эффективность психологических вмешательств, и препаратов, которые действовали бы именно в таких случаях, не существует. Наиболее реалистичный ответ на вопрос о том, можно ли было помочь Артуру, был озвучен одной из его сестер. Она напоминает нам, что семилетний ребенок, который говорит о суициде, не дожил бы до 33 лет без помощи со стороны семьи, других любящих людей и психотерапевта: он бы покончил с собой гораздо раньше, однако близкие сделали все, чтобы продлить его жизнь. Сестра Артура, сама того не осознавая, говорит о многих случаях, когда самоубийство воспринимается как неудача, хотя на самом деле итоговая продолжительность жизни может считаться триумфом. Так было и в случае Артура.

9

Консультация доктора Нормана Л. Фарбероу

В тот чудесный, захватывающий период – 1950-е и 1960-е годы, – когда мы практически изобрели и, безусловно, развили суицидологию, Норман Фарбероу и я усердно работали вместе как приятели и коллеги. Вместе с доктором Робертом Литманом мы основали Центр профилактики суицида в Лос-Анджелесе. Мы отредактировали две книги – «Предвестники суицида» (1957) и «Крик о помощи» (1961), – а также несколько глав и статей. Фарбероу родился в 1918 году, окончил Питтсбургский университет и получил докторскую степень в Калифорнийском университете в Лос-Анджелесе. Он был президентом Американской ассоциации суицидологии и удостоился множества наград от местных и международных организаций, занимающихся профилактикой суицида. Большую часть своей профессиональной жизни он был директором Центра профилактики суицида в Лос-Анджелесе. Кроме того, он являлся почетным клиническим профессором Медицинской школы Университета Южной Калифорнии и, безусловно, был одним из полдюжины лучших суицидологов страны и одним из самых значимых моих коллег.

Почему Артур покончил с собой?

Самоубийство Артура было результатом сочетания психологических, нейробиологических и физиологических факторов. Важнейшим психологическим фактором было его самовосприятие: он считал себя неадекватным, неспособным, слабым и неполноценным. Эти чувства развивались и постоянно укреплялись в детстве и подростковом возрасте. Представление о себе как о бесполезном и недостойном любви человеке было результатом соперничества между Артуром и его братом. Брат был на два года старше и, как казалось Артуру, являлся любимцем родителей. В раннем детстве старший брат был недосягаемым примером для подражания: он был спортивнее, умнее и сообразительнее, рано начал говорить и ходить. В школе старший брат подавал пример интеллектуальных способностей, академических достижений, привлекательной внешности, общительности и спортивных успехов. Артур же не обладал никакими из этих характеристик. Он рос с ощущением неполноценности почти во всех жизненных сферах. Его реакцией на всепоглощающее чувство неполноценности было стремление привлечь внимание всеми возможными способами, и негативные работали лучше всего. Дошкольные годы были наполнены неконтролируемыми приступами гнева. Борясь за доказательства любви и признания, он бунтовал против любой попытки контролировать его. Он был миниатюрным торнадо, за которым нужно было постоянно следить, чтобы он не причинил вреда себе и окружающим. В школе ему потребовались консультации с учителями, а также особые договоренности по поводу посещаемости и домашнего задания.

Кроме того, у Артура был нейропсихологический дефект: ему было сложно различать звуки и воспринимать речь. Он с трудом усваивал информацию на слух, что наверняка было одной из причин отсутствия у него речи до трех лет. В первые годы жизни он был физически слабым, маленьким и худым. Артуру было не сравниться со старшим братом, который физически издевался над ним и подавлял его. Чтобы защитить голову во время истерик, Артур был вынужден носить шлем, и из-за привычки сосать палец у него были выступающие вперед зубы. Кроме того, он носил очки. Контраст между количеством времени и внимания, которые уделялись каждому из сыновей, стал очевиден в раннем детстве мальчиков: старший брат был удобным и послушным, в то время как Артур требовал постоянного наблюдения и заставлял родителей беспокоиться.

В подростковом и раннем взрослом возрасте Артур стал больше опасаться своих успехов, чем неудач. По его мнению, его успехи были нереалистичными, непостоянными и в них никто не верил. Он преуменьшал значимость своих достижений и убеждал себя, что они временны, из-за чего любые позитивные чувства быстро сменялись страхом неизбежной неудачи. Он научился прокрастинировать и балансировать на грани провала, что только подкрепляло его чувства. Бывало, он преуспевал, но в меньшей степени, чем мог бы, что тоже давало ему возможность преуменьшать свои достижения. Его успехи – а их было много, поскольку Артур был умен, – виделись ему лишь хрупкими масками, за которыми он не мог прятаться.

АРТУР ПОСТОЯННО БОЯЛСЯ, ЧТО СОВЕРШИТ КАКУЮ-НИБУДЬ УЖАСНУЮ ОШИБКУ И ЧТО ВСЕ ВОКРУГ УЗНАЮТ, КАКОЙ ОН НА САМОМ ДЕЛЕ – НЕАДЕКВАТНЫЙ И НЕПОЛНОЦЕННЫЙ ЧЕЛОВЕК.

Ему казалось, что он поступил в медицинскую школу лишь потому, что его жена уговорила декана принять его. Несмотря на ощущение собственной неполноценности, он был одним из лучших студентов курса. Во время учебы в медицинской школе Артур боялся, что совершит страшную ошибку, из-за которой ему не позволят продолжить обучение.

Почему он покончил с собой и почему сделал это именно в 33 года? По словам старшего брата, в жизни Артура тогда был хороший период. Он занимался медициной и учился в резидентуре, состоял в отношениях с понимающей и любящей девушкой и поддерживал отношения с родителями, которые, несмотря на многочисленные проблемы и развод, всегда помогали ему в тяжелые времена. Не было никакого «дымящегося пистолета»[37], никакого конкретного события, которое разрушило его мир. По хрупкой структуре Артура не было нанесено смертельного удара. Его беспокоила только непрекращающаяся боль: тяжелая, всепроникающая и неослабевающая.

Артур приступил к написанию предсмертной записки в пятницу. Я подозреваю, что и большую часть субботы он писал прощальные слова, адресованные другу, сестре и девушке. Это был не первый раз, когда он решил покончить с собой и начал писать предсмертную записку, но затем прервался. Он признался, что неоднократно писал похожие записки в прошлом и пытался положить конец своей бесполезной жизни, но в итоге не решался покончить с собой. На этот раз он принял большую дозу оксиконтина, дописал записку в 23:30, почувствовал сонливость, но в итоге проснулся утром, потому что доза оказалась недостаточной. Артура вырвало литием, но неясно, когда он принял его: вместе с оксиконтином или утром после пробуждения. Он рационально описывает свою первую попытку суицида, которую совершил в 14 лет после впечатлившего его «нормального» опыта в лагере. Возвращение из лагеря означало возвращение к несчастью и боли, которые из-за контраста с выходными стали лишь невыносимее.

За свою жизнь Артур совершил несколько попыток самоубийства, причем некоторые из них были довольно серьезными. Степень амбивалентности значительно варьировалась от попытки к попытке. В последнее время ее уровень снизился, и попытки суицида стали еще более опасными. По крайней мере, одна из них едва не привела к смерти. Во время учебы в медицинской школе Артур рассказал врачу, который занимался его лечением, что предыдущей ночью пытался убить себя, надев на голову целлофановый пакет.

Хотя в судьбоносные выходные некоторая амбивалентность сохранялась, она была слабой и не помешала его желанию умереть. Намерения Артура оставались твердыми, несмотря на ряд произошедших в выходные событий, которые вполне могли помочь ему выжить. Он провел воскресное утро с лучшим другом, который знал о его прошлых периодах тяжелой депрессии и помогал ему их пережить, но на этот раз Артур ничего не сказал ему о своих недавних саморазрушительных действиях или намерении совершить самоубийство следующей ночью. В те выходные Артур также встретился с отцом и занял у него денег, которые, по словам сестры, намеревался вернуть. Кроме того, в пятницу вечером он позвонил своей бывшей девушке и сказал ей о желании покончить с собой. Поскольку она слышала это уже много раз, она ничего не предприняла. Девушка собиралась уехать из города, и Артур солгал ей, сказав, что ничего с собой не сделает. В воскресенье она позвонила ему из аэропорта, и он пообещал, что с ним все будет в порядке.

Амбивалентность была решающим фактором в их отношениях. Артур хотел, чтобы девушка спасла его от самого себя, и ей это почти удалось: она была любящей, заботливой и дарила Артуру радость. Однако она не могла вытащить Артура из депрессии, которая была неотъемлемой частью его жизни. Артур ждал, что она заставит его оказаться в среде, где ему будет хорошо, но в то же время понимал, что это приведет к очередному медовому месяцу, за которым последуют страдания. В записке амбивалентность Артура проявилась в словах о том, что он мог бы позвонить своей девушке и та спасла бы его, однако это привело бы лишь к временному облегчению. Когда Артур думал о своей девушке, у него был велик соблазн выжить, и все же из-за антиципации неизбежной боли он решил скрыть от нее свое решение.

Роль семьи в самоубийстве Артура

Мать была главным человеком, заботившимся об Артуре, однако в ранние годы он редко приносил ей радость и удовольствие. Артур постоянно находился в состоянии протеста, которое сопровождалось приступами гнева и разрушительными действиями. Ей приходилось физически удерживать сына, когда не удавалось успокоить его словами. Чтобы установить какой-либо контроль, мать Артура ввела жесткие правила и ограничения. Дети ели и ложились спать в определенное время. Кроме того, дома большое внимание уделялось учебе, и, хотя мать не давила на Артура, у нее все равно были определенные ожидания. Сравнивая себя со старшим братом, Артур считал, что он недостаточно хорош и что его скорее терпят, чем любят. Он пронес это ощущение неудачи через всю свою жизнь. Мать считала, что состояние Артура объяснялось тем, что реальность не соответствовала его желаниям. Он всегда был зол и изливал эту злость на нее. Он был расстроен из-за того, что брат превосходил его физически и всегда одерживал над ним победу в играх, а также из-за того, что он плохо учился в школе и не соответствовал ожиданиям. Мать Артура считает, что сын винил ее в разводе, однако развод не вызвал его проблемы, а лишь усугубил их. Быть матерью этого «особенного человека», прожившего мучительную жизнь, было сложно. По словам матери, забота об Артуре разрушила ее собственную жизнь. Она посвятила этому 30 лет, и ей казалось, что она не могла делать ничего, кроме как заботиться о детях. Ее лишили права любить и быть любимой.

Роль отца в развитии Артура была не настолько важной. Он не чувствует своей вины в том, что сын покончил с собой. Артур боролся с братом и матерью, а не с ним. По мнению отца, депрессии Артура способствовали жесткие правила матери и соперничество с братом, однако он тоже повлиял на развитие младшего сына, обращая внимание на способности, физическое превосходство и атлетизм старшего. Отец признает, что положение Артура было трудным, но считает, что ему просто не повезло иметь старшего брата, который так хорошо и быстро развивался. Он пытался справляться с отцовскими обязанностями, а потому после развода каждую вторую неделю брал к себе Артура, помогал ему и участвовал с ним во внеклассных занятиях. Несмотря на это, Артур воспринимал отца в первую очередь как источник финансовой помощи и не уважал его.

Отец понимает самоубийство сына неоднозначно. Он все упрощает, называя суицид следствием следующих факторов: химического состава организма, питания (Артур ел строго ограниченный список продуктов), физической активности (в детстве Артур был слабым и худым) и лечения (психотерапевт сделал недостаточно, чтобы Артур выжил). С другой стороны, он понимает, что Артур постоянно боялся потерпеть неудачу и оказаться уличенным в притворстве. Отец обращает вспять процесс, в результате которого произошло самоубийство, и объясняет чувство одиночества, непоследовательность, пессимизм и страх неудачи следствием депрессии Артура. Он не признает, что именно эти чувства лежали в основе его депрессии.

Из интервью старшего брата можно получить больше информации о функционировании семьи. По словам брата, Артур не хотел пробовать новые продукты из страха, что они окажутся невкусными. Он связывает бесчисленные побеги Артура из дома и борьбу с неизбежными обстоятельствами с защитной реакцией и попыткой избежать боли. Он понимает, что соперничество с ним было неотъемлемой частью жизни Артура. Старший брат просто пользовался возрастным преимуществом, более высоким интеллектом и физической силой, чтобы издеваться над Артуром, когда они были детьми. По его словам, он никогда не ощущал соперничества, но признавал, что Артур так усердно работал над собой, что к окончанию школы превзошел его во всех отношениях, будь то интеллект, академические достижения или социальные навыки. Семья была очень важна для Артура. Старший брат считает, что развод родителей стал тяжелым ударом для 10-летнего мальчика, который с тех пор думал, что у него больше нет нормальной семьи. По мнению брата, это событие подорвало базовое доверие Артура к миру. Он удивился не самоубийству Артура, а тому, что это произошло в положительный период его жизни – тогда, когда у него была любимая девушка и престижная работа. Однако у Артура было две стороны: светлая и темная. И последняя, выражавшаяся в депрессивных состояниях, все же одержала верх.

Обесценивание успеха

Почему Артур не извлекал уроки из своих успехов? Почему не учился на положительном опыте? Результатом чего стал суицид: неврологических и физиологических проблем, из-за которых он считал себя слабым, недоразвитым и неуклюжим, или убежденности в неотвратимости неудачи? К 20 годам Артур понял, что он может добиться успеха в любой области, даже если это потребует огромных усилий. Однако ни одна из его побед не смогла одержать верх над ощущением собственной никчемности. Это ощущение временами отходило на второй план, однако оно всегда было рядом и периодически обострялось даже на фоне успехов. Артуру начало казаться, что единственный способ избежать неудачи – это покончить с собой.

Члены его семьи, возможно, никогда открыто не говорили об этом, но они тоже считали, что Артур обречен, а суицид неизбежен.

Его отец, сестра и брат убеждены, что всему виной был дисбаланс химических веществ, а девушка и врач полагают, что к такому результату привели тяжелые психиатрические проблемы. По мнению психотерапевта, биологическое объяснение наиболее важное и все лишь усугублялось жизненными трудностями, с которыми он сталкивался в жизни. Только лучший друг Артура считает, что его мог бы спасти положительный опыт, например новые романтические отношения или другие препараты. Нет никаких сомнений в том, что препараты действительно облегчали боль Артура, однако ему всегда казалось, что их эффект будет кратковременным, а затем страдания непременно захлестнут его с новой силой.

По моему мнению, психотерапевт оказался ближе всего к правде, однако он неверно делает акцент. Мне кажется, что для Артура психологический аспект лежал в основе его взгляда на жизнь и это дополняло имеющуюся неврологическую предрасположенность.

ЧТОБЫ АДЕКВАТНО ФУНКЦИОНИРОВАТЬ В НАШЕЙ КУЛЬТУРЕ, НЕОБХОДИМО НАУЧИТЬСЯ ЛЮБИТЬ ИЛИ ХОТЯ БЫ ТЕРПЕТЬ СЕБЯ СО ВСЕМИ НЕДОСТАТКАМИ. ЭТО ВЫУЧЕННЫЙ НАВЫК.

Никто не рождается с низкой самооценкой. Как и высокая, она является приобретенной. Любовь к себе, адекватное самовосприятие и уверенность в себе прививаются человеку важными для него людьми с первого дня его жизни.

Можно родиться с нейробиофизиологическими дефектами, однако при наличии интеллектуальных способностей физические, неврологические или химические проблемы часто решаемы. Таким образом, самоубийство не единственный выход. Артуру хватало интеллектуальных способностей, чтобы учиться. Возможно, в раннем детстве у него было немало проблем, однако они не обрекали его на жизнь, полную мучений. Благодаря своему интеллекту он достиг желаемых академических успехов, а большие усилия и доступные методы лечения помогли решить проблемы, связанные с плохим зрением, деформацией челюсти и плохой физической формой. В детстве Артуру казалось, что он недостаточно хорош, и этот ранний психологический опыт привел к неадекватной самооценке и страху неудачи. Артур неизбежно видел негатив в каждом своем опыте.

Почему его нельзя было вылечить? Его лечили. Препараты оказывали воздействие на неврологическую функцию и положительно влияли на самовосприятие Артура.

Ранняя психотерапия, на которую Артур начал ходить лет с семи, поддерживала зачатки чувства собственного достоинства и независимости, но, поскольку эти чувства изначально были слаборазвитыми, они не могли затмить уже сформировавшееся убеждение в собственной неадекватности. Чего Артуру точно недоставало, так это доверия к людям, убежденности в безопасности своего мира и веры в то, что любые положительные чувства к себе являются заслуженными[38], могут длиться долго и способны избавить его от представления о собственной никчемности. Последнее стало частью сущности Артура и не давало ему получать удовольствие от жизни.

Как развивается чувство собственного достоинства? Оно взращивается важными для ребенка людьми, которые любят и ценят его, несмотря на врожденные недостатки, развивается из ощущения безопасности и защищенности. Для его формирования нужен дом, где можно укрыться от невзгод и откуда можно вновь упорхнуть, чтобы продолжить исследовать мир. И оно точно не происходит из заботы, которая воспринимается как обязанность, или обесцененного отношения.

Можно ли было спасти Артура?

Каждого интервьюируемого спросили, можно ли было спасти Артура. Я считаю, что можно было. Для этого требовался психотерапевт, который бы твердо верил, что Артура стоит спасать, что реструктуризация самовосприятия Артура возможна и что его жизнь стоит потраченных усилий, времени и энергии. Артур должен был доверять психотерапевту до такой степени, чтобы с готовностью принять его заботу и рекомендации. Препараты играют важную роль, и психотерапевт мог назначить их в качестве медицинской и психологической поддержки, ведь есть доказательства, что такой подход был эффективен в прошлом. Артур предпринимал множество попыток суицида, большинство из которых были связаны с амбивалентностью, а некоторые – со страхом столкнуться с еще более тяжелыми последствиями. И все же одних лишь препаратов было недостаточно, поскольку они не меняли базового представления Артура о себе и не воздействовали на его восприятие себя как неудачника. Ему требовалось сочетание проницательной, терпеливой и длительной психотерапии с медикаментозным лечением. Возможно, это помогло бы Артуру преодолеть трудности, которых он так боялся.

10

Интервью с братом

Э. С. Ш.: Итак, на сколько лет вы старше Артура?

Брат: На два года.

Э. С. Ш.: Пожалуйста, расскажите мне о нем.

Брат: [Вздыхает] Я даже не знаю, с чего начать. Я был всего на пару лет старше, и в детстве мы были довольно близки, однако мы много дрались. Теперь мне стыдно, что я издевался над ним, и я сожалел об этом еще до его смерти. Мы с ним… Так, ладно, давайте начнем с другого.

Э. С. Ш.: Пожалуйста.

Брат: Знаете, с годами мы с ним стали ближе. К тому моменту, как ему исполнилось 20 лет, мы стали особенно близки, а за год до его смерти даже съехались. Я уже говорил об этом и скажу сейчас: для меня он был не только братом, но и лучшим другом. Артур был сложным человеком, как и все мы.

Э. С. Ш.: Очевидно, он был несколько сложнее, чем большинство.

Брат: Возможно. В детстве ему было очень трудно. Помимо всего прочего, он ничего не ел. У него были серьезные проблемы с питанием. Он боялся пробовать новые продукты.

Э. С. Ш.: Это была фобия?

Брат: Может быть. Понимаете, его ужасала еда. Он ел только мясо без соуса, отказывался от овощей и фруктов. Родителям приходилось подкупать его, чтобы он ел. Они давали ему 10 долларов, чтобы он хотя бы попробовал салат.

Э. С. Ш.: Вы используете слово «ужасала». Это очень сильная эмоция. Вы действительно считаете, что еда так его пугала?

Брат: Да.

Э. С. Ш.: Чего именно он боялся?

Брат: Сложно сказать. Он боялся пробовать новую еду, и я знаю, что это приводило к определенной степени стигматизации. Он с нежеланием ходил в гости к друзьям, потому что не хотел отказываться от всего, что ему предлагали на обед. Я не думаю, что он боялся быть отравленным. Просто опасался, что ему слишком не понравится вкус. Мне не кажется, что у него была паранойя.

Э. С. Ш.: Боялся ли он, что его начнут воспринимать как гибкого человека? Может, ему не хотелось отказываться от позиции «я хочу, чтобы все было так и никак иначе»?

Брат: Вряд ли. Мне кажется, он стыдился своих особенностей. Помню, как лет в 8 или 10 он со слезами на глазах прибежал к маме и сказал: «Почему я не могу есть пиццу, как другие дети? Что со мной не так?» Это был большой прорыв, когда лет в 13–14 он, получив 20 долларов от родителей, наконец попробовал ее. Артур был очень худым ребенком и сосал палец лет до шести, из-за чего его зубы выступали вперед, а еще он носил шлем и имел плохое зрение, так что ему приходилось носить очки. К тому же у него были большие трудности с общением. Он устраивал истерики в школе. По-моему, Артур не проявлял агрессии, но он срывал уроки. Он много раз пытался сбежать из школы и из дома.

Э. С. Ш.: Как он срывал занятия?

Брат: Выкрикивал обидные слова в адрес учителей.

Э. С. Ш.: Он использовал ненормативную лексику?

Брат: Я не знаю ответа на этот вопрос. Он не был абсолютным изгоем. Мне кажется, что и учителя, и одноклассники были привязаны к нему, хотя с ним нелегко было общаться. Лет в 13–14 у него появилась компания друзей. Думаю, тогда он стал увереннее в себе, но я не знаю наверняка, так ли это. Потом Артур начал заниматься спортом и избавился от очков. Ношение контактных линз стало для него большим шагом вперед. Он набрал мышечную массу и начал играть в футбол. Мне сложно говорить об этом, но ему казалось, будто он находится в моей тени. Удивительно, но за пару лет до смерти он превзошел меня, хотя изначально отставал во многих отношениях. Понимаете, я занимался спортом, хорошо учился в школе и имел много друзей, в то время как у Артура были проблемы с этим. Кроме того, он был более консервативным, чем я, в плане одежды и политики, поэтому сверстники часто не понимали, почему после 20 лет мы так сблизились. Все считали, что мы слишком разные.

Э. С. Ш.: Он был трудным ребенком?

Брат: Да, все считали его таким.

Э. С. Ш.: Называли ли его странным?

Брат: Нет. Может, так было лет до 13–14, но затем он стал весьма популярным. Он был симпатичным парнем. Проблемы с внешностью исчезли после 12 лет.

Э. С. Ш.: Вы считали его странным младшим братом, от которого были одни проблемы?

Брат: Да, в некоторой степени. Мне нравилась власть, которая была у меня над ним, но после 20 лет мы очень сблизились. То, что я сейчас вам скажу, я говорил своим близким друзьям и родственникам. Артур был человеком, с которым мне было особенно комфортно, и я чувствовал, что мы мыслим одинаково. Мы могли разговаривать обо всем. Нашим любимым совместным развлечением был «Скрэббл». Знаете, мы могли часами играть в «Скрэббл», не прерываясь. В своей предсмертной записке он попросил нас разобрать его вещи, и мы это сделали. Мы нашли множество других записок, которые он писал в предыдущие годы, когда чувствовал себя похожим образом. Мы поняли, что он и до этого совершал попытки суицида, но не был до конца уверен в их правильности. Например, он много раз надевал на голову целлофановый пакет, пытаясь убить себя, но у него ничего не вышло. Он складывал свои записки в файлы. Я храню их. В одной из них он высказывает сожаление о том, что мы не сможем вместе состариться над доской для «Скрэббла».

Э. С. Ш.: Как вы думаете, откуда у него этот негативный взгляд на жизнь? Почему он решил, что ему не суждено быть счастливым?

Брат: Очевидно, что счастье было не для него[39]. Это просто нужно принять. Конечно, его смерть была загадочной, однако во время чтения его предсмертной записки становится ясно, что он был обречен на постоянное несчастье и что самоубийство было для него единственным выходом. И он это прекрасно понимал. Однако я хочу сказать, что время от времени он относился к жизни по-разному. Мне кажется, что в нем жило несколько разных личностей. Первая планировала когда-нибудь покончить с собой, вторая хотела делать что угодно и когда угодно, потому что суицид был неизбежен, а третья принимала жизнь такой, какая она есть. Например, среди его бумаг я нашел рукописный список советов путешественникам[40]. Наша семья много ездила по миру, и мы с Артуром вместе колесили по Европе. Тот факт, что он выписал эти советы, свидетельствует о его готовности жить и получать новый опыт. Один из советов был таким: «Не нужно останавливаться в лучших отелях. Останавливайтесь в тех местах, где вы можете общаться с местными жителями, и пользуйтесь общественным транспортом, когда у вас есть такая возможность».

Э. С. Ш.: Получается, одна из сторон Артура хотела жить?

Брат: Да. У него было хорошее чувство юмора. Знаете, он был веселым парнем. Теплым и забавным человеком.

Э. С. Ш.: Считаете ли вы присутствие его темной стороны парадоксальным и сбивающим с толку?

Брат: Я бы так не сказал. Разве что в некоторых ситуациях. Вы спрашивали, откуда у него это мрачное и пессимистичное отношение к жизни. Я не знаю наверняка, но развод родителей точно был значимым событием. Это случилось, когда мне было 12, а ему 10.

Э. С. Ш.: Как это на него повлияло? Какие положительные и отрицательные уроки он вынес из этого события?

Брат: Развод повлиял на нас по-разному. Я даже не догадывался, как произошедшее сказалось на нем, пока однажды, когда нам было около 20, он не сказал: «Боже, мама так облажалась. Она развелась с отцом, и теперь она одна». Я никогда не думал об этом в таком ключе. Мне не казалось, что развод родителей – это что-то плохое. Я всегда считал, что родители – совершенно разные люди, которые поженились слишком рано. Мне казалось логичным, что они разошлись, и меня это устраивало. У меня было два дома, две комнаты, и я нормально себя чувствовал. Не знаю, может, я просто все отрицал, но я был в порядке. Однако Артуру казалось, что он потерял слишком много и что он лишился нормальной семьи. В итоге он женился, попытавшись при первой же возможности наладить свою жизнь, создав собственную семью.

Э. С. Ш.: Считаете ли вы, что развод родителей подорвал его базовое доверие к миру? Стал ли он думать, что людям нельзя доверять?

Брат: Думаю, что да. В этом есть смысл.

Э. С. Ш.: Вы помните время, когда он не был суровым и пессимистичным? Когда у него впервые появились эти чувства?

Брат: Полагаю, вы слышали о передозировке, которая произошла у него в 15 лет. Мне очень сложно ответить на этот вопрос. Может, это не так важно, но несколько недель назад я слышал историю о том, что лет в 12 Артур пошутил в классе, что он повесится на шнурке от школьных жалюзи. После смерти Артура его лучший друг признался, что Артур говорил о намерении покончить с собой с раннего детства. Очевидно, что подобные мысли появились у него рано.

Э. С. Ш.: С чем была связана попытка покончить с собой лет в 11–12?

Брат: Во-первых, когда это все-таки произошло, ему было 15, а мне 17. Мне сказали, что у него пищевое отравление и что его выпишут через пару дней. Я не помню, говорили ли мы о произошедшем, когда он вернулся домой через два дня. Через пару лет я оказался в кабинете отца и прочел адресованное ему конфиденциальное письмо. Не знаю, что побудило меня это сделать, но в нем говорилось о попытке Артура покончить с собой, и тогда я расспросил родителей о том случае.

Э. С. Ш.: После этого вы стали относиться к нему иначе?

Брат: Да, к тому моменту я уже перестал издеваться над ним. Я прекратил это делать, и после его попытки суицида я… Думаю, никто не рассказывал вам эту историю, но я расскажу ее, даже если она не так важна. В 10-м классе он уехал в лагерь на выходные, где много общался со сверстниками. Он рассказывал, что хорошо провел время, и потому необходимость вернуться в школу на следующий день показалась ему настолько ужасной, что он принял целый пузырек таблеток. В школе он чувствовал себя изгоем, и во время большой перемены ему приходилось сидеть в одиночестве и делать вид, что он читает книгу, потому что ему не с кем было общаться. Приняв таблетки, он испугался и позвонил психотерапевту, к которому ходил с восьми лет. Затем психотерапевт рассказал обо всем нашей матери. У Артура не было мысли, что он больше не хочет умереть, – он просто испугался последствий своего поступка и возможной инвалидности. Как я уже говорил, мы с ним очень сблизились в последние восемь или девять лет его жизни. Мы были очень похожи. Нам нравилось философствовать, и, как ни странно, он время от времени говорил: «Жизнь переоценена. В чем ее смысл? Зачем стараться?» Я воспринимал эти слова как философский вопрос и обычно отвечал: «Нет никаких причин жить, кроме тех, что ты придумаешь сам». На этом наш разговор часто завершался. Я действительно думал, что ему стало лучше. Он казался таким уверенным в себе и успешным. Он преуспевал в профессиональном плане: был и врачом, и юристом.

Э. С. Ш.: Вы обсуждали нигилизм как абстрактную тему?

Брат: Да.

Э. С. Ш.: Насколько вас удивила смерть Артура?

Брат: Она не была для меня совершенно неожиданной. Если бы мне позвонил Артур и сказал, что наша сестра покончила с собой, я был бы шокирован. Когда я узнал, что Артур совершил суицид, я сразу подумал: «Он все-таки это сделал». Оказалось, что он не просто так говорил на эту тему.

Э. С. Ш.: Как вы воспринимаете смерть Артура? Результатом каких факторов она была: биологических, генетических, психологических? Как вы считаете?

Брат: Конечно, я точно не знаю, но она могла быть связана с биологическими причинами. Один из врачей, лечивших брата в больнице, сказал, что депрессия Артура была одним из самых ужасающих случаев, что он видел за все время своей практики. Артур был очень ответственным. Он покончил с собой в воскресенье. В пятницу сходил на работу, а в воскресенье убил себя. Это подтверждает некоторые мои мысли.

Э. С. Ш.: Считаете ли вы, что что-то можно было предпринять? Можно ли было его спасти?

Брат: Я склонен думать, что, к сожалению, можно было.

Э. С. Ш.: Кто мог сделать это?

Брат: Я мог оставаться в непосредственной близости от него, но я уехал. За три месяца до самоубийства Артура я переехал в другой город. Ничто не предвещало беды. Мы встречались за пару недель до того, как все случилось. Еще мы виделись на Новый год. Он пришел на вечеринку домой к моему другу, и я помню, как этот друг сказал: «Надо же, у Артура все под контролем». Он пришел туда со своей прекрасной девушкой, сам был в прекрасной форме и хорошо проводил время. Мне не показалось, что ему было плохо. Кроме того, у меня были свои проблемы и заботы. Мне тоже было нелегко. Вне всяких сомнений, у меня тоже случались депрессивные эпизоды. Это стало для меня очевидным после смерти Артура. Однако я все еще здесь. Артур уже мертв, но, пока он был жив, наши жизни развивались в совершенно разных направлениях. Мы всегда делали разный выбор. Я помню Артура в колледже. Он был другим. Я с легкостью учился и сдавал экзамены на очень высокие баллы. Когда мне было 3,5 года, бабушка научила меня читать. Артур не читал до восьми лет. Казалось, он топчется на месте. Он был физически слабым и имел трудности с общением. Первая девушка появилась у него либо в выпускном классе, либо уже в колледже. Артуру приходилось учиться, учиться и еще раз учиться. Тем не менее он был членом студенческого общества, продолжал усердно трудиться и обладал впечатляющей профессиональной этикой.

Э. С. Ш.: Это напоминает мне басню о зайце и черепахе, но гораздо более сложную.

Брат. Да, в этом все и дело. Важно, что я никогда не соперничал с ним, но знал, что он соперничает со мной. Думаю, что, когда мы росли, о соревновании не могло быть и речи, потому что я был далеко впереди. Однако перед смертью Артура я часто думал о том, что это я был неудачником, в то время как он стал успешным человеком. В то же время я не чувствовал себя плохо, ведь я гордился братом – он действительно добился успеха. Я доволен своим выбором и тем, что я предпочел нетипичную жизнь.

11

Интервью с сестрой

Э. С. Ш.: С вашего позволения, я бы хотел задать вам несколько общих и несколько специфических вопросов. Начнем с общих. Что, по вашему мнению, произошло? Почему ваш брат покончил с собой? Что вы можете рассказать о нем?

Сестра: Я сестра Артура[41]. Вы знаете, что Артур совершил суицид. Отвечая на вопрос о том, почему это произошло, я могу сказать, что он страдал всю свою жизнь. Он постоянно испытывал боль, и, хотя всем нам казалось, что мы его понимаем, на самом деле никто из нас не мог понять его, потому что у нас не было суицидальных наклонностей. Он все время находился в поиске того, что сделает его счастливее и поможет почувствовать себя лучше. Он пробовал разные вещи. Сначала Артур поступил в медицинскую школу, но затем понял, что это не приносит ему радости. После этого он поступил на юридический факультет в надежде, что там ему будет лучше. Он был холост и встречался с девушками, а затем женился и развелся, так и не став счастливым. Всю свою жизнь он стремился найти то, что поможет ему почувствовать себя лучше. Попробовав брак, успешную карьеру, крепкую дружбу – другими словами, все, что должно было сделать его счастливее, – он понял, что все эти вещи не облегчают его боль. Думаю, тогда он отчаялся и понял, что уже не может это выносить. В своих записках он сказал, что гвозди пронзали каждый сантиметр его тела изо дня в день. Никто не смог бы это терпеть, в том числе и он. Я думаю, он вряд ли хотел умереть. Просто он больше не мог страдать, но в то же время и не представлял, что жизнь без страданий возможна. Для него самоубийство было единственным способом избавиться от боли, мучившей его на протяжении стольких лет.

Э. С. Ш.: Вы говорите, что Артур был таким с детства. Как вы можете объяснить это?

Сестра: Я думаю, что всему виной химические вещества, а не какая-то ситуация. Дело было в химическом составе его тела. После его смерти нам стало известно о том, что Артур знал всю свою жизнь. По словам его лучшего друга, семилетний Артур однажды сказал: «Когда-нибудь я покончу с собой». Обычно дети не говорят и даже не задумываются о таком.

Э. С. Ш.: Кто-нибудь из других ваших родственников покончил с собой?

Сестра: Нет, насколько мне известно. Если кто-то и совершил самоубийство, то это было в далеком прошлом.

Э. С. Ш.: Мне хочется использовать слово «дисфорический»: негативный, печальный, все отрицающий, пессимистический. Когда вы заметили эти черты в своем брате?

Сестра: Знаете, мы ни о чем не догадывались. Люди иногда расстраиваются и впадают в депрессию. Они сталкиваются с проблемами, огорчаются и устают – это нормально. Поэтому мы ни о чем не подозревали. Артур попытался покончить с собой, когда ему было 15, а мне 12. Я ничего не знала. Никто ничего не знал. Бабушка и дедушка тоже ни о чем не догадывались.

Э. С. Ш.: Как вы в итоге обо всем узнали?

Сестра: Когда мне было 23 года, я вернулась домой перед поступлением в магистратуру. Я рассталась с парнем, переехала в дом своего детства и поселилась в большой комнате, где раньше жил Артур. Мне пришлось разбирать его вещи и носить коробки в другие комнаты. В одной из коробок был его школьный выпускной альбом. Я просто хотела посмотреть старые фотографии брата и весело провести время, но, когда я открыла альбом, из него выпало письмо, которое Артур написал сам себе в выпускном классе. Он написал его на большой перемене. Оно начиналось так: «Я снова сижу на большой перемене, и мне нечего делать». В нем Артур говорит о своей ненависти к миру и к жизни, о депрессии и о том, что на каждой большой перемене он сидит на полу в одиночестве, пишет письма и делает вид, что ему есть чем заняться, чтобы не выглядеть брошенным. В том письме чувствовалось его отчаяние, и это было ужасно. Я ничего об этом не знала, хотя мы с Артуром были очень близки. У нас было правило пяти звонков, согласно которому я могла звонить ему не больше пяти раз в день. Да, мы много общались. Несмотря на нашу близость, я ничего об этом не знала и, даже прочитав о его депрессии в письме, не догадалась, что происходило на самом деле. Мама рассказала мне о попытке Артура покончить с собой в 15 лет. Вскоре после этого я подошла к брату – как я уже говорила, мы были очень близки – и что-то сказала ему. Он во всем признался и после этого начал рассказывать мне о своей депрессии. До этого он казался мне нормальным старшим братом, очень веселым. Где бы мы ни были, он всех смешил, и все думали, что он очень умен. Он много работал над собой. У него не было врожденных талантов, и ему приходилось работать не покладая рук, чтобы хорошо учиться в медицинской школе. Он прилагал много усилий и всегда был одним из лучших. Я считала его потрясающим парнем и ни о чем не догадывалась, пока то письмо не выпало из выпускного альбома. С тех пор он стал обо всем мне рассказывать. Он признался, что находился в депрессии и ему было очень трудно.

Э. С. Ш.: Он рассказал вам, чем была вызвана его боль?

Сестра: Он сказал, что конкретной причины не было.

Э. С. Ш.: Что лежало в основе его боли?

Сестра: Она ни с чем не была связана, это была просто боль. Как вы сказали, это была дисфория: ощущение невыносимой боли и тоски, недостаток счастья, отсутствие удовольствия. Вряд ли боль была связана с тем, что он думал: «У меня нет друзей, но если они появятся, то я буду счастлив и перестану испытывать боль», «Я всегда хотел жениться, поэтому, если я создам семью, я буду счастлив» или «Если я построю успешную карьеру, все будет хорошо». Наверное, сначала Артур действительно думал, что, получив все эти вещи, он почувствует себя лучше, но я – не он, поэтому мне сложно сказать. Получая все эти вещи одну за другой, он понимал, что боль не утихает и он не становится счастливее. Он не испытывал радости.

Э. С. Ш.: Он говорил вам, что чувствует себя никчемным?

Сестра: Нет, но ему казалось, что он недостаточно успешен в работе. Работая врачом, он боялся поставить под угрозу чью-то жизнь, хотя коллеги и говорили, что он прекрасно справлялся. Это была единственная сфера, в которой он считал себя никчемным, пусть и не был таковым. Что касается человеческих качеств, то он не считал себя плохим человеком. Мы разговаривали с ним о депрессии и его чувствах, и я спрашивала, чем я могу помочь. Мне кажется, если вы видите, что у человека суицидальные наклонности, нужно попытаться помочь ему. Когда ему хотелось покончить с собой, я разговаривала с ним и спрашивала, есть ли у него план. Он отвечал, что знал слишком много, так как изучал психиатрию.

Э. С. Ш.: Получается, он просил вас оставить его в покое?

Сестра: Да, но без злобы. Он говорил: «Послушай, никто не может мне помочь. Если ты хочешь проверить, собираюсь ли я покончить с собой, и поместить меня куда-нибудь, то у тебя ничего не выйдет. Не выйдет, потому что я слишком умен для этого. Если ты попробуешь упечь меня куда-нибудь, я просто рассержусь на тебя, потому что мне никто не поможет. Я знаю, что нужно сказать и что они хотят услышать. Меня отпустят, и ничего не изменится, кроме того, что я буду зол на тебя за твой поступок».

Э. С. Ш.: Вы были удивлены, когда он все же покончил с собой?

Сестра: Да. Я узнала об этом ужасным образом. Я была дома и собиралась на день рождения своей хорошей подруги. Мне позвонили из полиции и сказали: «Вы дома? Никуда не уходите, нам нужно с вами поговорить». В тот момент я даже не подумала об Артуре. Я думала, что со мной хотят поговорить по поводу сумасшедшей девушки, которая была влюблена в моего парня. Она преследовала меня, звонила мне и перерезала телефонные провода. Из-за того, что она делала все эти безумные вещи, я думала, что звонок был связан с ней. Я испугалась за свою жизнь и засомневалась в своей безопасности. Я заперла все двери, а затем мой парень, с которым мы позднее обручились, сказал: «Ты уверена, что тебе действительно звонили из полиции? Нужно в этом удостовериться, потому что если это она звонила тебе и сказала оставаться дома, то, боюсь, она может прийти к тебе и что-нибудь сделать. Она знает, где ты живешь. Ты должна позвонить в полицию и уточнить, действительно ли тебе звонили оттуда. Вдруг она выдала себя за сотрудницу полиции и попросила тебя никуда не уходить?» Я позвонила в полицию и очень долго ждала на линии. За это время ко мне успела прийти лучшая подруга, потому что она тоже боялась, что та сумасшедшая что-нибудь со мной сделает. Она пришла, чтобы меня успокоить и поддержать. Я оставалась на линии около получаса, пока оператор не спросил меня: «Вы знаете человека, который живет на Пайн-роуд?» Больше мне ничего не сказали. У меня ноги подкосились, и я сказала подруге, что мой брат покончил с собой. Оператор ничего мне не сказал, но я знала, что Артур совершил самоубийство. Я сразу это поняла.

Э. С. Ш.: Сейчас вы считаете, что он был обречен?

Сестра: Да, я действительно так считаю. После смерти Артура мой старший брат и лучший друг Артура стали часто рассуждать о том, что мы могли сделать. Это сводит меня с ума.

Э. С. Ш.: Что они предлагали?

Сестра: Ничего особенного. Друг жил с Артуром около полугода, и, когда они разъехались, Артур покончил с собой. Поэтому сейчас он жалеет, что уехал. Это только одно из «если бы». Я в это не верю. Ранее вы спрашивали меня, считаю ли я, что суицид был неизбежен. Думаю, что да, поскольку мы все попробовали много разных способов. Артур ходил на психотерапию и принимал множество препаратов. Как говорил Артур, его друг однажды «настучал» на него: много лет назад, когда он узнал о намерении Артура покончить с собой, он позвонил своему отцу и спросил, что делать. Они сообщили в медицинскую школу, где учился Артур, так как хотели ему помочь, но Артур прервал общение с другом на несколько месяцев, сказав ему: «Как ты мог так поступить со мной? Ты мне ничем не помог». Мне кажется, эффект от любой нашей помощи был бы временным, потому что его внутренняя боль была настолько сильна, что ему казалось, будто в его тело ежесекундно вбивают гвозди.

Э. С. Ш.: Это его слова?

Сестра: Да, это было сказано в записке.

Э. С. Ш.: Он несколько лет ходил к психотерапевту. Что вы об этом думаете? Психотерапевт ему помогал?

Сестра: Я не знаю. Многие члены нашей семьи считают, что он сделал недостаточно. Возможно, Артур сам много лет не осознавал, что он чувствует. Мне тяжело об этом говорить, но я не представляю, что можно было сделать, чтобы помочь ему. Не знаю, можно ли было предпринять больше, чем мы и так предприняли. Полагаю, мы сделали немало, если он начал говорить о самоубийстве в семь лет, а в итоге дожил до 33. Возможно, если бы не наша помощь, то он бы покончил собой лет в 10, 15 или 20, однако он прожил гораздо больше, и я думаю, что это отчасти связано с принятыми нами мерами, психотерапией и препаратами. Все это продлило ему жизнь. Однако ближе к концу его жизни один из психиатров сказал, что Артур относится к небольшому числу людей, которым препараты не помогают. Большинству людей становится лучше после первого назначенного лекарства, некоторым приходится пробовать несколько, а единицам не помогает ничего.

Э. С. Ш.: Пожалуйста, расскажите мне о двух женщинах Артура: жене и девушке.

Сестра: Хорошо, начнем с жены. Они поженились, когда Артуру было 24 года. Все случилось очень быстро. Они встречались меньше года, затем поженились, а через три года развелись. Артур говорил, что они постоянно ссорились, даже перед свадьбой и во время медового месяца. Думаю, Артур любил ее, но он всегда искал человека, который сделает его счастливым. Он точно был семьянином и всегда хотел создать семью. В глубине души он считал, что это могло изменить его жизнь. Первое время Артур был счастлив в отношениях с ней, однако позднее он понял, что, вопреки его ожиданиям, брак не избавит его от боли. Мне кажется, их брак не был счастливым.

Э. С. Ш.: Как вы считаете, у него был идеальный образ семьи? Вы предполагали, что все закончится именно так?

Сестра: Нет, я об этом не догадывалась. Я думала, что у них все замечательно, и была рада за них. Он выглядел по уши влюбленным, и это заметно на фотографиях со свадьбы. Однако мне всегда казалось, что в Артуре живет два человека. Первый хотел стать врачом, жениться, работать, иметь детей и смотреть в будущее. Второй словно говорил: «Мне больно, я не выдержу, я должен убить себя, мне больно, я не выдержу, я должен убить себя». Это действительно были разные люди, потому что в день своей смерти он обедал с отцом и попросил у него денег в долг. Он сказал: «Пап, мне нужно заплатить налоги, но у меня осталось мало денег. Ты не мог бы одолжить мне 500 долларов, чтобы я дотянул до конца месяца?» Отец ответил, что он приедет домой, выпишет чек и отправит его почтой. Артур никого не хотел обмануть. Он бы ни за что на свете не обманул папу. Я думаю, что в глубине души он хотел жить дальше.

Э. С. Ш.: Получается, одна сторона Артура не общалась со второй?

Сестра: Я не знаю. Мне кажется, что у него было две стороны, и они обе были для него одинаково важны. Он хотел жить. Я не верю, что он хотел умереть. Он хотел жить, однако не мог и дальше испытывать постоянную боль. У Артура была видеокамера его друга, и, когда они встретились в последний раз, он сказал, что вернет ее на неделе. Опять же, Артур точно не лгал ему. Он имел в виду, что вернет камеру через пару дней во время их следующей встречи, то есть он намеревался встретиться с другом и вложить деньги отца в арендную плату, но в один момент осознал, что просто не может дальше терпеть боль.

Э. С. Ш.: Пожалуйста, расскажите о его девушке.

Сестра: Она была влюблена в него. Она действительно любила его, и я думаю, что между ними было нечто особенное, но депрессия Артура разрушила их отношения. Она всегда была рядом и делала все возможное. Даже после расставания она оставалась рядом и была готова помочь. Мне кажется, что, думая о своей жизни и будущем, она понимала, что не готова погрузиться в проблемы Артура с головой до конца своих дней. Тем не менее это не она разорвала их отношения. Артур расстался с ней. Он бросал ее время от времени. Думаю, это был замкнутый круг: он хотел счастья, испытывал его, потом понимал, что не может быть счастливым, потом снова был счастлив. В итоге все переставало приносить ему радость. Он то воссоединялся со своей девушкой, то расставался с ней. Вечером перед самоубийством он звонил ей. К тому моменту они были не вместе более года, но я думаю, что если бы все наладилось и Артур вышел из депрессии, то она бы вышла за него замуж. Я знаю, что она всегда его очень любила. В одной из записок он написал что-то вроде: «Не расстраивайся, ведь даже если бы мы сошлись, это бы меня не спасло. Через несколько недель или месяцев я бы снова стал несчастен, снова причинил бы тебе боль, снова расстался бы с тобой и пережил бы все заново». В глубине души он все понимал. Он хотел воссоединиться с возлюбленной и думал, что это его спасет, но в то же время понимал, что все повторится: они опять расстанутся, и он будет несчастен.

Э. С. Ш.: Расскажите о себе. На каком жизненном этапе вы находитесь и каким видите свое будущее?

Сестра: Мне недавно исполнилось 30. Я окончила магистратуру по направлению «социальная работа» и работаю в основном с пожилыми людьми, делая все возможное, чтобы помочь им. Я обожаю свою работу, она чудесная. У меня есть прекрасный жених, замечательные друзья и родственники. У меня есть все, но я очень скучаю по брату. Я считала его одним из лучших своих друзей, и он был великолепен. Мне кажется, что я не все понимаю. Мы были очень близки, и каждый раз, когда мне нужно было принять важное решение, я всегда считалась с его мнением. Для меня он был одновременно кем-то вроде отца и лучшего друга. Он рассказывал мне о друзьях и девушках, и мы всегда помогали друг другу и говорили обо всем на свете. Однако в последние 1,5 года своей жизни он отстранился. Артур говорил, что он очень устает и что из-за плотного графика у него ни на что нет времени. Иногда он признавался, что находился в депрессии и что у него был плохой день. В последние 1,5 года он мало присутствовал в моей жизни. Я объясняю это тем, что он вел самостоятельную жизнь и практически не участвовал в жизни семьи. Пока он был жив, я звонила ему и плакала. Говорила, что скучаю и хочу встретиться. Спрашивала, могу ли я приехать. Я плакала, когда он еще был жив, поэтому сейчас часть меня не верит, что он умер. Я привыкла, что он одновременно рядом и далеко. Мне кажется, что он просто учится, работает или спит дома, не желая общаться. Однако в глубине души я испытываю сильную боль и очень по нему скучаю. Это сложно описать словами. Мне тяжело осознавать, что мой брат мертв и мы больше никогда не поговорим. Это навсегда.

12

Консультация доктора Джона Т. Мальцбергера

Джон Т. Мальцбергер родился в семье фермеров на юго-западе Техаса в 1933 году. В 1955 году он окончил Принстонский университет, а четыре года спустя – Гарвардскую медицинскую школу. Он обучался психиатрии в Массачусетском центре психического здоровья под руководством Элвина Семрада, прошел обучение психоанализу в Бостонском психоаналитическом институте и более 40 лет преподавал студентам-медикам и резидентам. Он был президентом Американской ассоциации суицидологии и секретарем комитета Американского фонда профилактики суицида. В Гарвардской медицинской школе он был доцентом психиатрии.

Мальцбергер написал множество статей и книг, в том числе «Риск суицида: формулировка клинического суждения» (1986), «Оценка риска и прогнозирование суицида» (1992) и «Лечение суицидально настроенных людей» (1994)[42].

В Книге Судей Изралиевых можно прочитать о древнем военачальнике Сисаре, который никак не мог получить преимущество в бою. Как он ни старался, он оказывался не на той стороне. Бог был против него, и он был обречен на гибель еще до начала сражения (Сисара умер, когда Иаиль вогнала ему в висок кол от шатра). Пророчица Девора спела о нем:

Звезды с небес сражались,

с путей своих сражались с Сисарою[43].

Древние астрологи считали, что судьбы людей и народов предопределены звездами, и мы продолжаем слышать отголоски этой метафоры в выражении «звезды сошлись». На людей и их поступки звезды могут оказывать пагубное влияние. В нескольких местах этой книги профессор Шнейдман говорит, что молодой мужчина по имени Артур был обречен. Как проклятый Орест, бежавший от фурий по суше и морю, протагонист книги, молодой врач-адвокат Артур, был гоним невыносимыми душевными муками. Как он ни пытался, у него не получалось скрыться от них, и в итоге он покончил с собой от отчаяния. Древние люди распознавали тех, кто был обречен на гибель, и называли их проклятыми богами, преследуемыми фуриями, или, уже позднее, одержимыми демонами. Не так давно психоаналитикам стало известно об опасных интроекциях, завладевающих умами склонных к суициду людей. Сегодня люди обвиняют во всем биологию. Близкие Артура заметили, что его неумолимое движение к самоубийству началось еще в детстве. Психотерапия, препараты, работа, удовольствия, радость – ничто не помогало ему сойти с этого пути. Множество биологических факторов, словно хор Софокла, привели к трагичному финалу.

Конечно, в долгосрочной перспективе всех нас убивают биологические нарушения – болезни сердца, легких, кишечника и других органов. Нарушения биологии мозга, несомненно, играют важную роль в некоторых смертях, в том числе наступивших в результате самоубийства. Однако неправильные нейронные связи в мозге или неполадки в системах нейромедиаторов не являются непосредственной причиной самоубийства, хотя и играют в нем второстепенную – и весьма важную – роль. Непосредственной причиной самоубийства Артура была постоянная боль, которую ничто не могло облегчить. В таких случаях, если помощь не приходит, отчаявшийся страдалец обращается к смерти как к единственному способу положить конец страданиям. Шнейдман для описания этого чувства использует термин «психоболь».

Если сильная, непрекращающаяся, рецидивирующая боль была проклятьем Артура, которое в итоге его погубило, что было источником этой боли? Какие причины ее возникновения можно выделить?

ТО, ЧТО С АРТУРОМ НЕ ВСЕ БЫЛО В ПОРЯДКЕ, ЗАМЕТИЛИ ЕЩЕ В РАННЕМ ДЕТСТВЕ. МАТЬ И ПСИХОТЕРАПЕВТ, РАБОТАВШИЙ С МАЛЕНЬКИМ АРТУРОМ, ОПИСЫВАЮТ НЕКОНТРОЛИРУЕМЫЕ ПРИСТУПЫ ГНЕВА И ЭМОЦИОНАЛЬНЫЕ БУРИ, КОТОРЫЕ НАЧАЛИСЬ В ДВА ГОДА.

Мальчик бегал по дому с бейсбольной битой и крушил вещи. Он кусался, пинался и кричал. Казалось, что его невозможно успокоить. Кроме того, у Артура была задержка речевого развития. Он сбил очки с воспитательницы в детском саду, плохо вел себя в школе и срывал уроки. К третьему классу он стал «совершенно ужасным». У него появились особенности питания и пищевая непереносимость, а позднее выяснилось, что он не мог нормально воспринимать информацию на слух. С работой его мозга что-то явно было не так, и мы знаем, что дети с социальными трудностями особенно подвержены серьезным психическим заболеваниям, включая шизофрению, в подростковом и раннем взрослом возрасте.

Известно, что мозг людей с суицидальной депрессией отличается от мозга здоровых людей, и эти различия можно увидеть с помощью магнитно-резонансной томографии. Однако причины мозговых аномалий в раннем детстве, которые позднее способствуют развитию аффективных расстройств (и совершению суицида), неясны. Скорее всего, во всем виноваты генетические факторы. Известно, что мать Артура и ее родственники тоже страдали депрессией. Мозгоповреждающее воздействие тяжелых родов и вирусных инфекций во время беременности продолжает изучаться, а потому этот фактор тоже нельзя исключать: аноксия в процессе родов может привести к проблемам в будущем.

Какой бы ни была биологическая причина, наш пациент был рожден с мозгом, предрасположенным к чрезмерному возбуждению и эмоциональным крайностям, особенно к приступам гнева, из-за которых ему было сложно выстраивать отношения с матерью и учителями. В отличие от других детей, ему не становилось легче, когда его утешали взрослые. Он не принимал помощь. Каким бы милым и обаятельным Артур иногда ни был, все считали его отталкивающим. Он в буквальном смысле сводил мать с ума, а учителя хотели выгнать его из класса и поскорее отправить домой.

Многие дети рождаются раздражительными и нервными, но при благоприятных обстоятельствах учатся контролировать свое настроение и успокаиваться. В некотором смысле все дети должны научиться решать эту задачу, чтобы стать успешными взрослыми, так как они подвержены тревогам и чрезмерным эмоциям. При нормальном развитии ребенок реагирует на успокаивающие действия со стороны взрослых и учится успокаиваться самостоятельно. Однако для успешного развития такого рода требуется, чтобы взрослые в окружении ребенка обладали способностью и желанием помогать малышу овладевать собой и своими эмоциональными всплесками. Не каждому ребенку везет в этом плане. Довольно часто у буйных и беспокойных детей родители имеют такой же темперамент, и это не позволяет им наладить связь. Детский темперамент Артура был бурным. Он с трудом привязывался к взрослым и совершал много поступков, которые расстраивали окружающих и мешали им утешить его. Он был трудным ребенком, который в некоторой степени лишил себя необходимой помощи извне.

Хотя мозг младенцев и детей удивительно пластичен и способен к адаптации, его возможности все-таки ограничены. Возможно, базовая неврологическая организация Артура была слишком чувствительной, чтобы он мог воспользоваться тем, что ему предлагали.

В подростковом возрасте вспышки гнева и истерики Артура стали направлены не на внешний мир, а на самого себя. В детстве Артур злился на мать из-за того, что она не давала ему всего, что он хотел. Став взрослым, он корил себя за несовершенство и отвергал не только других людей за то, что не получал от них желаемого утешения, но и себя. Иначе говоря, он впал в депрессию. Более того, его депрессия имела ярко выраженную нарциссическую окраску. Можно сказать, что его девизом было выражение «все или ничего». Ни одна женщина не была достаточно красива или хороша, чтобы соответствовать его представлениям об идеале. Лишенный совершенства, Артур был несчастен.

Трагедия этой истории очевидна: Артур всю жизнь искал извне то, что избавит его от невыносимых чувств, однако быть приемлемым не значит быть совершенным. В детстве он устраивал истерики и отвергал мать, потому что она не помогала ему справиться с дистрессом (возможно, она не могла этого сделать). Повзрослев, он таким же образом вел себя с женой, девушкой и другими людьми. Дружба с другим мужчиной казалась ему недостаточно крепкой. Работа не могла облегчить его боль, хотя он прилагал много усилий, чтобы преуспеть в профессии. Психотерапия, по-видимому, помогала ему в разные жизненные периоды, но ее оказалось мало, чтобы добиться значительного эффекта.

Артур так и не смог достичь важной задачи развития, которая заключается в принятии жизненных ограничений. Полное спокойствие возможно в младенчестве, однако во взрослом возрасте оно недостижимо.

Чтобы взрослая жизнь была успешной, человек должен раз за разом разочаровываться, иногда выбирать меньшее из двух зол и ценить то, что имеет.

Зрелый человек испытывает пассивные страдания, не чувствуя ненависти к жизни или своему телу. Болезненные разочарования, которых нельзя избежать, нужно научиться принимать.

Артур так и не усвоил эту печальную истину, хотя она очень важна. Тощий и неуклюжий мальчик должен принять факт, что ему не стать великим спортсменом. Человек, переживший слишком много потерь и потерявший здоровье в старости, должен смириться с тем, что жизнь так устроена, поскольку иначе он впадет в бесплодную нарциссическую ярость и депрессию. Способность отказаться от представления о себе как о всемогущем и безупречном человеке необходима для сдерживания депрессии. То же самое можно сказать о способности прощать других за их ошибки и любить их, несмотря на недостатки. Люди, которые имеют крайне амбивалентные отношения с окружающими и чья самооценка слишком сильно зависит от высоких показателей, особенно уязвимы. Артур был именно таким человеком.

Артур пробовал психофармацевтику. Известно, что он отказался от нее как от источника помощи в последние месяцы жизни, хотя психофармацевтические средства точно не были исчерпаны. Например, он не пробовал ингибиторы моноаминоксидазы. Также неясно, принимал ли он венлафаксин («Эффексор»), флуоксетин («Прозак») и циталопрам («Селекса») в достаточных дозах и достаточно долго. Если он не переносил соли лития, он мог попробовать другие стабилизаторы настроения. Возможно, электросудорожная терапия изменила бы ситуацию, однако я не думаю, что она помогла бы решить проблему навсегда. Некоторые специалисты выступают за нейрохирургический подход, однако я знаю пациентов, которые предпочли бы суицид операции, несмотря на хорошие прогнозы. Кроме того, насколько мне известно, некоторые врачи придерживаются такой же точки зрения. Подобные операции сложно организовать в США, но в Канаде и Великобритании это возможно. Следует отметить, что они не превращают людей в лоботомированных «овощей». Возможно, Артур согласился бы на операцию, если бы ему ее предложили. В какой-то момент он сказал, что готов к электросудорожной терапии.

УЧИТЫВАЯ ТЕМПЕРАМЕНТ АРТУРА, Я ПОДОЗРЕВАЮ, ЧТО ЕГО БЫЛО БЫ СЛОЖНО ЛЕЧИТЬ ПРЕПАРАТАМИ. ОН БЫСТРО ОТ НИХ ОТКАЗЫВАЛСЯ И НЕ МЕНЯЛ СВОЕГО РЕШЕНИЯ.

С психотерапией тоже возникли бы трудности, потому что озлобленный ребенок с бейсбольной битой, который дрался и кусался, всегда был на заднем плане. В какой-то момент Артур возненавидел бы своего психотерапевта за то, что тот не помогает ему облегчить боль. Если бы ненависть Артура была скрытой, психотерапевт мог бы согласиться на преждевременное завершение лечения. Судя по результатам лечения, описанного в протоколах, Артур так и не смирился со своей нарциссической яростью. Образно говоря, ни один врач не смог бы пройти путь вместе с Артуром, если бы не был готов держаться за своего пациента в течение долгого времени. К тому же сложно предположить, согласился бы Артур на более интенсивное лечение или ответил категоричным отказом.

Мой опыт работы с такими пациентами, как Артур, свидетельствует о недостаточно высокой эффективности терапии, при которой один человек отвечает за назначение препаратов, а второй проводит психотерапию. В терапевтическом трио может потеряться то, что осталось бы на виду в дуэте. Я не вижу в протоколах ничего свидетельствующего о том, что разделенное лечение в итоге привело к суициду, однако в некоторых ситуациях оно действительно становится одним из главных факторов.

13

Интервью с другом

Э. С. Ш.: Артур называл вас своим лучшим другом. Расскажите немного о себе.

Друг: Я не женат, но у меня есть девушка. Я получил МВА[44] и работаю в сфере маркетинга.

Э. С. Ш.: Теперь расскажите об Артуре, пожалуйста. Где вы встретились и как долго были знакомы? Каким он был человеком?

Друг: Мы познакомились в летнем лагере. Первые пару лет мы дружили, но не были очень близки. Позднее мы поступили в один колледж. Я там никого не знал, поэтому однажды позвонил Артуру и сказал: «Я к тебе еду. Давай сходим куда-нибудь». После этого мы быстро сблизились. Помню, мы оба переживали значительные жизненные изменения. Именно в тот период между нами сформировалась настоящая эмоциональная связь. Она становилась все крепче и крепче, и во время разговора лет 10 назад мы признали, что являемся лучшими друзьями. Мне было с ним комфортно. Это сложно объяснить. Ты можешь делать перед этим человеком что угодно, а он – перед тобой. Мы оба это чувствовали. Я приехал сюда сразу после колледжа, поэтому мы с Артуром всегда были рядом. Мне сложно описать его. Во многих отношениях он был уникальным и очень талантливым, приятным и легким в общении человеком. Все мои друзья любили его. Будучи жестким и упрямым, он вступал в споры, но делал это ненавязчиво и без угроз. Он был классным парнем. Действительно был. Он был веселым и любил куда-нибудь ходить – в колледже, по крайней мере. Позднее, когда его депрессия усугубилась, он перестал часто развлекаться вне дома, но я продолжал его приглашать. Мне стало известно о его депрессии лет пять назад. Он был женат, а затем развелся. Я всегда его спрашивал: «Как тебе семейная жизнь?» А он отвечал: «Нормально, но брак – это тяжело». Однажды мы с Артуром ехали в машине, и вдруг он заставил меня свернуть на обочину. Он расплакался и признался, что его семейная жизнь кошмарна. Он всегда говорил: «Брак – это очень ответственное дело, и я не справляюсь». Ему было стыдно признаваться мне в семейных трудностях, потому что он чувствовал себя неудачником. Затем, когда Артур все же смог поделиться тем, насколько плохи были его отношения с женой, он впервые сказал, что находится в депрессии. Я даже не догадывался, насколько она сильна. Тогда мне не было известно об инциденте, который произошел, когда ему было 15. Я узнал об этом лет пять назад. После этого наши отношения вышли на другой уровень, и мы продолжили говорить обо всем. Мне бы хотелось подробнее обсудить то, каким был Артур.

Э. С. Ш.: В его поведении были странные особенности?

Друг: Да.

Э. С. Ш.: Психотический элемент?

Друг: Думаю, не психотический, а невротический.

Э. С. Ш.: Он вел себя так, будто реагирует на голоса?

Друг: Нет, он никогда не был в состоянии психоза. Он реагировал на импульсы. Я не думал об этом тогда и принимал Артура таким, какой он есть. Он был чудаком, но не сумасшедшим. Между этими словами есть разница. Мне казалось, что Артур уникален, и я воспринимал его как странного, классного, дикого парня, потому что он вел себя таким образом. Временами он проявлял социальную неловкость, но в большинстве случаев он был очарователен. Он был рад работать врачом. И быть адвокатом ему тоже нравилось. Думаю, у него это хорошо получалось, потому что он был сострадательным. Каким-то образом у него все получалось, хотя у него и бывали дисциплинарные проблемы. Начальники называли его спорщиком. Таким уж был Артур. Ему хотелось знать, почему система устроена таким образом и почему они должны делать так, а не иначе. Он попадал в неприятности, потому что его никак нельзя было назвать конформистом. Тем не менее я не думаю, что он творил что-то странное с пациентами. Он относился к ним с особой заботой и вниманием. В этом и заключается присущая ему двойственность. Он принимал кое-что помимо антидепрессантов. Однажды вечером – я никогда не препятствовал, если он хотел что-то сделать, – он взял в больнице какой-то препарат и вколол его себе. Думаю, это был петидин или что-то вроде него, я точно не знаю. Что я мог сделать? Я просто был рядом с ним, зная, что ему больше не с кем поговорить.

Э. С. Ш.: Как вы считаете, он нуждался в людях?

Друг: Он одновременно очень нуждался в них и говорил, что ему вообще никто не нужен.

Э. С. Ш.: То же самое можно сказать о потребности в автономии?

Друг: Да. Бывало, он звонил мне, плакал в трубку и просил приехать. Однако чаще я спрашивал его: «Ты хочешь, чтобы я приехал?» И только тогда он говорил: «Да, было бы здорово». Он не хотел постоянно просить меня об этом, ему было неловко. Я говорил: «Артур, я хочу приехать». На что он отвечал: «Конечно, я буду рад. Мне сейчас нужна компания».

Э. С. Ш.: Позвольте мне задать более конкретные вопросы. Что именно было не так с его браком? Расскажите об этом.

Друг: Они с женой постоянно ругались. Мне кажется, они обручились уже через восемь недель после знакомства. Артуру всегда хотелось жениться и иметь определенные вещи в жизни, так что он просто поспешил. Не успел узнать ее достаточно хорошо.

Э. С. Ш.: Для чего он это сделал?

Друг: Думаю, он осознавал, что погружается в тяжелую депрессию, и надеялся, что брак поможет этого избежать. Он думал, что после свадьбы все будет не так плохо. По-моему, он поступил в медицинскую школу сразу после колледжа. Его отец был врачом, и Артуру казалось, что ему необходимо иметь ответственную работу и быть взрослым. Рассуждая о своих отношениях, Артур говорил, что он недостаточно знал ее и понимал, что у нее есть свои проблемы – из-за этого они не могли нормально общаться. Понимаете, большинство проблем было связано с коммуникацией. Я мало встречался с ними как с парой, потому что, когда их отношения ухудшились, Артур не хотел ходить на встречи вместе с ней. Мы виделись в городе один на один, или он приглашал меня в гости, когда жены не было дома. По этой причине я почти ничего не видел и не знал, как обстоят дела в их отношениях. Оглядываясь назад, я могу предположить, что клиническая депрессия Артура сыграла важную роль в их расставании.

Э. С. Ш.: Что вы подразумеваете под словами «клиническая депрессия»?

Друг: Клиническая депрессия? При ней нарушается химический состав мозга, и она, насколько мне известно, лечится препаратами. Клиническая депрессия – это нечто органическое и генетическое, заболевание, которое нужно лечить, словно рак. Это не ситуационная депрессия. Артур говорил, что это – его проклятие. Получается, на нем было проклятье клинической депрессии.

Э. С. Ш.: Она была генетической?

Друг: Да. Он настолько четко осознавал свое положение, что меня это пугало. Осознанность и клиническая депрессия – страшное сочетание.

Э. С. Ш.: Что за демоны были в его голове? С чем была связана настолько сильная боль?

Друг: Иногда, когда Артуру становилось лучше, я спрашивал его: «Почему ты несчастлив? Как ощущается твоя боль? В чем ее причина?» Он отвечал: «Жизнь для меня не имеет ценности, она скучна. Я не вижу смысла жить». Он говорил общие философские, теоретические вещи, например: «Я не понимаю, в чем смысл жизни». После этого мы всегда говорили о том, что у него в данный момент нет серьезных отношений, которые всегда имели для него большое значение. Я думаю, что более глобальные проблемы скрывались глубоко внутри него. Когда мы говорили на эту тему, он вздыхал и говорил: «Мне постоянно скучно. Я не знаю, что мне делать».

Э. С. Ш.: Как вы на это реагировали? Вы воспринимали это как призыв к тому, чтобы вернуть его к жизни, подбодрить и так далее?

Друг: Я пытался воспринимать это так, однако по тому, как он это говорил, мне было ясно, что исправить ситуацию будет сложно. Он говорил о том, чего я не мог понять. Трудно спорить на тему смысла жизни. Иногда недостаточно возразить с помощью А, В, С и D. Вы говорите, что можно завести детей, стать профессионалом и так далее, а человек отвечает: «Ну, это ничего для меня не значит». Я воспринимал такие слова как сдвиг парадигмы. Когда он начинал говорить так со мной, я напоминал себе, что Артур живет в другой реальности. Я был рядом с ним, но не был способен на многое без профессиональной помощи.

Э. С. Ш.: Считаете ли вы, что он родился пессимистом?

Друг: Нет, я так не считаю, потому что в колледже он изменился. Он пребывал в радостном возбуждении и стал совсем другим. Он с нетерпением ждал мероприятий, любил выходить из дома и хотел строить отношения. Мы вместе сплавлялись по реке. Перед поездкой в выходные он находился в предвкушении, а потом долго вспоминал ее. Артур был настроен оптимистично, но, поскольку он погрузился в пессимизм, который был побочным продуктом его внутренних проблем, он изменился. Хотя я говорю, что он стал другим, мне было сложно объективно оценить его состояние: мы проводили вместе очень много времени. Мы были лучшими друзьями не только в эмоциональном и психологическом, но и в практическом смысле, потому что мы все время тусовались вместе. Когда видишься с человеком так часто, сложно сделать шаг назад и сказать: «Вот А, а вот В». Оглядываясь назад, я могу сказать, что последние два месяца были для него особенно тяжелыми.

Э. С. Ш.: Вы описываете человека, чье представление о мире было постоянно искажено пессимистическим, дисфорическим, мрачным образом. Вы говорите, что это началось после колледжа? Что, кроме генетической предрасположенности, могло стать причиной этого?

Друг: Родители Артура развелись, когда ему было около восьми, кажется. Мне сложно сказать, как это повлияло на него.

Э. С. Ш.: Что вы имеете в виду?

Друг: Я уверен, что у него была травма, связанная с разводом. Мы с ним немного говорили об этом. Я знаю, что ему тогда было около восьми лет, но мы познакомились только в 16, поэтому все эти события происходили до меня.

Э. С. Ш.: Можно ли сказать, что тогда у него сформировалось мнение, что никому в мире нельзя доверять?

Друг: Думаю, что да. У него были натянутые отношения с матерью. Когда я приходил в гости, мне было тяжело видеть их вместе. Но он был суров не только с матерью – с отцом ему тоже было нелегко.

Э. С. Ш.: Пожалуйста, расскажите об этом подробнее. Очевидно, вы были одним из немногих, кому Артур действительно доверял.

Друг: Артур не чувствовал себя частью семьи. Я очень легкий в общении человек, и я думаю, что ему было комфортно изливать мне душу. Он знал, что я не предам его.

Э. С. Ш.: И вы не лезли к нему с нравоучениями.

Друг: Никогда. Он иногда рассказывал мне о родителях. Артур не уважал отца и выражался о нем очень категорично. Однажды мы были в книжном магазине, и он сказал: «Знаешь, я хочу перестать общаться с отцом. Мне это не нужно. Я ничего не получаю от нашего общения и хочу его прекратить». С матерью у него были более близкие отношения, но он был очень напряжен и постоянно срывался на нее. Думаю, он знал, что мать лучше понимает его боль, поэтому он ее отталкивал. Однако он не ругал ее так, как отца. Все было типично: «Она меня пилит», «Она не дает мне личного пространства»… Не знаю, он никогда не рассказывал мне о психологических корнях его отношений с матерью. Но я думаю, что дела обстояли именно так.

Э. С. Ш.: Вы подразумеваете, что была более глубокая проблема?

Друг: Я полагаю, что у его матери была похожая патология. Думаю, она понимала его боль, или он просто смущался в ее присутствии. Если вернуться к общему вопросу о том, что могло повлиять на него, кроме генетики, я думаю, что это была клиническая депрессия, а потому неважно, какие факторы способствовали ее развитию. За полгода до смерти Артура мы разговаривали, и я сказал: «Знаешь, Артур, мы всегда будем лучшими друзьями». Я любил его, и он был моим первым лучшим другом. Благодаря ему я стал более эмоциональным, и он был первым мужчиной, который так повлиял на меня. Так вот, когда я сказал, что мы будем дружить до конца жизни, он ответил: «Этого нельзя сказать наверняка, ведь я могу уехать или жениться на женщине, которая тебе не понравится». Я не поверил ему, потому что это казалось мне странным.

Э. С. Ш.: У него был мрачный ответ на все.

Друг: Да, это точно был мрачный ответ. Я говорил, что мы будем дружить всю нашу жизнь, предполагая, что наша смерть будет естественной.

Э. С. Ш.: И он ответил так, словно не был в этом уверен.

Друг: Да. Думаю, он становился все более пессимистичным, потому что, когда жизнь не имеет смысла, все ее составляющие тоже становятся бессмысленными. Он всегда искал глубокое значение во всем. Если он видел какой-нибудь провод, ему нужно было узнать, откуда и куда он идет.

Э. С. Ш.: Каждая вещь имеет свою историю, но такое поведение – отклонение от нормы.

Друг: Он помог мне. Мы виделись в воскресенье перед его смертью, и у меня возникла проблема с автомобильной сигнализацией. Он просверлил отверстие, а перед уходом воскликнул: «Та-да!»

Э. С. Ш.: Во сколько это было?

Друг: Около 11 утра.

Э. С. Ш.: Он умер в тот день?

Друг: Да. Ночью…

Э. С. Ш.: Он написал записку.

Друг: Насколько я знаю, он начал писать ее в пятницу утром, а ночью в воскресенье закончил.

Э. С. Ш.: В воскресенье ничто не намекало на его суицидальные намерения? Полагаю, самоубийство Артура стало для вас полной неожиданностью.

Друг: Да, я был в шоке, несмотря на все, что знал о нем. Несмотря на то, что мы разговаривали о суициде. Несмотря на то, что я знал о его депрессии. Несмотря на его недовольство жизнью. Я все равно был в шоке.

Э. С. Ш.: Как вам кажется, у него были от вас секреты? Секреты о демонах в его голове?

Друг: Да. Я не думаю, что он был готов о них рассказывать. Либо ему было очень трудно, либо он не хотел со мной делиться, потому что я не мог его понять.

Э. С. Ш.: Он не хотел, чтобы его проблемы тяготили вас?

Друг: Да, отчасти это было связано с осуждением общества. Артуру было очень тяжело, потому что он действительно был уникальным. Он мог разделить свою жизнь на разные сферы: у него была профессиональная сторона, он проводил время со мной. Он притворялся, что все хорошо, тусовался со мной и пытался не быть обузой. Должно быть, для него это было непросто, учитывая, что его одолевали демоны.

Э. С. Ш.: В воздухе висит вопрос о том, можно ли было спасти Артура. Если да, то кто мог это сделать и как?

Друг: Боюсь, что его действительно можно было спасти. Ответ на ваш вопрос – да, ему можно было помочь. Некоторым людям никогда не становится лучше. Если бы ему удалось попасть на работу мечты или начать новые романтические отношения, то, возможно, его состояние стабилизировалось бы и он захотел бы попробовать другие препараты или методы лечения. Возможно, он бы дал себе еще попытку. Как бы то ни было, он годами пробовал разные препараты. Кто мог спасти его? Честное слово, я пытался. В какой-то момент – тогда он впервые рассказал мне обо всем – я вмешался и позвонил своему отцу. Он устроил Артура на программу, после чего мы с Артуром не разговаривали несколько месяцев. Он был очень расстроен, что я вмешался и все испортил. Я был единственным, к кому он мог обратиться, и он не понимал, как я мог с ним так поступить. Из-за этой ситуации наши отношения надолго оказались под угрозой. Я хотел что-то сделать для него. Я надеялся, что это его спасет. Возможно, если бы я этого не сделал, он бы покончил с собой раньше, но теперь это уже не имеет значения. Возможно, это просто продлило его страдания. Мне кажется, что в случае Артура все просто отсрочивало неизбежное. Если его проблемы были настолько глубинными, что препараты до них не добрались, почему ему должны были помочь другие меры? Я все равно был в полном шоке. Такой поступок невозможно понять. Как это можно понять? Я не могу.

14

Консультация доктора Рональда Мариса

Профессор Марис – единственный профессиональный социолог среди наших экспертов. Он много лет руководил Центром суицида при Университете Южной Каролины, а также был почетным профессором психиатрии и социологии этого университета. Он родился в 1936 году, окончил Иллинойский университет (там он стал членом Национального научного фонда), а затем работал в Филадельфии, Гарварде и Университете Джонса Хопкинса. В течение 15 лет он был редактором журнала Suicide and Life-Threatening Behaviour. Рональд Марис написал и отредактировал несколько книг, включая «Социальные силы в городском самоубийстве» (1969) и «Пути к самоубийству» (1981)[45]. Он один из наиболее выдающихся суицидологов в мире.

Смерть и суицид можно отсрочить, но не предотвратить. «Этого никому не избежать», – сказал Клинт Иствуд в фильме «Непрощенный». Как и большинство людей, покончивших с собой, Артур был преждевременно обескуражен всевозможными проблемами с развитием, биологией и общением.

Во-первых, Артур «бушевал». Он оказывал необычайное сопротивление (его психотерапевт сказал, что Артур был одним из самых злых детей в его практике). Возникает соблазн все упростить и сказать, что саморазрушительное поведение Артура объясняется нарциссической злобой на мать, которая не могла по-настоящему полюбить его в раннем детстве (Шпиц, Боулби). Артур сказал своей жене, что родители никогда не позволяли ему любить их, а его психотерапевт назвал мать мишенью его гнева. Позднее отсутствие базового доверия к матери (Юнг) повлияло на отношения Артура с женой и девушкой.

Тем не менее утверждать, что Артура довела до смерти зацикленная на себе мать, – все равно что называть Сильвию Плат[46] мужененавистницей. Важно отметить, что Артур гневался не только на мать. Он боролся со старшим братом, отцом, другом, учителями, одноклассниками и всеми, кто пытался с ним подружиться. В пять лет он ударил своего психотерапевта кулаком в пах. Артур злился на свою жизнь, так как она была для него невыносимо болезненной (он сравнивал свои ощущения с вбиванием гвоздей в тело и лежанием на коврике из игл).

Откуда бы ни происходила эта боль (а она вполне могла быть биологической), в итоге злость и ярость сыграли свою роль в судьбе Артура. Как говорил Меннингер, гнев имеет тенденцию возвращаться к тому, кто его испытывает. Такие люди, как Артур, часто пытаются уничтожить мир – свой, по крайней мере.

Что касается развития, у Артура и большинства моих знакомых людей, покончивших с собой, была «суицидальная карьера». Я писал: «Решение о самоубийстве развивается с течением времени на фоне определенных психологических, генетических или биологических факторов. Ситуационные факторы не способны исчерпывающе его объяснить». Артур страдал долгое время (как минимум 25 лет) и сталкивался со множеством суицидальных факторов. Его жена утверждает, что склонность Артура к суициду была привычкой, которая сохранялась у него на протяжении всей жизни.

«Суицидальная карьера» предполагает повторение риска и несостоятельность защитных факторов. То, что произошло в воскресенье, когда Артур покончил с собой (обед с отцом, разговор с девушкой, отсутствие лечения и т. д.), не так важно, как может показаться. Его психотерапевт знал, что когда-нибудь Артур все же совершит самоубийство. Хрупкие стратегии преодоления Артура не выдерживали повторяющихся депрессивных эпизодов, повторяющейся психологической боли, повторяющихся неудач и разочарований в отношениях, а также повторяющихся суицидальных мыслей и попыток лишить себя жизни. Риск суицида постепенно нарастал до тех пор, пока лимит боли не оказался слегка превышен. Если бы Артур не покончил с собой тогда, он бы сделал это в другой день.

Во-вторых, у Артура, вероятно, было биологически обоснованное большое депрессивное расстройство, не поддающееся лечению (обратите внимание, что в его случае все суицидогенные силы переплетались и взаимодействовали). Утверждение, что Артур был обречен с рождения, – преувеличение, но не лишено смысла. Его ангедония проявилась в раннем детстве и плохо реагировала на антидепрессанты, такие как «Эффексор», «Веллбутрин», «Прозак» и литий. Артур был одним из тех, кому не хватает «сока радости».

Психиатр Артура сказал: «Я был убежден [акцент на этом слове], что когда-нибудь он покончит с собой… Депрессия Артура была его биологическим проклятьем». Конечно, Артура можно было принудительно госпитализировать и подвергнуть электросудорожной терапии (его психиатр рассматривал такой вариант). Но с какой целью? Чтобы отсрочить самоубийство и продлить страдания? Возможно. Справедливости ради, следует отметить, что в некоторых случаях большое депрессивное расстройство со временем ослабевает или даже полностью проходит. Может, Артуру просто нужен был человек, который сможет выиграть для него время?

Обратите внимание, что Артур, будучи умным и умелым врачом, не хотел получать надлежащее лечение. Кто поможет помощникам? Он напомнил мне Эрнеста Хемингуэя, который избегал лечения тяжелой депрессии в клинике Мэйо, очаровывая врачей, надевая зеленый хирургический костюм и обедая в столовой для медицинского персонала. Иначе говоря, он отказывался быть пациентом.

Часто у агрессивных людей, склонных к разрушению, присутствует серотонинергическая дисфункция (особенно низкий уровень 5-гидрокситриптамина и 5-гидроксииндолуксусной кислоты в мозге). Браун, Линнойя и Гудвин указывают на симптомы этого отклонения, прослеживаемые в исследованиях на животных. К ним относят импульсивность, расторможенность, трудности со сном, склонность к боли, нарушения поведения, перепады настроения, плохие отношения с окружающими и суицидальное поведение (по-моему, это похоже на Артура).

В-третьих, еще одной деталью мозаики «суицидальной карьеры» Артура были недостижимые и нереалистичные перфекционистские ожидания от себя и других людей. Ничто не было для Артура достаточно хорошим (что, разумеется, является распространенным признаком депрессивного расстройства). Этот перфекционизм привел к мучительному, невыносимому существованию.

Часто настолько высокие ожидания исходят от матери и/или отца. Меня удивило, что Артур даже не упомянул мать в своей предсмертной записке. Впрочем, отцу он тоже уделил мало внимания. Мать Артура была жесткой, строгой, довольно холодной и сосредоточенной на себе (самовлюбленной). После развода родителей Артур редко с ней виделся. По мнению отца, Артур бунтовал против правил, установленных матерью.

ДЛЯ АРТУРА СТАТЬ ВРАЧОМ, ЗАТЕМ ЮРИСТОМ, ПОЛУЧИТЬ ДОЛЖНОСТЬ СЕКРЕТАРЯ ВЕРХОВНОГО СУДА, ЖЕНИТЬСЯ НА ЖЕНЩИНЕ, РАБОТАВШЕЙ ВРАЧОМ, А ЗАТЕМ ВСТРЕЧАТЬСЯ С ПРЕДАННОЙ ДЕВУШКОЙ БЫЛО НЕДОСТАТОЧНО.

Для него это был пятидолларовый платеж в счет миллионного долга. Успехи и удовольствия Артура уравновешивались непрекращающейся болью. Размышляя в своей записке над банальной фразой о том, что «суицид – это постоянное решение временной проблемы», Артур говорит, что «жизнь – это не временная проблема».

Для таких «будущих самоубийц», как Артур, всё всегда недостаточно хорошо. Они предъявляют невыполнимые требования к себе, своей семье, работе и жизни. Родители, братья, сестры – они все делают что-то не так. Такие люди постоянно стремятся к жизни, которой быть не может.

В-четвертых, самоубийство Артура было загадочным в том плане, что некоторые его черты были нетипичными. Большинство взрослых белых самоубийц мужского пола не оставляют предсмертных записок. Только 15–25 % самоубийц (включая женщин) вообще оставляют записку. Они не пишут длинных писем (я устал от чтения письма Артура) несколько раз (по словам Артура, он делал это «десятки раз») и не совершают многочисленных неудачных попыток. В моем исследовании тысяч самоубийц из Чикаго практически 90 % белых мужчин совершали только одну попытку самоубийства, которая оказывалась фатальной.

Более того, белые мужчины обычно напиваются (о пристрастии Артура к алкоголю ничего не сказано) и совершают выстрел в голову. В случае Артура не было никакого огнестрельного оружия. Почему? Я выделил 15 «предикторов», или общих черт, самоубийц, и у Артура присутствовало только две трети. В числе отличий от типичного самоубийцы также были и другие факторы: в семье Артура никто не совершал суицид, он имел успешную карьеру и не страдал физическими заболеваниями.

По моему мнению, это свидетельствует о том, что Артур был особенным или уникальным в плане возможного лечения. По всей вероятности, он был амбивалентным, а не отчаявшимся. Он писал людям записки, в которых рассказывал о своем самочувствии (зачем это делать, если ты не хочешь получить какой-либо ответ?). Кроме того, он прибегал к попыткам самоубийства, которые можно было прервать в любой момент.

Как единственный социолог, анализирующий случай Артура, я не могу не указать на социальные факторы, повлиявшие на его смерть. Несмотря на ангедонию, «биологическое проклятье» Артура, биология обычно не является приговором. Людям, которым не повезло с биологией, помогают любовь и поддержка.

Однако Артуру был нанесен двойной социологический удар: он не чувствовал любви со стороны значимых людей и в то же время отвергал добрые поступки окружающих. Он видел все так:

• мать была холодной, строгой и жесткой;

• отец был отстраненным и не заслуживающим уважения;

• мать и отец развелись;

• с великолепным братом, который над ним издевался, нужно было соревноваться;

• жена чувствовала себя одиноко, даже когда они были вместе;

• девушка росла в семье, где все страдали депрессией.

Психиатр не взял на себя ответственность и не сделал то, что должен был (госпитализация и ЭСТ).

У самого Артура тоже был фатальный недостаток: неспособность принимать любовь («Я не заслуживаю счастья», «Я не заслуживаю иметь хорошую, привлекательную женщину»). Он неоднократно отвергал акты доброты со стороны других людей.

В-шестых, можно ли было спасти Артура? Его брат и бывшая жена говорят, что да. Одна из сестер, девушка, психотерапевт и психиатр утверждают, что нет. Друг не может дать ответ. Так кто же прав? Можно спасти человека на некоторое время[47], но не навсегда. Возникают вопросы о затратах и качестве жизни. В утопиях, например в романе «О дивный новый мир» Хаксли[48], ни один гражданин не хочет покончить собой. Тем не менее в этом произведении никто не волен страдать, отличаться от других или быть независимым. Так кто бы захотел жить в таком мире, имея выбор? Кей Джеймисон[49], например, говорит о своем нежелании принимать литий от биполярного расстройства и жертвовать периодами маниакального кайфа.

Существует принудительное лечение, госпитализация, смирительные рубашки, защищенная от суицида среда, наблюдение 24/7 и так далее. Но что произойдет, если лечение будет прекращено или окажется неэффективным? Около 30 % пациентов с большим депрессивным расстройством не реагируют на селективные ингибиторы обратного захвата серотонина (СИОЗС). Артур, несомненно, был в их числе. Могла ли ЭСТ спасти ему жизнь? Нельзя запирать законопослушных граждан на всю жизнь. Невозможно с легкостью изменить их воспитание или перепрограммировать их мозг. Неужели мы действительно хотим, чтобы люди с большим депрессивным расстройством, не реагирующие на лечение, страдали лишь для того, чтобы угодить другим?

Возможно, если бы Артур выиграл немного времени, его психологическая боль могла бы ослабнуть. Возможно, нет. Помните, что основной стандарт в его жизни – это «достаточно хорошо». Мы прошли полный круг и возвращаемся к моим первым словам: ни Артур, ни кто-либо из нас не будет жить вечно. Пока мы живы, нам нужно довольствоваться тем, что мы имеем и чего можем добиться, приложив умеренные усилия. Если у нас ничего не выходит даже с посторонней помощью, тогда нас может ждать судьба Артура.

15

Интервью с бывшей женой

Э. С. Ш.: Пожалуйста, расскажите о себе.

Бывшая ЖЕНА: Я врач-нефролог, веду прием пациентов. Кроме того, я занимаюсь исследованиями и имею представление о психологическом вскрытии. Вы проводите эмпирическое исследование, но мне близка идея о том, чтобы начать без какого-либо предвзятого отношения и наблюдать, что происходит. Нельзя приступать к такому делу с определенной целью и искать конкретные ответы, поскольку они не всегда приходят. Я понимаю это, но меня интересует все, что можно выяснить. Не думаю, что мне нужно узнать нечто конкретное, чтобы пережить эту ситуацию. Сейчас я уже четвертый год хожу к психоаналитику, к которому обратилась после развода с Артуром, и, кажется, я получаю от психоанализа все, что нужно. Я многое узнаю о себе и делаю свою жизнь лучше. Тем не менее меня интересуют ваши мысли. Я знаю, что вы собираетесь взять интервью у нескольких человек, и мне любопытно, что они думают.

Э. С. Ш.: Вы особенный участник этого процесса. Расскажите подробнее о себе, а затем об Артуре.

Бывшая ЖЕНА: Мне очень сложно описать себя. Я много размышляю и за четыре года психоанализа многое узнала о том, кто я. На мой взгляд, решение обратиться к психоаналитику было одним из лучших в моей жизни. Итак, я познакомилась с Артуром, когда мне было 22 года. Вообще, мы впервые встретились в летнем лагере лет в 14, но из этого ничего не вышло. Прошло время, и судьба снова свела нас, когда я училась в медицинской школе. Мне было около 22 лет. Большую часть детства и юношества я чувствовала себя одинокой, печальной и неуверенной в себе. Об этом практически никто не догадывался, потому что я прекрасно училась и во всем достигала успеха. В старших классах я была чирлидером и членом ученического совета, после школы сразу поступила в тот колледж, в который хотела, а затем продолжила обучение в медицинской школе. Несмотря на это, глубоко внутри я чувствовала себя очень одинокой. Потом я познакомилась с Артуром, и наши первые встречи были волшебными. Мне казалось, что я делаю его по-настоящему счастливым, и я действительно сделала его жизнь лучше. Мне было от этого очень радостно, потому что я никогда не чувствовала подобного в своей семье. Пустое пространство внутри меня заполнилось. Это что-то говорит о нас обоих. Пожалуй, я сделаю шаг назад и вернусь к более ранним событиям. Мои родители эмигрировали в США. Они оба родились в Австрии вскоре после Второй мировой войны. У родителей моего отца всю семью, включая детей, отправили в концентрационные лагеря, и в итоге войну пережили только его мать и отец. Они познакомились вскоре после освобождения. Моя бабушка вошла в газовую камеру как раз в тот момент, когда американские самолеты начали бомбардировку с целью освободить узников. Она не умерла. Думаю, в камере было слишком много человек для такой концентрации газа, поэтому она выжила. Затем она познакомилась с моим дедушкой, и после войны они поженились. У них родились сын, мой отец, и дочь, моя тетя. Бабушка и дедушка никогда не разговаривали о своем детстве, умерших близких и жизни, которая осталась позади. Когда моему отцу было лет 14, его мать умерла. Она скончалась от рака, который, вероятно, был спровоцирован тем случаем в газовой камере. Дед прожил дольше и умер, когда мне было лет 12. Помню, как мы с папой приехали в Нью-Йорк, где жил дедушка, и нашли там старые фотографии. Не так давно мой отец понял, что он был не первым ребенком в семье. Ему стало известно о семейном секрете, о котором никто никогда не говорил. Да и о том, что бабушка и дедушка были в концентрационном лагере, я поняла по вытатуированным номерам у них на руках. Они никогда об этом не рассказывали. Это была их тайна.

Э. С. Ш.: Все думали, что вы не готовы об этом узнать и что когда-нибудь сами обо всем спросите?

Бывшая ЖЕНА: Я не помню, но долгое время я не знала даже того, из какой страны они приехали. Когда мне было года три или четыре, отец смотрел фильмы о холокосте, где были кадры с расстрелом детей нацистами. Это было очень страшно. Только теперь я понимаю, как сильно пострадала моя семья. Я могу подробнее рассказать вам о своей матери. Она выросла в семье, пережившей много трагедий. Ее воспитала бабушка, потому что ее родители были иммигрантами и целыми днями работали на фабрике. Однажды мама вернулась домой и увидела, что бабушка мертва. Родители солгали ей, сказав, что она просто больна и поедет в больницу. Разумеется, мама больше не видела бабушку. Опять же, это была скрытая трагедия.

Э. С. Ш.: Это была естественная смерть?

Бывшая ЖЕНА: Да. Тем не менее маленькой девочке было очень тяжело, поскольку она не могла принять потерю главного человека в своей жизни и выразить боль, которую она чувствовала.

Э. С. Ш.: Как вы считаете, были ли у Артура секреты, которыми он с вами не делился?

Бывшая ЖЕНА: Дело было не в секретах. Просто у нас обоих была огромная дыра внутри, наличие которой мы не осознавали. Я действительно не понимала этого в то время и осознала лишь после четырех лет психоанализа. Оглядываясь назад, я понимаю, что мои отношения с Артуром основывались на страшной потере – точнее, не потере, а отсутствии чего-то важного внутри. Мне кажется, мы оба искали то, что сможет заполнить нашу внутреннюю пустоту.

Э. С. Ш.: Можете ли вы выразить невыразимое? Что за пустота мучила Артура?

Бывшая ЖЕНА: Я точно не знаю, ведь я не могу говорить за него. Предполагаю, что это были проблемы, которые следовали за ним на протяжении всей жизни. Мы не были знакомы в детстве, но он рассказывал, что в школе ему приходилось очень тяжело. Он чувствовал себя одиноким и не имел друзей. Затем он приехал в летний лагерь, где мы впервые встретились, и испытал огромную радость. Там он обрел популярность, завел много друзей и понял, что именно этого ему не хватало. Тогда мы не обратили друг на друга внимания. Позднее он рассказал мне о череде изменений в его жизни, которые убедили его в том, что боль в итоге ослабнет. Во-первых, ситуация со школой. Артур думал, что его проблемы могут быть связаны с тем, что ему не нравится школа, в которой он учится. Он поехал в летний лагерь и замечательно провел там время, зарядившись энергией на то, чтобы сменить школу, и действительно перешел в другую школу, но счастливее не стал. Возможно, я путаю порядок событий. Наверное, до этого его родители развелись. Думаю, ему тогда было лет 10, и расставание родителей причинило ему сильную боль. Ему казалось, что если мама и папа снова сойдутся, то все наладится, однако этого так и не произошло. Он был несчастлив. В тот период мы и сошлись. Один из наших первых разговоров был на тему того, что он предпочел юридический факультет медицинской школе и теперь жалеет об этом. Ему казалось, что он стал бы счастливее, поступив в медицинскую школу. В итоге он сначала пошел в медицинскую школу, и из-за этого у нас с ним были страшные скандалы. Тогда мы уже были обручены. На тот момент я училась в медицинской школе, и мы собирались пожениться в ближайшем будущем, но внезапно он пришел домой и сказал, что у него есть неотложное дело. «Я буду поступать в медицинскую школу», – заявил он. Он подал документы в медицинские школы в разных уголках страны и даже за границей. Я думала: «Ты что, не можешь подождать пару лет? Я окончу учебу и поеду с тобой куда угодно». Однако он словно был одержим: ему нужно было разобраться с этим как можно скорее. Он говорил, что если не будет счастлив, то и наш брак тоже не будет счастливым, а потому он не мог ждать. Артур подал документы и был уверен, что это решит его проблемы, но затем он так сильно засомневался в себе, что попросил меня поговорить с деканом. Он хотел, чтобы я, как студентка, замолвила за него словечко.

Э. С. Ш.: Вы это сделали?

Бывшая ЖЕНА: Да, и декан выслушал меня, но он не мог принимать решения на основании исключительно моих слов. Я сказала Артуру, что поговорила с деканом, думая, что ему станет легче. Конечно же, он поступил в медицинскую школу исключительно благодаря своим заслугам, однако всегда считал, что попал туда только благодаря мне. Из-за этого я ужасно себя чувствовала.

Э. С. Ш.: Выходит, вы бы в любом случае остались плохой?

Бывшая ЖЕНА: Да. Он прекрасно учился в медицинской школе. У него были высочайшие отметки. Артур был очень умным и целеустремленным человеком, но, каких бы успехов он ни достигал, ему всегда казалось, что он этого недостоин. Он не верил, что не был фальшивкой, чем обесценивал свои успехи.

Э. С. Ш.: Вы хорошо сказали, что он не был фальшивкой.

Бывшая ЖЕНА: Опять же, он искал то, что поможет ему почувствовать себя лучше. Ему казалось, что брак сделает его счастливее, потому что развод родителей сильно его расстроил. Артур думал, что, женившись, он обретет нормальную семью и станет счастливее. Тем не менее после свадьбы ему не стало лучше. Полагаю, он страшно разочаровался, поняв, что его боль только усилилась. Как я уже говорила, до свадьбы я чувствовала себя солнцем в его жизни, благодаря которому все становится лучше. Это вскружило мне голову, потому что у меня никогда не было хороших отношений. Однако после свадьбы у меня возникло ощущение, что из-за меня весь его мир помрачнел.

Э. С. Ш.: Были ли какие-то поворотные моменты? Вы заметили изменения в его настрое?

Бывшая ЖЕНА: Все изменилось в день нашей свадьбы, и к норме уже не вернулось. Даже во время медового месяца у нас были ужасные скандалы. Он говорил мне, что я заставляю его чувствовать себя монстром и причинять мне боль. Никаким монстром он не был, но всегда уходил в себя и отгораживался от мира, когда ему было плохо. Для меня это было очень тяжело.

Э. С. Ш.: Он применял к вам физическую силу? Бил вас?

Бывшая ЖЕНА: Нет, никогда. Однако он полностью уходил в себя и не разговаривал со мной по 5–6 дней.

Э. С. Ш.: Можете ли вы сказать, что провоцировало такие ситуации?

Бывшая ЖЕНА: Мои слезы. Мне нужно было от него то, чего он мне не давал, и я заявляла об этом. Например, у нас были совершенно разные представления о том, насколько чисто должно быть в доме. Я подходила к нему и говорила: «Знаешь, мне некомфортно жить в таком беспорядке. Пожалуйста, помоги мне с уборкой». Когда он чувствовал, что его критикуют или считают недостаточно хорошим, он сразу начинал обороняться, и у нас разгорался скандал.

Э. С. Ш.: Теперь я хотел бы перейти к очень личной и табуированной теме: вашей интимной жизни.

Бывшая ЖЕНА: Это интересный вопрос. Возможно, я не дам вам четкого ответа на него. Я могу сказать, что до свадьбы Артур точно проявлял ко мне сексуальный интерес, но у нас не было секса до первой брачной ночи. Однако после свадьбы он сильно отстранился. Наша интимная жизнь меня разочаровала. Она не казалась мне проявлением близости и любви. Мы редко занимались сексом.

Э. С. Ш.: Артур был человеком, который хотел определенных вещей, но, получив их, терял к ним интерес.

Бывшая ЖЕНА: Я тоже так считаю. Полагаю, он всегда пытался вытеснить внутреннюю боль внешней болью и делал это с большим рвением. Он чувствовал в этом потребность. Внешние аспекты всегда существовали. Женитьба, полная семья, работа врачом, достижения в «Скрэббле» – есть целый список того, к чему он стремился. Но, когда он этого достигал, внутренняя боль не ослабевала.

Э. С. Ш.: Было ли в жизни Артура то, что он считал своим безусловным триумфом, принесшим ему удовлетворение?

Бывшая ЖЕНА: Нет.

Э. С. Ш.: Позвольте спросить, что вы думаете о его девушке?

Бывшая ЖЕНА: Она мне очень нравится.

Э. С. Ш.: Расскажите об их отношениях.

Бывшая ЖЕНА: Они стали встречаться уже после нашего развода, поэтому мне известно не так много. Мы с Артуром сходили на обед с друзьями, прекрасно провели время, приехали домой, обсудили, что отлично повеселились, а через несколько часов он сказал мне, что нам нужно развестись. Интересно, что у Артура – я отвечаю на ваш вопрос издалека – периоды отчаяния наступали сразу после периодов радости. Он заплакал и со слезами на глазах сказал, что ужасно себя чувствует и хочет уехать далеко-далеко, где никто его не знает и он сможет начать сначала. Я никогда этого не понимала, потому что у него была гораздо более любящая семья, чем моя. Я не понимала, зачем ему уезжать, если люди, которые его любят, здесь. Его слова задели меня за живое, потому что я очень хотела любить его. Всю свою жизнь я искала человека, которого смогу любить, потому что мои родители никогда не позволяли мне этого. Было очень тяжело. Мы прекрасно проводили время, получали от чего-то колоссальное удовольствие, а затем он погружался в отчаяние. После развода он некоторое время хотел вернуться к тем отношениям, которые были у нас до свадьбы, но я не соглашалась. Он преследовал меня, потому что всегда так делал. Это был разворот на 180 градусов: после развода он снова стал харизматичным и энергичным и начал дарить мне подарки. Кстати, в день свадьбы у нас не оказалось колец. Артур отвечал за две вещи: обручальные кольца и место, где мы будем жить. И он не принес кольца. Его сестра сбегала в магазин и купила простенькие кольца, которыми мы обменялись на церемонии. Я больше года просила его подарить мне кольцо, и в итоге Артур купил его, устав от моих просьб. Пока мы были женаты, он не проявлял ко мне сексуального интереса, и так было до нашего развода. Эта ситуация была для меня не новой, потому что в моей семье было то же самое, но все же печально и трагично. Когда мы развелись, он неожиданно стал бегать за мной и дарить подарки, но я не хотела возвращаться к нему. Выбравшись из этой ситуации, я обратилась к психоаналитику и получила помощь. Я поняла, что одной мне гораздо комфортнее, чем в этих отношениях, и не вернулась к Артуру. Я знала, что конец все равно будет таким же, ведь за радостью всегда следовала депрессия. Мы стали мало контактировать, потому что он хотел возобновить отношения, а я была против. Мне приходилось быть жесткой. Сначала мы разговаривали время от времени, но лет пять назад наше общение полностью прекратилось. Вскоре он познакомился со своей девушкой. С ней было все то же самое. Они не поженились, но у них были очень хорошие отношения, и она наверняка вам сама об этом расскажет. Их отношения были лучше, чем наши. Я очень чувствительный человек, и, когда Артур уходил в себя на 5–6 дней, меня это задевало. Я плохо с этим справлялась. Это напоминало мне о том, что происходило, когда я была ребенком. Его девушка оказалась не такой уязвимой и более стабильной. Тем не менее, хотя у них все было хорошо, Артур решил с ней расстаться. Думаю, они воссоединялись раз семь или восемь. Однажды они планировали сбежать вместе, но Артур позвонил и сказал, что им нужно расстаться. У нас было то же самое. В день нашей свадьбы он почувствовал, что достиг своей цели, и погрузился в отчаяние, потому что боль никуда не ушла. Я не очень близко знакома с его девушкой, но мы встречались раз пять после смерти Артура. Она очень приятный человек, и я хорошо к ней отношусь.

Э. С. Ш.: Вы чувствуете, что пережили развод с Артуром и готовы быть счастливой?

Бывшая ЖЕНА: Да, безусловно.

Э. С. Ш.: Как вы себя видите через 10 лет?

Бывшая ЖЕНА: Я хочу хорошо проживать каждый свой день. Моя главная цель – освободиться от страданий, окружавших меня в детстве и молодости. Это были не мои страдания. Я поняла, что мои родители и Артур просто были нездоровыми людьми, которые испытывали внутреннюю боль. Не думаю, что распознавала и понимала эту боль, но я научилась видеть мир глазами своих родителей, потому что другой взгляд не был мне доступен. Начав жить с Артуром, я не догадывалась, насколько он болен. Теперь моя главная цель – научиться ценить красоту и добро каждый день и брать от жизни все. Я хочу избавиться от того, что меня пугает и причиняет мне боль. Я только начинаю осознавать трагедию своего детства и брака с Артуром. Все они признавали, что их мучает боль. Артур всегда пытался найти то, что облегчит ее, но не мог по-настоящему изучить ее и разобраться с ней. То же самое касается моих родителей. Они пережили страшные события и пытались убежать от них. Они их отрицали. Моя мать смотрела мне в глаза и говорила, что у нее было счастливое детство. Я понимаю, что это не так, ведь я знаю, как она обращалась со мной. Отец вел себя похожим образом, скрывая глубокую тоску.

Э. С. Ш.: Какой психиатрический диагноз вы бы поставили Артуру?

Бывшая ЖЕНА: Я не знаю ответа на этот вопрос, однако я могу дать ему характеристику. Я недостаточно знакома с диагнозами из «Диагностического и статистического руководства», но могу сказать, что Артур был чрезвычайно строг к себе и другим людям. Он всех осуждал. Он, как и я, верил в силу характера, но…

Э. С. Ш.: То есть способность преодолевать трудности и идти вперед?

Бывшая ЖЕНА: Да. Честность тоже имела для него большое значение. Настолько большое, что оно выходило за границы нормы.

Э. С. Ш.: Он не соответствовал собственным стандартам?

Бывшая ЖЕНА: Никто не мог соответствовать его стандартам. Думаю, Артур так ненавидел себя за то, что попросил меня поговорить с деканом, потому что чувствовал себя обманщиком. Любой здравомыслящий человек понимал, что это никак не повлияло на его поступление, однако в глубине души он считал себя мошенником. Несмотря на хорошо развитую интуицию, я даже не предполагала, что так будет. Я редко рассказываю людям о своих походах к специалисту, своей семье и детстве. Знаете, мне повезло. Я очень благодарна своему психоаналитику. Думаю, походы к нему – это лучшее, что я когда-либо делала. Размышляя о своей жизни, я понимаю, что в ней было много ошибок.

Э. С. Ш.: Можно ли было спасти Артура?

Бывшая ЖЕНА: Думаю, что да, если бы кто-то смог облегчить его внутреннюю боль.

Э. С. Ш.: Считаете ли вы, что ваш психоаналитик мог бы спасти его?

Бывшая ЖЕНА: Мне хочется в это верить. Да, мне так кажется. Думаю, специалист должен был сосредоточиться на том, что именно причиняет ему боль. Ему следовало спросить, где она сконцентрирована, и поговорить о ней. Артур оказал бы сопротивление, потому что, как он сам говорил, он пытался убежать от нее. Он не хотел заглядывать внутрь. Он убегал от своей боли и не понимал ее, хотя ему стало бы лучше, если бы он сосредоточился на ней. Возможно, в таком случае ему можно было бы помочь.

16

Интервью с девушкой

Э. С. Ш.: Пожалуйста, расскажите, кто вы.

Девушка: Кто я? Бывшая девушка Артура.

Э. С. Ш.: Расскажите немного о себе.

Девушка: Мне 30 лет. Я работаю администратором в инженерной фирме. У меня замечательные родственники, они все живут здесь. Я училась в колледже в этом штате и после окончания магистратуры по психологии работала со взрослыми клиентами несколько лет. Это была большая ответственность для 21-летнего человека, и я не знаю, как мне это удалось. Я разочаровалась в этой работе, когда у меня выработался иммунитет. Когда в клинику приходили новые клиенты, я принимала их, и первые несколько раз мне было тяжело, но через полгода эта работа стала рутинной. Люди изливали мне душу, рассказывая, когда они впервые стали слышать голоса или погрузились в депрессию, а я просто делала записи и не слышала, что они говорят мне.

Э. С. Ш.: Вы испытываете чувство вины?

Девушка: Да, безусловно. Знаете, мой брат – врач, и он говорит, что иммунитет не может не выработаться, потому что иначе ты не справишься. Артур говорил то же самое. У моей матери были некоторые проблемы.

Э. С. Ш.: Она вам нравится?

Девушка: Нравится? Я люблю ее! Я считаю ее благословением нашей семьи. Она работает в школе, а еще читает детям и пожилым людям. Если у вас был плохой день или вы чем-то недовольны, вы смотрите на нее и говорите: «Вот это да!»

Э. С. Ш.: Расскажите о своем детстве.

Девушка: У меня было замечательное детство. Мама была домохозяйкой, и у меня все было прекрасно. У меня чудесный отец. Знаете, нашу семью можно назвать традиционной. Когда я приходила домой… Папа решил перестать работать из последних сил. Он все равно много трудился – он инженер – но стал уходить с работы в 17:00, чтобы проводить больше времени с семьей. Из-за этого его компания не росла, и он был там единственным специалистом. Но он очень старался для своей семьи. Каждый вечер мы вместе ужинали, а на выходных папа всегда вывозил нас куда-нибудь. Он очень теплый, любящий и щедрый человек.

Э. С. Ш.: Как Артур вписывался в вашу семью?

Девушка: У него была депрессия, как у моей мамы и брата. Он был человеком в депрессии – такой ярлык я могу на него навесить.

Э. С. Ш.: Вы считаете, это было биполярное расстройство?

Девушка: Считаю ли я, что оно у него было? Мы с ним разговаривали на эту тему. Мне казалось, что это возможно, но у других людей я видела маниакальную и депрессивную фазы, а у Артура, на мой взгляд, маниакальная фаза отсутствовала. Я работала со многими людьми, у которых было биполярное расстройство, и у Артура не наблюдалось маниакальных эпизодов. Возможно, мания принимала другую форму, которую я не распознавала. Я не видела у него тех проявлений биполярного расстройства, которые замечала у других людей. Поскольку я окончила магистратуру по психологии, я изучала симптомы этого расстройства, и у Артура их не было.

Э. С. Ш.: Сколько лет вы провели с Артуром? Когда вы познакомились?

Девушка: В этом месяце будет четыре года, как мы познакомились.

Э. С. Ш.: Он уже развелся к тому времени?

Девушка: Да.

Э. С. Ш.: Вы встречались с его бывшей женой?

Девушка: Да, но к тому времени они уже перестали общаться.

Э. С. Ш.: Вы с Артуром любили друг друга?

Девушка: Да, очень сильно.

Э. С. Ш.: Что именно вам в нем нравилось?

Девушка: Он был очень хорошим человеком с большим сердцем. Заботливым и добрым, веселым и умным. Мы с ним были очень похожи, и нам было комфортно вместе. Мы могли поговорить обо всем.

Э. С. Ш.: Он вам нравился?

Девушка: Да, он мне нравился. Я любила его.

Э. С. Ш.: Вы с ним расставались?

Девушка: Да, несколько раз.

Э. С. Ш.: С чем были связаны ваши расставания?

Девушка: Мы были вместе год, и мне казалось, что у нас все идеально. Точнее, так и было, пока я не полетела в Испанию с Артуром и его семьей. Артур улетел за пару недель до нас, и мы должны были встретиться уже там. Помню, когда мы наконец встретились, мне не показалось, что он счастлив. Знаете, я обняла его и почувствовала нечто странное. Я хорошо запомнила, что это было в Испании. Когда мы вернулись, он сказал мне, что больше не чувствует себя счастливым.

Э. С. Ш.: Он был недоволен вами, жизнью или чем-то другим?

Девушка: В то время я думала, что проблема в наших отношениях, но позднее он сказал мне, что дело не во мне. Проблема была в жизни, и он просто плохо себя чувствовал. Мы расставались три или четыре раза, но он всегда возвращался ко мне, а я его принимала.

Э. С. Ш.: Что он вам говорил?

Девушка: Когда возвращался? То же, что я только что сказала. Что дело не во мне. Он осознавал, что это не я делаю его несчастным. Артур просто был человеком, который не испытывал радости от жизни. Он думал, что если расстанется со мной и начнет встречаться с другой женщиной, то станет счастливым, но, начиная с кем-то встречаться, понимал, что ошибся. Мне кажется, ему было хорошо со мной. Он осознавал, что у нас очень хорошие отношения и что его уныние с ними не связано.

Э. С. Ш.: Это говорил он или его патология, как вы считаете?

Девушка: И он, и патология. Артур был невероятно умным человеком, и проблема заключалась в его заболевании. Тот, кто не имеет представления о разуме и психологии, никогда не понял бы, что он болен. Артур понимал, что такое счастье, но не мог найти его внутри себя и из-за этого еще больше погружался в депрессию.

Э. С. Ш.: Что для него означало счастье?

Девушка: Я даже не знаю, в чем была проблема: в том, что он не мог найти счастье, или в том, что не мог избавиться от тоски. Я знаю, что в его жизни были радостные моменты. Он говорил, что в первые месяцы наших отношений был по-настоящему счастлив. Мы с Артуром постоянно говорили о его депрессии и самочувствии. Это было замечательно, и он знал, что я его понимаю, потому что у меня был опыт в этой сфере. Он был со мной очень откровенен, потому что я его понимала и знала, как о нем позаботиться. Я не знаю, понятно ли говорю, но я считаю, что наши отношения именно поэтому были такими глубокими.

Э. С. Ш.: Как вы заботились о нем?

Девушка: Во-первых, я показывала ему, что понимаю его чувства, и позволяла ему грустить, когда он этого хотел. Я давала ему понять, что нахожусь рядом. Когда вы чувствуете себя определенным образом и осознаете, что это неправильно, вы понимаете, что больны. А когда вы знаете, что рядом есть человек, который любит вас и хорошо понимает, через что вы проходите, вы испытываете нечто невероятное. Возможно, Артуру было плохо, но он точно ощущал себя по-настоящему любимым. Он не испытывал радости, но, возможно, чувствовал нечто подобное. Конечно, я просто строю предположения, однако уверена: он осознавал, что я его понимаю. Мне многое неизвестно, но я представляю, как он себя чувствовал.

Э. С. Ш.: Вы были ему и подругой, и возлюбленной, и психиатрической медсестрой.

Девушка: Когда мы впервые расстались, я была убита горем, и я никогда не забуду то состояние. Я и до этого встречалась с мужчинами, но Артур был моей первой настоящей любовью, и я проплакала две недели. Это было так странно. Возможно, это прозвучит ужасно, но тогда мне было больнее, чем после новости о его смерти. Понимаю, это звучит пугающе, но я даже сейчас так считаю.

Э. С. Ш.: Вам показалось, что умерла часть вас.

Девушка: Это было ужасно, но через некоторое время мне стало легче. Позднее он позвонил, и мы снова сошлись.

Э. С. Ш.: Такое случалось несколько раз?

Девушка: Да. Когда он позвонил мне в первый раз, я приехала к нему, и он сказал, что нам нужно поговорить. Разумеется, он сказал, что хочет вернуть меня и что последние две недели были худшими и в его жизни. После этого мы воссоединились. Мы были вместе еще два или три месяца. В течение первого месяца все было замечательно, а затем все повторилось, и мы снова расстались. Признаюсь, мне было очень тяжело, но не так, как в те недели после нашего первого расставания. Я не знаю, с чем это было связано, но мне было немного легче. Возможно, я просто знала больше. После этого мы сходились еще несколько раз, и в какой-то момент я поняла, что больше не могу это выносить. Я решила, что с меня хватит, но, когда я сказала об этом Артуру, он продолжил мне звонить.

Э. С. Ш.: На каком вы были этапе, когда он умер? Я имею в виду этап вашего расставания.

Девушка: Мы были не вместе, но поддерживали контакт. Артур позвонил мне в пятницу вечером, и парень, с которым я тогда встречалась, был у меня дома. Мне кажется, это случилось около двух часов ночи. Он позвонил и сказал, что собирается покончить с собой, но он говорил такое и раньше. Я имею в виду, что я услышала это не впервые. В ту ночь он снова мне позвонил и сказал: «Знаешь, я больше не могу. Если ты ко мне не вернешься и мы снова не будем вместе, то я покончу с собой». Он был многословен, и я заволновалась. Мы проговорили около часа, но это был не первый раз, когда он так делал. Однажды после аналогичного разговора я позвонила его сестре и сказала, что он собирается покончить с собой. В ту ночь я приняла его слова всерьез, но, хотя это звучит ужасно, я относилась к ним серьезно и 20 раз до этого. В конце нашего разговора, когда я собиралась положить трубку, он пообещал, что ничего с собой не сделает. Утром я улетела из города и позвонила ему из аэропорта, чтобы узнать, как он себя чувствует. Хотела удостовериться, что с ним все нормально. Он был в хорошем настроении и собирался встретиться с другом. По тому, как звучали его слова, мне показалось, что он в порядке. После этого мне стало легче. Я сказала себе: «Ладно, возможно, ночью ему просто было тяжело». Я навестила подругу, вернулась, и в понедельник – я собиралась позвонить ему в понедельник, но у меня уже не было такой возможности – его сестра связалась со мной и сказала, что он покончил с собой.

Э. С. Ш.: Какой была ваша первая реакция?

Девушка: О, я никогда этого не забуду. У меня подкосились ноги, и я просто упала на пол и закричала. Я повторяла: «Нет, нет, нет». Честно говоря, когда его сестра мне позвонила, я сразу догадалась, что она собирается сказать. Я всегда знала, что это случится. Ближе к концу я не хотела возвращаться к Артуру или выходить за него замуж, потому что в глубине души я всегда знала, что когда-нибудь он покончит с собой. Я знала это, просто знала.

Э. С. Ш.: Вы понимали, что ваши отношения будут похожи на американские горки?

Девушка: Да, понимала. Я боялась, что мы поженимся, станем родителями, а затем он убьет себя, и я останусь одна. Артур недавно мне приснился, и я вспоминаю его каждый день. Не думаю, что это изменится. Надеюсь, этого не произойдет. Я никогда не перестану вспоминать Артура, никогда. Он был прекрасным человеком.

Э. С. Ш.: Как вы считаете, что можно было сделать, чтобы спасти его?

Девушка: Я постоянно об этом думаю. Мне следовало позвонить его матери, быть жестче и сказать ей, что он действительно собирается покончить с собой.

Э. С. Ш.: Что, по вашему мнению, она могла сделать?

Девушка: Когда я ехала сюда, я размышляла о том, что я могла сделать.

Э. С. Ш.: Кто что мог сделать?

Девушка: Ничего, ничего. Я объясню почему. Мне не следует говорить «ничего». Артур был очень умен. Когда я говорила, что ему нужно лечь в больницу или что я сама отвезу его туда, он отвечал: «Я слишком умен для этого. Если я попаду в больницу, я точно буду знать, как вести себя, и меня отпустят. Однако ты разрушишь мою жизнь, потому что я потеряю все. Я потеряю лицо перед друзьями и семьей и в итоге покончу с собой». Он говорил все это, глядя мне прямо в глаза. Нужно было, чтобы он сам хотел получить помощь. К моему большому сожалению, я знаю, что он хотел, чтобы ему помогли.

Э. С. Ш.: Он испытывал сильную боль. Какова была ее природа?

Девушка: Артур хотел, чтобы я понимала, как ощущается его боль. Он сравнивал ее с лежанием на коврике из игл. По его словам, она была настолько сильна, что она пронизывала каждый сантиметр его тела. Да, он сравнивал ее с лежанием на коврике из игл, так он и говорил.

Э. С. Ш.: Вы не совсем точно ответили на мой вопрос. Я не знаю, как правильно его задать, но спрошу так: какова была природа его психологической боли? Лежание на коврике из игл – это физическая пытка. А какой была его психологическая боль?

Девушка: Мне сложно ответить на этот вопрос, потому что слова о том, что он был очень печальным, депрессивным или неспособным испытывать радость, были бы чрезмерным упрощением. Это как пощечина.

Э. С. Ш.: Это называется ангедонией.

Девушка: Да, он говорил об этом.

Э. С. Ш.: Однако ангедония обозначает депрессию и грусть. Мне бы хотелось копнуть глубже. Чем были вызваны печаль и депрессия? Его непривлекательностью? Глупостью? Неуспешностью?

Девушка: Я удивлена, что никто не рассказал вам об этом, но Артур говорил, что ему было очень тяжело в школе.

Э. С. Ш.: Я ищу определенные парадигмы. Мне интересны намеки на общую картину.

Девушка: Я расскажу вам то, что он однажды рассказал мне. Это имеет отношение к вашему вопросу. Он признался, что, когда он начинал встречаться с новой женщиной, наибольшую радость ему приносил первый секс с ней. Тогда он чувствовал себя по-настоящему счастливым. После этого ему было уже не так хорошо.

Э. С. Ш.: Ему нравилось завоевывать?

Девушка: Возможно, я не знаю. Он говорил, что это делало его по-настоящему счастливым, и я считала это странным. Не знаю, будет ли вам полезна эта информация.

Э. С. Ш.: Сложно жить, когда удовольствие приносит только первый раз во всем. В жизни есть множество повторяющихся действий. Трудно, когда первый раз доставляет радость, а второй и третий разочаровывают.

Девушка: Это касалось и наших отношений. Через год в них не осталось новизны, и он стал несчастен.

Э. С. Ш.: Расскажите мне о психотерапевте Артура. Мы с ним еще не встречались.

Девушка: Я тоже его ни разу не видела. Если Артур оставался у меня в ночь с пятницы на субботу, утром он ехал на встречу с ним. Лично мы не виделись. Однажды он позвонил мне, чтобы узнать, почему Артур опаздывает на прием. Мне лишь известно, что Артур ходил к нему много лет и что они разговаривали скорее как старые друзья, а не как врач и пациент. У меня сложилось впечатление, что они привыкли друг к другу и просто общались в течение часа.

Э. С. Ш.: Что Артур говорил о нем? Он ему нравился?

Девушка: Да, нравился, но он считал, что психотерапия плохо ему помогает.

Э. С. Ш.: Он когда-нибудь говорил, что только психотерапевт может спасти его? Или, наоборот, что он не сможет ему помочь?

Девушка: Он не говорил ничего подобного. Возможно, я основываюсь на словах других людей, которые слышала за последние 1,5 года, но мне кажется, что Артур стал ходить к этому доктору сразу после первой попытки самоубийства, совершенной в подростковом возрасте. Я точно не знаю. Тем не менее я помню, что Артур никогда не говорил: «Он может спасти мне жизнь».

Э. С. Ш.: Выходит, вы не испытываете враждебности по отношению к психотерапевту Артура?

Девушка: Нет, ничего подобного.

Э. С. Ш.: Вы читали предсмертную записку Артура? Как вы на нее отреагировали?

Девушка: В то время я лишь чувствовала, что мое сердце разбито. Мне кажется, его смерть стала для меня большим ударом, чем для остальных.

Э. С. Ш.: Чувствовали ли вы себя виноватой?

Девушка: Нет, Артур никого ни в чем не винил.

Э. С. Ш.: Считаете ли вы, что вы были любовью всей его жизни?

Девушка: Думаю, что да, я была любовью всей его жизни. И его жена тоже. В их отношениях произошло то же, что и в наших, хотя, уверена, они очень любили друг друга. Я знала, что рано или поздно это случится, но все равно хотела стать его женой. Он действительно был любовью всей моей жизни, и я знаю, что он тоже очень любил меня. Да, он был любовью моей жизни, вне всяких сомнений. Но не думайте, что я как-то по-другому отношусь к своему мужу. Я убеждена, что болезнь Артура была с ним всегда. Я правда так считаю. Неспособность радоваться и депрессия были его врожденными проблемами. Уверена, убить человека может не только физическое заболевание, например рак, но и психическое. В случае Артура так и вышло. Можно сказать, что он всю жизнь болел раком, который в итоге унес его жизнь. Он с ним родился. Я всегда буду так считать. Бывает, депрессия развивается у людей по другим причинам, но у Артура это было не так. Некоторые люди не понимают, что такое психические заболевания, но я не из их числа, а потому я думаю, что Артур родился со своей болезнью. У него прекрасные родители. Его мама – замечательный человек. Конечно, она нервировала его и даже меня, но я люблю ее, и внутри нее очень много любви. Отец Артура тоже очень хороший. Его родители развелись, но у многих детей родители разведены.

Э. С. Ш.: Вы не считаете, что боль от развода родителей повлияла на Артура особым образом?

Девушка: Я считаю, что Артур очень тяжело это пережил. Однако взгляните на его брата и сестер! Если бы он был единственным ребенком, на это можно было бы взглянуть по-другому, но он не был. Его мама рассказывала, что у него были проблемы в раннем детстве еще до развода. Я знаю, что это тяжело. Я не могу сказать этого его отцу, матери или кому-то еще, но мне кажется, что я действительно понимаю, почему Артур так поступил. Мне больше всего на свете хотелось помочь ему. Я пыталась, честное слово. Ночь была его врагом, потому что, оставаясь дома один, после заката он просто сидел на диване и погружался в свои мысли. Мы ходили развлекаться по выходным и иногда по будням, нам было весело, но я не могла проводить с ним все свое время, даже когда он был в депрессии. Он был веселым, добрым, любящим и очень умным человеком. Однажды мы пошли играть в мини-гольф после очередного нашего расставания. Я согласилась только потому, что его нужно было вывести из дома. Мы играли в мини-гольф и другие игры и получали талончики, которые можно было обменять на призы. Артур был так счастлив, когда дарил их детям. Мне хотелось получить какой-нибудь дурацкий приз, а он сказал: «Нет, давай раздадим талоны детям». Он подходил к каждому ребенку и спрашивал: «Тебе нужны талончики?» Ему действительно это нравилось, таким уж он был. Артур был очень хорошим человеком. Мы получали друг от друга так же много, как и давали друг другу. Когда вы будете писать о нем, помните, что он совершил множество прекрасных поступков.

17

Интервью с психотерапевтом

Э. С. Ш.: Расскажите, пожалуйста, как вы познакомились с Артуром.

Психотерапевт: Я работал с ним в разные периоды его жизни. Впервые мы встретились, когда он был маленьким мальчиком. Родители привели его ко мне, потому что у него было много трудностей с поведением: он был злым, несчастным и сложным ребенком. Думаю, ему тогда было лет восемь, и детей злее я не видел за более чем 30 лет практики. В самом начале он был физически неуправляемым, так что я рекомендовал удерживать его. Однажды он так сильно ударил меня в пах, что я согнулся пополам. Потом он пытался уронить мои книжные шкафы, а однажды убежал, и мне пришлось гнаться за ним несколько кварталов. В некоторых отношениях он был одним из самых трудных детей, которых я когда-либо видел. В то время я считал, что все это было его реакцией на спорный развод родителей, так как мать и отец не переставали любить друг друга. Лечение шло хорошо, и, когда его состояние значительно улучшилось, мы прекратили наши встречи: поведение и настроение Артура пришли в норму, и он успевал в школе.

Э. С. Ш.: Расскажите мне о лечении. В чем оно заключалось?

Психотерапевт: Возможно, мое прошлое с годами стало казаться мне более эклектичным, но лечение было психодинамически ориентированным. Я обучался в Центре детской психоаналитики и применял аналитический подход. Обычно я использовал игровые средства. Я позволял ребенку выбрать, что он хотел делать и о чем хотел поговорить. То, что он выбирал и как он себя вел, было отражением его проблем. Посредством прямой интерпретации или игры я реагировал на эти проблемы и помогал ребенку их решить. По моему мнению, этот подход так эффективен благодаря сочетанию катарсического действия экспериментальной проработки проблем во время сеанса с инсайтами и материалом из подсознания, который выходит на первый план. У меня в кабинете были всевозможные предметы: настольные игры, дротики, куклы, изображающие членов семьи. Как я уже говорил, мы прервали лечение, потому что Артур, к счастью, перестал применять ко мне физическую силу и начал гораздо лучше справляться дома и в школе. Но я точно не помню, какие именно изменения произошли у него дома.

Э. С. Ш.: Он был злым ребенком?[50]

Психотерапевт: Да, очень.

Э. С. Ш.: Что он говорил? На кого он злился?

Психотерапевт: Опять же, я считал, что мишенью его злобы были родители, а также, в некотором отношении, братья и сестры. Я расскажу об этом подробнее, когда мы дойдем до разговора о трех фазах лечения. То, что мы смогли обсудить, когда он стал старше и научился общаться более эффективно, пролило свет на ранний этап лечения. Я помню, что динамика происходящего имела отношение к тому, что я вам только что сказал. Мы прервали лечение, потому что дела Артура дома и в школе наладились. Я ничего не слышал о его семье несколько лет. Однажды мне позвонили в середине ночи и сообщили, что Артур, которому на тот момент было лет 15, пытался покончить с собой путем передозировки препаратов. Сказали, что он в больнице и ему промывают желудок. После этого он снова стал ходить ко мне. Очевидно, что лечение уже не проходило в игровой форме. Мы говорили о его чувствах и мыслях, и во время второй фазы лечения он смог рассказать мне о своих слабых местах. Я не могу сказать, что именно его беспокоило во время второй фазы лечения и позднее, когда он обращался ко мне во взрослом возрасте, но он был очень не уверен в себе. Он не верил в свои силы, был обеспокоен отношениями с окружающими и боялся, что сверстники думают о нем плохо.

Э. С. Ш.: Считаете ли вы, что эти чувства стали причиной попытки самоубийства?

Психотерапевт: Я думаю, что так называемой последней капли не было. Его просто одолевало всепоглощающее недовольство жизнью и самим собой. К тому моменту он уже научился лучше выражать свои чувства. Артур сказал, что отец любит старшего сына больше, чем его. Считалось, что старший сын умнее, к тому же он учился в частной школе и занимался баскетболом. Мне кажется, в то время старший брат был для Артура недостижимым идеалом, а потому он считал, что и любили его больше. Я думаю, потраченные на брата деньги были символом любви, и Артуру казалось, что на него самого отец тратит меньше, чем мог бы. Эта тема имела большое значение в третьей фазе лечения, однако она начала проявляться уже во второй. Отец тратил больше средств на свою вторую жену, и Артур считал это признаком недостаточной любви к их семье.

Он всегда говорил о дискомфорте, который он испытывал рядом с матерью. После того как Артур покончил с собой, мать сожалела, что у них так и не сложилось близких отношений. Артур никогда не мог четко объяснить, какие именно качества его матери мешали ему выстроить с ней близкие отношения, однако было очевидно, что ему некомфортно в ее присутствии. Удивительно, но, если Артур считал отца прижимистым и чувствовал, что тот делает для него недостаточно, про мать он говорил, что она не сделала ему ничего плохого. Она очень старалась наладить с ним отношения, и Артур не понимал, почему ему все равно некомфортно. Я всегда считал мать человеком, который действительно беспокоился об Артуре. Его мать была добрым и порядочным человеком, однако она обладала качеством, которое мне очень сложно описать. Можно сказать, что она была одержима собственными потребностями и могла высосать из окружающих все соки в попытке их удовлетворить. Не знаю, как еще это объяснить.

Э. С. Ш.: Вы считаете, что его пугало это качество матери?

Психотерапевт: Опять же, теоретически можно предположить, что он испытывал страх, однако Артур никогда так не говорил. Он лишь говорил, что ему некомфортно рядом с ней. Он знал, что может положиться на нее. Именно к матери он обращался в трудных ситуациях, и поэтому эти чувства сбивали его с толку. Как и меня.

Э. С. Ш.: Это очень тонкий момент.

Психотерапевт: Да. Как я уже говорил, мы много обсуждали эту тему, когда Артур был подростком и взрослым. Он не мог точно назвать это качество матери, но оно присутствовало у нее с самого его детства и никогда не ослабевало. У меня сложилось впечатление, что в самом начале жизни Артура в формировании связи между ним и матерью что-то пошло не так. Я так и не смог понять, что именно, но это произошло очень рано и не исправилось позднее.

Э. С. Ш.: Это имело некий идиосинкразический[51] патологический характер?

Психотерапевт: Как я уже говорил, это странно, и мне всегда хотелось лучше в этом разобраться. У меня так и не сложилось четкого представления об этой черте ее характера, потому что ее не было у самого Артура. Мы много об этом говорили на втором и третьем этапах лечения.

Э. С. Ш.: Вы обсуждали этот случай с кем-нибудь в то время?

Психотерапевт: Я не помню, с кем говорил на эту тему, но я не обращался за супервизией.

Э. С. Ш.: Какой прогноз вы давали после попытки самоубийства, совершенной Артуром в подростковом возрасте?

Психотерапевт: Изначально я сомневался в успехе, но с годами мы добились значительного прогресса. Артур стал лучше относиться к себе и к жизни, наладил отношения со сверстниками и начал гордиться своими интеллектуальными способностями. Его самооценка значительно повысилась, и он начал думать, что, даже если он не так гениален, как брат, он все равно умный человек с большим потенциалом. Это было значительным прогрессом.

Э. С. Ш.: Как часто вы виделись?

Психотерапевт: Как минимум раз в неделю, но на раннем этапе его приводили ко мне дважды в неделю.

Э. С. Ш.: Вы ему нравились?

Психотерапевт: Уверен, что да.

Э. С. Ш.: Очевидно, что да.

Психотерапевт: Я уверен, что нравился ему, потому что он продолжал ходить ко мне. Думаю, ему было действительно комфортно, ведь во взрослом возрасте он вернулся ко мне, хотя он мог обратиться к другому психотерапевту. Мы хорошо понимали друг друга.

Э. С. Ш.: А он вам нравился?

Психотерапевт: Да. Мне было сложнее хорошо к нему относиться, когда он бил меня в пах, однако он был приятным человеком, и мне нравились наши сеансы. Помню, на втором этапе лечения мы решили, что ему лучше встречаться со мной по вечерам, однако в таком случае ему было проблематично добираться на вечерние занятия. Я подвозил его на занятия по пути домой, потому что в то время жил неподалеку. Выходит, у нас были очень комфортные отношения, и я доверял ему.

Все шло хорошо, и я несколько лет ничего о нем не слышал. Третий этап лечения начался, когда Артур, в то время учившийся в медицинской школе, позвонил мне. Он пребывал в депрессии. Что интересно, его беспокоили все те же проблемы, несмотря на то, что он был успешным человеком. Он поступил в медицинскую школу, мечтая стать врачом, как его отец, но снова потерял уверенность в себе – отчасти потому, что засомневался, поступил ли он в медицинскую школу благодаря своим способностям или разговору жены с деканом. Он был очень строг к себе и боялся, что не станет хорошим врачом или юристом. Его беспокоило, что он не сможет принимать правильные решения за других людей. Несмотря на свои многочисленные успехи, он не чувствовал себя по-настоящему уверенно. Значительная часть нашей работы в то время заключалась в проработке чувств Артура, а также его иррациональных и нереалистичных представлений о себе. Ему казалось, что если он не лучший, то он ничтожество. Все или ничего. Опять же, мы усиленно над этим работали и достигли большого прогресса. Артур стал адекватнее себя оценивать. Проблема была в давлении, которое он сам на себя оказывал.

Кроме того, ему было очень сложно заставить себя учиться, и он постоянно занимался прокрастинацией. Это могло быть связано не только с депрессией, но и с другими факторами. Ему часто казалось, что он добился меньшего, чем мог бы, потому что вложил недостаточно времени и энергии. Я сказал ему, что это указывает на его впечатляющие интеллектуальные способности, ведь он смог достичь хороших результатов, не прилагая огромных усилий. Думаю, со временем он это осознал.

Его очень беспокоил тот факт, что он не испытывал к жене тех чувств, которые хотел. Он винил себя в возникших проблемах. Артур понимал, что женился на ней, руководствуясь неправильными мотивами. Из-за неуверенности в себе он часто принимал поспешные решения, чтобы просто быть с кем-то рядом, но эта женщина ему не подходила. Как бы то ни было, он считал ее хорошим человеком и не хотел причинять ей боль, пусть она и не была его настоящей второй половиной. Думаю, больше всего его беспокоило то, что она не была для него настолько физически привлекательной, насколько ему хотелось. То же самое касалось женщины, с которой он сошелся позднее. Это многое говорит об Артуре, поскольку ситуации с женой и с девушкой почти идентичны. Мне кажется, Артур был одним из тех, кто фантазирует о безусловно привлекательной женщине, но из-за неуверенности в себе считает, что он никогда не будет достоин ее. По этой причине он строил отношения с менее привлекательными для себя женщинами и в итоге разочаровывался. Это были хорошие женщины, и он никогда не ставил под сомнение их доброту и порядочность, однако они не подходили ему на химическом уровне. Его женщины были физически не так хороши, как ему хотелось, и он не испытывал желаемого возбуждения. Он сам не понимал, в чем была проблема. Артур был настолько не уверен в себе, что даже не позволял себе начать строить отношения с женщиной, которая сделала бы его по-настоящему счастливым.

Э. С. Ш.: Ему казалось, что он недостаточно хорош, чтобы встречаться со своей идеальной женщиной. Считал ли он, что никогда не сможет ей соответствовать?

Психотерапевт: Мне кажется, когда мы в третий раз прервали лечение, он думал: «Знаете что? Я получил два высших образования. Многим женщинам нравятся врачи и юристы хотя бы за то, что они много зарабатывают». Мне казалось, что он снова выходит в мир, чувствуя, что его шансы повысились. Я могу точно сказать, что лечение не завершилось на пессимистичной ноте.

Э. С. Ш.: Пожалуйста, расскажите о завершении лечения.

Психотерапевт: Все произошло непринужденно. Он сказал, что его расписание стало гораздо более загруженным и что он чувствует себя значительно лучше. Нужда в помощи, с которой он пришел, отпала. Я пытался выяснить, скрывает ли он что-то, но мне не удалось.

Э. С. Ш.: Был ли он суицидально настроен на момент окончания лечения?

Психотерапевт: Мне кажется, что нет. У него были мысли о суициде в ходе лечения. Есть то, о чем я не рассказывал: изначально он наотрез отказывался от препаратов. Он считал медикаментозное лечение признаком неудачи и собственной неполноценности, поэтому мне пришлось потрудиться, чтобы убедить его принимать лекарства. Насколько я помню, Артур не поладил с первым психиатром, к которому я его направил, поэтому ему пришлось обратиться к другому специалисту. Препараты оказались очень эффективными, однако Артуру нужно было принимать их вовремя, поскольку в противном случае его мучили головные боли. Он почувствовал, как изменилось его состояние.

Мы с ним часто говорили о том, что жизнь не казалась ему достаточно приятной. Разумеется, это было связано с депрессией, но также с тем, что он не позволял себе начать ухаживать за женщиной, о которой всегда мечтал. Артур не разрешал себе делать то, что приносило ему настоящее удовольствие. Мы начали разбираться, что ему мешало и что нужно было сделать, чтобы открыть доступ к приятным занятиям. В итоге он все же позволил себе присоединиться к клубу любителей «Скрэббла» и ходил туда играть несколько раз в неделю. Это приносило ему радость и удовлетворение. Он действительно был очень хорош в этой игре. Что интересно, он понял, что не является лучшим игроком в «Скрэббл» в мире, и я считал это признаком улучшения. Разумеется, в городе были люди, которые играли лучше него, но это было нормально. Артуру не нужно было становиться лучшим из лучших. Он все равно получал от этого удовольствие и был достаточно хорош.

В тот период он наконец развелся с женой, и мы прорабатывали этот момент. Они уже не жили вместе, но Артур чувствовал вину. Затем в его жизни появилась другая женщина. Опять же, она была очень милой и нравилась ему, однако Артур не испытывал к ней той страсти, о которой мечтал. Ему опять казалось, что это компромиссный вариант. Девушка была прекрасна, просто между ними не было той химии, о которой фантазировал Артур. Он не решил эту проблему к моменту окончания лечения, однако добился большого прогресса, и я надеялся, что в итоге он даст себе шанс. В то время я полагал, что у Артура все будет хорошо, потому что он получил образование врача и адвоката и ощутил определенный рост. Начав работать, он понял, что сможет стать хорошим профессионалом. Помню, когда мы разговаривали об этом, он сказал, что ощущает себя способным помогать людям. Очевидно, что он стал воспринимать себя по-другому. Как я уже говорил, в то время у меня возникло ощущение, что он позволит себе искать те отношения, о которых всегда мечтал.

Э. С. Ш.: За сколько месяцев или лет до его смерти это произошло?

Психотерапевт: Мы перестали встречаться приблизительно за 2,5 года до его самоубийства.

Э. С. Ш.: Вы контактировали в этот период?

Психотерапевт: Я один раз звонил ему, чтобы спросить, как у него дела. Он ответил, что хорошо себя чувствует и дела идут прекрасно. Однажды он прислал мне открытку, в которой написал, как ему нравились наши встречи и как я ему помог.

Э. С. Ш.: Вы были шокированы, узнав, что он покончил с собой?

Психотерапевт: Нельзя сказать, что я был шокирован, ведь если человек пытается покончить с собой, велика вероятность, что он сделает это снова, однако я был удивлен. Вряд ли я говорил об этом, но на третьем этапе лечения мне стало очевидно, насколько важную роль в его депрессии играет физиология.

Э. С. Ш.: Расскажите об этом подробнее.

Психотерапевт: В то время я был почти уверен, что проблема заключается не только в психологическом аспекте. Именно поэтому я хотел, чтобы Артур начал прием препаратов.

Э. С. Ш.: Как вы концептуализируете биологию его депрессии?

Психотерапевт: Теперь я понимаю, что причина депрессии Артура всегда заключалась в его физиологии и биологии. Думаю, я сомневался в этом на ранних этапах нашей работы из-за успеха, которого удалось достичь без препаратов. Мне казалось, что если бы его депрессия была вызвана биологическими причинами[52], то нам бы не удалось добиться настолько значительного улучшения.

Э. С. Ш.: Вы считаете, это была эндогенная депрессия?

Психотерапевт: Оглядываясь назад, я считаю, что это была она.

Э. С. Ш.: И как вы ее понимаете?

Психотерапевт: Я предполагаю, что он родился с ней, а проблемы в окружении усугубили его слабые стороны.

Э. С. Ш.: Считаете ли вы, что так сошлись звезды? Был ли такой конец неизбежен?

Психотерапевт: Нет, я объясняю случившееся иначе. Сейчас я могу четко сказать, что он хорошо реагировал на препараты. Конечно, это не была панацея, и проблемы Артура не исчезли, однако его состояние значительно улучшилось – по крайней мере, пока он ходил ко мне. Он стал принимать более здоровые решения и оставался ими доволен. Став врачом, он увидел возможности и потенциал, которые не замечал раньше, и у него возникло ощущение, что он достиг чего-то важного. Он хотел помогать людям и чувствовал, что у него это получается. Артур был не из тех, кто становится врачом или юристом, чтобы много зарабатывать. Он искренне хотел помогать людям, и во время нашего последнего разговора был рад, что ему это удается. Это было за пару лет до его смерти.

Э. С. Ш.: Нам следует затронуть сложный теоретический вопрос о том, как Артура можно было спасти. Что можно было сделать?

Психотерапевт: Этот вопрос мучает меня со дня его смерти. Честно говоря, когда вы мне позвонили, мне стало любопытно, сможете ли вы сказать мне что-то интересное на эту тему. Вспоминая нашу совместную работу, я не могу назвать ничего, что хотел бы сделать по-другому. Возможно, это звучит так, словно я защищаюсь. Как я уже говорил, ему стало легче, и его жизнь стала значительно лучше.

Э. С. Ш.: Ему могла помочь психотерапия?

Психотерапевт: Надеюсь, что да, но по какой-то причине он не стал ее возобновлять. Вы видели написанное им письмо? Длинную предсмертную записку?

Э. С. Ш.: Да, у меня есть копия.

Психотерапевт: Он четко дал нам понять, что все хорошее в его жизни всегда длилось недолго. Артур неизменно погружался во тьму, и у него не осталось надежд, что он долгое время будет пребывать в хорошем состоянии.

Э. С. Ш.: Да, эта идея преследовала его.

Психотерапевт: Однако он не был таким во время нашей последней встречи. Мне было ужасно грустно, что в конце жизни он пришел к такому выводу, поскольку, как я уже говорил, все три фазы лечения завершались значительным улучшением его самочувствия.

Э. С. Ш.: Вы размышляли о том, почему он к вам не обратился?

Психотерапевт: Да, и я не знаю почему. Могу предположить, что в тот момент биология стала так сильно влиять на его мироощущение, что Артур перестал это замечать. Чтобы позвонить мне, он должен был верить, что все наладится, если он впустит меня в свой мир. Вероятно, к моменту самоубийства все, что я говорил ему, успело забыться, больше не соотносилось с его состоянием или казалось недостаточным.

Э. С. Ш.: Как вы думаете, он бы передумал, если бы вы позвонили ему и сказали, что вам нужно встретиться?

Психотерапевт: Когда-то я так думал. Я звонил ему, но в то время у меня сложилось впечатление, что у него все хорошо и в моих звонках нет необходимости. Я лишь хочу сказать, что связывался с ним.

Э. С. Ш.: Вы не могли сделать больше. Слово «боль» много раз повторяется в предсмертной записке. В коротком первом предложении первого абзаца он употребил его несколько раз: «Я не могу выносить эту боль, боль меня переполняет, эта боль нестерпима».

Психотерапевт: Это была боль, вызванная безнадежностью, отсутствием света в конце тоннеля и неспособностью получать удовольствие от жизни. Когда Артур давал мне возможность поработать с ним, мы всегда добивались прогресса. По этой причине я так расстроился из-за того, что он не обратился ко мне снова. Мы ни разу не прерывали лечение по причине того, что мне не удавалось ему помочь. Очевидно, бывают случаи, когда люди прекращают посещать специалиста, потому что им не становится лучше. Мы, однако, прерывались, только когда Артур улучшал качество своей жизни, и потому мне так жаль, что он не обратился ко мне снова.

Э. С. Ш.: В некотором смысле вы намекнули на важную роль биологии.

Психотерапевт: Да, сейчас я так считаю. Это были биологические проблемы, обострившиеся под влиянием жизненных трудностей. Я не думаю, что без биологии эти трудности довели бы его до суицида. Да, я так считаю. Сейчас я убежден, что у него была генетическая предрасположенность.

Э. С. Ш.: Вы ставили Артуру диагноз из «Диагностического и статистического руководства»?

Психотерапевт: Очевидно, что это было большое депрессивное расстройство. У него не было психоза.

Э. С. Ш.: Как на Артура повлиял развод родителей? Считаете ли вы, что все сложилось бы иначе, если бы развода не было?

Психотерапевт: Это – самый сложный вопрос. Поскольку у меня нет оснований полагать, что с Артуром произошло нечто нам неизвестное, например другая травма или сексуальное насилие, я считаю, что во всем виновата физиология. У брата и сестер Артура тоже есть свои проблемы, но ни на кого из них динамика семейных отношений не повлияла похожим образом. Вот почему то, что я сказал ранее, кажется мне наиболее правдоподобным объяснением: семейные трудности лишь усугубили биологические, физиологические проблемы Артура.

18

Консультация доктора Дэвида Радда

Дэвид Радд – профессор психологии и заведующий обучением клинической психологии в Университете Бэйлора. Он защитил докторскую диссертацию в Техасском университете и обучался когнитивной терапии в постдокторантуре[53] у доктора Аарона Т. Бека в Филадельфии. Кроме того, он написал более 70 статей о когнитивной терапии и суицидальном поведении и был президентом Американской ассоциации суицидологии.

Суицид – это потеря человеческого потенциала, любви и близости, творчества и надежды, иначе говоря, всего ценного, что есть в жизни. Потеря, которая не ограничивается одним человеком, и это четко прослеживается в интервью, мастерски проведенных доктором Шнейдманом. Эмоциональные страдания не ослабевают, а трансформируются в нечто совершенно другое, новый вид страданий. Психоболь является наследием боли и потери. После прочтения интервью у вас могут возникнуть сомнения, что близкие Артура продолжают страдать, однако мы видим, что им больно, по многочисленным вопросам и попыткам объяснить решение Артура. В предсмертной записке он неоднократно приносит извинения своим близким и пытается подбодрить их.

СУИЦИД ВПЛЕТЕН В СОЦИАЛЬНУЮ МАТЕРИЮ НАШЕЙ ЖИЗНИ. МЫ НЕ ИЗОЛИРОВАННЫЕ СУЩЕСТВА, ЖИВУЩИЕ ОТДЕЛЬНО ДРУГ ОТ ДРУГА, – НАПРОТИВ, МЫ НЕРАЗРЫВНО СВЯЗАНЫ ДРУГ С ДРУГОМ, И НАМ СТАНОВИТСЯ ОЧЕВИДНО, НАСКОЛЬКО ЭТА СВЯЗЬ КРЕПКА И СЛОЖНА, КОГДА КТО-ТО СОВЕРШАЕТ СУИЦИД.

Волны, созданные суицидом, доходят до дальних родственников и сообщества в целом. Последствия этого поступка делятся на краткосрочные и долгосрочные. Потеря оставляет неприятное наследие, которое существует в форме вопроса: «Почему это случилось?» Она воздействует на психику близких самоубийцы, создавая новую форму психоболи, которую определяют как обиду, тоску, болезненность, ноющую боль в психике, разуме. В тексте интервью мы видим, что психоболь приняла новую форму и теперь беспокоит близких людей самоубийцы – это прослеживается в задаваемых вопросах и данных ответах. Я подойду к случаю Артура с неожиданной стороны. Мой подход основан на когнитивной теории, но при этом находится под сильным влиянием современной психологической теории, в частности психогенных потребностей Мюррея и психоболи Шнейдмана. Эти теории дополняют друг друга, отражая богатство, глубину и сложность человеческой личности. Когнитивная теория продвигает идею режимов. Режимы относится к специфическим суборганизациям внутри личностной организации, которые включают когнитивные (обработка информации), аффективные, поведенческие и мотивационные системы личности. Составные части режима являются интерактивными и взаимозависимыми.

Когда первоначальную концептуализацию режимов расширили, в нее вошел и суицид-специфический режим. В этом режиме ряд факторов могут спровоцировать суицидальный цикл. Определяющей чертой суицидального режима – по крайней мере, с точки зрения когнитивной психологии – является система суицидальных убеждений, то есть конструкт, включающий суицидальные мысли человека, в которых традиционно преобладает безнадежность. Короче говоря, это средство вербализации психоболи человека. Как пациент выражает психологическую боль и страдания словами, как понимает ее – все это имеет большое значение для психотерапевта. Система суицидальных убеждений помогает пациенту понять, какие его потребности не были удовлетворены, и каждая тема в рамках этой системы подразумевает определенные неудовлетворенные психологические потребности. «Безнадежность» – слишком широкое понятие, чтобы использовать его в отдельных случаях. Чтобы оно стало полезным в клинической практике, его требуется индивидуально адаптировать.

Возможно, самоубийство легче понять, если представить его линейно, двигаясь от инициирующего события (внутреннего или внешнего) к активации системы убеждений, сопутствующим эмоциональным и физиологическим реакциям, а также к поведению, которое способствует (или препятствует) совершению суицида. Первая строка предсмертной записки Артура отражает его психоболь и систему суицидальных убеждений: «Вся моя жизнь – это страдания. Каждая секунда пропитана болью и оцепенением. Сколько еще я могу жить без удовольствий?»

Использовать обобщенное понятие «безнадежность» некорректно. По этой причине я предлагаю разделить суицидальные убеждения на четыре основные темы (все, кроме одной, присутствовали у Артура): 1) непривлекательность («я не заслуживаю того, чтобы жить»); 2) беспомощность («я не могу решить свои проблемы»); 3) плохая переносимость дистресса («я больше не могу терпеть эту боль»); 4) восприятие себя как обузы («всем будет лучше, если я умру»). Если судить по предсмертной записке и интервью, в случае Артура отсутствует только одна тема: непривлекательность. Став взрослым, он осознал, что обладает ценными навыками и врожденными талантами, хотя в детстве он этого не понимал. Когда Артур был ребенком и подростком, в его системе суицидальных убеждений присутствовали все вышеуказанные темы. Из интервью с родителями, братом, психотерапевтом и психиатром становится ясно, что дисфория и страдания присутствовали в жизни Артура с детства. С когнитивной точки зрения это центральная проблема. Со временем Артур пришел к выводу, что его страдания невыносимы (психоболь и плохая переносимость стресса) и что никакое лечение ему не поможет (беспомощность). Кроме того, он стал считать свое хроническое заболевание и различные проблемы обузой для окружающих (восприятие себя как обузы). Артур был убежден, что его смерть облегчит не только его страдания, но и страдания окружающих. В одном из наиболее интересных интервью психиатр Артура говорит: «Я хорошо помню нашу первую встречу, поскольку у меня сложилось впечатление, что однажды он точно покончит с собой». Даже если вести себя на сеансе очень осторожно, тонкие, скрытые и неочевидные связи с чувством беспомощности и безнадежности все равно проявляются. Беспомощность также очевидна в интервью с матерью, отцом и братом.

Специалист должен выявить систему суицидальных убеждений и нацелиться на нее в процессе лечения, так как неспособность идентифицировать и контролировать ее может поспособствовать ее укреплению.

Ранняя траектория развития, описанная в интервью, является плодородной почвой для всех тем (непривлекательность, беспомощность, плохая переносимость дистресса (психоболь) и восприятие себя как обузы) системы суицидальных убеждений Артура. Очевидно, что у Артура был гиперчувствительный темперамент. Как его родители это интерпретировали? Очевидно, они распознали проблемы на раннем этапе и сразу обратились за помощью. Короче говоря, проблема Артура заключалась в том, что он не мог сравниться со старшим братом в плане развития. Как это интерпретировал пациент? Как он это понимал? На основании имеющейся информации можно прийти к тому же выводу, к которому пришли его родители: он был неполноценным в определенных отношениях. В детстве он, возможно, считал себя недостойным любви, и это не изменилось даже после того, как Артур достиг больших успехов. Его чувство беспомощности произрастало из стойкой дисфории, эмоциональной изоляции и связанной с ней ангедонии. Похоже, что Артур ухватился за биологическое объяснение своей проблемы, признав незначительную роль индивидуального контроля и свою неспособность влиять на ход депрессии. Во время чтения его предсмертной записки становится очевидно, что проблемы сохранялись, терпение ослабевало, а восприятие себя как обузы укреплялось. Разбирая предсмертную записку и интервью, я задумался, в какой степени Артур осознавал свою систему суицидальных убеждений и цикличность своего суицидального поведения. Понимал ли он, что многие внутренние и внешние триггеры (мысли, образы, чувства и т. п.), провоцирующие циклическое ухудшение его самочувствия, можно проработать на психотерапии?

Когнитивная терапия имеет отношение к обработке информации, полученной из нашего опыта. Система суицидальных убеждений пациента является отражением его психоболи. Дело не только в том, как и где у него болит, но и в том, как пациент понимает свою боль. Что можно с этим сделать (беспомощность)? Можно ли это вынести (плохая переносимость дистресса / психоболь)? Что думают по этому поводу окружающие (восприятие себя как обузы)? Пожалуй, один из самых значимых аспектов интервью – степень, в которой другие люди погружены в систему суицидальных убеждений Артура. Это большая проблема в том случае, если система суицидальных убеждений не идентифицирована и не контролируется. В каждом интервью близкие люди Артура говорят о раннем возникновении его проблем и его неполноценности (непривлекательность), о хроническом характере проблем, который сохранялся, несмотря на лечение (беспомощность), о всепоглощающей боли (плохая переносимость дистресса), а также о растущих временных и энергетических затратах (восприятие себя как обузы).

Считаю ли я, что самоубийство можно было предотвратить? Да. Что бы я сделал иначе, если бы Артур получал грамотную помощь? Я бы напрямую нацелился на его систему суицидальных убеждений и применил бы традиционные методы, чтобы повысить его устойчивость к дистрессу. Часто лучшее понимание суицидального цикла позволяет установить больший контроль, удовлетворить соответствующие психологические потребности (достижение успеха, неприкосновенность, порядок, понимание и др.) и облегчить психоболь в достаточной степени, чтобы человек мог жить дальше.

Самоубийство неразрывно связано с потерями. Когнитивная терапия – с потерей объективного восприятия. Система суицидальных убеждений является основой для понимания психоболи и связанных с ней психологических потребностей, а потому когнитивный подход позволяет реструктурировать понимание ситуации и взглянуть на происходящее под другим углом. Даже если боль невыносима, прогресс возможен. Читая интервью и предсмертную записку, я был удивлен потенциалом для прогресса. Тем не менее я понимаю, что, как говорится, задним умом все крепки. И все же мне бы хотелось иметь возможность спасти Артура.

19

Интервью с психиатром

Э. С. Ш.: Тема нашего разговора – трагическая смерть Артура. Насколько мне известно, вы занимались его лечением.

Психиатр: Обстоятельства были такими: за короткое время два студента-медика покончили с собой, и руководство медицинской школы связалось со мной, чтобы узнать, в чем дело. Студентов-медиков с психическими проблемами лечили психиатры-резиденты, и мы понимали, что они, по всей вероятности, не смогут уловить все тонкости, поэтому было решено, что студентами и недавними выпускниками медицинской школы будут заниматься преподаватели. Артур был моим первым пациентом в рамках этой программы. Его направили ко мне. Я хорошо помню нашу первую встречу, поскольку у меня сложилось впечатление, что однажды он точно покончит с собой.

Э. С. Ш.: У вас возникло такое предчувствие?

Психиатр: Да, мне так показалось.

Э. С. Ш.: Пожалуйста, расскажите, что вас насторожило.

Психиатр: Что ж, Артур пришел и сказал, что прошлой ночью он, сидя в кресле, несколько раз обмотал голову целлофановой пленкой, чтобы задушить себя, но жжение в легких стало невыносимым, и он разорвал пленку, будучи не в силах терпеть боль. А затем добавил, что планирует повторить это, но уже примотав руки к подлокотникам, чтобы он не смог разорвать пленку, когда станет больно.

Э. С. Ш.: Это ужасно.

Психиатр: Да, ужасно. Артур дал небольшую предысторию, и мне было очевидно, что на него воздействовали психосоциальные стрессоры, такие как развод, учеба в медицинской школе и на юридическом факультете. Он был очень умным и красноречивым человеком. Артур сказал, что если он снова погрузится в депрессию, то покончит с собой, поскольку больше не может это терпеть. Во время первой консультации я сказал ему: «Думаю, надежда есть». В то время он принимал препараты, назначенные ему женой. Я сказал, что это неэтично и что у меня больше опыта в медицине, чем у нее. Я дал ему надежду на то, что препараты окажутся эффективными. К тому моменту он уже несколько лет ходил на психотерапию.

Э. С. Ш.: К своему психотерапевту?

Психиатр: Да. Я увеличил дозу «Эффексора» и – я как раз сегодня просматривал его карту – позвонил ему пару раз, но не получил ответа. Я задался вопросом о необходимости госпитализации, но Артур дал мне понять, что я могу это сделать, но, если он снова погрузится в депрессию, он все равно убьет себя. По этой причине я не стал настаивать на том, чтобы он лег в больницу. Я считал это важным для установления хороших отношений с ним в тот период.

Э. С. Ш.: Каким он был в то время?

Психиатр: Однажды он сказал мне: «У меня есть все симптомы из диагностического руководства, за исключением психоза». На том этапе я стремился вселить в него надежду и убедить его в наличии множества вариантов медикаментозного лечения, которые дополнили бы психотерапию. Он согласился со мной. Артура крайне беспокоил вопрос конфиденциальности, и я заверил его, что в медицинской школе никто ни о чем не узнает. Обычно я не звоню пациентам после консультаций, но я позвонил Артуру сначала на 18-й, а затем на 19-й день после приема. Хотел узнать, как у него дела, потому что он перестал выходить на связь, и я забеспокоился. Тогда я не думал, что он уже покончил с собой, однако боялся, что он это сделает. Я знал это на 100 %. Если бы вы спросили меня об этом тогда, я бы сказал то же самое.

Э. С. Ш.: Когда, как вам тогда казалось, он это сделает?

Психиатр: В течение 2–5 лет. Я не знал точно, но это было очевидно. Он говорил: «У меня депрессия, я не могу пережить это еще раз». В то время я использовал систему – сейчас она кажется интересной – когда для получения препаратов на месяц пациенту нужно позвонить по телефону и ответить на 15 вопросов о своем настроении и еще на 15 вопросов о своем функциональном состоянии: «Сколько дней за последнюю неделю вы пребывали в депрессии?», «Сколько дней вы думали о самоубийстве?» и т. п. Я получал сумму баллов, которая давала мне понять, насколько сильна депрессия и насколько хорошо человек справляется с функциональной точки зрения. Затем я отправлял пациенту по факсу письмо с одобрением новой порции препаратов. Артур справлялся очень хорошо. За функционирование можно было получить от 0 до 100 баллов, и Артур всегда получал от 70 до 80, а однажды даже набрал 100. Его показатели депрессии тоже были очень низкими, что хорошо. Как-то раз он набрал всего 1 балл, и это прекрасный результат.

Э. С. Ш.: Было ли это основанием для получения препаратов?

Психиатр: Он получал препараты каждый месяц в течение пяти месяцев. Когда он пришел ко мне через три месяца после нашей первой встречи, у него отсутствовали суицидальные мысли и открытые нейровегетативные проявления. Симптомы время от времени возвращались, поскольку в то время он переживал смерть деда, если я не ошибаюсь. Артур продолжал ходить на психотерапию и жаловался на такие побочные эффекты, как повышенное потоотделение и преждевременная эякуляция. В общем, у него было большое депрессивное расстройство, которое хорошо поддавалось лечению. Мы говорили о том, что следует делать, если депрессия вернется, потому что это всегда его беспокоило. Еще мы обсуждали препараты. Я подчеркнул, что на данном этапе ему требуется более тщательное наблюдение, поскольку прошло три месяца. Через пять месяцев его показатель функционирования сначала поднялся с 70–80 баллов до 100, а затем упал до 40. Показатель депрессии в то время поднялся до 18. Следовательно, ему стало хуже. Я сделал пометку: «Лекарства не предоставлять, пациент должен прийти на прием». Артур пришел.

Э. С. Ш.: Выходит, пополнить запас автоматически уже было нельзя?

Психиатр: Да, ему нужно было прийти на прием. У меня есть записи с нашей последней встречи. В общей сложности мы виделись три раза. Я попросил пациента прийти, потому что его показатели ухудшились и в течение последних нескольких недель он испытывал скуку и не мог получать удовольствие от жизни. Тем не менее суицидальные мысли не вернулись, и он не пытался покончить с собой. В его жизни образовалась пустота, но он смог сосредоточиться на работе. Я сказал ему продолжать принимать «Эффексор» и еще назначил «Велбутрин», чтобы избавить Артура от побочных эффектов, связанных с сексуальностью. Это была наша последняя встреча. Позднее он вернулся к идеальному функционированию, и его показатель депрессии снизился до 5–8.

Э. С. Ш.: У вас не было повода для беспокойства.

Психиатр: Да. Тем не менее я все равно думал, что этот парень покончит с собой. Мне повезло, что он так хорошо отреагировал на небольшие изменения в медикаментозном лечении. Позднее коллега оставил мне сообщение на автоответчике: «Пожалуйста, перезвони мне. У меня плохие новости о том молодом враче». К тому моменту я лечил сотни молодых врачей, но я был уверен, что речь идет о смерти Артура. У меня не было никаких сомнений. Он был в полном порядке, находясь под моим наблюдением, и я испытал извращенное чувство облегчения от того, что он не убил себя, пока мы с ним работали. В таком случае мне пришлось бы еще тяжелее. После этого сообщения я позвонил матери Артура и пошел к ней домой, где познакомился с другими близкими людьми своего пациента: отцом, сестрой, братом и лучшим другом. Брат оказался очень похож на Артура – даже их голоса звучат одинаково. Я думаю, что эта встреча пошла на пользу семье, но она была особенно полезна и мне, поскольку я смог лучше разобраться в ситуации. Когда я рассказал матери все, что рассказал вам, она спросила: «Почему никто не говорил мне, что ему так плохо?» Но Артур был взрослым человеком, и мы не звоним матерям и не рассказываем им, как дела у их взрослых детей.

Э. С. Ш.: Ему было около 30.

Психиатр: Да, 33. Он ходил ко мне, когда ему было 28. Я не мог позвонить матери и сказать: «Знаете, ваш 28-летний сын сейчас в порядке, но у него тяжелое расстройство настроения, и если оно обострится, то он покончит с собой». Я надеюсь, что та наша встреча избавила близких Артура от чувства вины за то, что они сделали недостаточно. Они также рассказали мне о серьезных попытках самоубийства, которые Артур, находясь в отчаянии, совершал в подростковом возрасте. Мне не было о них известно. Мы с Артуром оба знали, что он когда-нибудь покончит с собой, и мне кажется, что наши отношения именно поэтому были настолько крепкими. Никто этого не скрывал. Это было очевидно, и мы это обсуждали.

Э. С. Ш.: Позвольте мне задать еще несколько вопросов. Какими особенными качествами он обладал? Что он вам говорил? Какими были те самые едва уловимые сигналы? Какой была его патология? Помогите мне разобраться.

Психиатр: Он был хорошим человеком, и с ним было приятно находиться. Он был харизматичным и красноречивым.

Э. С. Ш.: Эти качества не являются предвестниками суицида.

Психиатр: Да, но они важны. Благодаря своему красноречию он мог точно выразить все, что у него на уме. Он не собирался снова терпеть обострение депрессии, понимая, что это такое.

Э. С. Ш.: Это тоже нелогично, ведь он понимал, что рано или поздно снова выйдет из депрессии.

Психиатр: Если бы вы сказали ему это, он бы ответил: «Конечно, я снова из нее выйду, но я не хочу опять погружаться в нее. Я лучше умру». Он четко дал мне это понять.

Э. С. Ш.: Как вы считаете, это было биологическое расстройство? Психодинамический процесс? Повлияла ли на него семейная динамика? Был ли он человеком, который не выносил удовольствий? Похоже, у него присутствовала своеобразная, идиосинкразическая, уникальная убежденность в том, что он не заслуживает счастья или успеха. У него была фобия, связанная с чувством эйфории и получением удовольствия. Она появилась у него в подростковом возрасте, из-за чего одним из худших дней в его жизни стало воскресенье, когда он вернулся из летнего лагеря. Что там произошло? Артур весело проводил там время, но понял, что, хотя в жизни и бывают приятные моменты, они не для него. Дело было не в том, что он получил негативный опыт. В этом есть нечто извращенное. Имеет ли это смысл?

Психиатр: Да, имеет, но, как мне кажется, это его не характеризует. Он боялся своей депрессии и повторного погружения в нее, и это означало, что модель его жизни всегда вторгалась в его мышление. Бывали времена, когда он не хотел получать удовольствие, зная, что оно будет коротким и что за ним последует боль. Мне кажется, дело было не в том, что он пытался избежать удовольствий. Он не мог выносить боль депрессии и понимал, что она неизбежна.

Э. С. Ш.: Какой была его депрессия? Генетической или биологической?

Психиатр: Она была биологической. Артуру было комфортно обсуждать другие психосоциальные проблемы, но он обратился ко мне не из-за них, и у нас было мало времени. Он не избегал их, но они были компартментализированными. Например, он мог сказать: «Этим занимается мой психотерапевт». Однако он много говорил о женщинах и трудностях в отношениях с ними. Чаще всего мы обсуждали нейровегетативные симптомы, суицидальные мысли и медикаментозное лечение. Мне сложно дать психодинамическое объяснение, потому что мы не уделяли внимания психодинамике.

Э. С. Ш.: Какой бы вы поставили диагноз?

Психиатр: Депрессивное расстройство без психоза. Он пришел на первый прием, находясь в депрессии, но был в порядке следующие два года.

Э. С. Ш.: Его депрессия была циклической?

Психиатр: Он считал ее циклической, потому что она возвращалась.

Э. С. Ш.: Сложный вопрос: что могло спасти Артура?

Психиатр: Что могло его спасти? Мне кажется, что некоторых людей спасти невозможно. Моя задача заключалась в том, чтобы предоставить ему различные варианты, подарить надежду и показать альтернативы. Тем не менее я не думаю, что его можно было спасти. Не зря я уже после первой консультации понял, что этот парень покончит с собой.

Э. С. Ш.: Считаете ли вы, что вам, как врачу, следовало действовать проактивно? Возможно, вам нужно было звонить Артуру каждые две недели? Это помогло бы или же вам нужно было везение, чтобы связаться с ним как раз в период обострения?

Психиатр: Я не думаю, что это помогло бы. Во время нашей совместной работы в этом не было смысла, потому что он хорошо справлялся. Но я бы действительно сказал, что его успехи были удачей. Дело было не в моих умениях, а в корректировке медикаментозного лечения и в капельке надежды. Если бы он обучался в резидентуре в моей больнице, я был бы его врачом. Не имело значения, звонил я ему или нет. Он вполне мог прийти ко мне, чтобы поговорить и получить препараты, а затем вернуться домой и покончить с собой.

Э. С. Ш.: Могла ли госпитализация помочь ему?

Психиатр: Опять же, нет. Оснований для госпитализации не было. Это причинило бы ему боль, и это было очевидно, когда я работал с ним. Я не знаю, чем бы это закончилось. Он считал унизительным, что ему нужна помощь психиатра, что он еще учится и что все это происходит. Госпитализация стала бы для него ужасным событием. В качестве альтернативы я предлагал ему ЭСТ.

Э. С. Ш.: Как он отреагировал?

Психиатр: Вполне адекватно. Он разговаривал со мной так, словно мы были коллегами. Он осознавал свою болезнь.

Э. С. Ш.: Он говорил, что согласен на ЭСТ, если без нее не обойтись?

Психиатр: Да. Он не отказывался от нее и внимательно меня слушал. Я сказал: «Вы готовы убить себя, хотя не попробовали и половины вариантов. У нас есть всевозможные препараты. Мы можем попробовать такое лекарство и такое. Если они не помогут, можно прибегнуть к ЭСТ». Мы обсуждали все детали.

Э. С. Ш.: Он не говорил, что не пойдет на это?

Психиатр: Он прислушивался ко мне. Мне жаль, что мы не прибегли к ЭСТ в ходе лечения. Опять же, он не нуждался в ней в тот короткий период, когда мы с ним работали, но если бы он вернулся ко мне и препараты не сработали, то можно было бы попробовать ЭСТ.

Э. С. Ш.: Проходил ли он какое-либо лечение в последние месяцы жизни?

Психиатр: Понятия не имею. Я не знаю, что произошло с ним после окончания медицинской школы и поступления на юридический факультет. В психиатрии мы обычно не говорим о злокачественности – мы же не утверждаем, что все пациенты с раком толстой кишки выживают? – но у этого парня было тяжелое заболевание, которое его убило, несмотря на все наши усилия. Я могу точно сказать, что это был самый четкий случай психиатрической злокачественности из всех, что мне доводилось видеть. Артур был убежден, что ничего невозможно изменить. «У меня есть это заболевание, и если оно обострится, то я покончу с собой, – сказал он. – Я пытался убить себя прошлой ночью и сегодня попробую еще раз». Я ответил: «Подождите, позвольте мне вселить в вас надежду». Но он был прав. Он говорил «нет», я говорил «да».

Э. С. Ш.: Вы говорите, что он был очень умен. Он мог обманывать себя.

Психиатр: У него не было внутренней борьбы. Я мог бороться с ним любыми средствами. Ему все было ясно, даже если он рассуждал нелогично. Артур стоял на своем, и его невозможно было сдвинуть с места. Он застрял. Я понял, что этот парень все же покончит с собой, и я мог делать что угодно, но все равно не изменил бы его позиции. Он думал: «Если депрессия обострится, я этого не вынесу. Я покончу с собой». Артур не убил себя той ночью, и я считал это своей победой. Однако я всегда понимал, что в итоге победа будет за ним.

Э. С. Ш.: Вы думали направить его к кому-либо?

Психиатр: Мне нравится направлять пациентов к коллегам. Среди нас много отличных специалистов. Я был бы рад направить этого парня к кому-нибудь из них, однако в этом не было необходимости, поскольку он нормально себя чувствовал и не имел симптомов. Он ходил ко мне и к психотерапевту и чувствовал себя хорошо. Я пытался понять, что будет дальше, но смысла отправлять его к кому-либо не было. Он бы сказал: «У меня нет никаких симптомов, лишь небольшие проблемы с эякуляцией. С настроением и аппетитом все в порядке». Это не был кризис, но я знал, что он случится. И он тоже это понимал. Если бы ему стало хуже и мне стало бы об этом известно, я бы сделал все, что в моих силах, и попросил бы помощи у коллег. Можно было госпитализировать Артура и назначить ему ЭСТ. Возможно, мне следовало прибегнуть к гораздо более агрессивному лечению, когда он обратился ко мне. Я не знаю.

Э. С. Ш.: И вы продлили бы ему жизнь, скажем, лет на пять.

Психиатр: Да, именно так. Знаете, он вполне мог уехать куда-нибудь и покончить с собой там. У меня действительно было ощущение, что мы просто пытаемся выиграть время. Мне кажется, моя главная задача заключается в том, чтобы всеми силами бороться за жизнь пациента. Именно это я и должен делать.

20

Консультация доктора Эйвери Вайсмана

Эйвери Вайсман – прекрасный человек, и я считаю эссе, написанное им в 90 лет, настоящим чудом. Доктор Вайсман – редкое существо: серьезный философ. «Экзистенциальное ядро психоанализа» (1965) – его первая книга, после которой он написал еще несколько, в том числе на тему психологического вскрытия: «Психологическое вскрытие» (1967) и «Осознание смерти: руководство по психологическому вскрытию» (1974)[54]. Большую часть своей профессиональной жизни он провел в Бостоне. Вайсман был профессором психиатрии Гарвардской медицинской школы, старшим психиатром Массачусетской больницы общего профиля и ведущим исследователем проекта «Омега» (исследование на тему того, как люди, больные раком, справляются с болезнью и ее последствиями) в Массачусетской больнице общего профиля. Сейчас он на пенсии и живет в Скоттсдейле, штат Аризона. Я считаю его старейшиной американской суицидологии.

Какая растрата человеческого потенциала!

Это психологическое вскрытие отличается от других тем, что близкие люди умершего поразительно доступны, настроены на разговор и красноречивы. Родители, брат, сестра, лучший друг, бывшая жена и девушка предоставили нам больше информации, чем обычно содержится в заключении по результатам вскрытия.

По сообщениям его близких людей, Артур говорил о суициде с самого детства. Тем не менее это не значит, что он находился в депрессии с детства, хотя и ходил к психотерапевту в связи с приступами гнева. Он был социально изолирован, но в какой-то момент стал очень популярен и обзавелся многочисленными друзьями. Позже Артур женился на одной женщине и развелся с ней, а затем вступил в нестабильные отношения с другой. Все придерживаются положительного мнения об Артуре и почти не говорят о том, как сложно с ним было. За свою короткую жизнь он успел сделать многое, и обеспокоенные близкие Артура поддерживали его до тех пор, пока он позволял им это делать.

Хотя Артур был убежден, что его ждет безрадостное будущее, и несколько раз пытался покончить с собой, удивительно, что у него «не получалось» убить себя так долго.

Как фармацевт и врач, он знал о токсичности различных препаратов и имел к ним доступ. Тем не менее он откладывал смерть до финальной попытки, и даже в том случае первой дозы оказалось недостаточно, чтобы умереть.

Много лет назад я был резидентом-патологоанатомом в Бостонской городской больнице. Однажды я спросил доктора Кеннета Маллори о причине смерти пациента, которому проводили вскрытие. Он мягко упрекнул меня, сказав: «Мы не ищем причину смерти. Мы находим то, с помощью чего умер человек, а не от чего».

И я, конечно же, имел это в виду, проводя психологические вскрытия в будущем. Поскольку диапазон психологического вскрытия шире, мы также должны выяснить, каким был человек и ради чего он жил. Это касается его ценностей, целей и трудностей. Чтобы дополнить сухие данные о болезни или обстоятельствах суицида, мне нужно проанализировать безличную (клинические, лабораторные и патологоанатомические данные), межличностную, которую обычно называют психосоциальной, и внутриличностную информацию, собранную у близких людей умершего, которые имели представление о его внутреннем мире.

Непосредственные предпосылки самоубийства почти так же недоступны, как внутриличностные мысли и чувства, которые подталкивают отчаявшегося человека к краю пропасти. Многие выдающиеся люди – их было слишком много, чтобы перечислять поименно, – покончили с собой после преодоления тяжелейших испытаний и возвращения к нормальной жизни, в период относительного спокойствия. Возможно, их старые проблемы успели смениться новыми, но их близкие люди утверждали, что на момент смерти они не имели видимых признаков депрессии.

НЕКОТОРЫЕ ЛЮДИ ПРЕКРАСНО ЧУВСТВУЮТ СЕБЯ ПЕРЕД САМОУБИЙСТВОМ, И ЭТОТ ПАРАДОКС ОБЫЧНО ОБЪЯСНЯЕТСЯ ЖЕЛАНИЕМ ПОКОНЧИТЬ С ЖИЗНЬЮ ДО ТОГО, КАК СИТУАЦИЯ ВНОВЬ УХУДШИТСЯ.

Лучше не спрашивать, почему люди убивают себя в определенное время. Это сложный, загадочный и бесполезный вопрос. В клинической практике я имею дело с совершенно разными пациентами и могу сказать, что вопросы, начинающиеся с «почему», не должны получать ответа. Они воспринимаются не как настоящие вопросы, а как мольба, обращение к высшим силам за объяснением, например: «Почему я?» или «Почему?! Ну почему?!»

Даже в тех случаях, когда человек одержим самоубийством, время является темой для догадок и предположений. Нам остается сопоставить безличные, внутриличностные и межличностные факторы, которые обычно разрознены и пропитаны нашими предубеждениями и так называемыми принципами. Даже мудрые старики, которыми считаются участники данной дискуссии, должны быть осторожны в своих суждениях. Хочется верить, что благодаря коллективному опыту мы можем отличать объективную информацию от субъективной, по крайней мере в большинстве случаев.

В конце концов, психологические факты – это не столько факты, сколько низкоуровневые теории. Интервью с близкими умершего нужно проводить осмотрительно, позволяя людям идеализировать мертвых, о которых не принято говорить ничего плохого. Не все интервью заслуживают равного доверия. Некоторые люди будут невольно скрывать неприятную или компрометирующую информацию: когда есть что терять, приходится следить за словами. Тем не менее в чрезмерном скептицизме тоже нет необходимости, поскольку иначе мы останемся ни с чем. Мы можем попытаться быть разборчивее и не принимать слова интервьюированных как факты во всех случаях без исключения. Читая и перечитывая интервью, взятые доктором Шнейдманом, я прихожу к выводу, что люди были честны, но при этом хотели представить Артура в определенном свете. Я заметил очень мало горя, разочарования, сожаления или гнева, связанных со страданиями, на которые Артур обрек этих людей. Психолог и психиатр были честны в своей оценке риска, но при этом предпочли относиться к Артуру как к молодому коллеге, а не как к отчаявшемуся пациенту.

Одно время я посещал конференции на тему смерти в Массачусетской больнице общего профиля. Медицинский персонал еженедельно собирался, чтобы обсудить смерти, наступившие со времени последней конференции. Старший резидент рассказывал об анамнезе, курсе лечения, анализах, диагнозе и исходе, а затем давал слово другим врачам, которые лечили умершего пациента. Я не помню, чтобы слово давали медсестрам и социальным работникам, хотя эти люди всегда проводили с пациентом много времени. Рассказы о смертельном заболевании сопровождались показом слайдов и предоставлением лабораторных данных. Нам не показывали ничего, кроме обезличенной информации.

Мне всегда хотелось вмешаться и задать два вопроса: «Вы ожидали, что этот пациент умрет в период госпитализации?» и «Что побудило вас так думать?» Однако я не решался это сделать, а конференция проходила слишком быстро, чтобы я успел набраться смелости. Предполагаю, что врачи ответили бы «да» или «нет» на мой первый вопрос и сказали бы несколько слов по второму. Так или иначе, никто не захотел бы говорить, что он недостаточно хорошо заботился о тяжелобольном пациенте или мог сделать нечто более эффективное. Полагаю, все собравшиеся пришли бы в ужас, услышав, что пациент умер бы, независимо от назначенного лечения.

Оценка суицида

Оценка самоубийства, проводимая до или после, должна учитывать факторы риска и факторы спасения. Далеко не все, кто живет один в большом городе или недавно овдовел, решают покончить с собой. Если бы Артур попал в больницу с соматическим заболеванием, этих статистических коррелятов было бы недостаточно, чтобы врачи оценили риск совершения Артуром суицида как высокий и приняли необходимые меры. Тем не менее цифры помещали его в большую группу потенциальных самоубийц, даже если бы он в одиночестве читал газету в обшарпанном вестибюле гостиницы. История попыток самоубийства в сочетании с явной депрессией должны были быть восприняты как серьезные факторы риска, особенно если Артур говорил, что ему лучше умереть. Четкий план подталкивал его к неминуемому суициду, в то же время призывая к немедленным спасательным действиям. Отсутствие стремления выжить, которое обычно сохраняется до последнего, – главный фактор риска. Континуум факторов варьируется от безличных данных до внутриличностного уныния и страдания. Время – весьма неточный показатель.

Мне ничего не известно о лабораторных тестах, которые могли бы безошибочно выявить высокий риск суицида. То же самое касается и психологических инструментов. Тщательная клиническая оценка необходима в любом случае. Такие эвфемизмы, как «химический дисбаланс», сейчас употребляются чаще устаревших терминов вроде «биполярного расстройства» или «депрессии без психоза». Мне до сих пор интересно, чем вызван химический дисбаланс у людей, которые процветают в течение многих лет и не совершают явных попыток самоубийства. Должна ли депрессия предшествовать каждому самоубийству? Или, учитывая относительную эффективность антидепрессантов, врачи должны считать, что депрессия стоит за каждой попыткой? Я уступаю тем, кто обладает современными навыками лечения депрессии и профилактики суицида, и умоляю их сохранить уважение к тем из нас, кто родился раньше и не может предложить ничего, кроме сильного стремления сохранить жизнь.

Если факторы риска – это то, чем наделены потенциальные самоубийцы и от чего они страдают, то факторы спасения – это элементы суицидальной ситуации. Жертва создает ее, выбирая время, место и значимых людей, достаточно встревоженных, чтобы суметь его спасти. Вайсман и Ворден создали «Оценку риска и спасения», в которой оценивается летальность попыток самоубийства, а не намерений. Однако при хорошем описании планирования суицида специалисты также могут представить не только факторы риска, но и факторы спасения.

Факторы спасения включают лечение, контроль за суицидально настроенными пациентами и доступность вспомогательных ресурсов, которые защитят человека до тех пор, пока суицидальная волна не отступит. Эти факторы обозревают так часто, что я, с вашего позволения, не буду давать им характеристику. Лечение включает: 1) определенный вид психотерапии (формальная или импровизированная, наставительная или разрешительная); 2) прием антидепрессантов; 3) в не поддающихся лечению случаях (их иногда называют злокачественными) – электросудорожную терапию (ЭСТ), а также множество антипсихотических препаратов для тех, кому не подходят другие варианты.

Если, конечно, в депрессивном генетическом кластере не затаилась неизвестная суицидальная хромосома, препараты облегчают депрессию, хотя и не способны предотвратить самоубийство. Впрочем, они увеличивают интервалы между попытками. Мне любопытно, различают ли антидепрессанты суицидальную и несуицидальную депрессию, но вспомогательные ресурсы в любом случае хорошее дополнение лечения.

Поддержка – это практически клише, так что вряд ли кто-то станет оспаривать ее значимость. Если поддержка не дает желаемых результатов, тогда мы называем даже самоотверженные усилия неэффективным или неуместным вмешательством. Наша клиническая задача состоит в том, чтобы определить и описать эффективную форму поддержки, а также составить план для таких уязвимых людей, как Артур. Мог ли кто-нибудь оказать ему адекватную поддержку? Конечно. Госпитализация, пусть Артур от нее и отказывался, а также консультация специалиста по ЭСТ представляют собой возможные варианты лечения и релевантную форму поддержки.

Что насчет Артура?

Факторы риска и спасения Артура едва ли нуждаются в повторении. Его основными факторами риска были пожизненная озабоченность самоубийством и собственной смертью, многочисленные попытки суицида, непреодолимая психоболь, а также непоколебимая уверенность в том, что жизнь – это разочарование, а смерть – единственный способ избавиться от страданий. Факторы спасения включают близких людей, компетентность и успехи Артура, а также знающих психотерапевта и психиатра (к одному он ходил на протяжении многих лет, а к другому – в течение важного периода перед смертью). В записке он упомянул периодические улучшения, которые слишком краткосрочны, чтобы иметь значение. Он жаловался на одиночество, но при этом известно, что у него было много друзей (сколько их нужно для счастья?) и он имел близкие отношения как минимум с двумя женщинами (однако боялся слишком больших обязательств). В этом нет ничего необычного. Очевидно, что люди любили его. Они называли его хорошим человеком, и это здорово, однако это не уберегло его от самоубийства. Все говорили, что рядом с ним было приятно находиться, несмотря на тьму, что съедала его изнутри.

Одним из вероятных факторов спасения было нежелание Артура принимать смертельную дозу какого-либо вещества. Несколько раз ему «не удавалось» умереть, потому что он давал себе возможность передумать вплоть до финальной попытки. Разумеется, ему, как врачу, была известна смертельная доза. Еще один важный фактор спасения – это многочисленные положительные качества Артура, которыми он мог воспользоваться, чтобы найти в себе силы справиться с трудностями и увидеть смысл в своем существовании.

Что еще могли сделать специалисты? Рон Марис однажды сказал, что большинство психотерапевтов в глубине души верят в свою способность спасти каждого суицидально настроенного пациента. Однако когда их спрашивают, как они могут это сделать, они теряются и не могут четко ответить на вопрос. В особенно сложные периоды психотерапии специалисты нередко думают о том, чтобы передать своего пациента кому-то другому. При этом о квалификации нового психотерапевта ничего не говорится. Человек другого пола, возраста, уровня подготовки и т. д. – это большой стресс для пациента, даже если мы считаем, что ему будет лучше работать с кем-то другим. Самоубийство пациента всегда причиняет боль даже самым уверенным в себе психотерапевтам. Хотя я убежден, что психотерапевт и психиатр Артура были компетентными и добросовестными, они спокойно приняли отказ пациента от ЭСТ и госпитализации. Насколько своевременно они порекомендовали ему эти варианты? Хотя Артур накануне пытался покончить с собой, обмотав голову целлофаном, специалисты обсуждали с ним дальнейшие пути так, словно он был их рационально мыслящим коллегой. Каким бы хорошим человеком он ни был, я бы настоял на госпитализации и обратился за помощью к специалисту по ЭСТ, как только Артур оказался бы в безопасной среде.

Предсмертные записки Артура местами кажутся пустыми, несмотря на свою многословность. Мне кажется, что с его стороны было жестоко желать близким людям счастья после его смерти. Идея празднования в обозримом будущем кажется иронией.

В заключение я бы хотел сказать пару слов о том, как бороться с уязвимостью в рамках психотерапии. Важно не только назначить пациенту антидепрессанты (они эффективны в определенной степени), но и научить его справляться с трудностями, даже если это потребует скептицизма. Надеяться нужно, но всякая надежда нуждается в помощи, как и отчаяние, когда речь заходит о тайне самоубийства.

21

Письмо к матери

[дата]

Дорогая миссис Зукин!

Вот мы и подошли к концу этого пути. Я попытался получить как можно больше существенной информации о смерти вашего сына в надежде, что вы узнаете что-то новое и сможете хотя бы немного утешиться. В большом куске руды всегда найдутся самородки. Вы знаете, что у меня сложилось прекрасное мнение о вас с самого начала, и я надеюсь, вы не будете против, если я скажу, что написал это письмо специально для вас.

Пожалуйста, позвольте мне сразу перейти к тому, что занимает мои мысли.

Я не могу выразить словами, как сильно сочувствую вашей утрате. Вы знаете, что я тоже отец и дедушка. В целом мне по жизни сопутствовала удача, но справедливо будет сказать, что все мы сталкиваемся с трудностями, в том числе с серьезными и опасными. Я не знаю, что бы я делал и как бы жил дальше, если бы кто-то из моих близких покончил с собой. Тем не менее я сочувствую вам и плачу вместе с вами. С самого начала этот проект был трудом, смешанным с болью.

Честно говоря, я не знаю, что мог бы сделать помимо того, что делаю постоянно. Я не знаю, что мог бы предпринять, чтобы ваш сын был жив. Его боль и нарциссизм были сильнее моего опыта, даже если обращаться к периоду активной работы с пациентами. Глядя вам в глаза, я не могу сказать, что спас бы его, но я бы поклялся вам сделать все возможное, чтобы сохранить ему жизнь. Возможно, я был бы жестче тех, кто его лечил. Тем не менее, оглядываясь назад, мы не только видим все яснее, но и становимся несправедливы к тем, кто переживал все это в моменте. Артур пошел в наступление и направил все свои силы на достижение смертоносной цели. Его достоинства превратились в инструменты саморазрушения. Стремление к суициду охватывает большую часть его жизни, погружая всех, кто был рядом с ним, во всеобъемлющую печаль.

После 50 лет практики суицидологии мне пришлось признать, что у некоторых людей присутствует комбинация сильнейшей психологической боли и низкий порог толерантности к ней, что делает их обреченными с раннего возраста. Я сомневаюсь, что даже дуэт Фриды Фромм-Райхман и Маргерит Сеше – легендарных психотерапевтов, работавших со сложными пациентами, – смог бы спасти Артура. Мне хотелось бы верить, что он бы не умер, работая со мной. Я считаю, что могу спасти от суицида каждого человека, с которым решаю работать и который действительно хочет работать со мной. Что важно, этот человек должен воспринимать меня как положительную фигуру, способную спасти его: без желания жить утопающего не вытащить на берег.

Я практикую анодиновую (болеутоляющую) терапию. Разумеется, я понимаю, что основная цель любой психотерапии – это облегчение боли пациента, но в данном случае первостепенное значение имеет сосредоточенность психотерапевта на ослаблении психологической боли (психоболи) в сочетании с ее переосмыслением и реконцептуализацией. В результате терапии боль должна восприниматься как выносимая. Кроме того, анодиновая терапия закладывает в разум терапевта новый шаблон, связанный с фрустрированными психологическими потребностями пациента как основой психоболи. Если человеку необходимо избавиться от определенных видов боли, чтобы продолжать жить, тогда ее необходимо идентифицировать, ослабить и переопределить, чтобы пациент перестал чувствовать потребность в саморазрушении. Я не буду извиняться за мелвилловский тон этого абзаца, поскольку убежден, что многие корни суицида и ключи к его предотвращению можно найти в произведениях Мелвилла, которые я считаю настоящими интеллектуальными бомбами. Что есть самоубийство, как не сырой и унылый ноябрь в душе? К слову о Мелвилле, Артур страдал тем, что я называю комплексом Редберна. «Редберн» – третий роман Мелвилла, написанный в 1849 году; на тот момент автору не исполнилось еще и 30 лет. Это произведение о молодом человеке, который с раннего детства озлоблен на весь мир и привык быть пессимистичным и суровым. Он склонен к самоотречению, и ему кажется, что стакан жизни наполовину наполнен страданиями, а не удовольствиями. Эти негативные жизненные ориентации возникают у него очень рано и никуда не уходят. Мелвилл имел хорошее представление о суровости зимы в жизни человека, и потому Редберн говорит о себе:

«Холодным, холодней, чем мороз в декабре, и суровым, как его порывы, казался мне тогда мир; нет большего мизантропа, как еще не разочаровавшийся мальчик; и таков был я, с горячностью растративший силы, оказавшись в тяжелом положении… Не говорите о горечи среднего возраста и последующей жизни, мальчик может чувствовать все, и даже намного больше, когда на его молодой душе зацветает плесень, и фрукт, который вместе с другими только что разорвался от зрелости, был зажат, будучи еще цветком и бутоном. И такая травма никогда не проходит бесследно, эти раны слишком глубоки и оставляют такие шрамы, что воздух Рая не может их стереть»[55].

Итак, можно сказать, что Артур с раннего детства в глубине души был Редберном и постоянно страдал. Возможно, даже психотерапевты с небес, из самого Рая, не смогли бы спасти его.

Как психотерапевт, я должен быть эмпатичным, понимать личную психологическую боль Артура и подтверждать его право на прекращение страданий. Однако, находясь в той же самой роли, я знаю о нарциссизме Артура и его представлении о страданиях как о чем-то уникальном и характерном только для мужчин. Ему была свойственна патологическая грандиозность, подразумевающая, что еще никому никогда не было так плохо, как ему. Это почти бредовое возвеличивание боли присутствует у многих суицидально настроенных людей.

Играя в ужасную посмертную «бутылочку», выжившие ждут, на кого укажет горлышко и кто окажется небрежным, виновным, невнимательным или бесчувственным по отношению к жертве суицида. При этом они забывают, что самоубийца – один из игроков. Каждый человек, покончивший с собой, несет ответственность за собственную смерть. Мы имеем право критиковать Артура за его эгоцентричный и недальновидный поступок. De mortuis nihil nisi bonum («О мертвых [не говорят] ничего, кроме хорошего»), однако во время проведения психологического вскрытия важно говорить об умершем правду. Если бы мы упоминали только хорошее, то произносили бы хвалебную речь, а не проводили бы психологическое вскрытие. Я мог бы помочь Артуру, пока он был жив, и сделал бы для этого все возможное, но, должен признаться, мертвым он мне не нравится. Много лет назад я написал, что самоубийца помещает свой психологический скелет в шкаф выживших близких. Некрасивая картина. Возможно, именно поэтому ранние фрейдисты (приблизительно в 1910 году) называли суицид актом враждебности по отношению к родителям. Им казалось, что в отчаянной попытке прекратить невыносимую психологическую боль самоубийца разбивает сердце своей матери, даже если он сам того не желает. Мы видим, что Артур, несмотря на свой интеллект, не смог не нанести побочный ущерб семье. Отчасти наш дискомфорт связан с тем, что мы не понимаем, как он мог быть столь легкомысленным. Я считаю, это объясняется сужением поля зрения и патологической сосредоточенностью на себе, которые характерны для многих суицидально настроенных людей. Вот что знаменитый писатель Борис Пастернак пишет о самоубийстве нескольких молодых русских поэтов:

«Человек, решивший покончить жизнь самоубийством, ставит точку на своем существовании, отворачивается от своего прошлого, объявляет себя банкротом, а свои воспоминания признает ненастоящими. Они уже не могут помочь ему или спасти его, потому что он намеренно оказался вне их зоны досягаемости. Преемственность его внутренней жизни нарушается, а личность иссякает. Возможно, в итоге он убивает себя не из-за твердости намерений, а из-за невыносимой боли, которая пуста, потому что жизнь остановилась и он больше не может ее чувствовать».

Увидев Артура в таком свете, я мог бы сосредоточиться на его фрустрированной психологической потребности в неприкосновенности. Она связана с необходимостью защищать себя, сохранять свое психологическое пространство, оставаться независимым и свободным, быть любимым, но не всегда любить в ответ. Своеобразный стук перед входом, знак на двери психики. Артур держал людей на расстоянии, но при этом отчаянно нуждался в них. Очевидно, что неприкосновенность имеет отношение к психологической потребности в автономии, достижениях и противодействии. Я попросил бывшую жену Артура, которая тоже работает врачом, оценить вложения Артура в удовлетворение 20 своих психологических потребностей, используя 100 баллов суммарно. Она сложила все яблоки в одну корзину и оценила на 100 баллов единственную потребность: потребность в неприкосновенности. Скорее всего, Артур всю жизнь менял бы врачебные специальности или даже профессии («Попробую-ка я стать адвокатом!») и бегал бы от одного значимого человека к другому, чувствуя потребность найти безопасное «я», определение которому никогда не смог бы дать. Возможно, мы бы вместе почитали Г. Л. Менкена[56]. Я бы понял, что лечение работает, когда Артур назвал бы меня представителем «бубуазии[57]» (одно из любимых слов Менкена). Когда Менкен перестал бы удерживать его интерес в достаточной степени, мы бы перешли к Мелвиллу. Мелвилл довольно глубок и суров, чтобы сохранять жизнь любого из нас на протяжении многих лет. Я бы не пытался изменить характер Артура; мне просто хотелось бы продлить его жизнь. Я бы показал ему, что даже он не был более сложным, многослойным и внутренне мрачным, чем капитан Ахав[58], и что есть не один способ оставаться на плаву в огромном океане жизни.

Я бы попытался донести до Артура, что его боль не уникальна и что другие люди испытывали такие же страдания. Я бы постарался показать ему, что в реальной жизни «невыносимый» обычно означает «еле терпимый» и что этот термин можно инкорпорировать в суровый шаблон его долгосрочного выживания. Надеюсь, в итоге он бы смог сделать то, что император Хирохито в конце Второй мировой войны приказал сделать своему измученному народу: терпеть нестерпимое и выносить невыносимое – другими словами, жить.

В то же время терапия была бы сосредоточена на источнике психологической боли, а именно на противоречивых психологических потребностях в неприкосновенности, на достижениях, порядке и поддержке. Разумеется, я бы обратился за консультацией и поддержкой к своим опытным друзьям, со многими из которых вы познакомились в этой книге.

Спасение человеческой жизни – трудная миссия. В итоге мы видим, что простого объяснения самоубийства не существует. Мы снова оказались в конце «Расёмона»: в недоумении чешем затылки и хотим посмотреть фильм еще раз, но так, чтобы концовка оказалась другой. К сожалению, мы до конца жизни будем гадать, кто какую роль сыграл в этом трагическом финале и был ли Артур обречен с самого детства. Гены и судьба подтолкнули Артура к краю. Он всю жизнь балансировал на краю глубокого каньона жизни, но однажды споткнулся и упал.

С наилучшими пожеланиями здоровья, благополучия и неукротимости духа,

искренне ваш,

доктор Эдвин С. Шнейдман, почетный профессор танатологии Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе

Приложение

Предсмертная записка Артура

Вся моя жизнь – это страдания. Каждая секунда пропитана болью и оцепенением. Сколько еще я могу жить без удовольствий? Думаю, эти слова действительно станут последними. Ранее я писал нечто подобное десятки раз.

Я бы хотел обратиться к каждому, кого знаю, но, поскольку мне все равно, мне будет сложно тратить на это время.

Спасибо всем, кто пытался помочь мне на протяжении многих лет. Вы знаете, о ком я говорю. Не думайте, что вы не справились. Полагаю, это было неизбежно. Я больше не могу страдать.

Депрессия медленно пожирала мою жизнь, хотя я и продолжал как-то функционировать, учиться и работать, оставаясь на волоске от отчисления или увольнения.

Я рисковал своей карьерой больше раз, чем можно себе представить. С годами я отказывался от друзей, и это оказало на меня большое влияние, поскольку я перестал получать удовольствие от жизни.

И все же я встретил нескольких людей, которые периодически доставляли мне радость и с которыми мне было немного комфортнее, чем со всеми остальными.

Я не буду ни к кому обращаться по имени, потому что, как я уже говорил, я не смогу обратиться ко всем. Тем не менее я все время мысленно возвращаюсь к двум людям: [другу] и [девушке].

[Друг], я люблю тебя, и мне жаль расставаться с тобой вот так. Прости, что я тебя оставляю. Ты сильный. Ты проживешь без меня. Спасибо тебе за все.

[Девушка], спасибо за комфорт и удовольствие, которые ты подарила мне, когда мы были вместе. Спасибо за терпение и заботу. Мне очень жаль, что я столько раз причинял тебе боль. Будь счастлива. Я желаю тебе быть счастливой.

Я собираюсь уснуть, почувствовать спокойствие и умиротворение. Мне не придется выносить еще один мучительный день.

[Сестра], мне жаль, что я оставляю тебя с кредитом, который ты взяла ради меня. Мне бы очень хотелось это изменить. Прошу, пойми, что я очень хотел погасить долг. Пожалуйста, забери мою машину или любые другие вещи. Спасибо за поддержку, которую ты оказывала мне годами. Ты всегда была замечательной младшей сестрой. Продолжай жить. Пойми, я страдал слишком сильно, чтобы терпеть дальше. Я люблю тебя.

[позднее]

Все кончено. К счастью, все кончено. Сейчас я это сделаю. Мне больше ничего не остается. Мысли истязают меня. Я ни на чем не могу сосредоточиться, не могу работать. Работа – нечто слишком сложное для человека в моем состоянии, но я мог бы продолжать действовать на автомате. В конце концов, я хочу положить всему конец не из-за этого. За последние годы мне удалось медленно разрушить свою жизнь. Я больше не могу получать те маленькие стимулы, которые ранее помогали преодолеть отчаяние этого типа.

Я тысячи раз думал о суициде и планировал его. Никто не должен думать, что он потерпел неудачу. Наверное, меня уже нельзя спасти.

[23:30]

Меня начинает сильно клонить в сон. Думаю, я скоро усну. Надеюсь, я принял достаточно, чтобы покончить со всем. Не хочу, чтобы меня реанимировали, и не хочу продолжать жить. После этого жизнь для меня станет еще более невыносимой. Пожалуйста, не реанимируйте меня, если меня обнаружат еще живым. Пожалуйста.

НИКАКОГО ВСКРЫТИЯ. Оставьте мое тело в покое.

Я высыпал немного оксиконтина из капсул. Я сделал это некоторое время назад, поэтому не помню, сколько там миллиграммов, но надеюсь, что этого хватит[59]…

[8:00]

Я бодрствую, но чувствую себя паршиво. Я хочу со всем покончить. Хочу принять препараты и потерять сознание перед смертью, но это сложно сделать в моем состоянии.

Меня вырвало, черт возьми. Меня вырвало огромной дозой лития.

Я всем сердцем люблю и ценю многих родственников и друзей, но я не могу обратиться к каждому из них отдельно. Я часто думал о вас в последние годы, несмотря на то, что мне плохо удавалось поддерживать с вами контакт.

Пожалуйста, ПОЖЕРТВУЙТЕ МОИ ОРГАНЫ, если это возможно.

Дождитесь новостей из университета о том, что меня исключили. Теперь я могу совершать ошибки сколько угодно, не боясь серьезных последствий. Мне больше не нужно никого впечатлять. Я бы хотел получить лицензию и спокойно работать…

Прошло 13 лет с моей первой попытки суицида. Хотя я сам в итоге пошел на попятную, я могу честно сказать, что это не было криком о помощи. Я мечтал о том, чтобы избежать дальнейшей боли, которая была неотвратима.

В старших классах каждый новый день был невыносимой пыткой. Никто не был ко мне жесток, но я находился в изоляции. В школе я чувствовал себя не в своей тарелке, поэтому на переменах в одиночестве сидел в коридоре или библиотеке.

Я часто думал о самоубийстве, но решающий фактор оказался совершенно неожиданным. Это были нормальные выходные. Я поехал в лагерь на несколько дней, где пообщался с компанией популярных детей и даже привлек внимание девушки. Вернувшись домой, я не мог даже представить, как выдержу возвращение в школу на следующий день.

Тогда я уже слышал выражение, что суицид – это постоянное решение временной проблемы. Я считал его правильным и надеялся, что когда-нибудь, в обозримом будущем, у меня появится социальная жизнь, супруга, дети и карьера. Однако я не хотел терпеть мучительные дни, недели, месяцы или даже годы, этому предшествующие.

Каким-то образом я смог пережить тот период. В итоге мне удалось достичь практически всего, чего я хотел. К моменту выпуска из школы у меня было множество друзей, несколько девушек и ожидавшее меня светлое будущее.

Что ж, это продлилось недолго. Да, в моей жизни были периоды успеха, но периоды отчаяния, к сожалению, были гораздо более интенсивными и продолжительными.

В итоге я решил не прибегать к постоянному решению своей, предположительно, временной проблемы. Однако теперь я здесь, и я понимаю, что мои проблемы были вовсе не временными, как я предполагал. Наоборот, они постоянные. Они внутри меня. Я не могу спрятаться от них или затмить их успехами.

Я прошел через долгие годы психотерапии и уже более двух лет принимаю антидепрессанты. Почему я должен верить, что однажды все же стану счастливым? Сегодня мне как никогда очевидно, что в моей жизни короткие периоды удовольствия будут перемежаться с мучительно долгими периодами боли. Теперь, когда смотрю в будущее, я уже не верю, что когда-нибудь стану счастливым. Представляя себя в 50, 60, 70 или даже в 80 лет, я понимаю, что буду переживать долгие периоды депрессии, как и сейчас. Что бы кто ни говорил, такая жизнь не будет стоящей.

Я не хочу больше здесь находиться. Я считаю себя достойным человеком, который может многое предложить другим людям. Уверен, из меня получился бы прекрасный врач, и я мог бы построить блестящую карьеру. Но все это было бы возможно только в том случае, если бы я был доволен своей жизнью вне работы (а это недостижимо).

Я бы так хотел снова сойтись со своей девушкой. Между нами было нечто особенное. Мы понимали друг друга и заботились друг о друге. Сейчас я очень по ней скучаю. Думая о ней и нашем расставании, я испытываю боль в груди. Зачем я порвал с ней? Я не был доволен своей жизнью, как всегда. Думаю, я мечтал быть спасителем, который физически схватит ее и поместит нас обоих в среду, где я буду хорошо себя чувствовать и получать удовольствие. Моя патология, однако, была слишком сильна. Я был несчастен и надеялся найти женщину, которая поможет мне стать полностью довольным своей жизнью.

Теперь я один. Я не могу выйти из квартиры, не могу найти женщину лучше нее. Я понимаю, что возвращение к ней сейчас не было бы лучшим вариантом, и боюсь, что если мы снова сойдемся, то у нас случится новый медовый месяц, после которого я опять стану несчастным.

Я не хочу ее мучить. Я беспокоюсь о ней и хочу, чтобы остаток ее жизни был счастливым. Сейчас я разорван на куски. Я тону. Тону в океане. И чувствую, что только она может спасти меня. Вероятность того, что я утащу ее с собой на дно, слишком высока.

Если я уйду сегодня вечером, то избавлю ее от ненужной боли и смогу избежать цикла наших совместных мучений. В итоге я буду несчастным независимо от того, утащу я ее с собой на дно или нет.

Моя крошка. Я не могу писать тебе. Мне хочется проявить свои чувства, держа тебя на руках, поглаживая твою спину и делая тебе массаж ног. Я хочу улыбаться тебе и видеть, как ты улыбаешься мне в ответ. Ты сильная. Я знаю, что ты это переживешь. Тем не менее я все равно безгранично беспокоюсь о тебе. Хотя мне хотелось бы сказать тебе неправду, чтобы тебе было легче двигаться дальше, я не могу этого сделать. Мысль о твоей открытости и честности – это единственное удовольствие, которое будет со мной, пока я покидаю этот мир. Ты будешь двигаться вперед и подаришь свои великолепные качества кому-то другому, и я не посчитаю это предательством. Хочу, чтобы ты была счастлива. Если жизнь после смерти есть, я буду улыбаться тебе, как близкий друг, когда буду видеть твою радость. Выйди замуж и роди детей. Я буду рад любоваться твоими детьми, как был бы рад любой другой хороший человек.

Прощай, малышка.

[Друг], ты был моим лучшим другом. Долгое время ты был моим источником уверенности, поддержки и радости. Я не могу выразить словами, как много наша дружба значит для меня. Я благодарю тебя за все наши хорошие времена, за поддержку, которую ты мне оказал. Ты – потрясающий человек, и в твоей жизни все будет отлично. Я знаю, что мой уход станет для тебя сильным ударом, но, прошу, двигайся дальше и продолжай жить. Носи меня в своем сердце и знай, что ты всегда был рядом, и я это ценил. Выпей за меня в мой день рождения, вспоминай меня и радуйся за меня. Пожалуйста, радуйся за меня, потому что я больше не буду чувствовать боли, которая мучила меня так долго.

Эти комментарии адресованы всем, кто утверждал, что любит меня и беспокоится обо мне. Пожалуйста, не считайте мой уход трагическим завершением жизни, которая могла бы быть великолепной. Прошу, радуйтесь, что мне больше не больно.

[Брат], продолжай жить. Очевидно, что ты проделал большую работу в этом году. Я знаю, что у нас одинаковая патология, но я надеюсь, что ты найдешь подходящую женщину, с которой сможешь разделить жизнь. Мне бы хотелось состариться вместе с тобой над доской для «Скрэббла».

Я бы обратился и к другим людям, в том числе к маме, папе, бабушкам, дедушкам, тете и двоюродной сестре, но мне нужно осуществить свои планы до того, как станет слишком поздно. Я много раз оказывался в этой точке, но потом просто засыпал и просыпался, чтобы встретить очередной день, наполненный болью. Мне хотелось бы избежать нового дня страданий.

Моя жизнь – это трагедия, с которой я, к сожалению, не могу справиться. Те, кто пытался мне помочь, включая моего терапевта, не должны считать, что они потерпели неудачу. Он и многие другие люди сделали мою жизнь лучше. Я многое узнал о себе за последние 2–3 года, и теперь я наконец понимаю и люблю себя, а еще, возможно, нахожусь ближе к максимальному уровню функционирования, чем когда-либо.

Жизнь – это не то, что многие люди себе представляют. Я всегда говорил: «Невежество – это благословение. Жаль, что я не невежда». Хотел бы я жить в простом мире, где моими единственными потребностями были бы еда, крыша над головой и одежда, без нужды в глубоком духовном удовлетворении.

Я умру сегодня ночью или позвоню своей любимой и умру другой ночью, но при этом заставлю ее пережить еще больше кошмаров.

[Сестра], мне жаль, что я столько раз причинял тебе боль. Ты замечательный человек с огромным потенциалом. Ты станешь прекрасным социальным работником и будешь улучшать жизнь всех, кто обратится к тебе за помощью. Как я уже говорил, пожалуйста, пойми, что мне это нужно. Ты должна радоваться, что мне больше не больно. Мне очень жаль, что я оставляю тебя с долгом. Это мои кредиты на обучение. Прости меня. Пожалуйста, забери всю мою собственность, автомобиль и деньги на счете. (Отец, умоляю тебя, помоги ей выплатить кредит. Пожалуйста, не позволяй моей смерти возложить на нее финансовый груз на долгие годы.)

Библиография

American Psychiatric Association. (1994). Diagnostic and Statistical Manual of Mental Disorders. Fourth Edition. Washington, D.C.: American Psychiatric Association.

Attwater, D. (1965). The Penguin dictionary of saints. Baltimore: Penguin Books. Bridges, P. K., Bartlett, J. R., Hale, A. S., Poynton, A. M., Malizia, A. L., & Hodgkiss, A. D. (1994). Psychosurgery: Stereotactic subcaudate tractomy. An indispensable treatment. British Journal of Psychiatry, 16, 599–611; discussion 612–613.

Brown, G., Linnoila, M., and Goodwin, F. (1992). Impulsivity, aggression, and associated affects: Relationship of self-destructive behavior and suicide. In Maris. R., Berman, A. L., Maltsberger, J. T. and Yufit, R. (Eds.), Assessment and Prediction of Suicide. New York: Guilford Press.

Curphey, T. J. (1961). The role of the social scientist in the medicolegal certification of death from suicide. In N. L. Farberow & E. S. Shneidman (Eds.), The cry for help. New York: McGraw-Hill.

Hollis, C. (2003). Developmental precursors of child- and adolescent-onset schizophrenia and affective psychoses: Diagnostic specificity and continuity with symptom dimensions. British Journal of Psychiatry, 182, 37–44.

Kanner, L. (1943). Autistic Disturbances of Affective Contact. The Nervous Child, 2, 217–250.

Kramer, P. (1993). Listening to prozac. New York: Viking.

Litman, R. E., Curphey, T. J., Shneidman, E. S., Farberow, N. L., & Tabachnick, N. (1963). Investigations of equivocal suicides. Journal of the American Medical Association, 184, 924–929.

Maris, R. (1981). Pathways to suicide. Baltimore: Johns Hopkins University Press.

Maris, R., Berman, A. L., and Silverman, M. (2000). Comprehensive textbook of suicidology. New York: Guilford Press.

Murray, H. A. (1938). Explorations in personality. New York: Oxford University Press.

Neugebauer, R., & Reuss, M. L. (1998). Association of maternal, antenatal and perinatal complications with suicide in adolescence and young adulthood. Acta Psychiatrica Scandinavica, 97, 412–318.

Pasternak, B. (1959). I remember: Sketches for an autobiography. New York: Pantheon.

Rudd, M. D., Joiner, T. E., & Rajab, M. H. (2000). Treating suicidal behavior: An effective time-limited approach. New York: Guilford Press.

Shneidman, E. (1971). Suicide among the gifted. Suicide and Life-Threatening Behavior, 1 (1), 23–45. Reprinted in A. Leenaars (Ed.), Lives and deaths: selections from the works of Edwin S. Shneidman. Philadelphia: Brunner/Mazel.

Shneidman, E. (1973). Suicide notes reconsidered. Psychiatry, 36, 379–395.

Shneidman, E. S. (1977). The psychological autopsy. In L. I. Gottschalk, et al. (Eds.), Guide to the investigation and reporting of drug abuse deaths (pp. 179–210). Washington, DC: Government Printing Office; reprinted in A.A. Leenaars (Ed.). (1999). Lives and deaths: Selections from the works of E. S. Shneidman. Philadelphia: Brunner/Mazel.

Shneidman, E. (1979). A bibliography of suicide notes, 1856–1979. Suicide and Life-Threatening Behavior, 9, 57–59.

Shneidman, E. (1980). Voices of death. New York: Harper & Row.

Shneidman, E. (1993) Suicide as psychache. Northvale, NJ: Aronson.

Shneidman, E. (1993). An example of a death clarified in a court of law. In Suicide as Psychache. Northvale, NJ: Aronson. Reprinted in A. Leenaars (Ed.), Lives and deaths. Philadelphia: Brunner/Mazel.

Shneidman, E., & Farberow, N. (1957a). Some comparisons between genuine and simulated suicide notes. Journal of General Psychology, 56, 251–256.

Shneidman, E., & Farberow, N. (Eds.). (1957b). Clues to suicide. New York: McGraw-Hill.

Stacey, P. (2003). Floor time. The Atlantic Monthly, Jan/Feb, 127–134.

Stoff, D. M., & Mann, J. J. (1997). The neurobiology of suicide. Annals of the New York Academy of Sciences (Vol. 836). New York: New York Academy of Sciences.

Weisman, A. D. (1974). The realization of death: A guide for the psychological autopsy. New York: Behavioral Publications.

Weisman, A., and Worden, W. (1972). Risk-rescue rating in suicide assessment. Archives of General Psychiatry, 26, 553–560.

Zetzel, E. (1965). Depression and the incapacity to bear it. In M. Schur (Ed.), Drives, behavior (Vol. 2, pp. 243–274). Madison, CT: International Universities Press.

Zhang, J., et al. (2002). Studying suicide with psychological autopsy. Suicide and Life-Threatening Behavior, 32 (4), 370–379.

Об авторе

Доктор Эдвин Шнейдман родился в 1918 году в Йорке, Пенсильвания, и является почетным профессором танатологии Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе. Он участвовал во Второй мировой войне, пройдя путь от рядового до капитана. В 1950-х годах Шнейдман, Норман Фарбероу и Роберт Литман основали Центр профилактики суицида в Лос-Анджелесе. В 1960-х годах Шнейдман возглавил Исследовательский центр профилактики суицида при Национальном институте психического здоровья в Бетесде, Мэриленд. Он был приглашенным профессором Гарвардского университета и Университета Давида Бен-Гуриона в Негеве, Беэр-Шева. Кроме того, Шнейдман был научным сотрудником Каролинской больницы в Стокгольме и Центра перспективных исследований в области поведенческих наук при Стэнфордском университете. В 1968 году он основал Американскую ассоциацию суицидологии. Побывав редактором-основателем ежеквартального журнала Suicide and Life-Threatening Behavior, а также редактором и соредактором десятка книг, он написал такие книги, как «Смерти человека» (номинант Национальной книжной премии), «Голоса мертвых», «Определение суицида», «Душа самоубийцы» и «Осмысление самоубийства» (лауреат премии CHOICE). У него четверо сыновей (все работают в сфере медицины) и шестеро внуков.

Примечания

1

Семейные группы Ал-Анон, основанные в 1951 году, представляют собой международную организацию взаимопомощи для людей, пострадавших от алкоголизма другого человека.

2

Американская фолк- и поп-певица, имевшая большой успех в конце 1960-х – начале 1970-х годов.

3

Была издана на русском языке в 2001 году.

4

Святая Пелагия была 15-летней христианкой, жившей в Антиохии в IV веке. Когда вошедшие в город солдаты пытались ее изнасиловать, она ускользнула от них, а затем, «чтобы избежать мести, сбросилась с крыши» (Аттуотер, 1965). Можно сказать, что она покровительница суицидологии.

5

Наверное, имеется в виду адвокат (юрист) в области медицинского права. Многие, особенно крупные больницы, имеют в штате своего юриста, специализирующегося именно на медицинском праве. Для защиты интересов как больницы и врачей, так и пациентов.

6

Коронер – в некоторых странах англо-саксонской правовой семьи должностное лицо, специально расследующее смерти, имеющие необычные обстоятельства или произошедшие внезапно, и непосредственно определяющее причину смерти.

7

Мнение других людей помогает дополнить общую картину того, что произошло с человеком. Поскольку человек с суицидальными мыслями как правило находится в нестабильном эмоциональном состоянии, то не всегда может со стороны увидеть свои поступки или моменты взаимодействия с другими людьми. Поэтому, например, при посмертной психолого-психиатрической экспертизе изучают не только записки или дневники того, кто совершил суицид, но и опрашивают родных, знакомых, коллег.

8

В нескольких его предложениях видна его «детская» сущность, когда свое спасение он видит в ком-то другом. Кто-то должен его спасти. Обычно на это надеются подростки, которые предпринимают попытки суицида, чтобы привлечь внимание, например, родителей. Взрослые люди тоже могут нести в себе эту «детскую» часть, когда возлагают внутри себя надежду, что какая-то женщина (в случае Артура) должна проявить себя в роли матери и спасти его. Хотя в другие моменты и в других частях записки видно, что он теряет надежду на это и в его словах отчаяние.

9

По некоторым словам и поступкам Артура можно сделать вывод о наличии у него нарциссических черт. И поэтому противоречие в его словах уже не кажется странным. Оно может говорить о том, что он в записке хочет остаться великодушным спасителем для других людей, которым могут помочь его органы. Хотя люди к нему самому были не особенно добры, он чувствовал себя в некоторой изоляции. Вероятно, как врач, он действительно знал, что его органы скорее всего будут непригодны. Но его эмоции продиктовали ему написать такой противоречивый текст.

10

Артур, вероятно, не был до конца уверен в своем выборе. Поэтому есть несколько попыток самоубийства, приятные выходные с другом и отцом. Это может быть признаком того, что он не готов был окончательно проститься с этим миром.

11

С точки зрения психологии тут очень много признаков того, что у Артура с самого раннего детства были сложности, которые могли привести его к суицидальным мыслям. Отношения в школе, множество страхов и неуверенность в себе, развод родителей как утрата фундамента безопасности, строгая (холодная) мать, побеги из школы и дома – все это говорит о его типе отношений к себе и к людям. Это можно назвать тревожно-избегающим типом привязанности, который сформировался у Артура в детстве. Этот тип характеризуется негативным отношением к себе и к другим. Я – не очень, но и остальные не лучше. С таким убеждением сложно хорошо к себе относиться и иметь тесные положительные связи с другими. Это та самая изоляция, о которой не раз упоминает сам Артур.

12

Дисфория – форма болезненно пониженного настроения (антоним слова «эйфория»), характеризующаяся мрачной раздражительностью, чувством неприязни к окружающим.

13

Ангедония – это потеря возможности испытывать удовольствие и интерес к занятиям, которые раньше нравились.

14

Если мать была к нему достаточно строга (а она этого не отрицает), то это как раз и нарушило их связь. У Артура были сложности в детстве и в школе, это вызывало у него гнев. Но если у матери не было ресурса или желания оказать ему поддержку, то она могла быть слишком строга к нему. Это как раз укладывается в тревожно-избегающий тип привязанности. Артур хотел поддержки от людей, конкретно от матери, но не получал ее и это его отталкивало. Хотя теплых чувств к матери он не утратил.

15

Фрустрация – особое эмоциональное состояние, возникающее, когда человек, сталкиваясь с какими-либо препятствиями, не может достичь своих целей и удовлетворение какого-либо желания или потребности становится невозможным.

16

Дети очень часто винят себя в разводе родителей. Такова суть детей – они до определенного возраста считают себя центром мира. Они уверены что все вокруг происходит ради них или из-за них. Развод родителей в том числе. В 10 лет Артур уже мог понимать свои сложности дома и вне его, и вполне мог решить, что родители разошлись, потому что он какой-то не такой.

17

Вот тут как раз можно сказать, что у Артура были нарциссические черты. Как попытка заместить неуверенность в себе.

18

И снова мы видим подтверждение его типа привязанности. Он очень хотел любви и отношений, но в то же самое время опасался их. И в отношениях такие люди могут быть как жертвой, так и тираном. Мы уже наблюдали это ранее, когда Артур страдал без девушки (жертва) и тут же угрожал что покончит с собой (тиран)

19

Еще одно подтверждение нарушения привязанности Артура. Ему трудно поддерживать отношения, но и без них он не может. Его “детская” часть ищет внешнего “родителя”, с которым он будет счастлив. Который его спасет.

20

Не только стыдно, но и, возможно, он считал, что не получит помощи. Он нуждался в поддержке с самого раннего детства и не получал ее в необходимой форме и объеме. Со временем он сам себя убедил, что он – не хорош, поэтому помощи недостоин. И другие не хороши, поэтому от них нечего ждать помощи.

21

На самом деле, более правильным решением было бы говорить с ребенком и понять через что ему было бы интересно получать знания.

22

Это не недостаток и не проблема. Это нормальная особенность восприятия информации. Люди воспринимают ее с помощью разных каналов и большинство людей получает бо́льшую часть информации именно через зрение. Сюда же относится и чтение.

23

Похоже, что Артур считал, что мать недостаточно уделяла ему внимания и мало поддерживала. До этого она сама признавалась, что была очень строга с ним. Артур вырос человеком, который одновременно любил и отталкивал мать.

24

Мать Артура называла своих детей трудными. Но, возможно, дело было не в детях, а в ней самой. У нее были сложности с психикой, а муж ей не очень помогал. Она плохо справлялась и не могла создавать индивидуальный подход к каждому ребенку. Возможно, ее старший сын успел получить такой подход, пока не родились остальные дети и в итоге он рос «умным, способным и спортивным». Артуру повезло гораздо меньше.

25

Причин такой детской агрессии может быть много. Если ребенка что-то злит (человек или обстоятельства), то в силу недостаточности развития единственный выход, который он видит – уничтожить стресс-фактор. Это может быть желание лидерства (немного похоже на Артура) – он мог завидовать успешному брату и не знал, как обозначить себя на его фоне, а агрессивное поведение всегда обращает на себя внимание. А еще агрессивные дети могут быть равнодушны к чужой боли из-за своей – если он может терпеть, то пусть и другие терпят.

26

В России это называется посмертной психолого-психиатрической экспертизой.

27

Я с самого начала верил в успех психологического вскрытия (мне посчастливилось придумать этот термин). Оно основано на здравом принципе, согласно которому релевантная дополнительная информация всегда оказывается полезна для решения интеллектуальной задачи. В статье 2002 года Джи Джан пишет, что с 1990 по 2001 год в США, Великобритании, Финляндии, Японии, Малайзии, Индии и других странах было опубликовано более 120 статей на тему психологического вскрытия. (Прим. авт.)

28

Вот это очень хороший пример того, когда ребенок делает то, что ему нравится и получает за это поддержку. Это стимулирует его и дальше стараться. Родителям стоило сфокусироваться на таком подходе.

29

Поскольку с детства у него не было привычки так думать. Положительный опыт был для него редким.

30

Тут не указаны результаты анализов, но действительно, например, снижение активности серотонина может приводить к излишней агрессивности. Или избыток дофамина и норадреналина.

31

Здесь сложность не в самом режиме или питании, а в том, что дети не понимали зачем это все нужно. Потому что с детьми нужно разговаривать.

32

Похоже, что у отца Артура совершенно отличный от жены взгляд и на детей, и на воспитание, и на семью в целом. Он намного более легкий и позитивный человек. Возможно, развод родителей был для Артура таким болезненным, потому что он утрачивал в какой-то мере общение с отцом, который был к нему более мягок и принимал его.

33

На самом деле, успех терапии только на 50 % зависит от специалиста. Но на 50 % он зависит и от пациента. Так что Артуру тоже нужно было от себя проделывать определенную работу.

34

Программа резидентуры – обязательный компонент получения медицинского образования в США, идентичный ординатуре в Российской Федерации.

35

Лео Каннер, впервые описавший ранний детский аутизм (его также называют синдромом Каннера) в 1943 году, был моим руководителем в резидентуре в Университете Джонса Хопкинса в 1953 году, когда я обучался детской психиатрии.

36

Интернализация (от лат. interims – внутренний) – термин, применяемый в социологии, психологии, педагогике и культурологии для обозначения процесса освоения индивидом или группой людей социальных ценностей, норм, установок, стереотипов, принадлежащих тем, с кем он/она или они взаимодействуют.

37

Smoking gun – идиоматическое выражение, означающее явное, неопровержимое доказательство.

38

Низкая самооценка, по большей части, – это заслуга семьи. Родители и особенно мать Артура делали акцент на его недостатках и сложном характере. Их можно было корректировать параллельно с поддержанием самооценки Артура на адекватном уровне.

39

Читая интервью близких Артура стоит помнить, что это обывательское, а не профессиональное мнение. Конечно, нельзя всерьез оперировать фразами «счастье было не для него» или «самоубийство было единственным выходом».

40

Такие списки помогают аутичным или тревожным людям справляться с волнением по поводу будущего в целом и каких-то конкретных событий в частности.

41

Есть еще одна сестра, на два года младше, которая живет за границей и не может дать интервью. (Прим. авт.)

42

The Formulation of Clinical Judgment (1986), Assessment and Prediction of Suicide (1992), The Treatment of Suicidal People (1994). На русском языке не издавались.

43

Книга Судей Изралиевых, 5:20.

44

MBA (от англ. master of business administration – магистр экономического управления) – квалификационная степень магистра в менеджменте (управлении).

45

Social Forces in Urban Suicide (1969), Pathways to Suicide (1981). На русском языке не издавались.

46

Сильвия Плат – американская поэтесса и писательница, в том числе известная как популяризатор феминистских идей посредством своего творчества.

47

Вообще задачу тут правильнее обозначить не как «спасение человека», а как помощь человеку в обретении внутренней опоры. Иначе говоря, чтобы он или мог спасти себя сам, или чтобы у него было меньше причин искать такого спасения. И одних медикаментов тут недостаточно, нужна грамотная психологическая поддержка.

48

Автор допустил ошибку: роман «О дивный новый мир» английского писателя Олдоса Хаксли относится к жанру антиутопия.

49

Кей Редфилд Джеймисон – американский клинический психолог и писатель. Основная область ее научных интересов – биполярное расстройство, так как Джеймисон сама живет с этим диагнозом. (Прим. ред.)

50

Корректнее было бы сказать «он был ребенком, который испытывал много негативных эмоций».

51

Идиосинкразия в психологии – психологическая несовместимость, непереносимость некоторыми людьми друг друга, болезненная реакция на раздражитель не физического, а эмоционального характера. (Прим. ред.)

52

Эндогенная депрессия обычно успешно лечится медикаментами. Возможно, стоило пересмотреть именно медикаментозную составляющую терапии.

53

Постдок, или постдокторантура, – это позиция кандидата или доктора наук, который занимается научно-исследовательской деятельностью.

54

The Existential Core of Psychoanalysis (1965), The Psychological Autopsy (1967), The Realization of Death: A Guide for the Psychological Autopsy (1974). На русском языке не издавались.

55

Перевод Романа Каменского. (Прим. перев.)

56

Генри Луис Менкен – американский журналист, эссеист, сатирик. (Прим. ред.)

57

Так Менкен прозвал «новый класс». Слово «бубуазия» состоит из двух других: «буржуазия» и boob – «дурень». (Прим. ред.)

58

Капитан Ахав – один из главных героев романа Германа Мелвилла «Моби Дик». (Прим. ред.)

59

Препараты Артура. За два года до смерти Артур обратился к врачу, который, диагностировав у него рецидивирующее большое депрессивное расстройство, назначил ему «Эффексор» в дозе 100 мг. Позднее его жена (она тоже врач) назначила ему 10–40 мг «Прозака», но он не оказался эффективным. Затем она прописала ему «Веллбутрин», 300 мг, который тоже не смог ему помочь. Через год, когда Артура госпитализировали, ему снова назначили 75–150 мг «Эффексора», а также 450 мг «Эскалита» (карбонат лития) и 40 мг «Селексы». (Прим. авт.)

Content

Эдвин Шнейдман
Разум самоубийцы
Почему молодые люди решают умереть

Предисловие

Введение

Благодарности

Консультанты

1 Начало

2 О предсмертных записках

3 Консультация доктора Мортона Сильвермана

4 Интервью с матерью

5 Идея психологического вскрытия

6 Интервью с отцом

7 Консультация доктора Роберта Э. Литмана

8 Консультация доктора Жерома Мотто

9 Консультация доктора Нормана Л. Фарбероу

10 Интервью с братом

11 Интервью с сестрой

12 Консультация доктора Джона Т. Мальцбергера

13 Интервью с другом

14 Консультация доктора Рональда Мариса

15 Интервью с бывшей женой

16 Интервью с девушкой

17 Интервью с психотерапевтом

18 Консультация доктора Дэвида Радда

19 Интервью с психиатром

20 Консультация доктора Эйвери Вайсмана

21 Письмо к матери

Приложение

Библиография

Об авторе

Примечания