Екатерина Викторовна Колосова

Русские в Венеции! Истории про разные события и людей, которых объединила жемчужина Адриатики

© Екатерина Колосова, текст, 2023

© Михаил Талалай, научная редактура, 2023

© Людмила Айкашева @mila_pro_photo, фото, 2023

© Зинаида Зиновьева, иллюстрации, 2023

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

Впрочем, трудно воспевать Венецию. Она сама песня. И как ни пой ее, она все-таки тебя перепоет.

Петр Вяземский

Благодарности

Выражаю благодарность своим друзьям и знакомым, поддержавшим и помогавшим в создании этой книги. Большое спасибо Марине Опочинской, Анне Петровой, Марине Г. за советы и желание помочь.

Российской государственной библиотеке искусств в Москве и лично Ирине Титуновой за рекомендации и предоставленные мне для работы материалы.

Венецианцам: арт-директору кафе «Флориан» Стефано Стипитивичу – за поддержку идеи, Клаудио Верниер – президенту Associazione Piazza San Marco – за помощь в организации.

Зинаиде Зиновьевой – моей многолетней подруге – за прекрасные иллюстрации, Людмиле Айкашевой – за великолепные фото, что украшают эту книгу.

Спасибо персоналу и управляющим отелей Londra Palace, Pensione Accademia, Venice Venice и Danieli за информацию, представителям православной греческой церкви Сан-Джорджо-дей-Гречи – за открытость и радушие.

Отдельная благодарность писателю, исследователю, историку-итальянисту, литератору, кандидату исторических наук Михаилу Талалаю за взаимное сотрудничество и редактуру, а также представителю Института российской истории РАН в Италии и Ватикане, доктору церковной истории, доктору философии, кандидату исторических наук Алексею Ястребову за консультации.

Вступление

Когда я писала свою первую книгу «Bella Венеция!» об искусстве, культуре и жителях города на воде, меня постоянно сопровождали русские истории. То случайно всплывали какие-то факты, то мельком проносилась статья на соответствующую тему, то некое произведение, созданное творцом родом из Российской империи. Но я же в тот момент писала о Венеции и венецианцах! И хотя явный русский след оказался и там, дополнять ее большим количеством фактов о соотечественниках я не торопилась – думала посвятить этому отдельный труд.

Как только было принято соответствующее решение, русская тема посыпалась на меня как из рога изобилия – из изученных материалов, воспоминаний, от знакомых, из, как иногда казалось, самого магического воздуха Серениссимы – Светлейшей Республики Святого Марка [1].

Возникла идея раскрыть эту тему через места, с которыми была связана жизнь наших соплеменников на берегах лагуны – отели, театры, выставки, дворцы, кладбище. Большинство мест хорошо знакомо любителям Венеции: это базилика и площадь Сан-Марко, театр «Ла Фениче», Биеннале, пляжи Лидо, островной погост Сан-Микеле, а также исторические отели, частные дворцы, греческая церковь и даже армяно-католический монастырь Сан-Ладзаро-дельи-Армени. Каждое место я посетила лично, изучая его, задавая вопросы работникам, максимально погружаясь в историю и культуру.

Моя задача была не просто дать некую сводку, но живо, понятно и интересно сплести известных архитектурных гигантов с великими именами из России, дать почувствовать атмосферу, что царит в венецианских владениях, передать беззвучные голоса уже ушедших личностей, что оставили свой след в этом прекрасном городе.

И если в «Bella Венеция!» я пела оду живым, то в «Русских в Венеции» пришел черед отдать дань уважения умершим. К тому же некоторые из них, как, например, Александр Волков-Муромцев, будто специально просились на страницы книги, неожиданно подсовывая факты о себе, которых я раньше не знала. Или «Спящая красавица» – София Каиленская, – которая решила завершить свою земную жизнь в роскошном номере гостиницы с незабываемым видом на лагуну.

Петр Великий, Павел Первый, Сильвестр Щедрин, Петр Чайковский, Иван Айвазовский, Антон Чехов, Федор Достоевский, Мстислав Ростропович, Игорь Стравинский, Сергей Дягилев, Иосиф Бродский, Петр Вайль, Сергей Бодров-младший и многие другие, пока, возможно, малоизвестные вам личности, стали героями этого произведения, которое я хочу посвятить всем представителям русской культуры, искренне любящим Венецию. Как это ни удивительно, но этим чувством мы продолжаем великую историю, что уже многие века связывает Россию, укрывающуюся царственным двуглавым орлом, и Венецию, продолжающую сиять благодаря грозному льву святого евангелиста Марка.

1

Площадь Сан-Марко и русские истории

Когда роковой час прозвучит для Венеции, собор Св. Марка умрет последний; с ним погрузятся в бездну трофеи ее минувшего величия, выспренние творения ее художников, и от гордого усилия воли человеческой… останется лишь несколько свай, которые корыстолюбие отыщет на дне морском.

С. Уваров

Колокольня Сан-Марко и лев евангелиста на колонне

Откуда бы вы ни вышли – через дугообразные седые арки у музея Коррер или часовую башню на Мерчерии, – впечатление неизменно окажется ошеломительным. Город, живущий более тысячи лет, в один момент выведет на площадь Сан-Марко главные свои фигуры, будто делая решающий ход в шахматной партии, знаменующий победу. Его тяжелая артиллерия – взмывшая ввысь, словно египетский обелиск, колокольня; обступающие выгибы Прокураций [2]; бело-розовый, смотрящий то на площадь, то в лагуну Дворец дожей; две колонны с небесными покровителями на вершине, проход между которыми привлекает несчастье; и главное действующее лицо – Сан-Марко, от которого невозможно отвести взгляд. Старинный собор с восточными куполами, мощными порталами, где каждый камень имеет свою историю, готическими острыми элементами, тянущимися к солнцу, что отражается в золотых вековых мозаиках… Все это заставит даже бывалого путешественника замереть на месте от восторга.

В 829 году, когда тело святого привезли в город на воде, судьбоносным образом изменился вектор самой истории.

Марк с крылатым львом мгновенно затмил предыдущих заступников венецианцев, по-королевски уверенно воцарился на фасадах дворцов, колоннах, воротах, гербах, общественных зданиях и в сердцах местных жителей.

Он стал символом Венеции, устойчивой ассоциацией, наравне с Петром и Римом претендующим на не меньшее почитание, чем прославленный Вечный город [3]. Однако в отличие от хранимой Петром обители пап, предводимая евангелистом Марком республика получила репутацию своенравной, непокорной и временами слишком свободной от господствовавших норм морали.

Почитание Марка началось с воздвигнутой скромной часовни и разрослось до великолепного собора, считающегося одним из величайших итальянских чудес света.

Имя святого обрела и кирпичная колокольня, внешний вид которой считался эталоном красоты, идеальных пропорций и гармонии. Она архитектурно повторялась в различных городах, подвластных республике Серениссима и не только. Копия знаменитой кампанилы [4] неожиданно встречается под Тулой в селе Богучарово – там сооружение появилось в конце XIX века. Одним своим присутствием оно является доказательством интереса подданных империи двуглавого орла к загадочной заморской Венеции.

Те, кому удавалось попасть в объятия Царицы Адриатики, первым делом отмечали великолепие ее собора и площади в честь любимого святого – евангелиста Марка. Петр Толстой, стольник Петра I и его дальний родственник, восхищался роскошным ансамблем в их числе. Он отметил в своих заметках колонны, что украшают прилегающую Пьяццетту, собор, Дворец дожей. По его уверениям, площадь использовалась как место казни, торговли (мясом, овощами, фруктами, посудой и даже париками), для официальных мероприятий. Здесь читались указы, произносились проповеди и неизменно толпились желающие совершить прогулку.

Толстой подметил одну местную особенность: у Дворца дожей часто устраивали променады утром – так как здание закрывает собою солнце и предоставляет тень. Ее прохладу аристократы предпочитали жаркому солнцу, чтобы пройтись, обсудить последние новости и продемонстрировать свое великолепие. Вечером же локация менялась – в приоритете становились здания Прокураций – теперь они дарили спасительную прохладу, столь желанную для великосветского моциона.

Не менее ценно свидетельство Толстого о Дворце дожей. По уверениям Петра, его при желании мог посетить любой – здание было открыто, за исключением ряда помещений, например покоев дожа, по понятным причинам не предназначенных для чужих любопытствующих взглядов. Упоминание об этом могло зажечь огонь в глазах Петра Чайковского – композитор приходил в восторг от Палаццо Дукале [5] и с подростковым любопытством изучил каждый его уголок, деталь, фрагмент. Некую память о Венеции он привез с собой в Россию прямиком из дворца правителей – символа власти, могущества, богатства республики, находившей опору в мрачных тюрьмах по другую сторону моста Вздохов.

На площади же Сан-Марко Петр Ильич кормил голубей, что садились ему на руки и плечи, иной раз затевая шумную драку за пропитание. Композитору очень нравился этот милый ритуал, проводимый им во время ежедневных прогулок по piazza San Marco, на которой всегда что-то происходило.

Например, тут за столиком кафе «Флориан» любил сидеть Сергей Дягилев, учтиво и по-барски приветствуя проходящих знакомых бархатным «buongiorno». Его воспитанник Серж Лифарь вспоминал, что, только попадая в Венецию, основатель «Русских сезонов» становился похож на дожа-венецианца, примеряя на себя знатный благородный образ, как любимый костюм.

Затем великого импресарио сменил Иосиф Бродский, выбирая для принятия напитков кафе «Лавена», что совсем рядом с переливающимися на закате мозаиками собора. Про базилику Бродский говорил в документальном фильме, снятом в 1990-е годы, «Прогулки с Бродским»: «…Сан-Марко – чрезвычайно византийское сооружение, на которое налеплена готика и все что угодно. Это все вполне оправданно, потому что торговые и политические отношения Венеции с Византией на протяжении трех веков были чрезвычайно интенсивными».

Съемки сохранили разговор Иосифа Александровича с другом Евгением Рейном под портиками трехсотлетнего «Флориана» в компании с горячительными граппой и коньяком, где речь зашла об истории заведения. Бродский проронил: «Вообще, Флориан был хозяин этого кафе. Поэтому можно говорить ”у Флориана” без всяких кавычек… Ну, это начало восемнадцатого века… самое старое кафе и, может быть, единственное сохранившееся. Декор совершенно феноменальный. Это надо посмотреть, между прочим… В этом кафе на протяжении последних двухсот с лишним лет сидели все: Мюссе, Жорж Санд, Шопен… я не знаю кто. Стендаль, и все как полагается. И кончается тем, что сидим в этом ”Флориане” мы. И это, конечно, полный упадок, потому что мы тут сидим. Через сто лет, если все это выдержит, а я думаю, что все еще выстоит, будут говорить, что вот во ”Флориане” сидели Рейн с Бродским».

Помимо них, гостями исторического кафе в разное время числились Казанова, Гёте, Шелли, лорд Байрон, Пруст, Бальзак, Александр Дюма, Эрнест Хемингуэй, Штраус, Катрин Денёв, Франсуа Миттеран, Игорь Стравинский, Мстислав Ростропович… Они заказывали напитки, любовались интерьерами и смотрели через большие окна на главную площадь, столь любимую венецианцами, – Сан-Марко.

По ней много гулял Федор Михайлович Достоевский, давно мечтавший о Венеции и грезивший блистательным детищем Адриатического моря. Серениссима вызванными восторгами заставила и его самого, и его супругу потерять чувство времени и даже забыть любимый швейцарский веер Анны Григорьевны в храме, посвященном Марку евангелисту.

Сраженная красотой, пара не сходила с площади Сан-Марко все дни, что провела в лагуне. Увлекали строгие Прокурации, многочисленные кафе, Часовая башня с золотыми звездами на ультрамариновом синем под надзором неизменного крылатого льва, застывшая квадрига [6] константинопольских лошадей, триумфально выставленная напоказ на фасаде базилики, громада Дворца дожей, где Федор Михайлович отметил невероятную красоту потолка, созданного в эпоху Возрождения лучшими творцами республики. Особенно запала в душу Достоевскому тонущая в роскоши базилика Сан-Марко – ее волнующий полумрак, узорчатый ковер под ногами, смотрящие в вечность византийские лики и всполохи золота на округлых поверхностях стен. Писатель часами рассматривал арабско-готическую архитектуру, любовно удочеренную Венецией у Востока и Запада, разноцветные драгоценные камни, безмолвные статуи и украшающие стены гладкие блестящие сюжеты.

Также в соборе любил бывать Петр Вяземский – поэт, публицист, венецианские стихи которого весьма ценил Иосиф Бродский. Он скрывался в золотом мраке каменной прохлады от плавящей воздух летней жары, совмещая это с любованиями несметными богатствами, накопленными за века. Увиденное в ставшем любимым городе отразилось в стихотворении «Венеция» (1853 год), где мелькает и главный архитектурный ансамбль:

…Дай им волю – и в Сан-Марко

Впишут, не жалея стен,

Святотатственно и марко

Длинный ряд своих имен.

Если ж при ночном светиле

Окуется серебром

Базилика, Кампаниле

И дворец, почивший сном,

И крылатый лев заблещет,

И спросонья, при луне,

Он крылами затрепещет,

Мчась в воздушной тишине,

И весь этот край лагунный,

Весь волшебный этот мир

Облечется ночью лунной

В злато, жемчуг и сапфир;

Пред картиной этой чудной

Цепенеют глаз и ум —

И, тревоги многолюдной

Позабыв поток и шум,

Ты душой уединишься!..

Мозаики Сан-Марко вызывали любопытство не только у Достоевского, но являлись источником вдохновения и для живописца Михаила Врубеля, что решил снять копии с них и с их венецианских сестер на острове Торчелло во время своего пребывания в Серениссиме в 1884 году.

Исторические изображения оказали огромное влияние на создаваемые им образы для иконостаса Кирилловской церкви в Киеве.

И хотя первоначально планировалось приступить к созданию именно там, художник предпочел для большей концентрации и плодотворности работы отправиться на зиму в Венецию к великолепному христианскому наследию Византии. Где, будучи так близко к духовности и красоте, невозможно отвлечься от создания шедевров.

Врубель подошел к делу основательно: много сидел над образами на тяжелых оцинкованных досках в снятых комнатах палаццо на Сан-Маурицио, с росписями на стенах и лепниной под потолком. Для вдохновения он периодически выходил в музеи и церкви, осматривал творения венецианской живописи, плавал на острова, исследовал каналы, а по вечерам устремлялся на прогулки в сторону площади Сан-Марко.

Не остался равнодушным к мозаикам базилики и живописец с большим именем – Василий Суриков, автор знаменитой «Боярыни Морозовой» и «Утра стрелецкой казни». Особенно ему понравились изображения сакрального сюжета сотворения мира с Адамом и Евой, находящиеся на потолке коридора. При всей важности момента священной истории Василий отмечает некоторую простодушность, наивность и доступность изложения, понятную каждому. Одновременно искренне восхищается цветом и признается, что никогда ранее не встречал той психологической истины, которая столкнулась с ним лицом к лицу в старинном храме на венецианской земле.

Впрочем, исполин в честь святого Марка кажется ему родным, напоминая общим впечатлением Успенский собор Московского Кремля, которому Суриков безоговорочно отдает предпочтение. Однако добавляет: «Я всегда себя необыкновенно хорошо чувствую, когда бываю у нас в соборах и на мощеных площадях их: там как-то празднично на душе; так и здесь в Венеции. Поневоле как-то тянет туда»[7].

Незабываемые эмоции вызвал собор и у Виктора Васнецова, прозвавшего его «дивным византийским стариком». К нему, по-восточному золотому, царственно спокойному, по-детски сказочному, пустившему корни в Венеции с XI века, и к Дворцу дожей с ажурной колоннадой и могучими окнами художник радостно бежал на свидания дважды в день, пока гостил в Венеции. Особенным чувством он проникся к главному покровителю города – евангелисту Марку, имя которого бесконечным эхом до сих пор звучит по всей Венеции. По окончании путешествия покидать седых старожилов площади, что сплелись воедино с историей, львами и вековыми камнями, оказалось мучительно. Васнецов прощался с ними, словно с живыми и ставшими уже дорогими людьми преклонного возраста, испытывая жалость и тоску от предстоящей скорой разлуки.

Впрочем, Сан-Марко – и площадь, и собор, зачастую наоборот, – становились местом встреч. Именно в городской базилике под покровительством евангелиста Антон Павлович Чехов случайно столкнулся с Дмитрием Мережковским и Зинаидой Гиппиус, все трое были в неописуемом восторге от города и чувствовали опьянение красотой и счастьем в разлитом между каналов воздухе. Врач-писатель считал Венецию культурным раем на земле и любил ее более других городов Италии за радость жизни, блеск, вечера и сводящее с ума очарование. При этом Антон Павлович изливал свои эмоции на бумагу, внешне оставаясь сдержанным, спокойным и даже холодным. Внутри же неизменно бушевал пожар, пламя которого разгоралось сильнее по мере приближения к такой любимой Серениссиме.

Чудо встречи произошло и с уже упомянутым Врубелем – на площади Сан-Марко он увидел потерявшегося ранее спутника по путешествию – художника Самуила Гайдука, что уехал в Венецию один из Вены и гулял по площади, лелея надежду встретить задержавшегося в столице Австрии Михаила Александровича. Его чаяния, к взаимной радости, оправдались.

Конечно, прекрасное место, столь дорогое сердцу русских, не мешало запечатлеть в легкой акварели или написать маслом.

Блестяще это осуществил Валентин Серов. Увиденная им в 1887 году Венеция очаровала, покорила его сердце и изменила живописную манеру, усилив данный Богом талант. Он любовался ее прекрасным мягким утром с россыпью нежных оттенков, наслаждался насыщенными цветами дня, широкими мазками нанесенными на фасады палаццо, бока гондол и гладь каналов, увлекался мечтательными вечерами с бриллиантовыми искрами от света луны и звезд.

В письме своей невесте Ольге Трубниковой он заявил о своем решении относительно творчества: «У меня совершенный дурман в голове, но я уверен, что все, что делалось воображением и рукой художника, – все, все делалось почти в пьяном настроении, оттого они и хороши, эти мастера XVI века Ренессанса. Легко им жилось, беззаботно. Я хочу таким быть – беззаботным; в нынешнем веке пишут все тяжелое, ничего отрадного. Я хочу, хочу отрадного и буду писать только отрадное».

Через некоторое время после возвращения из Италии он создал глашатая импрессионизма, свой знаменитый шедевр, «Девочку с персиками» – портрет юной дочери Веры промышленника Саввы Мамонтова, мецената, владельца Московско-Ярославской железной дороги, – в подмосковной усадьбе, хорошо известной всей художественной среде, – Абрамцево.

На венецианскую же тему он написал две картины: одну с набережной Рива-дельи-Скьявони со сдержанным переливчатым колоритом, вторую – жемчужную, с видом на пустынную площадь Сан-Марко со стайкой голубей в углу и нижней частью вертикальной красавицы – одноименной колокольни. Без слов, только лишь благодаря мастерству кисти, ощущается нависающая в воздухе влажность, разная плотность фактур, холод камня и объединяющая художника и Венецию тишина.

Тишина, которая сопровождала даже трагический момент истории: обрушение эталона красоты – великолепной кампанилы Сан-Марко – случилось июльским утром 1902 года. На нее поднимались многие русские путешественники, в том числе Вяземский, Философов и Дягилев. Потеря такого ориентира в мире лагуны и мирового искусства обернулась большой трагедией для безнадежно влюбленных в Серениссиму великих личностей.

Например, литератор и философ Василий Розанов, узнав об обрушении, взволнованно писал: «С падением башни навсегда испортилось единственное по красоте, значительности воспоминаний место на земном шаре – площадь Св. Марка. Боль не в ее исчезновении, а в том, что площадь эта вдруг потеряла тысячелетний свой вид. Необходимость в ее восстановлении – абсолютна. Для европейской цивилизации потерять площадь Св. Марка – то же, что Афинам потерять Пропилеи или статую Афины Промахос на Акрополе».

Не меньшую досаду и грусть испытал поэт Валерий Брюсов. Падение колокольни совпало с годом его посещения Венеции, сразу вызвавшей в нем чувство абсолютной радости и желание находиться в городе на воде как можно дольше. Июльская трагедия всколыхнула бурю: «Узнав о падении колокольни, мы опять поехали туда, провели там сутки, почти плакали на развалинах. Без campanile piazza потеряла свое единство: задний план был декорацией, фасадом S. Marco; теперь впечатление дробится, ибо виден Дворец дожей. С моря Венеция принизилась, словно изувечена».

Брюсову, бывшему в Серениссиме в начале XX века, иногда казалось, будто жизнь лагуны впечатана в вечность и ежедневно повторяется в привычных ритуалах, начиная с нежного рассвета до пылающего огненного заката. Так, в сущности, оно и есть. Однако в его воспоминаниях фигурирует профессия, претерпевшая незначительные изменения: «Черные тела гондол по-прежнему легки и изящны. Гондольеры по-прежнему стройны и ловки, и жесты их, вероятно, не изменились за полтысячелетия. По-прежнему у каждой из бесчисленных пристаней сидит дряхлый старик, который удерживает гондолу багром, пока с нее сходят приехавшие. Бывало, богатые сеньоры бросали таким старикам золото, теперь им приходится нагло выпрашивать у иностранцев медную монету».

Подобных пожилых работников больше не встретить, их век тихо ушел в небытие и не подлежит возврату, при этом профессия продолжает жить. В Венеции она называется ганцер (gancio – крючок по-итальянски), занимаются ей молодые ребята, поступающие на службу к владельцам гондол и работающие за чаевые.

А вот роскошная площадь в честь евангелиста, по которой ступали все наши герои, сохранила в воспоминаниях Брюсова свое очарование с 1902 года практически в неизменном виде: «На площади Сан-Марко играет военная музыка. Нигде в мире нет лучшего помещения для концерта. Это, собственно, две площади, большая и малая, piazza и piazzetta, одна почти в сто сажен длины, другая в пятьдесят. Большая со всех сторон загорожена мраморными строениями, меньшая открыта к морю, где у пристани стоит лев св. Марка и качаются гондолы. На светлом ночном небе вырисовываются контуры базилики и Дворца дожей, под звуки Моцарта, Пуччини и Верди, в свете газа и электричества, движется среди этих вековечных, почернелых дворцов современная толпа, разряженные кавалеры и дамы, словно перенесенные сюда с венской Ringstrasse или парижских бульваров. В роскошном кафе по сторонам нет свободного столика. А железные черные люди на колокольне, поставленные там механиком XV века, аккуратно выстукивают молотом часы».

Вся эта красота, с усилием сжатая на самой незабываемой площади мира, вызывала преклонение и восхищение у сестры Марины Цветаевой – писательницы Анастасии, дочери Ивана Цветаева – основателя Музея изящных искусств в Москве (позже он стал ГМИИ – Государственный музей изобразительных искусств имени А. С. Пушкина. – Прим. авт.), оказавшейся в Венеции в 1912 году.

Будучи беременной от своего возлюбленного Бориса, но несчастной в отношениях без понятного общего будущего, в поезде до Милана, где планировалась пересадка на Венецию, она встретила мужчину по имени Луиджи Леви. Нескольких часов в пути оказалось достаточно для рождения у итальянца глубокого чувства любви и стремительного желания совместной жизни с девушкой из России. Анастасия пообещала ему встречу через три дня в Венеции, а в ее ожидании, уже приехав в лагуну, рассеянно цеплялась взглядом за церкви, острова, металлические детали гондол, мосты, памятники, львов…

Ноги сами вынесли на Пьяццетту: «Бездна света, тепла. Колонны. На одной – св. Марк, на другой – его лев (в действительности на одной из колонн изображен святой Феодор. – Прим. авт.). Камень плит. Вхожу на площадь Св. Марка. Она – четырехугольная, как Кремлевская площадь в Москве. Площадь Св. Марка мне представляется – меньше. Ее длинные и задняя стороны (если помню верно) – заняты чем-то вроде арок, за ними, как в Феодосии, – лавочки? Там, где у нас Василий Блаженный, – стоит собор Св. Марка. Над входом – скульптура коней, три, четыре. Посредине площади – множество голубей. О соборе я помню – синеву, зеленоватую, от мозаик – сумрак и торжественное ощущение истории. Эти своды! Тишина… Слезы, которые душишь…

Спешу дальше. Дворец дожей? И другие. О них помню только отражение в воде и другие – кружевные – отражения. И комнатки пыток под крышей – или я их видела во сне? – где нагревом свинцовых стен мучили узников.

Но главное, что я помню в Венеции, – это переход дня в вечер: сгущающуюся – в синеву сумерек – голубизну дня, первое трепетанье фонарей, светлых, как сон, и их водяную тень. Темнота небесного свода над дворцами и крышами, над темнеющими гондолами и сверкающей бездной вод. Никакой детский театр не повторит театральных эффектов лазури, превращающейся в синюю мглу. Город сон, город призрак»[8].

Она обманула Луиджи – поселилась не в оговоренной с ним на вагонных ступеньках поезда гостинице, когда с надрывом звучали мольбы о встрече, а выбрала совсем другой адрес, чтобы избежать свидания. Этим она обречет себя на мучения, подобные страданиям в раскаленных теплым солнцем свинцовых тюрьмах под крышей Дворца дожей.

Прекрасная Венеция и площадь Сан-Марко стали для Анастасии синонимом разлуки.

В мыслях ее кружилась возможность счастья с итальянцем, сердце влекло в его объятия, но, как ни молилась девушка, как ни искала ответа у Сан-Марко и в отражениях каналов, на решение быть с Луиджи не нашлось смелости даже около отважного крылатого льва непокорного евангелиста.

Анастасия уехала из Венеции раньше – чтобы наверняка избежать встречи с влюбленным Луиджи – и потом еще долго в мыслях просила у него прощения за предательство чистых чувств, случившееся в поезде до Милана и продолжившееся на залитых солнцем набережных Серениссимы.

Свидетелем утраченной любви оказался древний исполин Сан-Марко, продолжающий молчаливо хранить тайны под бездонным сапфировым небом Светлейшей, лишь изредка раскрывая в блеске мозаик на закате или в таинственных знаках на стенах, в узорах колонн или в уставших глазах статуй свои забытые секреты тем, кто с любопытством и надеждой останавливается у его дверей.

2

Ка' да Мосто, «Белый лев» и Павел Первый

А издали, луной озарена,

Венеция, средь темных вод белея,

Вся в серебро и мрамор убрана,

Являлась мне как сказочная фея.

Алексей Апухтин

Фрагмент палаццо Ка' да Мосто

Отсюда открывается самый обширный вид на Большой канал: за счет местоположения на его повороте угол обзора впечатляющий. Взгляд радуют выстроенные в ряд дворцы – один краше другого; выглядывающий светлый мост Риальто с россыпью магазинов; бесконечно снующие гондолы и водные трамвайчики вапоретто; окаймленный арками Рыбный рынок; Немецкое подворье, где когда-то создавали не сохранившиеся до наших дней росписи великие живописцы Тициан и Джорджоне; полосатые сваи для пришвартовывания лодок; блики на воде. Над всем этим слышны неизменные крики хозяек Венеции – откормленных белых чаек, что бессовестно крадут у зазевавшихся еду прямо с тарелки.

Когда-то этим видом любовались торговцы, аристократы, художники, правители, императоры и русский царевич – Павел Петрович, будущий помазанник Божий – Павел I.

Все эти люди гостили в Ка' да Мосто – палаццо на Большом канале, где некоторое время располагался отель с названием, достойным королей: «Леон Бьянко» (ит. белый лев). Но до того, как стать гостиницей, в распоряжении у здания имелось еще несколько столетий ожидания.

Первые упоминания встречаются в XIII веке и связаны с исторически важными для Светлейшей родами: Фальер, что владели территорией, и Бароцци, что приобрели у них ее часть. И старые, и новые владельцы происходят из 12 семей – основателей Венеции, что пользовались большим уважением и почетом в республике.

В XIII столетии, когда согласно документам имела место покупка, наметились определенные тенденции: строят палаццо в соответствии с новыми канонами общества, ориентируясь на торговое и коммерческое преимущество; помимо сельскохозяйственных нужд и рыболовства теперь думают о доходах с домов и использовании их в качестве резиденций.

Бароцци, окрыленные средневековым духом новизны, принялись за строительство. Однако пыл по неопределенным причинам охладел, и уже через несколько десятилетий владение выставляется на продажу, чтобы обрести новых хозяев. Они и дадут современное имя – Ка' да Мосто («Ка» – сокращенно каза («дом» по-итальянски). Именно их усилиями появился красивый, пропорциональный дворец, гармонию которого отметил века спустя знаток искусства и Серениссимы, автор книги «Камни Венеции» – Джон Рёскин.

Стоит сказать, что внешний облик здания формировался долгое время, соединяя в себе византийские, готические, венецианские черты.

Украшался рельефами, вытянутыми окнами, наращивал этажи и престижные piano nobile – наиболее роскошные уровни с залами. Появились три упругие арки, выходящие к воде, острые готические завершения, капители и медальоны.

Имелась и редкая для Венеции особенность – сквозной полукруглый коридор-проход, ведущий от площадки сзади палаццо к воде. Он позволял иметь доступ к главной городской артерии – Большому каналу, – в том числе людям из соседних владений.

Конечно, нес он и определенную выгоду. Помещения снимали в аренду гондольеры, рабочие, торговцы, используя их в качестве склада. До сих пор над дверями портика сохранены старинные ориентиры и указания, сделанные рукой дельцов из прошлого. Коммерческий дух не покинул привычное место: даже сейчас тут царит творческая атмосфера, манят магазины, где представлены различные изделия ремесленников и дизайнеров.

Семья да Мосто, тоже имевшая отношение к торговле, зафиксирована в документах как «новые» патриции, известные своим богатством и верностью республике. Состояли они и в Большом Совете, участвуя в важнейшей административной процедуре, подчеркивающей статус, – выборе дожа. Заметное присутствие рода в жизни города прослеживается со Средневековья до Возрождения, а среди наиболее ярких фигур семьи следует выделить Альвизе – торговца, путешественника, исследовавшего далекие берега Африки и острова Кабо-Верде, и мореплавателя Бертоламио, занимавшегося также собиранием полезной информации в политических и экономических интересах Венеции. Род обретал влияние, а некоторые его представители отличались отвагой и умением принимать оригинальные для своего времени решения.

Знаменит Ка' да Мосто и одноименным трагетто [9] да Мосто, что курсировал от каменного дворца до моста Риальто, перевозя товары и людей, начиная с далекого XIII века.

Изначально, пока семья владельцев размеренно жила в просторном палаццо, лодка предназначалась для личного пользования, но затем благодаря коммерческим интересам проходимость портика и количество транспорта увеличились.

Торговцы отдавали предпочтение трагетто, так как это был быстрый способ сообщения между районом у Риальто, островами и кварталом Святых Апостолов. С годами он становился все популярнее, и в XIX веке упоминается как «проход к трагетто до Мурано». Хотя имя менялось не единожды: будучи также «лодкой Ка' да Мосто» и даже фигурируя как «трагетто “Белого льва”» – великосветского отеля, пристанища королей и вершителей судеб мира.

Названная в честь царя зверей, гостиница обозначается в исторических рекомендациях для путешественников как одна из лучших в городе, а в XVIII веке слава «Белого льва» достигает своего пика. Не случайно отель с прекрасным видом, что хвалили современники, избрал для пребывания в Серениссиме император Священной Римской империи Иосиф II, сын Франца I и Марии Терезии.

Любивший путешествовать инкогнито, правитель предпочитал свободу сковывающим и длительным протокольным церемониям. Останавливаясь в локанде [10] на Большом канале, он мог рассчитывать на автономность и неузнанность, ведь «Белый лев» помогал венценосным гостям избежать предписанных республикой правил, установленных для случаев посещения города членами королевских семей. Тайный приезд императора тем не менее согласовывался с Сенатом республики и не являлся секретом для администрации города.

Отелю суждено было стать не только пристанищем монарха, скрывавшим его персону, но и местом встречи четырех братьев. Император и один из них приехали одномоментно. В ожидании остальных они гуляли по Венеции в масках, и, плутая в узких улицах, спрашивали дорогу у ничего не подозревающих прохожих. Затем к ним присоединились еще двое родственников.

Правитель, отличавшийся свободными нравами, не допустил великосветских ритуалов даже при встрече с членами семьи. Как описывают историки, он увидел из окна подплывающую лодку, спустился по лестнице, чтобы встретить брата, а когда тот по этикету хотел поцеловать руку, то предоставил для лобызания свое лицо.

По окончании венецианского путешествия Иосиф II щедро оплатил выставленный счет, оставив в «Белом льве» большую сумму в качестве благодарности, в отличие от гостившей в палаццо семь лет спустя четы князей Северных – под этим именем по Европе инкогнито путешествовал сын российской правительницы Екатерины Великой, царевич Павел Петрович с супругой.

Будущий самодержец покрыл лишь половину от запрошенной стоимости, остальное владельцам пришлось требовать от чиновников. Но то было в самом конце. Начиналось же все обнадеживающе: по приезде гостей ждала насыщенная программа из спектаклей, праздников, балов, приемов, карнавала и регаты.

Январь 1782-го, ознаменовавшийся визитом высокопоставленной четы в Венецию, выдался теплым. Практически весенняя погода для самого сурового сезона года воспринималась Павлом как чудо. Можно было забыть о тяжелых одеждах, привычных на Родине, и греться в случае необходимости горячим шоколадом в знаменитом и старейшем из сохранившихся кафе Италии – «Флориан» на площади Сан-Марко.

Светлейшая очаровывала будущего императора не только благодатным климатом, но и своей красотой, необычностью, влиянием. Тогда она – один из важнейших городов Европы, притягивающий, словно магнит, в свои роковые незабываемые объятия. Это время Казановы, всепоглощающей страсти, вседозволенности развлечений, водоворота карнавалов, свободы и стирания граней морали благодаря надеваемой маске.

При этом Республика Святого Марка – одно из первых государств на территории Италии, сделавших шаг навстречу установлению дипломатических отношений с Российской империей. К тому же предпринятая русским флотом в 1768–1774 годах успешная Архипелагская экспедиция сподвигла Царицу Адриатики смотреть с уважением и серьезностью на далекую державу. В качестве подтверждения такого отношения во время визита в город царевичу представили адмирала Анджело Эмо и продемонстрировали легендарные верфи Венеции.

В целом программа наследника русского престола представлялась насыщенной. Иногда в письмах встречаются жалобы на малое количества сна, но диковинный город и окружающая обстановка вдохновляли и придавали сил Павлу Петровичу. Супруги с радостью погружались в венецианскую суету и, конечно, согласно традиции, носили маски.

Классическая женская моретта [11], которую предполагалось держать ртом за специальную деталь, в результате чего дама становилась молчаливой, Марии Федоровне не подошла. Супруга царевича примерила ее, но постоянное желание делиться эмоциями и впечатлениями с мужем не способствовало ее длительному ношению. Немудрено! Ведь поводов восхищаться оказалось предостаточно.

Чета посещала соборы, монастыри, дворцы.

Как поклонника стиля и творчества Андреа Палладио, Павла привлекала базилика Сан-Джорджо-Маджоре, спроектированная легендарным зодчим.

Впечатлила его и массивная Санта-Мария-делла-Салюте, триумфально возвышающаяся над водами Большого канала.

Не оставил равнодушным и собор Святого Марка – на тот момент не являвшийся главным, а выполнявший функцию капеллы дожа с неописуемыми сокровищами: сверкающими в темноте мозаиками, старинными образами и великолепным Золотым алтарем.

Посетил наследник и главную базилику Венеции – Сан-Пьетро-ди-Кастелло на окраине, где присутствовал на богослужении, проводимом венецианским епископом. Статус «главной» аннулирует через некоторое время Наполеон, по инициативе которого пальму первенства получит дожеский Сан-Марко. Бывший кафедральный собор погрузится в сон и уединенность, радуясь редким посетителям, дошедшим до его белоснежного фасада в отдаленном городском сестьере[12] Кастелло.

Конечно, один за другим следовали приемы у знатных горожан, в частности у прокурора Андреа Трона, важного человека в Венеции. Благодаря имеющемуся статусу и заслугам он вполне мог претендовать на роль дожа, если бы не супруга – Катерина Дольфин. Прекрасная, эрудированная, привлекательная, творческая женщина, она выделялась даже в свободолюбивой Венеции: читала запрещенные книги, не посещала церкви и легкомысленно оставляла за собой шлейф ярких любовных историй.

Догарессой (супругой дожа) по причине неоднозначной репутации дама стать не могла, но блистать в венецианском обществе, быть второй леди республики, оставаясь при этом любимой женой влиятельного человека, оказалось возможным. Ее палаццо видело в качестве гостей монархов, послов, ученых, людей из мира искусства, вошедших в историю. Водила дружбу Катерина и с настоящей догарессой, которая, несмотря на положение, не могла законно им пользоваться и появляться на приемах.

Есть версия, что дож Паоло Реньер увидел ее в Константинополе, где юная девушка зарабатывала хождением по канату и циркачеством на публике. Недостаточно высокий статус стал преградой для официальной светской жизни, а одно из условий брака заключалось в отказе от роли «первой леди». Из деликатной ситуации вышли следующим образом: на приемах дожа сопровождала его разведенная внучка. На тот момент общество считало это куда приличнее, нежели ошибки первой профессии в далеком прошлом.

Вероятнее всего, с опальной догарессой Павел Петрович и Мария Федоровна познакомились как раз в палаццо у Трона, где собрался весь свет: приезд сына русской императрицы нарекли главным событием зимы.

Вызвали эмоции у царевича и увиденные библиотеки – историческая и невероятно гармоничная Марчиана, что находится на площади Сан-Марко, и книги в палаццо Бембо. Перед глазами гостей из России раскрывались редчайшие экземпляры, старинные издания времен Средневековья, часть собрания Франческо Петрарки, рукопись епископа Виссариона Никейского – ученого грека, занимавшегося образованием будущей супруги великого князя Московии – Софьи Палеолог, племянницы последнего императора Византии. Свою ценную библиотеку он подарил Венеции (в частности, Марчиане), так как именно через этот город его соотечественники прибывали с Востока на Итальянский полуостров.

Вся венецианская роскошь восхищала Павла, но одновременно он видел и обратную сторону медали. Под голубым солнечным небом на берегу Адриатического моря возник прекраснейший город, долгое время не знавший конкуренции в торговле с далекими землями. Где творили великолепные художники и ремесленники, а изделия стеклодувов с Мурано почитались как дорогостоящие произведения искусства. Здесь господствовал азарт в частных казино, отсутствовали общепринятые запреты, а маска волшебным образом стирала любые разделения, благословляя на разврат. Царила свобода нравов, издавались газеты, а роли женщины отводилось заметное место. Параллельно с этим существовали доносы, суровые тюрьмы, а также жесткий контроль во имя безопасности и пресечения государственных измен.

Удивили Павла и представительницы прекрасного пола – своим свободомыслием, мятежностью, энергичностью, участием в городской жизни. Они не боялись открыто выражать свое мнение, получать образование и даже разводиться.

Легкость в отказе от старого, бурная любовная жизнь на фоне яркого карнавала, дорогие ткани, маски, гондолы, золото, роскошные приемы и необычный нрав венецианцев – это путешествие стало эпохальным для человека, что вскоре возглавит империю и примерит корону. К сожалению, украшать его венценосную главу ей придется недолго.

Но в Венеции, будучи гостем отеля «Белый лев», когда все грядущие трагические события были еще далеко, наследник радовался каждому солнечному дню и прекрасным городским видам из его окон, выходящих на Большой канал.

В некотором роде это тоже можно назвать удачей. Затем постояльцы смогли наблюдать уже совсем другие панорамы, ведь знаменитый отель поменял локацию, оставив Ка' да Мосто и заняв палаццо Кавалли напротив riva del Vin в 1815 году. За управление им взялся Джузеппе Даль Ниель, который позже прославился другим своим отелем Albergo Reale. Тот со временем стал легендарным «Даниэли» – местом королей, актеров, политиков и селебрити.

В переехавший «Леон бьянко» под опекой Даль Ниели в начале XIX века поселили русских художников, отправленных в Италию изучать искусство и повышать свое мастерство. Так называемых пенсионеров – людей, за особые таланты получивших право завершить образование за рубежом. Подобная практика с момента возникновения Академии художеств носила четкий характер и исправно выполнялась с небольшими изменениями. Регулировалось количество отсылаемых человек и число лет, отведенных отличившимся ученикам для учебы за границей.

Вторжение Наполеона в Россию приостановило устоявшуюся традицию, но уже в скором времени пенсионерские поездки возродились. Президент Академии в 1817 подготовил группу из четырех выпускников, следующим летом отправившихся в Италию. На территории bel paese творцов курировал знаменитый скульптор того времени, мастер грации и унаследованной античной гармонии – Антонио Канова.

Среди участников отмечен живописец Сильвестр Щедрин – пейзажист, отличавшийся невероятным талантом. Он останется жить в Италии, а его картины будут раскупаться в мгновение ока представителями русской аристократии. Сильвестр изменит жанр пейзажа, выйдет писать на природу из душных мастерских и придаст жизни, света и красок доселе скованной в России традиции.

Щедрин повлияет и на неаполитанскую школу юга Италии, где он найдет свой дом, а его творения будут представлять такую ценность, что, когда мастер скончается, академия займется хлопотами по отправке холстов Сильвестра на родину.

Въездными воротами в Италию для него станет север, а городом, вызвавшим большой восторг, – Венеция. Остановятся пенсионеры также в «Белом льве», выбрав его в качестве резиденции на таможне. В письме от 5 марта 1819 года художник делится, что им дали план гостиницы с описанием цен и расположением комнат, что очень способствовало выбору.

А далее перед глазами появится город мечты из детства. Оживут воспоминания о походах в Эрмитаж и интерес к картинам венецианского живописца Каналетто, охватит восторг от возможности созерцания всего разворачивающегося вокруг великолепия вживую. Впечатления не испортит даже хитрость лодочников, взявших с группы сумму намного больше официального тарифа на перевозки.

Все это мелочи! Ведь художники мечтают лишь об одном: быстрее отправиться на прогулку по прекрасным достопримечательностям. Они устремляются на площадь Святого Марка, удивляясь ее кафе и товарам в магазинах, людям, зазывающим в театр, торговцам, кукольникам, разносчикам, шуму, постоянной толпе. Чудом видятся зелено-голубые каналы и скользящие иссиня-черные гондолы, великолепная базилика в честь евангелиста и странный с архитектурной точки зрения для гостей из Петербурга Дворец дожей. Им необычны узкие калле и постоянный риск заблудиться в их разветвленной паутине, одному Создателю понятно как опоясывающей город.

Чтобы этого не произошло, для выпускников специально взяли гида, называемого лон-лакеем, и в его сопровождении русским открывались просторные залы дворцов и полотна величайших коллег: Тинторетто, Тициана, Веронезе, Пальмы и Пьяцетты.

Конечно, делегация посетила православную греческую церковь в честь Георгия Победоносца, но и отдала дань уважения знаковым объектам: Санта-Мария-делла-Салюте, творениям Андреа Палладио, армянскому монастырю на острове Сан-Ладзаро. Но больше всего своим масштабом запомнилась Щедрину базилика Санти-Джованни-э-Паоло с гробницами дожей и произведениями искусства внутри.

Скорее всего, художники замечали и здание на Большом канале – Ка' да Мосто, живописно расположившееся на повороте водной городской артерии. Блистательное прошлое «Белого льва», что первоначально располагался в его стенах, прошло, и дворец переживал период упадка и забвения. Он длился вплоть до XXI века, но, к счастью, уже завершился. В январе 2021 года дворец снова стал гостиницей, но предпочел взять уже другое, отличное от исторического имя – Venice Venice.

Новые владельцы трепетно отреставрировали здание, сохранив лестницы, стены и отказавшись от стандартных номеров, чтобы не нарушать планировку. Обнаруженный под палаццо кусок керамики, застывший несколько веков назад, обрел новую жизнь и украсил в виде слепков типичной венецианской резной рамы зеркала в отеле.

Остались ли номера, принимавшие царственных особ? Нет. Но, вероятнее всего, занимали они два просторных и эффектных piano nobile – сейчас здесь расположены общие зоны отдыха для гостей и бар.

Заполнился жизнью и сквозной портик для прохода: в бывшие склады заехали магазины, а у самой воды на специальной площадке выставили столики кафе, чтобы под теплым солнцем не только разглядывать самый старинный каменный фасад Венеции, но и любоваться обширным видом на Большой канал – панорамой, некогда вдохновлявшей живописцев, аристократов, торговцев, императоров и одного русского принца.

Что сказать: стать частью такой компании, попивая кофе в Ка' да Мосто, – истинное удовольствие!

3

Пансион «Академия», русское консульство, спасенные колонны, Бродский и леди Ди

А почему же вы туда ездите именно зимой? – спросил меня однажды мой редактор. Я подумал было рассказать им об acqua alta; об оттенках серого в окне во время завтрака в отеле, когда вокруг тишина и лица молодоженов, подернутые томной утренней бледностью; о голубях, не пропускающих, в своей дремотной склонности к архитектуре, ни одного изгиба или карниза местного барокко; о храбром воробье, примостившемся на вздрагивающем лезвии гондолы на фоне сырой бесконечности, взбаламученной сирокко. Нет, решил я, глядя на его изнеженное, но напряженно внимающее лицо; нет, это не пройдет.

И. Бродский

Сохраненная колонна Сансовино

Когда-то здесь была слышна русская речь. Обсуждались новости с далекой Родины, насущные дела, а во время приемов под звон бокалов, отражений хрустальных люстр и шелеста нарядных платьев строились мечты о новых перспективах и судьбах подданных Российской империи. Играла музыка, пары кружились в танце, велись великосветские разговоры, а в будни царствовали заботы, бюрократия, бумаги, исписанные кириллицей, и прекрасный вид на канал под окнами, что давал радость уставшему глазу.

И жившие, и приезжавшие в Венецию русские дипломаты и путешественники хорошо знали заветный адрес недалеко от Академии, где, стоило перейти мост и попасть в сад виллы Мараведже, их ожидало не только эстетическое удовольствие, тишина и красота, но и оазис родного дома в городе на воде. Благословенная вилла являлась не чем иным, как первым русским консульством в республике с крылатым львом – святым евангелистом Марком.

Предпосылки к его созданию появились в 1782 году, сразу после посещения Венеции наследником Павлом Петровичем, когда венценосная матушка Екатерина Вторая назначила графа Семена Воронцова на новую должность – чрезвычайного посла в Серениссиме. Он приступил к возложенным обязанностям и отправился на место с детьми и женой, без которой наверняка не обошлось престижное предписание: Екатерина Сенявина являлась дочерью адмирала и одной из любимых фрейлин Ее Императорского Величества.

Блистая при дворе, юная красавица среди большого количества поклонников обращала внимание на Семена Воронцова, но ненароком стала сближаться с фаворитом царицы – Потемкиным. Грозы удалось избежать: Екатерина Великая решает выдать свою тезку-фрейлину замуж как можно быстрее. Взаимная симпатия Сенявиной и Воронцова мгновенно определила выбор кандидатуры на роль спутника жизни.

В результате заключенного брака на свет появился первенец – крестник самой императрицы – Михаил, который затем станет генералом-фельдмаршалом, а примерно через год семью дополнила и дочь Екатерина.

Чета Воронцовых переживала моменты наивысшего счастья. Да и новая должность тоже сулила блестящие перспективы.

В Венеции супругам предстояло много хлопот, но главное, имелся «дом» – арендованная вилла, появившаяся стараниями одной знатной венецианской семьи в XVII веке и носившая имя в их честь – Мараведже.

Однако постройка на деле имеет более давнюю историю, а ее часть относится к эпохе Возрождения. Немой свидетель – колонна, спрятанная во дворике, который используют для практических и технических целей сотрудники находящегося здесь в данный момент отеля-пансиона «Академия».

Если удастся туда проникнуть, то вы своими глазами увидите впечатанную в камень на века дату – 1584 год. Чем он значим для хозяев и по какой причине они приняли решение вписать в историю эти цифры, неизвестно. Но дата может указывать на возраст колонны, что предваряла собой вход в дом. Сам же портик, что она поддерживает, по уверениям нынешних владельцев, еще древнее. И так как здание не отличалось большими размерами, назрела необходимость в расширении – ансамбль дополнила вилла Мараведже, в конце XVIII века приютившая русских.

Впрочем, не все оказалось так радужно. Семен и Екатерина Воронцовы начали приводить новую недвижимость в порядок, но первая же зима в Венеции обернулась трагедией и стала последней. Холод, сковавший город, настигал супругов и дома, где отсутствовали двойные оконные рамы и трубы в комнатах. Неизменная для лагуны влажность проникала до костей и лишь усиливала и без того низкие градусы на улице. Здоровье бывшей фрейлины пошатнулось.

В надежде на улучшение состояния она с детьми переселилась в тосканскую Пизу, более мягкую по условиям, но тепло и морской воздух не возымели должного эффекта. Уже в августе 1784 года графиня скончалась от чахотки. Ее тело привезли в Венецию и похоронили в греческой церкви Святого Георгия – могила жены консула первая слева в ряду четырех перед иконостасом. На посеревшей плите хорошо различимы выведенные латиницей буквы – Екатерина, в замужестве Воронцова, покоится с девичьей фамилией – Сенявина.

Ее неутешный супруг был переведен послом в Лондон, а вилла Мараведже тем временем приняла новых гостей – Алексея и Варвару-Юлию Криденер, продолживших трудиться на дипломатической ниве.

В 1784 году супружеская пара приехала в Венецию – город романтики, искусства и каналов, где им предстояло провести следующие несколько лет. Тогда и случилась любопытная история, отразившаяся отголосками в некоторых литературных произведениях эпохи. Разумеется, дело касалось любви, а главной героиней, волновавшей мужские сердца, предстояло стать жене нового главы консульства.

Александр Стахиев, секретарь барона Криденера, опрометчиво влюбился в его очаровательную спутницу жизни. Благовоспитанный юноша, оказавшись в неловком положении, не мог ни выразить своих чувств из уважения к начальнику, ни запретить себе мечтать о взаимности. В итоге молодой человек, вспомнив старую русскую пословицу «с глаз долой – из сердца вон», оставил Венецию в надежде покончить со своей страстью.

Но мучившая Александра совесть вынудила быть откровенным с Алексеем Криденером и признаться как на духу в одержимости его юной супругой.

Консул не только понял и простил Стахиева, оценив благородство и смелость, но и не стал препятствовать его дальнейшей, совместной с ним дипломатической деятельности.

Что же касается предмета воздыханий, то баронесса Варвара-Юлия могла не догадываться о тайном поклоннике, работавшем бок о бок с мужем. Однако как на самом деле сложились ее отношения с секретарем русского посольства, можно лишь гадать. Ведь, будучи писательницей, некоторое время спустя, в начале XIX века она создала роман «Валери», где любовный сюжет явно повторял события, случившиеся на вилле Мараведже и долгое время не предававшиеся огласке.

В ее произведении граф, по возрасту соответствующий годам ее мужа, отправляется в качестве посла в Венецию. Фигурирует и Густав де Линар – молодой человек, фактически ставший для него сыном. В городе на воде тот влюбляется в жену своего покровителя – Валери, героине произведения 16 лет – чуть меньше, чем автору в то время, когда имела место ее собственная история.

Итак, Густав делится своими чувствами с другом, но не считает возможным признаться ни приемному отцу, ни любимой женщине. В нерешительности он сбегает от навязчивых мыслей из Венеции, скрываясь в тихой ломбардской деревне. Казалось бы, расстояние должно охладить пыл и отрезвить рассудок. Но уединение не приносит облегчения. Любовь, перевернувшая весь мир молодого мужчины, продолжает властвовать над умом и сердцем денно и нощно.

Тогда его друг, посвященный в сердечные тайны и обеспокоенный сложившейся ситуацией, решает поведать правду графу. Вопреки ожиданиям, откровенность не способствовала счастливому завершению пикантной темы. Приемный отец находит Густава, но душа и тело юноши уже настолько истощены переживаниями, что он испускает последний вздох у него на руках. Драма, ничем не уступающая прославленным Ромео и Джульетте!

Конечно, сюжет литературного произведения, окрашенного духом трагизма и сентиментальности, отличался от фактов, имевших место в Венеции. Впрочем, семейная жизнь русского дипломата вскоре дала трещину: супруги Криденер разошлись, и, несмотря на присутствие кавалеров в жизни путешествовавшей по Европе баронессы, иногда случались временные воссоединения и следовавшие за ними расставания с бывшим мужем.

Однако Республика Святого Марка сделала свое дело – созданное Варварой-Юлией произведение приобрело заметную славу. Во многом за счет саморекламы, грамотной популяризации книги и оплаченной положительной критике. Но не только. Благоприятно отозвались о романе важные для культуры личности, в числе которых значился крупный писатель, представитель романтизма – сам Франсуа Рене де Шатобриан.

В дальнейшем баронессе стало уже не до литературы: она обратилась в веру, занялась активным проповедованием и изречением сложных предсказаний, а ее мистический настрой оказал влияние на императора Александра Первого, с которым Криденер встречалась лично. Закончила она жизнь в Крыму, но Венеция и яркие годы замужества, безусловно, во многом повлияли на тогда еще молодую женщину – подданную Российской империи.

В какой-то мере, герои ее романа перейдут на страницы легендарного произведения – «Евгения Онегина» Александра Сергеевича Пушкина. Например, многострадальный влюбленный Густав де Линар из ее «Валери». А первое русское консульство – вилла Мараведже, где произошли реальные события, что легли в основу творения, продолжит оставаться связующим звеном между Россией и Венецией даже после того, как республика прекратит свое существование при Наполеоне Бонапарте, а империя погибнет, проживая революцию.

Как уверил меня директор располагающегося в здании пансиона «Академия», во времена его юности ремесленник по соседству еще хорошо помнил русских и их сложную речь. Вероятнее всего, вилла оставалась оплотом русской культуры и политики в период между двумя мировыми войнами.

И пусть след нашего народа так или иначе присутствует на вилле Мараведже до сих пор, с середины прошлого века она стала отелем. Хотя сначала практиковалась иная форма гостеприимства – пансион, а главной клиентурой значилась венецианская аристократия.

Дело в том, что в определенные моменты холодного сезона проживать в собственном палаццо им оказывалось слишком накладно и неудобно. Проще снять комнаты в пансионе, не печалиться о расходах, иметь все необходимые условия, прекрасную компанию и теплый обед в придачу. К слову, режим «пансиона», зафиксированный в гостиничном деле, в своем первоначальном виде тоже имел на вилле Мараведже логическое завершение. «Академия» превратилась в отель, оставив слово «пансион» лишь в своем названии на память.

Здание, укромно расположенное у канала и имеющее два собственных сада (большая редкость для Венеции!), успели полюбить многие знаменитости. В «Академии» останавливались члены Бельгийской королевской семьи, актер Роберт Де Ниро, английская аристократия, кузина покойной королевы Елизаветы Второй, Дэвид Гилмор из группы Pink Floyd, писатели, режиссеры и даже Марио Монти – в прошлом председатель совета министров Италии. Политик гостил в пансионе до своего громкого назначения, а получив серьезную должность, не стал изменять правилам, продолжая выбирать однажды понравившееся место для своих путешествий в Венецию.

Особенно запомнился работникам бесподобный итальянский актер – Марчелло Мастроянни. В «Академии» он останавливался вместе с режиссером и частью съемочной группы во время создания ленты «Две жизни Маттиа Паскаля». Прожив в пансионе почти неделю, он обаял всех утонченностью, уважением к людям, спокойствием, галантностью, истинным поведением джентльмена. Марчелло одинаково вежливо и благородно общался с режиссером, официантом, уборщицей. Его деликатность и такт до сих пор вызывают улыбку у сотрудников пансиона «Академия», стоит лишь упомянуть фамилию Мастроянни.

Еще один милый и неформальный случай имел место с народной любимицей принцессой Дианой. После свадьбы с Чарльзом они оказались в Венеции и были приглашены в соседний с отелем дворец Рокка. В «Академии» же в тот момент жил парикмахер леди Ди, придумавший ее фирменную стрижку, – Ричард Далтон.

Увидев друг друга с балконов, они по-дружески замахали руками. Этим ответным жестом принцесса проявила эмоциональность, выходившую за рамки придворного этикета. Тогда Диана испытывала радость от встречи, окружающей красоты, возможно, новых перспектив собственной жизни. К тому же чопорная Англия была далеко, а бурлящий ритм солнечной Италии лишь способствовал яркому выражению чувств и жестикуляции.

В тот день на другом берегу канала случайные свидетели запомнили улыбающуюся Диану Спенсер, радующуюся мимолетной встрече со своим парикмахером.

Так что список почитателей у пансиона «Академия» внушительный.

Главный же русский гость многим уже хорошо знаком – Нобелевский лауреат по литературе, писатель и профессор Иосиф Александрович Бродский, похороненный на острове-кладбище Сан-Микеле. Он неоднократно останавливался в «Академии» и даже связал с пансионом творчество – и в его прославленной «Набережной неисцелимых», и в стихотворении «Лагуна» фигурирует название венецианского пристанища.

Три старухи с вязаньем в глубоких креслах

толкуют в холле о муках крестных;

пансион «Академия» вместе со

всей Вселенной плывет к Рождеству под рокот

телевизора; сунув гроссбух под локоть,

клерк поворачивает колесо.

Казалось бы, домашняя, а не гостиничная картина, но Бродский описал происходящую замедленную жизнь пансиона в точности. Пожилые венецианки, сами того не ведая попавшие в рифмы строф произведения, наведывались в «Академию» с рукоделием, спицами и пряжей, чтобы в своем убежище XVII века пообщаться друг с другом и связать теплые носки для любимых членов семьи и родственников.

Также место упоминается в «Набережной неисцелимых» как самый первый приезд в декабре 1972 года: «Мы высадились на пристани Accademia, попав в плен твердой топографии и соответствующего морального кодекса. После недолгих блужданий по узким переулкам меня доставили в вестибюль отдававшего монастырем пансиона… Пару минут я разглядывал мебель. Потом завалился спать».

Роскоши некогда русской виллы и ее элегантности в описании нет и следа. И оно объяснимо: номера, где останавливался поэт, находятся в дополнительном здании, что пристроили к вилле Мараведже позже. Однако писатель мог видеть две нарядные темные колонны с богато украшенными капителями в основном здании. Сейчас это зал, отведенный для завтраков.

Есть легенда, что данная пара колонн является оригинальной частью лоджии авторства знаменитого архитектора Якопо Сансовино при колокольне Сан-Марко на главной площади.

14 июля 1902 года рано утром конструкция, царственно простоявшая почти тысячелетие, неожиданно обрушилась и бесшумно осела, не повредив соседние здания. «Кампанила проявила благородство», – скажет кто-то из венецианцев, ведь чудом удалось избежать разрушений и человеческих жертв. Словно демонстрируя особое Божественное покровительство, золоченый ангел с вершины колокольни грациозно приземлился перед входом в базилику Святого евангелиста Марка. Это явно хороший знак!

Но, несмотря на отсутствие пострадавших и поддерживающие послания от Высших сил, город накрыла трагедия – Венеция потеряла свой стройный символ, доминантой тянувшийся с площади Сан-Марко в небеса. Немыслимо!

Колокольня казалась вечной, мощной, непобедимой. Она столько видела за свою историю: встречала экспедиции венецианцев, возвращавшихся издалека с триумфом и победами, светила как маяк, на расстоянии указывая путникам направление. Здесь Гёте впервые увидел море, Галилей демонстрировал свое изобретение, а колокола нараспев сообщали горожанам о разных событиях. Она родилась в знаковый для республики день – 25 апреля 912 года, в праздник святого Марка евангелиста, и тихо ушла ранним июльским утром в 1902, оставив осиротевших венецианцев перед обломками былого величия.

Обрушение знаковой постройки сильно повлияло на гостившего летом в Венеции великого импресарио Сергея Дягилева. Он всегда смотрел в будущее и прекрасно понимал вред излишней привязанности к прошлому, что может сковывать творцов. Деятель искусства оставил об июльском событии следующую запись: «Культура двадцати веков, давящая на наши плечи, мешает нам творить, и, если бы с башней Св. Марка рухнула бы вся наша милая Венеция, – мы обезумели бы от горя, но… для будущих людей было бы одним серьезным препятствием меньше».

И все же это – исторический символ Серенессимы, ее часть, плоть и кровь. Жить без нее? Об этом не могло быть и речи! Предстояло все построить с нуля – и саму кампанилу, и примыкающую лоджию. Конечно, использовать новые технологии, согласно тенденциям времени, а землю дополнительно укрепить сваями. Решение восстанавливать достопримечательность в первоначальном виде и на том же месте приняли сразу, произнеся легендарные слова, вошедшие в историю: “Сome era, dove era” («Какой была и где была»).

Новое творение, специально открытое 25 апреля, но уже в 1912 году, повторившее как брат-близнец обрушенную колокольню, озарило Венецию, как и в прежние времена. Свое место заняли лоджия, колонны, скульптуры, украшения, львы. Золотой ангел вернулся на вершину защищать своими крыльями бескрайнюю лагуну. Венеция восстановилась в своем великолепии, и траур трагедии потихоньку стал замещаться радостью от долгожданного возрождения.

Однако в городе можно встретить части старой постройки, дышащей ренессансными канонами. Утверждается, будто колонны пансиона являются историческими деталями лоджии, что после обрушения были кропотливо собраны из обломков и с любовью восстановлены.

На них до сих пор видны длинные шрамы в виде трещин на темных прожилках камня. Внешне они соответствуют тем, что красовались ранее, так что легенда о спасенных архитектурных творениях самого Сансовино вполне может являться правдивой. Знал ли об этом Бродский?

Можем лишь строить предположения. Живых свидетелей проживания писателя в гостинице немного. Директор Лучано видел Бродского несколько раз в начале своей карьеры в отеле, но общение в силу большой разницы в возрасте у них не сложилось, исключительно вежливые приветствия. Иосиф Александрович хорошо знал тогдашних владельцев «Академии» и периодически вел с ними беседы. Но пожилые венецианцы давно скончались, и поделиться воспоминаниями некому. Жизнь не стоит на месте.

Кстати, изменения затронули и сам пансион, и его структуру. Во времена Бродского в большинстве номеров отсутствовали ванные комнаты, зато были доступны общие туалеты и душевые. Нобелевскому лауреату о личном санузле оставалось лишь мечтать. Сейчас это необходимая часть инфраструктуры, поэтому номера, где останавливался писатель, как и все остальные, модернизировали.

Один из них – 45-й – как раз такой. Иосиф Александрович гостил в нем. Простая, скромная обстановка, совсем небольшой размер. Кровать, шкаф, окно, стул, стол и небольшое посвящение на стене в честь известного русского гостя. Копия портрета Иосифа, созданного его другом, художником Робертом Морганом, и короткая историческая справка.

В подобном окружении происходило сакральное для нас, его читателей, действо – взаимодействие Бродского с Венецией, взаимопроникновение друг в друга, погружение мыслей в воды лагуны и воздуха с моря в легкие. Открытие, понимание, восхищение, вдохновение, меланхолия, беззаботность, умиление, грусть – кто знает полную гамму чувств, что складывалась, как по нотам, на партитуре этой шаткой земли в душе поэта? В городе, где вода стала частью жизни, мыслей, идеологии и даже духа.

Здесь вид из окна хоть и выходит на небольшую тихую улицу, но сбоку заметен канал. А влажность круглогодично висит в воздухе, зимой особенно колко и настойчиво пытаясь проникнуть к теплому телу, несмотря на многочисленные слои одежды.

Но природные условия – лишь мелочи, не способные отвлечь от главного. Скрываясь в калле, прогуливаясь по кампо, стоя под портиками Прокураций на Сан-Марко в несезон, когда Бродский обычно приезжал в Венецию, сидя за столиками кафе под золотыми мозаиками базилики, останавливаясь на мостах и замирая перед шедеврами в музеях, писатель неизменно вел с Серениссимой диалог, не завершавшийся даже в номере пансиона «Академия» с почти спартанской обстановкой.

Так, без лишних деталей и фанфар, скромно и незаметно, но с каждым разом все неотвратимее, росло нечто всеобъемлющее и безграничное, что найдет выход на бумагу большими тиражами и путь к сердцам людей. Любовь к самому необычному городу мира, зависшему между небом и морем, – Венеции. Что, оплакивая, великодушно решила оставить нобелевского почитателя при себе после завершения его земного пути.

Безусловно, преданность и восхищение были оценены республикой, а длительное взаимодействие Человека и Города способствовало ответному чувству самой Царицы Адриатики к Иосифу Александровичу. Да-да, он все же сумел затронуть сердце великолепной дивы. Что совершенно неудивительно, ведь истинная любовь – она всегда взаимна.

4

Армянский монастырь, братья Айвазовские, Гоголь и болонская колбаса

Рожденный смертным, оставил по себе бессмертную память.

Надпись на могиле И. К. Айвазовского

Памятник Мхитару Севастийскому

Наиболее яркое впечатление на него произвел грандиозный Рим – Вечный город – место скопления русских художников, образцов античной архитектуры, истории прямо под ногами, жемчужин эпохи Возрождения в церквях, музеях и под открытым небом, созданных по велению могущественных глав Ватикана. Нарядная Флоренция порадовала холмами, башнями, дворцами, ломящимися от шедевров, идеальными пропорциями и памятью о величайших гениях Ренессанса, совершивших прорыв в мировом искусстве. Конечно, увлекал и кипящий эмоциями Неаполь с сочными южными красками и особой, широко выливающейся через край, страстной любовью к жизни.

Но несмотря на расслабляющее итальянское солнце, морские просторы и величайшую концентрацию красоты на квадратный метр, его душа искренне любила родную Феодосию, куда известный в Европе мастер – Иван Айвазовский – неизменно возвращался после самых дальних путешествий по манящим странам.

Лагунной полупризрачной Венеции с ее миражами и отражениями тоже суждено было сыграть в его жизни определенную роль и не только стать героиней пейзажей с неизменно завораживающим морем, но и местом эпохальных встреч.

Талантливый юноша из Крыма родился под счастливой звездой. Его яркий и очевидный для окружающих талант способствовал зачислению в лучшее художественное заведение страны – в Петербургскую Императорскую Академию художеств. И хотя Иван Константинович был моложе положенного для вступления возраста и не соответствовал всем требованиям, не принять во внимание его одаренность не представлялось возможным. Новый студент приступил к освоению искусства за государственный счет, а по завершении учебы получил золотую медаль и право на повышение квалификации в заветной для каждого художника мекке – в Италии.

Выпускник демонстрировал большие успехи, но особенно Ивану удавалась вода. Гладь моря, привычную с детства, он знал до мельчайших подробностей. Какой неудержимой бывает стихия во время шторма – страшной, губительной, жестокой, способной разрушить до основания и обратить все в щепки. Или нежность ласковой волны на закате, отливающей золотом и убаюкивающей своим шумом, подобно сладкой колыбельной матери. Тишина и спокойствие раннего утра и легкая голубая нега, больше похожая на мираж, когда вода и небо сливаются воедино на горизонте. Энергия и сила прибоя, лихо веселящегося, как мальчишка. Никто лучше Айвазовского не знал, как играет отражение солнца на поверхности, как прозрачна волна, что за паутинные узоры рисует пена и сколько оттенков может подарить своим созерцателям море. Он был хорошо знаком с родным Черным, теперь же предстояло увидеть иное – Средиземное. И конечно, прекрасные города Европы.

Отправляясь в bel paese в качестве пенсионера от Петербургской Академии художеств в 1840 году, молодое дарование мечтало увидеть Венецию не только ради ее истории и искусства. Серениссима сулила долгожданную радость – свидание с любимым братом, разлука с которым длилась многие годы.

Александр при рождении, сменивший имя в монашестве на Гавриила, жил в армянском монастыре на острове Святого Лазаря в лагуне с 14-летнего возраста. Там он обучался, затем принял постриг и занимался культурной, просветительской, научной работой, преподаванием, изданием местного журнала, что печатается по сей день, – «Базмавеп».

Молодой человек обладал большими способностями в лингвистике и выучил двенадцать языков, включая европейские, древнегреческий, древнееврейский и древнеармянский. Ему покорились философия, богословие, написание книг.

Монах Гавриил участвовал в создании толкового словаря армянского языка, работал над статьями и даже удостоился сана вардапета – ученого монаха, имеющего право проповедовать и заниматься наставлением.

Многогранные литературные и научные таланты Айвазовского-старшего хоть и поражают воображение, но находятся в тени гениальности младшего брата – Ивана, умевшего посредством искусства сделать невероятное: передать море глубокой, манящей, могучей, живой стихией, играющей бесконечными переливами под светом луны и солнца.

Конечно, по приезде в Венецию живописец первым делом воссоединился со старшим братом. Для этого художнику следовало отправиться в тихий и ухоженный монастырь Сан-Ладзаро-дельи-Армени – священное место для представителей армянского народа в Светлейшей. К нему этнически относились и братья Айвазовские. Кстати, именно в Венеции они решают, что их фамилия – Гайвазовский – теперь будет писаться без первой буквы «г». На русском она будет звучать как Айвазовский, на армянском – Айвазян.

На протяжении всей жизни Иван Константинович помнил о корнях и своем происхождении. Он встречался с представителями армянских общин, помогал школам, храмам, жертвуя крупные суммы на их развитие. Ни одна боль этого народа не проходила мимо живописца. Используя собственные средства, связи и авторитет, он делал все возможное для улучшения жизни его собратьев. Впрочем, широта души Айвазовского не знала границ. Меценатство распространялось и на другие национальности: Иван дарил картины греческим, турецким, русским, православным палестинским сообществам, отдавал полотна на благотворительный аукцион в пользу голодающих, участвовал в жизни молодых живописцев, оказывал финансовую поддержку учащимся петербургской Академии художеств и возвел художественную школу в Феодосии.

Он чувствовал себя частью русского общества и культуры, являясь «художником-патриотом, изучившим свою родину не одною кистью»[13], а также неоднократно подчеркивал словами и делами верность народу Армении, особенно болезненно переживая период его массовых убийств в 1894–1896 годах. Поэтому Венеция – место, где сложился оазис родной для него культуры, – превратилась в особенно важный пункт путешествий по миру. Сан-Ладзаро-дельи-Армени – его питательная связь с истоками. Как же появилась сия обитель на карте Светлейшей?

Опустевший остров в лагуне до начала XVIII века оставался покинутым. Но в 1717 году земля была передана армянской общине во главе с Мхитаром Севастийским с разрешением возвести монастырь и проводить службы согласно их обряду. Мхитаристы, как именовали себя братья, восстановили существовавшую ранее церковь, адаптировав ее под свои нужды, построили монастырь, разбили сады и огороды и даже увеличили в несколько раз поверхность предоставленной им в пользование суши.

Но главное занятие конгрегации, что утвердил еще сам Мхитар (что имел тот же сан вардапета, что и Гавриил Айвазовский), – несение духовности, веры и культуры сынам Армении и всему миру. Оно подразумевало просветительскую деятельность, переводы знаковых произведений на армянский язык и не только, книгопечатание, создание крупной библиотеки с редчайшими изданиями и манускриптами.

Сам основатель внес неоценимый по значимости вклад в праведное дело. Опубликовал разные книги, включая катехизис, сборник молитв, Библию, грамматику, первый словарь армянского языка. Библиотека обогатилась образцами времен Средневековья и Возрождения, классическими авторами, рукописями, которым перевалило за 10 веков. Благодаря монахам создавались первые географические карты на армянском языке, материалы об искусстве, философии и теологии. Остров Святого Лазаря – до сих пор важнейший центр армянской культуры в мире, а его библиотека является третьей по количеству собранных изданий и считается настоящим кладом для изыскателей.

К слову, подобная работа и ориентация на культуру сослужили монахам хорошую службу – спасли их от указов Наполеона Бонапарта, что одним росчерком пера завершал работу религиозных объединений на подвластных ему территориях. Деятельность Сан-Ладзаро была расценена как научное сообщество с соответствующими трудами, поэтому монастырю позволили продолжать свои исследования. Не иначе как в этом проявилось заступничество Высших сил и самого основателя – Мхитара Севастийского.

Иван Константинович, пребывание которого в Венеции длилось месяцы, неоднократно посещал остров Святого Лазаря. Тишина, спокойствие, уединенность, возможность погрузиться в свои мысли, приобщение к достоянию своего народа способствовали обретению им новых творческих идей и вдохновения.

Интересовал живописца и знаменитый английский гость общины мхитаристов – лорд Байрон, что почти ежедневно в течение трех месяцев за несколько десятилетий до Айвазовского ступал на островную землю для изучения армянского языка.

«Прибыв в Венецию в 1816 году, я нашел, что ум мой был в таком состоянии, которое требовало занятий, и притом такого рода, чтобы они только немного простора давали воображению и представляли известные трудности для занимающегося. В это время на меня, как, вероятно, и на всех других путешественников, произвела большое впечатление община Св. Лазаря, которая, кажется, соединяет в себе все преимущества монастырского учреждения, не обладая ни одним из его пороков. Чистота, комфорт, кротость, непритворное благочестие, таланты и добродетели братьев ордена способны внушить светскому человеку убеждение, что существует другой, лучший мир даже в этой жизни», – писал Байрон в предисловии к учебнику по армяно-английской грамматике.

Конечно, Айвазовский видел зал, посвященный Байрону, и портрет английского поэта, что и сейчас украшает помещение. Возможно, знал о любимом месте в саду, что условно называется «холмом лорда Байрона», под тенью оливковых деревьев. Тогда неудивительно появление литератора на одной из картин Ивана Константиновича – «Посещение Байроном мхитаристов на острове Св. Лазаря», что хранится в Национальной галерее Армении. Однако копия полотна украшает и коллекцию Музея армянской конгрегации мхитаристов в Венеции – уж очень хотелось братьям иметь у себя работы, связанные с их монастырем.

В виде копии здесь есть и «Отцы-мхитаристы на острове Св. Лазаря», что была создана в Венеции в 1843 году. Прекрасный панорамный вид на Царицу Адриатики в закатном мягком желто-оранжевом свете сразу настраивает на гармонию и отрешенность. Виднеются очертания знакомых пейзажей с церквями и колокольнями, горная гряда, таящая вдали, вычерченный одинокий силуэт темной гондолы, задумчивые лица монахов и красная, лежащая на парапете книга – символ учености и просвещения, ставших главным делом армянской обители в лагуне. Тут изображены и реальные исторические личности – вероятно, Авгерян, что давал Байрону уроки армянского языка, и брат художника – тот самый Гавриил, с которым они были очень близки.

Предположительно, именно он подсказал Айвазовскому идею картины, что произвела в Италии настоящий фурор, – «Хаос. Сотворение мира» – на волнующую библейскую тему, где традиционно для художника в центре внимания фигурирует вода.

Иван опирался на цитату Священной Книги: «Земля же была безвидна и пуста, и тьма над бездною, и Дух Божий носился над водой» (Быт. 1:2). На полотне он эмоционально и почти дословно изобразил описанное, словно приоткрывая дверь в тот самый момент, когда Всевышний породил планету. Мощная, главенствующая, неукротимая стихия воды, контрастные облака, тень и непременный на каждой картине живописца свет – как символ надежды и настоящего большого начала. Над всем – сияющий силуэт Господа, с силой и любовью укрощающий могучий и не подвластный никому ранее хаос.

«Сотворение мира» показали на выставке в Риме уже в конце 1840 года, когда талантливый выпускник из Российской империи только приехал в Италию на стажировку. Полотно вызвало море восторгов и волны обсуждений. Имя Айвазовского звучало у всех на устах. Слух о триумфе молодого пейзажиста дошел до самого Ватикана, глава которого – папа Григорий XVI – выразил желание приобрести обсуждаемый и беспрецедентный по популярности «Хаос». Айвазовский же, узнав о намерении Его Святейшества, решил подарить картину понтифику. Подобное решение, демонстрирующее не только талант, но и человечность, еще больше возвеличило художника в глазах общества.

Емко описал происходящие тогда события Николай Васильевич Гоголь: «Пришел ты, маленький человек, с берегов далекой Невы в Рим и сразу поднял ”Хаос» в Ватикане”[14]. К слову, знакомство художника с известным писателем произошло также в мистической Венеции и имело важность для обоих – повелители кисти и пера стали добрыми знакомыми.

Об их первой встрече в Царице Адриатики сложился своеобразный анекдот:

– Кто это такой? – спросил Айвазовский у Панаева.

– Это Гоголь! – ответил шепотом Панаев.

– А вы Айвазовский? – спросил Гоголь, услышавший их шепот, и, подойдя к молодому художнику, начал крепко пожимать ему руку.

– Знаете, Иван Константинович, – обратился Панаев к Айвазовскому: – Ведь Гоголь ваш горячий поклонник… Когда он любуется вашими картинами, он буквально захлебывается от восторга.

– Немудрено, брат, захлебнуться, когда он дает в своих картинах такую чудесную воду, – ответил Гоголь, хлопнув дружески по плечу ладонью сконфузившегося от такой похвалы художника[15].

Смущение юноши неудивительно – Николай Васильевич к тому моменту уже прославился своим «Ревизором» и вынашивал идею главнейшего произведения – «Мертвых душ».

Впрочем, это вряд ли влияло на закрытость характера, о которой Айвазовский упомянул в своих записях, рисуя облик нового знакомого: «Если бы я был портретистом, я написал бы в ту пору портрет Гоголя. Низенький, сухощавый, с весьма длинным заостренным носом, с прядями белокурых волос, часто падавшими на маленькие прищуренные глазки, Гоголь выкупал эту неприглядную внешность своею любезностью, неистощимою веселостью и проблесками своего чудного юмора, которым искрилась его беседа в приятельском кругу. Появление нового незнакомого лица мгновенно набрасывало тень на сияющее добротою и озаренное улыбкой лицо Гоголя: он умолкал, хмурился, как-то уходил сам в себя. Эту странную черту характера замечали в нем все его близкие знакомые. Со мною, однако же, он довольно скоро сошелся, и я не раз наслаждался его милой беседой»[16].

Знаковая встреча в Венеции переросла в дружбу, что растянется на годы. Ну а пока, в Италии, они путешествовали, говорили об искусстве, вдохновлялись прекрасными местами, в изобилии раскиданными от северных величественных Альп до горячего, утопающего в аромате лимонов и жасмина юга. В римской «келье» Гоголя, как он называл свою обитель в Вечном городе, Айвазовский считался дорогим гостем. Там сложился отдельный от прочих русских художников кружок, где главенствовали рассуждения о культуре, дружеская атмосфера, искренность.

Успех «Хаоса» в Риме, внимание Ватикана и итальянской публики творцы тоже отмечали вместе. Во время «обмывания» золотой медали, полученной в качестве благодарности от понтифика за подаренный «Хаос. Сотворение мира», Гоголь даже обронил фразу, что попадет в журналы того времени: «И что обиднее всего <…>, мне бы в шею за это дали, а Ване Айвазовскому дали золотую медаль»[17].

Но Айвазовскому действительно к тому моменту уже можно было многое. Европейская слава молодого художника росла день ото дня, от выставки к выставке. Каждая картина, вышедшая из-под его кисти, – восторг, ценность, заполучить которую становилось делом чести. Аристократия, богема, высшие круги превозносили Ивана Константиновича на пьедестал, но, несмотря на все заслуженные дифирамбы, награды и заслуги, Айвазовский оставался скромным и преданным искусству человеком. Громкий успех, сопутствовавший с юности, не смог вскружить голову простому жителю Феодосии.

Особенно радовались за него присутствовавшие рядом на выставках соотечественники. «С каким восторгом говорили мы это «нашего» в Риме, с какой гордостью смотрели мы на слово «Russo» (русский. – Прим. авт.), написанное на карточке под его картинами», – вспоминает Ф. В. Чижов – промышленник, знакомый Николая Гоголя и Александра Иванова [18].

Популярность и «модность» мариниста из Российской империи повышали ценность его произведений. В этом смысле Армянский монастырь Святого Лазаря в Венеции является обладателем огромного богатства – более 10 оригинальных работ Ивана Константиновича, подаренных им обители в разные годы. Изображенная на полотнах география многообразна – Венеция, Арарат, Неаполь, юг Италии и даже заморская Ниагара.

Но главное сокровище пришло в их руки относительно недавно – в начале XX века мхитаристы получили бесценный дар из Ватикана – тот самый «Хаос», что всполошил итальянские художественные круги и понравился папе Григорию XVI. Сейчас эта работа располагается в центре экспозиции, где представлены все имеющиеся картины Айвазовского. Ими можно полюбоваться во время экскурсии по монастырю.

Творчество неизменно сопровождало мариниста в Венеции, но иногда случались и курьезные случаи. В Серениссиме состоялась весьма необычная сделка – Иван познакомился с одним маркизом, сразу же обратившим внимание на холсты с морскими видами. Что неудивительно: творца, превосходившего Айвазовского в их изображении, попросту не существовало. Восхищение и похвала не заставили себя долго ждать. Помимо отзывов, услышал Иван Константинович и о большой любви брата своего собеседника к живописи. Мужчина при этом занимался производством колбасных изделий в знаменитой своей гастрономией Болонье, где мортаделла и прошутто – не только часть культурного кода, но и настоящая ежедневная «религия» во время обеда и ужина.

Маркиз неожиданно предложил в качестве оплаты за полотно продукцию завода брата в надежде, что знаменитый художник примет столь смелое предложение. Айвазовский, успевший за время пребывания в Италии полюбить «ветчину, колбасы и сосиски, особенно болонского произведения»[19], дал свое согласие и принялся за дело. Отличаясь быстротой работы, он в тот же день создал картину, что в скором времени отправилась в Болонью. Вкусивший прелести местных деликатесов, художник взамен получил посылку с образцами мясного искусства Италии, качеством и вкусом которых остался очень доволен.

Подобный редкий «натуральный обмен» в его практике заслуживает упоминания. Ведь помимо «колбасного короля» из Болоньи заказчиками картин Айвазовского считаются император Российской империи, султан из Константинополя, король Неаполя, герцоги, знать со всего света, члены русской императорской фамилии. В течение жизни живописец получил множество званий, свидетельствующих о роли в обществе: статус профессора, академика, – был пожалован орденами: Святой Анны, Владимира, Александра Невского, Станислава, французского Почетного Легиона, Спасителя из Греции, Меджедия, Османье от турецкого султана. Числился членом европейских академий: Флорентийской, Амстердамской, Штутгартской. Стал почетным гражданином города Феодосии за посильное участие и помощь в его жизни. В честь земляка приняли решение назвать там улицу, гору, бульвар, фонтан. Оставить имя Ивана Константиновича в истории для Феодосии – дело чести, уважения и благодарности, ведь он заботился о появлении библиотеки, железной дороги, картинной галереи, художественной школы. А также выступал за расширение местного порта, занимался археологией, исследуя курганы, и даже находил весьма ценные старинные вещицы. На свои средства построил не сохранившийся ныне музей древности, а когда возникли проблемы с питьевой водой, по личному волеизъявлению, заботясь о горожанах, организовал водопровод от источника в своем загородном имении до Феодосии. Имя художника было широко известно как в России, так и за ее пределами.

Выставки работ Айвазовского проходили в Париже, Риме, Лондоне, Неаполе, Амстердаме, Берлине и Венеции. К итальянским местам особенно привязалась его душа. В конце жизни творец надеялся совершить путешествие в bel paese, но мечта осталась лишь мечтой.

Брат Гавриил же покинул орден мхитаристов, остров Святого Лазаря и Серениссиму, чтобы посвятить всего себя служению Армянской апостольской церкви в родном Крыму. Сильная, глубокая связь братьев Айвазовских с Венецией завершилась с окончанием их земного пути. Но в Венецианской лагуне мхитаристы до сих пор помнят своих соплеменников и воздают должное их вкладу в искусство, культуру и науку.

Конечно, след Айвазовских остался. Журнал «Базмавеп», созданный Гавриилом, продолжает свое существование, погружая читателей в различные интеллектуальные темы. А об Иване вспомнишь, хоть и не сразу, попав в стены монастыря. Для этого придется подняться по широкой лестнице с ковкой, названной в честь Мхитара, пройти старинные залы, любуясь росписями и многочисленными полотнами (в том числе знаменитых Джованни Баттиста Тьеполо, Якопо Пальма Джоване и Себастьяно Риччи), темной мебелью, большими книжными шкафами почти до самого потолка, где в ряд выстроились огромные экземпляры с позолоченными буквами на торцах и потертыми временем обложками. Окинуть взглядом богатейшее собрание библиотеки с цветными миниатюрами и книгами на разных языках, насладиться прекрасной, представленной во всем блеске коллекцией, собранной за три столетия.

Холодный мраморный пол с типичной венецианской мозаикой и скрип ступеней не раз напомнят о почтенном возрасте обители и ее прославленных гостях.

После зала Байрона с прекрасно сохранившейся египетской мумией, церкви с цветными витражами, бархатным занавесом и голубыми стенами, комнат с глобусами, музея с артефактами, созданными до Рождества Христова, и галереи с развешенными картинами армянских живописцев, среди которых заметны Сарьян и Параджанов, посетитель неизменно попадает в зал с полотнами Ивана Константиновича Айвазовского.

Где на него неожиданно, словно мощный водопад, первым делом обрушивается расположенный в центре «Хаос» – тот самый, из Ватикана, что подарил талантливому юноше из Феодосии мировую, не меркнущую в веках славу, сохранившую его имя и в летописи Российской империи, и в сердце каждого армянина.

5

Отель «Лондра», Чайковский, «Четвертая симфония» и кража века

Жизнь имеет только тогда прелесть, когда состоит из чередования радостей и горя, из борьбы добра со злом, из света и тени, словом – из разнообразия в единстве.

П. И. Чайковский

Партитура Четвертой симфонии и вид из отеля Лондра

Пересекая просторную площадь Святого Марка, затем неизменно попадая на Пьяццетту, огибая колкий Дворец дожей и пробегая Соломенный мост, с которого туристы обычно любуются более знаменитым – мостом Вздохов, вы ступаете на Riva degli Schiavoni – Славянскую набережную.

Ее название напоминает о мореходах из Далмации и невольничьем рынке, где среди рабов разных национальностей на продажу выставлялись в том числе и славяне. Многие из несчастных попадали на территорию современной Италии именно через венецианские ворота, широко распахнутые к загадочному и прельщающему Востоку. Вероятнее всего, так произошло и с матерью Леонардо да Винчи – Катериной, тайну происхождения которой недавно раскрыли благодаря ученому Карло Вечче и архивному документу из Флоренции, говорящему о ее освобождении.

Оказывается, девушка происходила родом из Черкесии, а попав в рабство, могла совершить долгий путь по Черному морю до Константинополя и пристать к берегу в Республике Святого Марка. Далее судьба направила ее в гордящуюся своим искусством Флоренцию на судьбоносную встречу с нотариусом Пьеро да Винчи. Вместе они дали жизнь своему первенцу – Леонардо, но сразу после его появления на свет пути пары разошлись.

Riva degli Schiavoni в свое время, вероятно, произвела впечатление на юную родительницу будущего ренессансного гения, что потом реформирует многие сферы искусства и станет одним из самых талантливых и загадочных деятелей славной эпохи Возрождения.

Конечно, с того момента набережная изменилась. Широкая, удобная для променадов и любования окрестностями, она прозаично начинается прямо от бывших тюрем, соседствовавших с главным палаццо правителя, и устремляется на сотни метров до Ка'ди Дио, названного в честь – ни много ни мало – божественного дома, где располагалась церковь и больница. Шумной толпе, гуляющей по мостовой в дневные часы, будет предложено множество незаметных деталей из повседневной жизни, способных погрузить в умиротворяющую и мечтательную венецианскую действительность.

Бесчисленные деревянные сваи, частоколом растущие из воды, привязанные к ним беспокойно подскакивающие гондолы, темно-зеленые фонари с розовыми стеклами, балюстрада, в некоторых местах обрывающаяся, чтобы открыть доступ к каменным ступеням с заросшими водорослями, пускающимися в танец от накатывания кружевных волн, – все это будет неизменно увлекать по мере неспешной ходьбы.

Размеренность прогулке придают и виды.

С одной стороны, приковывающая взгляды ренессансная Сан-Джорджо-Маджоре – базилика, которую создал великий архитектор Андреа Палладио на одноименном острове, с другой – тянется череда дворцов с острыми арками, выкрашенными фасадами и золотыми буквами в названиях гостиниц.

А когда вы дойдете до монумента первому королю Италии – Виктору Эммануилу II с косматыми львами на пьедестале, перед вами возникнет одна из них – белоснежный и элегантный отель Londra Palаce, принимавший у себя настоящих мировых легенд.

Об одной из них вы догадаетесь, даже не заходя внутрь и не открывая книги по истории. Мемориальная доска, закрепленная на фасаде, проинформирует на итальянском языке, что «Великий русский композитор Петр Ильич Чайковский проживал со 2 по 16 декабря 1877 года в этом отеле и здесь сочинял “Четвертую симфонию”».

– Это вполне официальная вещь, – уверяет меня генеральный менеджер «Лондры» Ален Булло. – Более того, установка доски прошла сложный процесс согласований, ведь в Венеции все, что касается внешнего вида и размещения на палаццо, – череда договоров и авторизаций. В данном случае ее появление оговорено и с русским посольством, и с мэрией города. Конечно, таким великим гостем мы очень гордимся, а его отношения с Венецией – целая история.

Впрочем, не менее любопытна история и самого Алена, а точнее, встречи его родителей. Французское имя выбрано мамой – парижанкой из хорошей семьи, которую, несмотря на отсутствие желания, в подростковом возрасте на лето привезли в Венецию. Остановились французы в Londra Palace, где в те годы подрабатывал юный венецианец из бедной семьи. Его отец, дабы прокормить всех домочадцев, занимался стеклом, плавал на рыбный промысел, делал некую работу в отеле, куда потом привлек и сына. Именно там состоялась встреча – молодого, но уже работающего венецианца и богемной парижанки, что была моложе на четыре года. Достаточно было одного взгляда, чтобы вспыхнула искра симпатии и разгорелся пылающий огонь страсти. Пару закружил водоворот чувств. Они оставляли друг другу записки в разных местах, словно герои романтичной мелодрамы, и наслаждались нежданной влюбленностью, великодушно подаренной Венецией. Через несколько лет итальянец и француженка решили пожениться.

– Мама в восемнадцатилетнем возрасте, когда приняла предложение руки и сердца от папы, еще не считалась совершеннолетней. Тогда оно достигалось в 21 год, – поясняет Ален, – и ей требовалось разрешение для подобного серьезного шага. Конечно, она его получила и переехала.

Интересно и то, что французским именем я мог пользоваться далеко не всегда. Еще в фашистское время были под запретом иностранные имена. Так вот, меня, новорожденного, не могли зарегистрировать как Алена. Отец, занимавшийся этим, пока мама оставалась после родов в больнице, решил записать сына как Лино. И хотя все звали меня Ален, но в официальных документах я числился Лино. Так продолжалось до 1974 года. Тогда делался запрос президенту республики с просьбой сменить имя. И вот уже почти 50 лет как я Ален всегда и во всем.

К слову, запрет на все иностранные имена коснулся не только людей, но и заведений, в том числе отель «Лондра», ведь до этого название было французским – Londres Beau Rivage. История отсылает к 1853 году, когда появилось первое здание (сейчас оно справа, если смотреть на главный вход), а через некоторое время и второе (современная левая часть). Оба пансиона принимали гостей, имели некоторые отличия во внешнем облике и, конечно, носили разные названия. Один – Angleterre et Pension, второй – Hotel Beau Rivage.

Начало XX века ознаменовалось их объединением: сформировалась центральная постройка, что сделала одним пространством оба здания. Трансформировалось и название. Вместо Angleterre появился Londres, к которому присоединили уже имевшееся Beau Rivage. Через несколько десятилетий под давлением фашистского режима пришлось адаптироваться под итальянский язык и стать Albergo Bella Riva, а затем просто Londra Palace.

Этот отель в конце XIX века имел честь принимать у себя Петра Ильича Чайковского, который, возможно, был его гостем дважды. Во всяком случае, так предполагают сотрудники гостиницы, где прошел знаковый период жизни композитора.

Петр Ильич относился к Венеции весьма неоднозначно: выдающемуся музыканту потребовались годы, чтобы проникнуться чувствами к волшебному городу на воде. Это время не назовешь простым – их роман то скатывался к ненависти и отчуждению, то взлетал на вершину гармонии и томной влюбленности.

Как все началось? Первая мимолетная встреча состоялась в 1872 году, затем через пару лет последовала следующая. Тогда маэстро в письме брату поделился противоречивыми впечатлениями от Серениссимы. Он жаловался на холод, лабиринт улиц, путаницу, вонь, грязь, мрачность, запущенность и отсутствие жизни.

Петр Ильич отмечал при этом величие дворцов, Большого канала и особенно выделял Палаццо дожей – дворец главного правителя Венеции. Тут он не скупился на комплименты, называя здание «верхом красоты и интересности», и уверял, что не только обошел его «вдоль и поперек», но и посетил несколько городских церквей с шедеврами Тициана, Тинторетто и Кановы. Вердикт, однако, неутешителен – композитор признался, что если бы ему пришлось задержаться на неделю среди каналов, то он удавился бы с отчаяния.

Тем не менее Дворец дожей особым образом отпечатался в биографии Чайковского. Это историческое здание – архитектурная жемчужина площади, резиденция правителей республики, где располагались Сенат, Верховный суд, различные ведомства и даже мрачные тюрьмы. Они ютились под свинцовой крышей, что летом нагревалась до невыносимо жгучих температур, и в подземельях. Там, при высоком приливе, под ногами приговореных к мучениям равнодушно хлюпала вода. Необъятные залы с огромными медальонами и полотнами величайших мастеров живописи – Тициана, Веронезе и Тинторетто, – блестящее сусальное золото, драгоценный мрамор, лестница гигантов, высокие, словно для великанов, дверные порталы, колонны с отделкой и арочные резные окна соседствуют с львиными пастями, куда складывались доносы, не сулившие лицам, в них указанным, ничего хорошего.

Именно оттуда – из самого великолепного и триумфального венецианского палаццо – Чайковский без спроса взял старинную книгу.

Проще говоря, совершил кражу. О «преступлении» Петра Ильича рассказывал художник-архитектор Илья Бондаренко, что описал в начале XX века обстановку в доме композитора в подмосковном Клину: «Мимо столовой, канцелярии и комнаты Жегина ведет деревянная узкая лестница наверх, и мы заходим в комнаты Петра Ильича. Зал, обставленный простой безыскусной мебелью, обитой красным штофом <…>. У окна большой письменный стол с записками, мундштуками и начатой пачкой папирос – все оставалось, как уехал в последний раз в своей жизни Чайковский в Петербург. Диван за письменным столом, шкафчик с нотами, поставленными лично Чайковским. Здесь, в переплетах красного сафьяна любимый автор – Моцарт, полный <…>, в углу шкаф с книгами П. И. Среди них интересно брать книгу с отметками на полях рукой П. И. Между прочим, весь томик ”Этики” Спинозы испещрен заметками. Поэты, беллетристы любимые, исторические романы. Неожиданно среди разных книг находишь маленький, старинный томик латинского издания XVII века Вергилия <…> с неожиданной подписью П. И. Чайковского: ”Эту книгу из Дворца дожей в Венеции украл титулярный советник и профессор Московской консерватории Петр Чайковский”»[20].

Таким образом, великий композитор не только совершил кражу, но и оставил личное признание на объекте своего преступления. Эмоциональный, чувствительный и вечно колеблющийся музыкант при этом ценил шутки и розыгрыши, особенно в молодости. Подобное поведение приоткрывает еще одну грань его разноплановой талантливой личности, не чуждой ничему человеческому.

Конечно, лагунная история получила свое продолжение. После неудачной женитьбы, находясь в душевных переживаниях с постоянно напряженными нервами, Чайковский, в надежде быть подальше от успевшей надоесть за несколько недель совместной жизни супруги, спешно уезжает за границу в поисках покоя. Венеция снова появляется на пути, знаменуя собой определенный этап в том, что являлось для него главным, – в творчестве.

В конце ноября 1877 года, в его третий приезд в Серениссиму, впечатление музыканта от города меняется. Кажется, вот уже забрезжила любовь, восхищение, очарование Республикой Святого Марка. Петр Ильич пишет покровительнице, спонсору и другу – Надежде Филаретовне фон Мекк: «Несколько дней, проведенных мною в Венеции, очень были для меня благотворны <…>. Я полюбил Венецию, я даже начинаю влюбляться в эту красавицу и решился, проводивши брата, вернуться сюда <…>. Я даже нанял себе очень милое помещение на Riva degli Schiavoni в Hotel Beau Rivage. Вчера и сегодня я много бегал по городу, ища подходящее помещение. <…> Из массы этих квартир я не знал, на какую мне решиться, как вдруг сегодня зашел в Hotel Beau Rivage, который показался мне скромным, чистеньким и где я нашел совершенно подходящие две комнаты, правда, в четвертом этаже, но с прелестным видом на лагуну, остров S. Giorgio, Lido и т. д.»[21].

Итак, ненадолго отлучившись в Вену, композитор затем снова вернулся в Венецию, где планировал пробыть месяц. Но в городе, который, как казалось, начал радостно играть новыми красками, обещая благополучное развитие их отношений, снова сквозило привычное раздражение и разочарование: «Венеция, которая казалась мне так симпатична, пока я был с ним (с братом. – Прим. авт.), сегодня произвела на меня впечатление чего-то мрачного, пустынного, могильно-скучного. То, что я теперь испытываю, трудно передать словами. Это ужасно!»[22]

При этом гениальный композитор понимал всю прелесть своего положения, подаренные возможности и уникальность города за окнами его отеля: «Я стыжусь потому, что человек моих лет, имеющий возможность жить в волшебной Венеции, работать, видеть ежедневно чудные произведения искусства, словом, пользоваться тем, что составляет мечту любого европейца, прикованного к месту своей деятельности, не должен был бы, кажется, падать духом так часто»[23].

Переживая острый душевный кризис, вызванный и женитьбой, и разлукой с близкими, он отчаянно искал спасение в творчестве. Петр Ильич взялся за инструментовку своей оперы «Евгений Онегин» и написал знаменитую «Четвертую симфонию», посвятив произведение благодетельнице и другу – Надежде фон Мекк – состоятельной меценатке, вдове железнодорожного магната Карла фон Мекка, с которой они вели активную переписку в течение долгих лет с одной особенностью: по взаимной договоренности и согласию не встречаться ни при каких условиях.

Из Венеции он писал «лучшему другу», как именовал даму в своих письмах, о процессе: «Я не только усиленно занимаюсь над инструментовкой нашей симфонии, но поглощен этой работой. Никогда еще никакое из прежних оркестровых моих сочинений не стоило мне столько труда, но и никогда еще я с такой любовью не относился к какой-либо своей вещи. Сначала я писал больше ради того, что нужно же, наконец, окончить симфонию, как бы трудно ни было. Но мало-помалу мной овладело увлечение, и теперь мне трудно оторваться от работы. <…> может быть, я ошибаюсь, но мне кажется, что эта симфония недюжинная вещь, что она лучшее из всего, что я до сих пор сделал»[24].

Предчувствие не обмануло – «Четвертая симфония» действительно станет легендарной. Впрочем, патетическое настроение и творческий подъем часто сталкивались с бытовыми трудностями, что застали его в отеле на Riva degli Schiavoni. На них Чайковский не упустил возможности пожаловаться Надежде Филаретовне, на чьи средства, регулярно выделяемые композитору, он совершал «спасительное» путешествие в Европу для излечения нервов и успокоения: «Я очень равнодушно переношу разные маленькие неприятности, которые мне устраивает хозяин отеля. Во-первых, он отдал мне внаем две маленькие комнатки в четвертом этаже, когда оказывается, что за ту же цену живут другие ниже. Во-вторых, на том основании, что я приехал 14-го, а хотел приехать 12-го, он заставил меня заплатить полный пансион за 12-е и 13-е число. В-третьих, в счету сегодня оказались разные неожиданные надбавки; в‐четвертых, кормит очень плохо; в‐пятых, за дрова берет ужасно дорого и т. д. и т. п. Словом, отель оказался очень скверным, но переезжать я уже не буду»[25].

Имея финансовую возможность сменить место пребывания, композитор тем не менее этого не делал, хотя в холодный сезон отели стояли фактически пустые. Перед выездом он делился в письме брату, что он и его слуга Алеша – последние обитатели гостиницы и после них никого не останется. Недовольство композитора в тот тяжелый эмоциональный период касалось всего, он с легкостью находил недостатки даже в радовавших раннее вещах. Жаловался на Флоренцию, Рим, Швейцарию, Венецию, Сан-Ремо… Впрочем, в письме брату композитор менее категоричен и капризен относительно венецианского пристанища.

Петр Ильич отметил удачный выбор места и хороший вид, поделился, что целый день в комнате солнечно, но утверждал, будто не хватает его любимой тишины, так способствующей работе, – звуки доносятся даже ночью. Хотя счастливые моменты все же случались – на Рождество музыкант получил настоящий подарок: «Тишина безусловная до такой степени, что слышно, как лампа горит»[26].

Кухня Beau Rivage продолжала его огорчать, в то время как слуга Алеша уплетал поданные итальянские блюда с аппетитом. Хозяин же причитал: «Господи, что бы я дал за тарелку щей, пирог, биток, огурчик русский!»[27]

При этом расположение отеля сыграло благотворную роль, а шум не всегда раздражал – временами он оказывался весьма полезным, донося до уха вдохновляющие ноты.

К гостинице периодически подходил уличный музыкант с девочкой, и исполняемая ею композиция, что Чайковский слышал через свои окна, очень ему понравилась.

Уже покинув Венецию, Петр Ильич признался в письме фон Мекк, что вывез с собой из города на воде «очень милую песенку»[28]. Вполне возможно, услышанный мотив отразился в произведениях Чайковского, став своеобразным венецианским музыкальным вдохновением.

Известен нам и распорядок дня композитора, им он подробно поделился в письме брату Анатолию. Итак: «Встаю в обычное время, т. е. в 8 часов. Пью чай. Занимаюсь. В 11 часов спускаемся с Алешей в особую комнатку, где подается завтрак из двух блюд с десертом. Потом ходим гулять с Алешей, разумеется, больше всего по площади. В 1 ½ возвращаюсь домой и опять работаю до самого обеда. В 5 часов опять спускаемся и обедаем. Обед состоит из супа, рыбы, двух viands, legumes, жаркого, пирожного и десерта. Все это скверно, невкусно, тяжело и иногда даже вонюче. После обеда я гуляю один очень долго. Возвращаюсь около 8 часов, и пьем чай. Я пишу письма (с большим трудом), читаю газету «L’Italie» или «Пенденниса». Алеша ложится в 10, я гораздо позже; 3-го дня лег в 2 часа ночи. Мне сделалось грустно, я выпил коньяку, повеселел…» [29]

Стоит выделить еще одно неочевидное и очень милое занятие композитора – он ежедневно кормил голубей, что стали для многих устойчивым символом Венеции и ее главной площади. По легенде, трепетное отношение к птицам установилось после кровопролитного взятия Константинополя дожем-стариком Энрико Дандоло. Новость о победе он передал в родную республику как раз через голубя. По другой версии, птицы – прямые потомки исторической стаи тех пернатых, полет которых привел сбегающих от опасности переселенцев с материка на неустойчивые земли лагуны.

Кормление крылатых обитателей на Сан-Марко может восходить и к другой старинной традиции, приуроченной к Пальмовому воскресению (в России оно называется «вербное»), когда на площади выпускали птиц на свободу. Как бы то ни было, Чайковский ежедневно поддерживал давний ритуал, при этом научился делать это так, что птицы обсаживали музыкальное светило с ног до головы, иногда затевая драку прямо на его руках.

Во время частых прогулок Чайковский посещал православную греческую церковь Святого Георгия и изучил знаменитый своими пляжами остров Лидо, правда, с небольшими происшествиями: «После завтрака мы ездили в Лидо, пили кофе в том же ресторане на берегу моря и долго собирали раковины. Алеша с таким наслаждением и увлечением предавался этому занятию (он набрал чуть ли не целый пуд), что и мне было весело. Возвращение назад было сопряжено с приключениями. Внезапно напал такой туман, что в двух шагах буквально ничего не было видно; вследствие этого мы вышли из фарватера, сбились, чуть не наехали на барку, останавливались, садились на мель и т. д., словом, вместо получаса ехали больше часа»[30].

И хотя нервы постепенно приходили в состояние покоя, творчество шло по нарастающей, погода радовала, а приятных моментов возникало все больше, неприятие Венеции, несмотря на робко озвученную ранее симпатию, продолжало доминировать. Серениссима была противна композитору, он многое не принимал, однако пришел к выводу, что, возможно, местная тишина (хоть иногда он ворчал на шум с набережной) и отсутствие развлечений весьма способствовали его продуктивной работе, хорошему сну и медленному обретению столь драгоценного душевного мира.

Запланированный месяц в лагуне пришлось прервать и переместиться в другой регион в связи с приездом в Италию младшего брата – Модеста Чайковского вместе с глухонемым воспитанником Колей Конради. Родители ребенка потребовали для путешествия климат, более подходящий болезненному состоянию мальчика. Таким образом, выбор был сделан в пользу Сан-Ремо. Из Венеции в сторону лигурийского берега для встречи с близким человеком Петр Ильич уезжал, как тогда казалось, без всяких сожалений.

Однако, остановившись по пути в бурлящем Милане, он, уже через несколько часов после разлуки, возвращался мыслями в Серениссиму, неожиданно переоценивая свое пребывание в ней. Размышлениями он делился с благотворительницей: «Сегодня утром я покинул Венецию. Нельзя сказать, чтоб город этот отличался веселым характером. Наоборот, общее впечатление, оставляемое им, какое-то меланхолическое. Это руины. Когда едешь по Большому каналу и смотришь на устаревшие дворцы, где некогда было столько блеску и шуму, а теперь или пустота, или гостиница, и притом пустая, как все венецианские гостиницы в это время года, делается грустно и жалко блестящего прошлого, от которого остались только гондолы той же формы. <…> Только теперь, приехавши после двухнедельного пребывания в Венеции в шумный и оживленный Милан, я почувствовал несравненную оригинальность Венеции <…> Венеция оставила во мне очень приятное воспоминание. Немалое значение в этом отношении имеет симфония. Эта работа очень ободрила меня» [31].

Новая попытка «выяснить отношения» с Царицей Адриатики снова выпадет на холодный сезон, но состоится уже ровно четыре года спустя – в 1881-м.

На этот раз творчество и вдохновение сопровождали маэстро с момента приезда и не отступали ни на шаг. Он признавался в письмах близким, что Венеция теперь ему невероятно нравится. Мил ласкающий воздух, некогда ненавистные путаные калле теперь казались занятными и уморительными, а проходя мимо мясных и овощных лавочек, он удивлялся, как мог раньше сердиться из-за исходящих от них запахов. Петр Ильич завтракал в трактире, посещал базилику Санта-Мария-Глориоза-дей-Фрари, где покоится Тициан, сидел на площади и наслаждался чудным днем. В Венеции ему стало так хорошо, что он решил – неслыханно! – задержаться еще ненадолго. Приехав 27 ноября, он оставил город 29-го числа.

Но эта встреча наконец-то звучала иначе – без привычного надрыва, жалоб на судьбу, противоречий и удушающего пессимизма, хотя легкая меланхолия сквозит в строчках, адресованных неизменному собеседнику – Надежде Филаретовне фон Мекк: «Венеция производит на меня какое-то совершенно особенное впечатление. Независимо от того, что она сама по себе поэтична, прекрасна и в то же время как-то печальна, она еще возбуждает во мне воспоминания и грустные и в то же время милые»[32].

На этом аккорде их история закончилась долгожданным миром. Визит к Серениссиме осенью 1881 года стал последним в жизни композитора. Наконец он покорился городу, почувствовал, осознал всю глубину и мистику Венеции. На это Чайковскому потребовалось девять лет и пять посещений царственной Республики Святого Марка. Свое историческое пристанище – Beau Rivage, где шла интенсивная работа над признанными шедеврами, он периодически то восхвалял, то сетовал на его недостатки, но отель на Славянской набережной чтит память Петра Ильича не только каменной табличкой на своем фасаде.

При входе в гостиницу, слева до сих пор лежат два льва: один представляет льва святого Марка – символ Республики Венеция, второй ассоциируется с Англией, ибо название отеля отсылает к ее столице – Лондону. Оба животных фигурируют на официальных штандартах держав. В лагуне ходит легенда, будто Чайковский обращал внимание на этих львов и даже планировал назвать создаваемое в Венеции творение в честь царей зверей – «Do Leoni», что означает «два льва» на венецианском диалекте. Ресторан, кухня которого в свое время так не нравилась музыканту, тоже назвали «Do Leoni», как раз в честь первоначального варианта его симфонии. Она впоследствии прославилась как «Четвертая».

Догадывался ли Петр Ильич, что Beau Rivage со временем достигнет высокого пятизвездного уровня, а ресторан будет отличаться качеством своих блюд и элегантностью, фигурируя в прославленном гиде «Мишлен»? Как бы то ни было, оценить новые блюда маэстро, к большому сожалению, никак бы не смог.

Возможно, заведение больше пришлось по вкусу другому постояльцу – гостем Londra Palace значился в 1884 году и современник Чайковского – французский писатель Жюль Верн. Правда, отель долгое время оставался в неведении, пока некоторое время назад не получил известие от исследователя с сенсационной информацией – их гостем инкогнито был сам месье Верн! Жюль пошел на маленькую хитрость: желая оградить себя от внимания любопытствующих, он во время путешествия использовал девичью фамилию матери. Именно по этой причине, «Лондра» не смогла в свое время идентифицировать клиента, и писателю удалось сохранить секрет и личную свободу.

Отель, узнав новые факты о собственной истории, принялся наводить справки. В местных архивных газетах выяснилось, что венецианцы все же узнали о присутствии в городе писателя и устроили праздник с салютом, выказывая радость от приезда французской знаменитости в лагуну. Самого Жюль Верна тоже ждали приятные сюрпризы. У него завязался разговор с одним господином, поделившимся, что работает в данный момент над новой книгой. Когда же произведение вышло в свет, месье Верн ахнул, узнав, кем на самом деле являлся его случайный венецианский собеседник – главным дукой Австро-Венгрии собственной персоной!

Как и следовало ожидать, звездная история клиентов продолжилась и далее. Компанию знаменитому французу в качестве гостей Londra Palace составили два его земляка, оба в разное время избранные президентами страны – Жак Ширак и Франсуа Олланд.

Знаковым стал отель и для аргентинского писателя Хорхе Луиса Борхеса – обладателя различных литературных наград со всего мира и многократного номинанта на престижнейшую Нобелевскую премию, которую он тем не менее так и не получил.

С «Лондра» у Борхеса сложилась удивительная история. Как-то его супруга забронировала номер в отеле на Славянской набережной для их отпуска; сам поэт этого сделать не мог, ибо к тому времени уже ослеп. Пробыв в городе на воде и благополучно вернувшись обратно, чета захватила с собой пакет с вещами, где красовалась символика Londra Palace. Каково же было удивление сестры писателя, увидевшей его и вспомнившей, что отель «Лондра» был выбран родителями для их самого первого семейного путешествия в Венецию, когда Хорхе был еще юнцом! Поэт не помнил этого, но счастливому совпадению несказанно обрадовался. Неудивительно, что они с супругой стали постоянными клиентами Londra Palace, а после смерти Борхеса гостиница решила назвать в честь своего великого гостя номер, который бы напоминал о писателе разными деталями интерьера.

Есть комнаты, посвященные и Чайковскому (106), и Жюль Верну, но это не те помещения, где останавливались легенды мира искусства. Их имена в названии номеров – лишь дань уважения бесконечному таланту и радость от их исторического присутствия в стенах венецианского здания – великого композитора и двух гениев литературы, ни один из которых не удостоился самой престижной литературной премии мира.

Впрочем, один нобелевский лауреат в отеле все же гостил – Иосиф Александрович Бродский. Он заселился в гостиницу ровно сто лет спустя после своего великого соотечественника – Петра Ильича Чайковского – в 1977 году, и сделал это так же, как и музыкант, в декабре. Творческая работа шла не менее продуктивно. И если Чайковский занимался в «Лондра» своей «Четвертой симфонией», то Бродским было создано великолепное стихотворение «Сан-Пьетро», где упоминается конный памятник королю Италии – Виктору Эммануилу II, что красуется перед фасадом отеля. К слову, он – связующая ниточка между Бродским и Чайковским: известие о смерти данного правителя застало Петра Ильича в Милане и, конечно, не смогло не произвести впечатления на его эмоциональную натуру. Памятник перед «Лондра» появился позже, попав на глаза уже Иосифу Александровичу Бродскому.

Безветрие; и тишина как ржанье

никогда не сбивающейся с пути

чугунной кобылы Виктора-Эммануила.

Монумент под серым зимним небом Венеции, с неизменной сыростью и скрывающими здания туманами, остался запечатлен на русском языке в складном предложении, родившемся в историческом отеле. Как и незабываемая панорама на лагуну и острова, что баловала многочисленных гостей. Иосиф Александрович вспоминал про «Сан-Пьетро»: «…первые две строчки – вид из окна гостиницы “Londra”»:

Третью неделю туман не слезает с белой

колокольни коричневого, захолустного городка,

затерявшегося в глухонемом углу

Северной Адриатики.

Хочется добавить – в благословенном углу, где с разницей в сто лет создавались яркие произведения двумя неординарными личностями из России. И хотя у них имелись разные таланты, мысли и взгляды, каждый по-своему прославил имеющийся гений и Венецию, что через окна отеля на Riva degli Schiavoni, подпитывала, подпитывает и будет подпитывать ищущие реализации творческие метания и идеи.

6

Палаццо Волкофф – русский дворец на Большом канале

Венеция – город единственный и настоящий. Буду жить в ней месяц, два и вообще пока не надоест, может быть, всю жизнь.

Валерий Брюсов

Палаццо Волкофф

Он стоит прямо на Большом канале, украшая собой водную гостиную Венеции. Недалеко от знаменитой базилики с мощными завитками-валютами, возведенной в честь избавления от чумы архитектором-масоном Бальдассаре Лонгена, – Санта-Мария-делла-Салюте.

Еще один знаменитый сосед – палаццо из светлого камня с медальонами – считается чуть ли не самым злополучным местом Светлейшей – проклятый Ка' Дарио, владельцы которого умирали, разорялись, болели, теряли близких, несли лишения при странных, не всегда понятных обстоятельствах.

Постройка конца XV века, созданная Джованни Дарио, не затронула создателя, но унесла жизни его дочери, зятя и внука. Дальше – больше: армянский торговец, американский миллионер, туринский граф, итальянские бизнесмены и даже Кит Ламберт, менеджер группы The Who, в той или иной степени пострадали от мистического проклятия дворца и его духов, не знавших пощады. Последним ярким событием стало самоубийство в Ка' Дарио крупного финансиста в 1993 году. Рауль Гардини не вынес коррупционного скандала и настигшего вкупе с ним денежного краха.

Впрочем, на палаццо Барбаро-Волкофф, о котором пойдет речь, дурная слава ближайшего соседа не влияет, а злой рок чудом обходит его стороной. Возможно, причина в том, что в XIX веке здание стало собственностью русского профессора и художника, в память о котором старинный дворец Барбаро присоединил к названию непривычную на слух итальянца фамилию – Wolkoff.

Об ученом, художнике-акварелисте, искусствоведе Волкове-Муромцеве наслышан редкий знаток Венеции. На Родине, в России, он непопулярен, а на берегах Адриатики, где прошла заграничная жизнь, об Александре Николаевиче остались лишь редкие воспоминания.

Запад манил еще его отца – крупного помещика, а выездное разрешение для заграничной деятельности выдал император, намекая, что возвращение подданного в Петербург не является желательным.

Тем не менее Александр наведывался в Россию и даже успел в ней пожить, но путеводная звезда все же увела скитальца в далекую Европу. Он изучал агрономию в современном Тарту и химию в Германии, но, уже став ученым, неожиданно обратился к живописи, начал брать уроки в Дрездене и Мюнхене, после чего сделал ее своим основным источником дохода.

Конечно, радикальная переориентация после 30 лет вызывала удивление. Труд художника хоть и благороден, но нестабилен, а жизнь в Венеции и содержание семьи требовали определенных расходов. Но вопреки ожиданиям и устоявшимся стереотипам, акварели Александра стали популярными, особенно у английской публики, и дела быстро пошли в гору.

Мастер патриотично подписывался на своих картинах, как Rousoff в память об историческом происхождении. К тому же творец с фамилией Волков уже существовал и псевдоним мог избавить от ненужных потенциальных хлопот и путаниц.

Новоявленный Русов осознанно избирал в качестве основного материала легкую акварель: ее весьма ценили европейцы, а изображенные виды Венеции должны понравиться всем и иметь спрос. Он целыми днями рисовал на улицах или сидя в гондоле, иногда выбирая в качестве работы многочисленные церкви, где находился с полудня до пяти вечера, разрабатывая различные сюжеты.

Агроном-художник настолько преуспел на новом поприще, что через несколько лет решился на серьезный шаг – приобретение собственного дворца.

Но до этого в 1880 году, только приехав в город, он снял этаж и мезонин [33] в палаццо Контарини, принадлежавшем графине Берхгольд. Дама была известна капризной странностью: состарившись, она никому не позволяла себя видеть, чтобы не разрушать изумительный образ, сформированный в далекой молодости. Жилец общался с ней исключительно в переписке и ни разу не встречал владелицу дома лично.

Ходили легенды, будто бы мадам выходила по ночам и частенько использовала тайные переходы дворца Контарини для своего перемещения. Убедиться в их существовании Волкову удалось самостоятельно по счастливой случайности: кто-то из членов семьи надавил на стену, один из кирпичей упал, открыв другое помещение за стеной, напоминавшее коридор или комнату. Вероятнее всего, именно так пожилая графиня лицезрела детей художника, очарованию которых умилялась в письмах и расстраивалась, что вскоре они покинут ее. Но семью русского живописца и агронома ждало новое жилье на престижном Большом канале.

Заселение не обошлось без курьезов. Волков-Муромцев несказанно радовался заключенной им сделке по покупке палаццо Барбаро за 15 тысяч франков. Однако вскоре венецианский знакомый развеял его иллюзии, сообщив, что на деле Александр является собственником лишь половины дворца, ибо тот принадлежит двум разным людям, поделившим между собой этажи. В результате художнику пришлось дополнительно вложиться и выкупить оставшееся, заплатив на 18 тысяч франков больше.

Конечно, требовала обновления и внутренняя отделка нового дома, поэтому творить живописцу для содержания имущества предстояло немало. С другой стороны, он официально стал частью любимого города и ежедневно подмечал его особенности, имевшие место в конце XIX века.

Например, женщин с детьми на улицах, что сидели у дверей своих домов и играли с ними, неспешный быт пожилых людей, чинные прогулки разодетых аристократов, сцены в лодках или излюбленное развлечение – купание венецианцев в каналах. Каждый делал это перед собственным домом, когда заблагорассудится, детям же давали уроки плавания – так, отпрыски Волкова-Муромцева могли доплыть от теперь семейного дворца Барбаро-Волкофф до железнодорожной станции.

Имели место и шокирующие выходки: их учитель в жаркий день, дабы освежиться, просто спрыгивал из окна в канал и, мокрый, как ни в чем не бывало возвращался в дом через дверь.

С появлением пароходов и активизацией пассажирского движения по Большому каналу милая прелесть спонтанных водных процедур исчезла ввиду высокой опасности для жизни и здоровья.

Но не только творчество и местный уклад занимали художника: Александр имел честь посещать и знаменитые семьи Венеции, был вхож в высшие круги города на воде. Общался с Ференцем Листом – величайшим пианистом, дирижером, композитором, наблюдал за его игрой и импровизацией. Однако Волков отмечал его и как великолепного собеседника – разговоры с легендой виделись даже более интересными, нежели его мастерское исполнение.

Особенное внимание привлекала мимика и быстрая смена выражения лица Ференца в зависимости от улучшения или ухудшения игры музыкантов. Некоторые, охочие за гаммой настроения Листа, специально просыпались рано утром, дабы застать маэстро на мессе с блаженной улыбкой на устах и занести прекрасный, полный гармонии образ, в свою память.

Отдельное место в сердце и жизни Волкова-Муромцева занимал великий Рихард Вагнер – реформатор оперы, оказавший влияние своим талантом на всю европейскую музыкальную культуру, что радовал Венецию своим присутствием в палаццо Вендрамин, где располагается сейчас знаковое для Венеции место – крупное казино.

В целом игорные дома – негласная религия Светлейшей и одно из популярнейших развлечений, деятельность которых осуществлялась с разрешения республики. Именовались они ридотти, располагались по всему городу, а в середине XVIII века численность подобных казино приближалась практически к двум сотням.

Здесь кружили голову азарт, общение, дискуссии, интриги, романтические увлечения. Конечно, венецианцы, охочие до развлечений, с удовольствием проводили в них долгие шумные вечера, наслаждаясь компанией и игрой. И хотя ридотти исчезли, их следы можно заметить на фасадах, а иногда и внутри помещений. Однажды, например, мне посчастливилось остановиться в палаццо, где игорный дом в прошлом занимал целый этаж, а моя комната оказалась на месте бывшей кухни, где готовили угощения для гостей.

Среди подобных камерных ридотти палаццо Вендрамин с действующим казино, официально открытым после Второй мировой войны, заметно выделяется масштабом и интерьерами. Нам же дворец интересен как венецианское пристанище Вагнера и место встреч музыканта с русским художником[34].

В своих воспоминаниях Волков с уважением описывает нрав, воспитание, талант этого человека и свидания с ним и его близкими. Смерть, заставшая Вагнера в Венеции, стала трагедией и для Александра Николаевича.

Но стоит отдать ему должное: без усилий мужчины мир бы никогда не знал, как доподлинно выглядел легендарный маэстро. Волков настоял на том, чтобы скульптор Аугусто Бенвенути сделал посмертную маску композитора в тот момент, когда приемная дочь Рихарда по имени Даниэла не осмеливалась беспокоить мать, сидевшую у бездыханного тела супруга более двадцати часов.

Уговоры в силу случившейся трагедии не действовали, аргументы в пользу искусства и памяти для потомков тоже, но русская смекалка нашла выход из сложившегося положения. Пришедший доктор поймал намек Александра и подтвердил, что многочасовое нахождение около тела умершего для его супруги является вредным, в результате чего к мнению медика прислушались, женщину увели, и у Даниэлы не оказалось больше поводов препятствовать скульптору в доступе.

Девушка при этом выдвинула ультиматум: посмертная маска Рихарда Вагнера должна принадлежать ей. Однако и сам Волков через несколько лет получит копию этой маски, ибо, по справедливости, не приложи он тогда усилия и не прояви некоторую твердость, ее бы попросту не существовало. Так что в этой истории прослеживается явный русский след.

К слову, вращаясь среди европейцев и даже будучи далеко от России, Александр продолжал поддерживать связь с Родиной. Он проводил экскурсии по Венеции для членов дома Романовых, в частности великой княгини Екатерины Михайловны и великой княжны Елены, показывая город, знакомя с известными местами и произведениями искусства.

Упоминает он в своих воспоминаниях продемонстрированные им церкви Санта-Мария-Глориоза-дей-Фрари с Тицианом, Сан-Дзаккария с полотном Беллини, Дворец дожей с великолепными интерьерами и шедеврами и, конечно, главный художественный музей – Галерею Академии. На великородных дам все увиденное произвело неизгладимое впечатление, а Венеция заметно выделялась на фоне других городов, встречавшихся в путешествии.

Но не всегда местом встречи с Романовыми выступала Европа: находясь в России, Александр удостаивался чести быть приглашенным к великим княгиням и даже встречаться с императрицей – супругой Николая Второго – Александрой Федоровной по ее личному приглашению в Царское Село. Повод визита оказался весьма благородным: Александр отправлял ей свою акварель с видом Венеции для участия в ярмарке в пользу бедных, которая в настоящее время возвращена в Россию и хранится в Царскосельском музее.

Кстати, работы Волкова-Муромцева имелись в коллекции у некоторых родственников русских императоров. Так, внук Павла Первого – великий герцог Карл Александр Саксен-Веймар-Эйзенахский – сын дочери правителя России Марии Павловны и великого герцога Карла Фридриха, оказавшись в Венеции, навестил художника.

Он проявил интерес к акварелям и заприметил один вид Лондона среди многочисленных показанных творений. Волков, увидев это, предложил подарить понравившуюся акварель при весьма неожиданном условии: она не покинет дом герцога и никогда не будет отправлена на выставку. Александр Саксен-Веймар подарок принял, и, как затем призналась Волкову-Муромцеву его дочь, выполнил наказ: картина так и не покинула резиденцию. Потомок Павла с достоинством сдержал данное им слово.

Связь с императорским правящим домом дополнилась еще одним удивительным фактом: семья художника обладала коллекцией с личными вещами одной из самых легендарных женщин – Екатерины Второй! Как такая ценность, оказавшаяся затем в венецианском палаццо, попала к ним в руки?

Объяснение простое: когда царица скончалась и тело унесли из покоев в сопровождении сановников, в комнате остались пажи, решившие взять себе на память вещи любимой властительницы. Среди тех, кто занимал данный пост, оказался князь Александр Голицын, от него их и унаследовала жена дяди Александра.

Семейные реликвии на вес золота описывал дед живописца – Муромцев, а в перечне значились трости, дорогая шкатулка с приспособлениями для нанесения грима, полковые брюки, рубашка. Каталог перечисленных вещей регистрировался в Сенате, но ни изъять их из семейной усадьбы, ни продать не представлялось возможным до революций в России. В начале XX столетия экспонаты были вывезены в Европу, хранились в палаццо на Большом канале, а затем их поместили в банковский сейф в Швейцарии.

Также от родственников Волков получил в наследство усадьбу, где смог наконец, к большой личной радости, применить свои научные знания в сельском хозяйстве. Но недолго – в 1917 году владения оказались разоренными.

Что могло помочь ему справиться с подобной трагедией? Искусство, Венеция и, конечно, любовь. Ряд опубликованных документов подтверждают роман Волкова-Муромцева с восхитительной итальянской актрисой, купавшейся в мировых аплодисментах. Все, кто становился свидетелями ее талантов, считали игру волшебной, а саму женщину – невероятной, нежной и трепетной. Это Элеонора Дузе. Творческая, непрактичная личность, которую Александр всячески поддерживал и давал советы относительно финансов, гастролей, бытовых моментов, семейных и интимных переживаний. Он является автором ее знаменитого портрета, а принадлежащий Волкову-Муромцеву дворец на Большом канале стал пристанищем Элеоноры на несколько лет.

Повод принять у себя любимую женщину выглядел вполне пристойным. Она подыскивала себе жилье в Венеции и остановилась в прекрасном историческом дворце, именуемом «Дом Дездемоны». Но неожиданно палаццо оказалось непригодным для проживания, что несказанно расстроило актрису. Дузе не давали покоя певцы, по традиции удивлявшие по вечерам своими вокальными данными постояльцев отелей в надежде заработать. Одна из гостиниц как раз находилась рядом с выбранной квартирой.

Чувствительная и эмоциональная дама не могла выносить подобного шума, поэтому Волков как истинный джентльмен пришел на помощь и предложил в качестве места жительства свой – палаццо Барбаро-Волкофф. Там актриса задержалась на три года.

По прошествии времени, уже в начале ХХ века она попросит у своего друга и некогда любовника разрешения снова пожить в его доме и вернуться в благословенное прошлое. Однако переделки здания, осуществленные в годы ее отсутствия, изменили интерьер и не предоставляли возможности для удовлетворения подобной просьбы.

Великолепную Дузе, удостоенную при жизни прозвища «Божественная» (так называли и Микеланджело Буонарроти), Александр Волков переживет всего на четыре года. Он упокоится на греческом участке венецианского кладбища Сан-Микеле, а совсем скоро его соседом станет один из известнейших русских деятелей эпохи.

Впрочем, на знакомство с великими личностями Волкову-Муромцеву несказанно везло и при жизни: род Романовых, Ференц Лист, Рихард Вагнер и… Лев Толстой. Художник бывал у писателя в Ясной Поляне – знаменитой усадьбе, открытой всему миру.

В момент, когда там гостил владелец венецианского палаццо, компанию ему составляли американки, англичанин, директор Московской консерватории – гостеприимство дома казалось исключительным, а о широкой душе и радушии хозяев было хорошо известно.

Вся большая компания находила занятие по душе – они общались, гуляли по лесу, играли в игры, слушали музыку, устраивали чаепития и даже дискутировали о знакомом Волкова – Рихарде Вагнере.

Однако соседями на грустном островном кладбище Сан-Микеле для Александра станут не только его родственники, но и сам импресарио Сергей Дягилев, на могилу которого до сих пор регулярно приносят цветы и пуанты. Его захоронение, как и находящаяся на том же греческом участке плита Стравинского, привлекает любителей истории и культуры со всего света.

Но практически никто не замечает надгробия с читаемым гербом слева от светлого постамента Сергея Павловича. На нем латиницей проступает русское имя – Александр Николаевич Волков-Муромцев. А ведь помимо мало кому говорящего имени можно с уважением добавить следующий послужной список: здесь покоится русский, петербургский дворянин, ученый, агроном, вице-президент Красного Креста, художник, автор статей по искусству, знакомый Вагнера, Листа и Толстого, любимый мужчина Элеоноры Дузе, венецианец и, наконец, владелец прекрасного дворца на престижном Большом канале со странным на итальянский слух названием – палаццо Барбаро-Волкофф.

7

Отель «Даниэли», роковая страсть и «Спящая красавица» Венеции

Неразделенная любовь так же отличается от любви взаимной, как заблуждение от истины.

Жорж Санд

Скульптура на могиле Софьи Каиленской

От Дворца дожей это третье по счету здание на Славянской набережной – Riva degli Schiavoni. Глаз выхватывает его еще издали – красный фасад, золотые буквы, симметричная гармония, типичные стрельчатые окна и арки, словно сестры-близнецы, повторяющие рисунок тех, что украшают соседний дворец правителя.

Заложенные масштабы указывают на состоятельность его создателей – семьи Дандоло, подарившей Венеции четырех дожей, а выходящие нынче из дверей элегантные дамы и господа – об уровне звездности гостиницы, существующей по престижному адресу уже двести лет.

Сначала она именовалась «Королевский отель» (Albergo Reale), оправдав название практически сразу, когда приняла у себя властителя Пруссии, а нынче любима как «Даниэли» – в честь человека, поднявшего уровень гостеприимства в Венеции на новую высоту.

Джузеппе Даль Ниэли, также известный нам по локанде «Белый лев», стал своим в Венеции с восьмилетнего возраста.

Будучи родом из городка под Порденоне (сейчас регион Фриули-Венеция-Джулия), он приехал в Царицу Адриатики вместе с дядей на заработки, чтобы остаться в романтичном городе каналов на всю жизнь.

У молодого человека оказался врожденный талант к гостиничному бизнесу, амбициозный нрав, смекалка и море энергии, что позволило ему совершить впечатляющий социальный скачок до владельца престижного и хорошо налаженного дела.

Впрочем, начал он с кафе. Открыл заведение вместе с супругой через некоторое время после свадьбы недалеко от церкви Сан-Самуэле в самом центральном районе – сестьере Сан-Марко. Затем пришло время взять в свои руки управление переехавшим в палаццо Кавалли прославленным отелем «Белый лев», после смены здания ставшим заметно скромнее.

Однако благодаря новому владельцу смена локации никак не помешала успеху, и желающих остановиться в «Leon Bianco» насчитывалось внушительное количество. Большинство из гостей, судя по документам, – иностранцы. Например, английский классик Шелли с женой Мэри. Секрет в том, что Даль Ниэли догадался делать рекламу своего отеля за рубежом, привлекая состоятельных гостей со всего Старого Света.

Вдохновленный собственными свершениями, Джузеппе решился на расширение и получил великолепный шанс: взять в аренду один этаж в палаццо Дандоло, что был картинно расположен недалеко от площади Святого Марка с завидной панорамой на палладианский остров Святого Георгия и протяженную лагуну.

Здание конца XV века изначально принадлежало знатному и влиятельному роду Дандоло – одной из 12 семей – основателей Светлейшей. Многие его славные мужи украсили собою летопись любимой республики, но особенно выделяется дож Энрико Дандоло – прагматичный, властный слепец, инициировавший кровавый и смертельно ранивший Византию Четвертый крестовый поход.

По иронии судьбы, старик, проживший рекордные для эпохи Средневековья 98 лет, похоронен в соборе Святой Софии в бывшем Константинополе – столице Византийской империи, против которой он направлял свой меч, гнев, галеры и войска.

За реки невинно пролитой крови Энрико наказан Высшими силами. По легенде, он не нашел покоя после кончины, и его страдающий дух ночами появляется около базилики Санти-Джованни-э-Паоло, что венецианцы зовут Сандзаниполо. Той самой, что больше всего понравилась будущему реформатору русского и европейского пейзажа – художнику Сильвестру Щедрину. В ней же прошла траурная церемония перед похоронами на Сан-Микеле композитора Игоря Федоровича Стравинского.

Как повествуют предания, за церковью под покровом тьмы, словно актеры на сцене, появляются призраки, некогда имевшие власть, – своеобразное историческое трио: дож-предатель, дож-слепец и дож-пророк.

Первый – Марино Фальер, задумавший стать единоличным правителем Венеции и затеявший заговор у Сандзаниполо. Его план оказался раскрыт, все соратники казнены, а главный организатор и изменник – сам дож – даже не удостоился чести остаться целым после смерти. Его голову отделили от туловища и расположили между ног, как символ вечного позора, недопустимого в отношении гордой и грозной Царицы Адриатики.

После постыдной смерти Марино вынужден возвращаться на место, где он затеял гнусное преступление, и безуспешно ночь за ночью искать отсеченную голову, поделом слетевшую с плеч. За предателем в надежде на праведную месть ведет охоту Энрико Дандоло, что в 1204 году в весьма преклонном возрасте дал приказ войскам идти на Константинополь, прикрываясь верой и благой религиозной целью.

Оставивший тело дух тоже слеп – завесу тьмы подсвечивают пылающие угли на месте глаз, а вечная боль от клинка, что он держит за лезвие, и без конца стекающая по нему кровь напоминают жестокому правителю о загубленных по его приказу жизнях подданных Византийской империи. Раздираемый злостью и мучениями, Дандоло при этом не может огласить окрестности душераздирающим воплем – его разверстый рот не издает ни единого звука, сохраняя сакральную тишину глубокой бархатной венецианской ночи.

Третий участник немой сцены, разворачивающейся на площади век за веком, – Томазо Мочениго – дож, перед смертью напророчивший Венеции падение и крах в случае определенных решений, что были приняты, несмотря на его предупреждения. В результате несчастный мудрец не может вымолвить ни слова – из уст раскатывается длинный свиток с надписью «Истина» (ит. verita), что мешает дышать и идти. Но даже если безобидный дож и примет помощь от сердобольных прохожих, он обречен снова и снова распутывать опоясывающую ноги бумагу, продолжая выматывающие и бессмысленные ночные прогулки вместо желанного вечного покоя.

Трое глав республики никогда не пересекаются, делая этим фактом создаваемый ими спектакль еще абсурднее – трагедия по закону жанра не может иметь завершение. Так каждый платит за содеянное, а наиболее злостный из них – Дандоло – скитается в отдалении от семейного палаццо, построенного через несколько веков после его смерти.

Прекрасным дворцом на Славянской набережной потомки одиозного дожа распоряжались недолго, передав его впоследствии другим знатным семьям города.

Случайно или нет, но, словно продолжая историю с призраками у Сандзаниполо, владельцем одного этажа стала ветвь рода Мочениго.

Они продали семье Даль Ниэли свои площади последними, уже после того, как «Королевский отель» начал свою работу.

Итак, началось все в 1822-м, когда Джузеппе взял в аренду у другой семьи – Бернардо, – владевшей одним этажом, имеющиеся комнаты. Уже в октябре того же года его гостем стал сам король Пруссии, а дата, когда Его Величество заехал в отель, считается днем рождения гостиницы. В 2022 году она отметила свой двухсотлетний юбилей.

После посещения королевской особы слава и без того удачливого Даль Ниэли сопутствовала новому месту до такой степени, что в 1824 году он с супругой взял заем и выкупил арендованный у Бернардо этаж. До конца дело довели его наследники – почти через двадцать лет они приобрели этаж, ранее принадлежавший Мочениго, и стали полноправными владельцами здания. Конечно, на отель с прекрасной репутацией и отличным местоположением обращают внимание и посещающие Венецию русские путешественники.

Более того, «Даниэли» появляется в произведениях искусства. Например, на картине середины XIX века, выполненной венецианским живописцем Джулио Карлини, он же – автор портретов великих людей республики в специальном зале исторического кафе «Флориан», среди которых архитектор Андреа Палладио, путешественник Марко Поло, комедиограф Карло Гольдони, первый живописец республики Тициан и, конечно, своенравный дож Энрико Дандоло.

Но на картине с отелем на заднем плане главными героями являются гости из России – семья графов Толстых, оказавшихся в Венеции на заре культурного туризма. Мужчины, женщины и дети в нарядных одеждах готовятся совершить прогулку на остроносой гондоле с кабинкой фельце [35]. Гондольер элегантного вида почтительно снимает шляпу, а один джентльмен уже стоит в лодке, протянув руку даме.

Произведение редкого жанра – портрет целого семейства на фоне архитектурного пейзажа, находится в собрании Государственного Эрмитажа в Санкт-Петербурге, а поступило оно в коллекцию от потомка изображенных – графа Дмитрия Толстого – последнего директора музея во времена существования империи.

Разглядывая творение венецианца, изображающее знатных русских туристов, стоит обратить внимание не только на детали их костюмов или красоту пейзажа. Внимательный зритель заметит цвет фасада отеля «Даниэли», на фоне которого разворачивается действие. Он светлый, бежевый, а не красный, как сейчас.

Дело в том, что исторически гостиница выглядела скромнее, но выбранный однажды красный цвет настолько сроднился с «Даниэли», что стал использоваться и снаружи, и внутри. Оттенок алого встречается в интерьерах и даже получил особое название – rosso Danieli (красный Даниэли) для удобства идентификации.

Интересно, что точно так же называется специально созданный в 2022 году в честь 200-летия отеля коктейль, состоящий из джина, вермута, битера с добавлением корицы, мускатного ореха и гвоздики, дополненный долькой апельсина и мятой, что можно заказать в баре гостиницы. Разумеется, он тоже rosso, приближенный к тому самому фирменному оттенку.

Но вернемся из XXI века в XIX, когда гостем здания на Славянской набережной стал общественный деятель Александр Герцен. Он давно мечтал посетить Венецию, но практически на пятнадцать лет долгожданную встречу откладывали различные политические события. Ступить на земли Светлейшей публицисту удалось только в феврале 1867 года в возрасте 54 лет.

Не найдя достойного номера в другом отеле, он остановил свой выбор на «Даниэли», где прожил до конца месяца, любуясь городом и готовясь к встрече со знаменитым политическим героем, ратовавшим за объединение Италии, – Джузеппе Гарибальди. Мужчины имели честь быть знакомы ранее и хорошо относились друг к другу.

Конечно, будучи писателем, Герцен отмечал атмосферу Венеции, ее красоту, необычность. Он признавался, что «нет города, который так бы поражал, – наружный вид до того оригинален, изящен и великолепен, что бедная Флоренция сошла на нет», и умирать, не увидев этого чуда, явно не стоит. В Венеции у Александра прошли мучившие его с Тосканы головные боли, что способствовало наслаждению видами и написанию подробных писем о поездке. Некоторые из них, вероятнее всего, отразились в его книге «Былое и думы».

Жил в «Даниэли» и крупный землевладелец граф Ламсдорф. Однако его заселению в отель предшествовала занятная история, рассказанная в мемуарах художником Александром Волковым-Муромцевым и ставшая известной всей Венеции.

Граф долгие годы являлся клиентом гостинцы «Британия» и выбирал для своего длительного пребывания лучшее из имеющегося в фонде. Однажды директор уже в момент проживания Ламсдорфа заявил ему, что занимаемый им номер в определенные даты ближайшего будущего обещан некоей семье, что должна приехать в Венецию. Новость вызвала у графа как у постоянного клиента приступ праведного гнева. Он потрудился напомнить, что занимает определенные комнаты в течение долгого времени, выработав личную традицию и достойно оплачивая ее.

Тем не менее, дабы способствовать добровольному выселению гостя, руководство даже приняло решение не подавать ему еду, но на выручку поспешили узнавшие о беде землевладельца дамы. Они привозили трапезу под его балкон на лодках, спасая принципиального мужчину от голодной смерти.

О произошедшем, разумеется, быстро узнал весь город и с интересом наблюдал за развитием событий. Чтобы достойно завершить инцидент, получивший общественный резонанс, директору пришлось признаться, что история с семьей оказалась выдумкой. На деле в Венеции ожидали сына императора Николая Первого – великого князя Константина. А так как лучшие номера занял Ламсдорф и не желал их покидать, то предложить члену семьи Романовых было нечего.

Узнав истинное положение вещей, граф как истинный патриот и верноподданный первым делом отчитал служащих отеля за скрытность, намекая, что во избежание недоразумений стоило сообщить все сразу, а затем покинул «Британию», перебравшись в «Даниэли».

Впрочем, вероятно, что и детище Даль Ниэли выбирали для своего размещения великородные представители императорской семьи из России. Есть данные, что осенью 1864 года на Riva degli Schiavoni останавливался подающий большие надежды наследник – Николай Александрович, старший сын царя-освободителя Александра Второго.

Образованный юноша с горячим сердцем, обаятельный, приветливый, производивший на окружающих превосходное впечатление, мог стать величайшим монархом в истории. По замечаниям современников и профессора, сопровождавшего его в последнем судьбоносном путешествии по Европе, Николай распространял вокруг себя светлое и отрадное чувство и имел все предпосылки для достойного и справедливого управления страной.

До Венеции в Дании он встретил Дагмару, дочь короля Кристиана IX, и решился сделать ей предложение, но, несмотря на многообещающее начало, счастливой любовной истории не суждено было состояться.

На берегах Адриатики здоровье царевича ухудшилось, а уже весной следующего, 1865 года в Ницце он скончался в окружении близких членов семьи: родителей, родственников и невесты. Перед смертью молодой человек благословил союз своего дорогого брата Александра, нежданно принявшего титул наследника, и возлюбленной Дагмары, ставшей в последние месяцы жизни его мечтой и истинной радостью.

Так состоялся брак будущего императора Александра Третьего и Марии Федоровны – это имя выбрала себе в православии датская принцесса. Судьба ее сложилась непросто: сначала потеряв любимого и выйдя замуж за его брата, она пережила и супруга, и их первенца – последнего императора Николая Второго, расстрелянного вместе с семьей в доме Ипатьева в Екатеринбурге. Имя и отчество сына роковым образом повторили имя и отчество ее умершего жениха, так несправедливо рано и трагично ушедшего из жизни.

Что касается исторической точности пребывания Николая Александровича в Венеции, то отель «Даниэли» не может предоставить доказательств. Книги с перечнем гостей до 1900 года оказались утерянными. Но если предположить, что Романов числился среди постояльцев, то, вероятнее всего, он занимал самый большой номер – сьют «Дож», окна которого выходят на набережную и остров Сан-Джорджо-Маджоре.

Он символически именуется «золотым», ведь этот драгоценный металл наилучшим образом символизирует власть и состоятельность. К тому же номер, в данный момент достигающий примерно 120 квадратных метров, отделан в соответствующей гамме и украшен изображением дожа из семьи Дандоло.

Цвет характеризует еще три крупных сьюта отеля, уступающих «Дожу» в размерах и декоре. «Дива» выполнена в бронзе и носит имя Греты Гарбо, зеленый «Сопрано» напоминает о легендарной Марии Каллас, а «Принцесса» отдает серебром и помнит элегантнейшую гостью «Даниэли» – актрису и принцессу Монако Грейс Келли. Все эти дамы останавливались тут, но, какие комнаты они выбирали, доподлинно неизвестно. Возможно, названные в их честь номера имели счастье быть пристанищем великих женщин XX века во время их пребывания в Венеции.

Однако сьют «Принцесса» все же вошел в историю, пусть и трагическим событием. Все началось 4 февраля 1907 года, когда сюда заселилась русская дворянка Софья Каиленская, прибывшая в город на воде из Милана. Ехала девушка с тяжелыми думами и разбитым сердцем, не знавшим покоя.

В Европе она встретила прекрасного молодого человека, от одного взгляда на которого дыхание становилось прерывистым.

Молниеносно родившаяся любовь к выходцу с Кубы подкашивала ноги и заставляла сильнее биться сердце, полное надежд.

Но согласно одной версии, зарождающееся взаимное чувство оказалось разбито сторонним женским вмешательством. На очаровательного кубинца положила глаз одна из печально известных роковых женщин, разрушавших чужие жизни вокруг себя, – Мария Тарновская. Свой скандальный след в Венеции она оставит совсем скоро – уже в сентябре того же 1907 года организовав убийство своего возлюбленного и став главной героиней новостей города в лагуне.

Юная наивная Соня познакомилась с Тарновской и ее спутником, а через некоторое время после встречи с кубинцем случайно застала их в одной постели. Для Марии Тарновской подобное поведение было характерным: соблазнение мужчин для нее являлось обычным делом, не влекущим за собой какие-либо серьезные чувства и последствия.

Стоит добавить, что участие Марии в этой истории – лишь версия, не имеющая четких подтверждений. Но независимо от ее вовлеченности или отсутствия таковой, итог оказался один: разбитое сердце Сони, ее влюбленность в кубинского юношу и расставание с предметом воздыханий.

Убитая горем, Каиленская убежала на вокзал и уехала в Милан, откуда решила направиться в Венецию. Кто знает, может, уже тогда в ее хорошенькой головке созрел опасный план, идеально подходящий для реализации в бывшей Светлейшей Республике Святого Марка. Просторному сьюту в «Даниэли» с великолепным видом предстояло стать главной сценой грядущего финального действа.

Возможно, у Сони в этот период случались встречи с мужчинами, но ее сердце оставалось холодно к романтическим увлечениям. Один из поклонников пытался добиться общения с ней, стуча в дверь номера, но ответа долгое время не поступало. Пришлось прибегнуть к взлому, и, к ужасу и удивлению всех свидетелей, вошедших в сьют «Принцесса», они обнаружили на кровати бездыханное тело прекрасной гостьи в одной ночной рубашке.

Прибывший медик засвидетельствовал смерть в результате приема препарата на основе опиума: злополучное зелье девушка могла приобрести в минуты отчаяния в Милане, когда решилась на самоубийство из-за несчастной любви.

Софью похоронили на венецианском кладбище Сан-Микеле, в его греческой части. Родные скрыли факт самоубийства (самоубийц официально не хоронят на христианских кладбищах. – Прим. авт.), чтобы суметь предать тело измученной влюбленной земле. На большом памятнике выделяется бронзовая фигура лежащей в одной сорочке дамы. Считается, что поза скульптуры повторяет положение Каиленской в момент, когда тело застали в номере отеля «Даниэли».

Ее лицо красиво и спокойно, волосы убраны, а в расслабленной ладони часто можно увидеть оставленную посетителями розу.

В Венеции это не просто цветок, а символ глубоких чувств. Традиция дарить розу красного цвета любимой женщине 25 апреля, в день Святого Марка евангелиста, идет с глубокой древности. Конечно, ритуал обусловлен красивой легендой о любви Марии – дочери дожа – и простого сказочника Танкреди.

Неравный с социальной точки зрения статус молодых людей являлся серьезной преградой для совместного будущего. Чтобы отец-дож позволил союзу состояться, девушка предложила возлюбленному пойти в военный поход в Испанию с Карлом Великим и стать героем, за которого ее охотно выдадут замуж. План обещал сказочный и достижимый хеппи-энд.

Танкреди удалось выполнить условия. Его подвиги стали известны, доблесть и мужество восхищали, в бою он проявил себя как настоящий лев, а удача следовала за юношей по пятам. Но однажды капризная фортуна все же отвернулась – в очередном сражении молодой человек получил смертельное ранение, а его кровь окрасила растущую рядом розу. Вспоминая любимую Марию, он попросил передать ей цветок в память о нем и нежной привязанности, что поддерживала юношу во время войны.

Получив розу со следами крови Танкреди, Мария не вынесла горя. Дочь дожа нашли бездыханной с цветком на груди – символом любви, который каждый год 25 апреля напоминает о необходимости ценить светлые сильные чувства, подаренные свыше.

Красную розу оттенка rosso Danieli мне довелось видеть в руке памятника Сони Каиленской на острове-кладбище Сан-Микеле. «Спящая красавица» Венеции элегантно и трагично сплела воедино своей историей разбитое сердце, неразделенную любовь, юность, красоту, Венецию, смерть, отель «Даниэли» и красный цвет. Что в розе, на фасаде, в интерьерах и даже в коктейле, созданном для празднования круглой даты, продолжает напоминать о страсти, чувствах и, конечно, о том, что «красная роза – эмблема любви» [36]. Настигающей рано или поздно всех – что при жизни, что посмертно.

8

Черный ангел, «Русское дело» и убийство в палаццо Маурогонато

Чем страсть сильнее,

тем печальней бывает

у нее конец.

Уильям Шекспир

Мария Николаевна Тарновская

Эта история началась в Киеве летом 1877 года, когда в семье графа ирландского происхождения Николая О’Рурка, чей род восходил к королеве Марии Стюарт, и его жены Екатерины родилась дочка, получившая имя Мария. Мало кто тогда мог предположить, что, повзрослев, милое создание превратится в роковую соблазнительницу, начнет привлекать к себе внимание мужчин, кружить им головы и управлять сильным полом, как ей вздумается. Разрушая семьи, вытягивая деньги и даже доводя обезумевших представителей сильного пола до гибели.

Оставит она свой след и в городе на воде, где имя этой женщины помнят до сих пор, произнося его с придыханием и любопытством, смешанным с ужасом.

В историю она войдет с фамилией мужа – Василия Тарновского – человека из состоятельной семьи, которая не симпатизировала Марии и выступала против союза молодых людей. Но бесполезно: Ромео и Джульетту Российской империи не остановило несогласие старших, и пара тайно заключила брак, поставив родственников перед свершившимся фактом.

Со стороны казалось, что новая ячейка общества процветала: у Тарновских родился сын, затем дочь, но образцовая семейная жизнь не имела никакого отношения к семье Марии и Василия. С одной стороны, глубокие чувства между ними отсутствовали, с другой – в историю постоянно втягивались третьи лица, жестоко платившие за знакомство с четой Тарновских. А если быть точной, то с Тарновской.

Она, как леди Макбет или черная вдова, со смехом разрушала жизни соблазненных ею мужчин. Первой жертвой, вероятно, стал брат супруга – юный Петр, влюбленный в родственницу и покончивший с собой.

Далее романы стали явными, а любовники больше не скрывались в тени. С одним из них она откровенно проводила время в отсутствие законного супруга, что, разумеется, задело и его самого, и, несмотря на наличие сторонних женщин, его честь.

Дело дошло до дуэли, в результате любовник получил ранение и умер во время лечения. Стрелявшего же Тарновского арестовали, но вскоре оправдали и снова вернули утерянную ранее свободу.

И хотя инцидент был исчерпан, стало очевидно – смертоносное колесо, запущенное Марией Николаевной, уже начало сметать все на своем пути. Главный же вектор его движения направлялся не на поиски светлого чувства, а на финансовую выгоду, дававшую возможность жить на широкую ногу. Единственной любовью всей ее жизни была тяга к роскоши.

Новым спонсором, готовым сложить все к ногам сердцеедки и пополнить ряды ее мужчин, оказался барон Шталь. Ослепленный эмоциями и горящий страстью, он бросил ради новой любви семью и согласился по совету Тарновской застраховать свою жизнь на крупную сумму в несколько десятков тысяч рублей в ее пользу.

Уже через несколько дней последовала «удачная» развязка – барон застрелился, сделав Марию в один момент сказочно богатой. Вряд ли она долго горевала и оплакивала благодетеля – доставшееся наследство отлично помогло пережить утрату и собраться с силами для поиска новых жертв. Чтобы иметь надлежащий успех, дело оставалось за малым – развестись.

Бракоразводным процессом занялся московский адвокат Донат Прилуков. Семьянин и отец троих детей героически сопротивлялся чарам Тарновской, тщетно стараясь придерживаться исключительно деловых отношений. Святая наивность! Несмотря на длительные попытки устоять и сохранить верность жене, и он сорвался в пучину соблазна, как мотылек, летящий на обжигающее пламя. Так завязался их роман, разрушительные последствия которого на тот момент никто не мог себе даже вообразить.

Для графини Донат снял особняк в Москве и ежемесячно выделял крупную сумму на удовлетворение ее желаний. Запросы пассии росли, и вскоре работнику Фемиды пришлось прибегнуть к незаконным мерам – украсть у своих клиентов 80 000 рублей и уехать с любимой во французский Алжир. Конечно, трое детей и законная супруга уже давно не волновали приличного в прошлом москвича-семьянина. В прошлом осталась и Родина.

Казалось бы, в чужой стране, где ты никому не известен, свободен от старых, отягощающих связей и прежних воспоминаний, – все способствует началу другой жизни и написанию новой, удачной главы собственного бытия.

Но безмятежное счастье длилось недолго, неуемная натура Марии Николаевны вскоре снова дала о себе знать.

Достаточно оказалось заметить на отдыхе состоятельного графа Павла Комаровского с тяжело больной женой Эмилией. Конечно, встреча с Тарновской произвела неизгладимое впечатление и заставила испытывать сильное увлечение у одра умирающей супруги. Которая – о чудо! – через некоторое время скончалась, как нельзя вовремя освободив дорогу триумфатору – Марии Николаевне.

После похорон события начали стремительно развиваться. Комаровский, недолго думая, сделал Тарновской предложение. Любовь казалась окрыленному мужчине взаимной. Оставалось немного, и любящие сердца смогли бы наконец соединиться. Демонстрируя серьезные намерения, Павел отвез невесту в свою губернию, познакомил с семьей и начал подыскивать им новый дом, куда перенеслась бы жизнь молодых после свадьбы.

Его выбор пал на романтичную Венецию. В каком же еще городе можно жить с любимым человеком, купаясь во взаимных чувствах? Испытывая то, что искал всю жизнь? Правда, предстояла короткая, но вынужденная разлука, связанная с административными делами.

Павел оставил Марию и отправился в город на воде решать все необходимые вопросы для покупки палаццо, представляя в своих мечтах скорое счастье. Будущая же супруга осталась в России и думала исключительно о финансах графа.

Однако долго размышлять в одиночестве не получилось – появился новый поклонник – молодой дворянин, друг ее жениха Николай Наумов, готовый присягнуть ей на верность и выполнить любой каприз.

Очередным воздыхателем Тарновская помыкала как ей угодно, не встречая ни малейшего сопротивления – только восхищенный влюбленный взгляд. Этот мальчишка был способен ради нее на все, даже преступить закон. Совсем скоро по ее внушению он совершит и это, обрекая себя и других участников грядущего скандала на полное разрушение.

Идея выйти замуж больше не казалась столь привлекательной, но использовать ресурсы суженого Мария намеревалась в полной мере. Так родился зловещий план, а компанию в его реализации составил старый знакомый – любовник и адвокат Донат Прилуков, отношения с которым она и не думала прекращать.

Для начала Тарновская провернула с Комаровским проверенную схему со страховкой. Сделав полис на крупную сумму и оформив его на возлюбленную, он, помимо этого, благородно сделал ее наследницей всего своего движимого и недвижимого имущества. Ведь до свадьбы еще оставалось время, а в случае маловероятного несчастья с Павлом будущая жена рисковала остаться в неприятной ситуации без средств к существованию.

Впрочем, волнения беспочвенны, а все документы – лишь формальность, уместная с точки зрения морали и ответственности мужчины по отношению к своей невесте. Так думал влюбленный граф. Однако планы его избранницы резко расходились с его мечтаниями.

Получив необходимые документы, Мария начала воплощать свой замысел в жизнь. Местом действия стала уже известная ей лагунная Венеция, где в «Гранд отель де Бэн» на острове Лидо прошла их с Комаровским церемония помолвки.

Главным орудием и одновременно действующим лицом был назначен влюбленный простачок Николай Наумов. Мария продолжила разжигать в нем пыл заверениями о взаимности и горячими интимными свиданиями, в том числе на кладбище. В результате молодой человек был готов взять грех на душу – пойти на преступление и устранить жениха Тарновской. Свадьба с которым была назначена на 18 сентября 1907 года.

Ровно за две недели до предстоящего торжества рано утром Николай сел в гондолу у отеля «Даниэли» и направился к палаццо Маурогонато, часть которого принадлежала Комаровскому. Наумов попросил возвестить о своем приходе, а когда хозяин дома любезно поспешил навстречу хорошо знакомому гостю, сделал несколько выстрелов из револьвера.

Раненый граф попал в местную больницу Санти-Джованни-э-Паоло, что стоит до сегодняшнего дня, при этом располагается в историческом здании одной из самых больших и эффектных скуол (религиозные братства мирян. – Прим. авт.) города – Большой скуоле Святого Марка по соседству с церковью Сандзаниполо. Павел даже умудрился отправить телеграмму горячо любимой Марии, возвещая о случившемся, но его состояние ухудшалось, и через несколько дней Комаровский умер, ставя собственной кончиной точку в бесповоротном окончании венецианской драмы.

Собравшегося бежать Наумова арестовывают, а при допросах он быстро признается и сдает вовлеченных в дело лиц. Уже седьмого сентября за идейной вдохновительницей преступления – Марией Тарновской – приходят мужчины в форме.

Сначала похитительница сердец даже радовалась брутальным гостям. Она привыкла к сильному полу, к взглядам, полным восхищения, вожделения и провокации, к своей власти над ними и сладостному процессу соблазнения. Но в этот раз все природное чувственное умение не могло спасти от содеянного собственными руками безумия. Не в силах были отвести беду деньги, сексуальные удовольствия и ставший привычным кокаин, прикрывавший психические расстройства.

Впрочем, имеющиеся финансы все же пригодились – после ареста, будучи в женской тюрьме на острове Джудекка, она пользовалась определенными привилегиями и наслаждалась видом из камеры. На судебные процессы Мария Николаевна приплывала на гондоле с закрытой кабинкой, однако стоило ей появиться на улице, как обольстительница становилась центром всеобщего внимания.

Любопытную толпу крайне интересовала женщина, ради которой рассудительные синьоры теряли голову, плясали под ее дудку, шли на убийства и, забывая обо всем, добровольно падали в бездну. Местные гиды даже придумали актуальную эксклюзивную услугу и спрашивали у своих клиентов, не желают ли они лицезреть госпожу Тарновскую.

Она стала символом города наравне с площадью Сан-Марко или одноименной колокольней, к тому моменту обрушившейся. Возможно, символом даже чуть более привлекательным и манящим, чем застывшая под прозрачным небом архитектура Серениссимы.

За два с половиной года, что длилось знаменитое «Русское дело» против Тарновской, Прилукова, Наумова и камеристки Элизы Перье, начавшееся в 1910-м, у главной подозреваемой появились почитатели, а каждое заседание превращалось в грандиозное событие и отражалось в прессе на первых полосах.

Зал ломился от зрителей, а те, кто не успел занять места, толпились на улице. Появления подсудимой ждали, как прохода звезды мирового масштаба по красной ковровой дорожке. Появлялась она с закрытым вуалью лицом, в окружении стражи. В целях безопасности конвоиры регулярно заменялись, чтобы ни один из них не влюбился в преступницу, поддавшись ее личной магии и колдовским чарам. Хотя кто знает, сколько сердец разбила Мария Николаевна, просто проходя мимо очарованных одной только ее репутацией мужчин.

Этим делом интересовались журналисты и писатели, актрисы мечтали изобразить демонический и пленительный образ на сцене, а знаменитый своими балетными темами художник Эдгар Дега размышлял над созданием портрета леди, ставшей благодаря обаянию, харизме и организованному преступлению злым гением эпохи. В Италии ее даже именовали Angelo nero – черный ангел.

Интересовала Мария Николаевна и легендарного режиссера Лукино Висконти – потомка правящей династии Милана в эпоху Возрождения. Он планировал экранизировать произошедшую в Серениссиме трагедию, скандально открывшую XX век. По найденным документам, что считались утраченными, изначально его прославленная «Смерть в Венеции» должна была опираться не на одноименную новеллу Томаса Манна, а на «Русское дело», историю Тарновской и ее сообщников. Сценарий создавался совместно с Микеланджело Антониони после окончания Второй мировой войны и обещал блестящую ленту, что могла бы стать культовой для кинематографа. К сожалению, дальше идеи ничего не продвинулось, хотя все, что касалось этой женщины, неизменно приковывало к себе повышенное внимание.

Особенно знаменитый процесс «Русского дела» в трибунале у Риальто. Во время слушаний опросили более двух сотен свидетелей, выступили тринадцать медиков и девять психиатров. Поведение подсудимой они объясняли неврастенией, неврозами и семейной предрасположенностью к сумасшествию, усугубившимися приемом наркотических веществ.

В связи со всем перечисленным Марию Николаевну хоть и признали виновной, но приговорили всего к восьми годам лишения свободы. Далее венецианское заточение сменилось на Трани – ее перевезли в карцер на юг Италии, где сердцеедка провела оставшиеся по заключению суда годы. Главная мечта того периода не только выйти из тюрьмы, но и лишиться обретенной славы, заставить забыть весь мир женщину по имени Мария Тарновская.

В июле 1915 года мучения подошли к концу. Оставляя губительную Италию, графиня направилась в Париж, откуда позднее в компании некоего американца переехала в Аргентину. В Буэнос-Айресе бывшая заключенная встретила аристократа Альфреда де Виллемер – своего спутника на долгие годы. Возможно, пережитое изменило ее и между парой возникло новое для Марии чувство, основанное на уважении и нежности, а не желании потреблять и подчинять собственной воле, как ранее.

Из-за сердечного приступа Альфреда в 1935 году случился переезд в Санта-Фе. Это продлило ему жизнь еще на пять лет, однако в 1940-м по удивительному стечению обстоятельств умер не только граф де Виллемер, но и первый супруг нашей героини – Василий Тарновский.

В течение своей жизни она носила их фамилии: Тарновская принесла горестную популярность, о которой хотелось забыть, а смена ее на де Виллемер стала подходящим для этого решением.

Госпожа де Виллемер умерла в Санта-Фе в 1949 году, но ее телу не суждено было долго оставаться на далекой чужбине. После всех жизненных скитаний ее снова ждала Родина.

Служанка Элиза озаботилась транспортировкой и сопровождением останков любимой хозяйки на Украину и захоронением ее там. Встречала женщину дочь Тарновской – Татьяна, оставленная ею в раннем возрасте, но не перестававшая любить разгульную мать. Девушка украдкой от отца любовалась портретом родительницы и до конца своих дней носила к могилам семейного склепа О’Рурк красную розу (любимый цвет Марии), что в Венеции считается особым символом любви.

В некотором роде мечта Тарновской-Виллемер исполнилась: ее имя перестали вспоминать, словно роковая соблазнительница, оставившая за собой вереницу кровавых трагедий, никогда и не существовала.

Не говорили больше в Европе, не имели ни малейшего представления в Латинской Америке, а Российской империи, потрясенной своим разрушением и двумя мировыми войнами, давно не было дела до преступного, покинувшего ее десятилетия назад чада.

Имя Тарновской исчезло практически отовсюду, но Венеция, где слава женщины некогда достигла апогея, до сих пор хранит память о ней.

В палаццо, где произошло эпохальное убийство графа Комаровского, сейчас располагается отель Ala. При желании сотрудники подскажут местонахождение комнат, где сентябрьским утром состоялось преступление. Туда можно подняться и пройти по небольшому коридору, куда выходят несколько номеров гостиницы – бывшая собственность графа, имевшая предназначение стать счастливым семейным гнездышком.

С наружной стороны здания они когда-то были отмечены нарисованным на стене крестом, стершимся со временем. Однако четко под местом убийства на первом этаже появился бар под названием «Тарновская», открывающийся в семь вечера.

Для выпивающих и танцующих в качестве информации висит копия исторической страницы о даме, в честь которой названо заведение, а бармен или работник на ресепшен с удовольствием расскажут известные им подробности.

Как бы ни хотела Мария Николаевна стереть весь стыд своего образа жизни и поступков, Венеция, пусть романтизируя и приукрашивая образ, добавляя ему манящей привлекательности, не даст ему исчезнуть со страниц истории. И как верховный судья сурово и уверенно будет снова и снова выносить ей приговор, напоминая, что за все содеянное в своей жизни непременно рано или поздно придется заплатить, несмотря на раскаяние.

9

Греческая церковь, двуглавый орел и Палеологи

Лучше верить, чем не верить, потому что с верой все становится возможным.

Альберт Эйнштейн

Греческая церковь святого Георгия

Ее наклоненная колокольня видна с разных точек Венеции – высокая, изящная, в духе Ренессанса, она уже вызывает любопытство и желание узнать, какая же постройка обладает сим архитектурным шедевром. Покорно последовав за ориентиром, вы окажетесь перед светлой церковью у канала с собственной ажурной калиткой у воды и причалом, просторной территорией, золотыми мозаиками в византийском стиле и небольшим закрытым кладбищем, скромно прячущимся за абсидой.

Восхитительное наследие эпохи Возрождения находится на месте, что было дорого всем русским, приезжавшим в Республику Святого Марка. Ведь именно здесь вдали от Родины они могли почувствовать общность с братьями по вере – православными греками, с которыми исторически существует одинаковое вероисповедание. Согласно канонам, мы можем участвовать в проводимых таинствах друг друга, совершать все необходимые ритуалы, ибо оба народа являются носителями православия.

Нетрудно догадаться о привязанности и теплых чувствах, что испытывали русские к небольшому островку греческой культуры в житейском море торговли, сделок, маскарадов, приемов, блеска и яркой жизни непривычной им Венеции. В какой-то мере церковь Сан-Джорджо-дей-Гречи стала вторым домом на чужбине для выходцев из далекой Российской империи, однако вряд ли кто из них представлял, сколько усилий пришлось приложить потомкам Платона, Фидия, Гиппократа и Сократа, чтобы иметь личное место культа, где бы они с радостью принимали собратьев по вере.

Меж тем, взаимодействовать с делегациями из Московии они начали еще с конца XV века. Например, послы великого князя Ивана III, братья Ралевы, бывшие греками по национальности. Они привезли из Европы в Москву не только номинального императора Византии Андрея Палеолога – брата жены великого князя – Софьи Палеолог, но и талантливых мастеров для украшения набирающей мощь далекой державы.

С Ралевыми в Московию приехал Пьетро Антонио Солари – автор проектов Спасской, Никольской, Сенатской башен Кремля, Грановитой палаты и носящего, согласно летописям, диковинный титул «главного архитектона Москвы», а не более распространенный «муроль» [37], также Марко Руффо (прозванный Фрязиным), имевший отношение к формированию облика Кремля, его башен и палат. Последние, к сожалению, история не сохранила.

В Москву позже их по проторенной тропе устремился и венецианец Альвизе Нуово (Новый), спроектировавший княжескую и царскую усыпальницу – Архангельский собор, в оформлении которого ясно прослеживаются детали, элементы, архитектурные традиции манящего во все времена города на воде.

Впрочем, непосредственно в Венеции и ранее шли поиски талантливых зодчих для важных государственных задач. Семен Толбузин – боярин и посол Ивана III в Республике Святого Марка – договаривался с небезызвестным Аристотелем Фиораванти о поездке в Москву, предлагая впечатляюще высокое жалованье. За обещанную итальянцу в месяц сумму в России по тем временам можно было стать землевладельцем и приобрести сразу несколько деревень. Однако архитектора сподвигли на путешествие не столько обещанные достойные заработки, сколько недавние неудачи: обрушение башни при попытке ее выровнять, обвинение в использовании фальшивых монет и ухудшение репутации в связи с этим. Предложение боярина подоспело как нельзя кстати, и пожилой Фиораванти воспользовался случаем кардинально изменить жизнь и перешел на службу к великому князю.

В Москве он создаст истинное чудо – Успенский собор, русский храм по венецианской технологии, подразумевающей сотни свай для укрепления фундамента.

Помимо невероятных масштабов, внешней и внутренней эстетики, это место станет центральным для русской истории.

Важнейшие события государства, включая церемонию коронования, будут происходить именно там – в соборе, где причудливым образом соединился русский дух, многовековые традиции, итальянское чувство стиля, разработки эпохи Ренессанса и венецианские строительные идеи.

Но давайте вернемся от высоких сводов русских соборов к гостеприимным грекам и их истории жизни в Венеции. После падения Константинополя в 1453 году они, оставив привычные места обитания, стали наводнять Серениссиму. Давние торговые связи успели крепко связать наследников античной культуры с Царицей Адриатики, сформировав национальную диаспору.

Конечно, заходила речь о собственной церкви, но все попытки долгое время оказывались безрезультатными. Причина – в случившемся разделении христианства на католиков и православных, что имело место в середине XI века. Тормозил процесс и тот факт, что на территории Италии, активно исповедовавшей католичество, православие – вера, которой придерживались греки, воспринималась ересью. А как дать разрешение, чтобы «еретики» имели свое место и проводили службы?

В течение долгих лет греки ютились в разных местах, в частности в церкви Сан-Бьяджо. В других храмах и домах службы тоже совершались, но несли с собой большой риск ввиду неустойчивого положения диаспоры в лагуне. К тому же Совет десяти вскоре огласил запрет о богослужениях где-либо, за исключением Сан-Бьяджо, что явно не мог вместить всю уже многочисленную к тому моменту греческую общину. Совершая ритуалы, византийские беглецы лелеяли мечту о своем храме, где смогут стать полноправными хозяевами без ожидания позволения и подачек. Она казалась несбыточной: дипломатические ухищрения и просьбы не действовали, официальные ответы не внушали надежды, но сила веры у упрямого народа не иссякала даже спустя столетия. Однажды их молитвы все же оказались услышаны.

В затяжном и принципиальном противостоянии венецианцев с турками греки вовремя пришли на помощь, отправив военные силы. Неоценимая заслуга не могла игнорироваться и остаться незамеченной. Требовалось признать вклад греческих солдат в жизнь Серениссимы, в результате чего мнение и решение относительно церкви, к ликованию просящих, были наконец изменены.

XVI век стал для греков поворотным: сначала была приобретена земля в сестьере Кастелло, затем получены все необходимые разрешения, и наконец, закипела работа. За дело взялся знаменитый архитектор и скульптор Санте Ломбардо, создавший жемчужину Венеции – скуолу Гранде-ди-сан-Рокко, где творил великолепный мастер, один из лучших живописцев Венеции – неутомимый Якопо Тинторетто.

Интересно, что живописец, которого австрийский историк Макс Дворжак именует «подлинным преемником искусства Микеланджело», тоже оказался связан с греками – росписи в куполе Сан-Джорджо-дей-Гречи проходили под его непосредственным руководством и наблюдением.

Частично в проекте участвовал и еще более прославленный Андреа Палладио – автор знаменитых церквей Реденторе, Сан-Джорджо-Маджоре в Венеции, вилл Ротонда, Вальмарана, Пизани, исторического центра Виченцы, внесенного в список ЮНЕСКО, – единственный архитектор, в честь которого назвали целый стиль – палладианство.

Дополнил почетный ряд Бальдассаре Лонгена – мастер, создавший знаковые для Светлейшей здания, в том числе впечатляющую базилику Санта-Мария-делла-Салюте, эффектно замыкающую извилистый Большой канал – главную водную улицу Серениссимы, окаймленную стройными рядами палаццо, стоимость которых оценивается в целое состояние. Впрочем, участие масонского архитектора Лонгена оказалось скромным – он построил здание, где сейчас располагается музей, и создал кенотаф – памятное символическое захоронение внутри церкви одного из местных священников – Габриэле Северо, ставшего митрополитом Филадельфии.

Речь не о далеком Новом Свете, хотя в XVI–XVII веках о существовании Америки уже было известно (Филадельфия в США была основа в 1682 году, уже после смерти Габриэле Северо. – Прим. авт.), а о Филадельфии в Лидии – территории, принадлежащей в данный момент Турции. Останков священника в кенотафе с гармоничными пропорциями нет, а место настоящего захоронения неизвестно. Но вполне вероятно, что он нашел последнее пристанище непосредственно рядом с Сан-Джорджо-дей-Гречи. Возможно, в окрестностях или на том старинном кладбище, что заметишь, если с любопытством изучать территорию и заглядывать во все потаенные уголки.

Имена упомянутых людей, легендарных для Венеции и мира искусства, а также использование дорогостоящей синей краски в отделке уже ясно дают понять, насколько серьезно греки подошли к созданию своей церкви. Обрадованный народ вкладывал внушительные средства, дабы продемонстрировать и свою духовную победу, и настигшее их экономическое процветание, что позволило выделить колоссальные по тем временам суммы на строительство. Не случайно, по некоторым оценкам, получившееся белоснежное творение из истрийского камня – одна из самых красивых православных церквей в Европе, сохраненная «Маленькая Византия» в лагуне. Долгосрочное ожидание и томление эллинов способствовало созданию шедевра на века.

Однако в иностранной архитектуре идеального Ренессанса быстро начинаешь замечать нечто знакомое: то тут, то там – на дверях, в интерьерах – встречается традиционный для России двуглавый орел. Это древний символ, отразившийся в разных культурах, но именно в императорский знак он превратился при последней правящей династии Византии, уже упомянутых Палеологах – семье, царствовавшей два столетия и породившей финальный яркий взлет византийского искусства. Не случайно он именуется Палеологовским Возрождением – последний, прощальный всплеск культуры на закате умирающего, некогда недосягаемого и могучего государства.

В подвластной им стране христианство являлось основной религией, по этой причине греки украсили свою церковь родным для них царским символом. Он же стал эмблемой Константинопольского патриархата. На Русь диковинная птица с герба властителей попала благодаря браку последней византийской принцессы Софьи Палеолог с московским великим князем Иваном Третьим, что позже примет на службу Аристотеля Фиораванти.

Кстати, направляясь на новую Родину в Московию, девушка транзитом проезжала Венецианскую республику, но в качестве остановки выбрали Виченцу, а не Венецию. Объясняется подобное решение просто – итальянец Джан-Баттиста делла Вольпе, что вез Софью Палеолог и прикладывал всяческие усилия для заключения международного брака, был родом из Виченцы и не мог упустить случая похвастаться перед земляками собственными достижениями, высоко ценимыми обеими странами.

Заморская невеста из некогда состоятельного, но потерявшего свои позиции рода придавала определенный вес и престиж амбициозному правителю Москвы и подвластному ему княжеству.

Связь с государством, некогда блиставшим как центр духовности, силы, искусства и власти, льстила и давала определенное превосходство.

Взять герб Палеологов и принять статус «Третьего Рима» стало политическим, идеологическим и культурным шагом, сделавшим Русь прямой наследницей погибшей Византии.

В символической передаче короны и заключении эпохального брака тоже оказались замешаны венецианцы, сыгравшие основную роль во встрече Софьи и Ивана, затем создавших крепкий династический союз. Их потомки, в своих жилах соединившие кровь византийских императоров и правителей Московии, остались в русской летописи.

Конечно, сын – Василий III – продолжил политику отца по «собиранию русских земель», присоединив Рязань, Смоленск и Псков, а внук – Иван IV Грозный – помимо определенного одиозного образа, вошедшего в историю, еще значительнее расширил территории, добавив Казань, Астрахань, Сибирские ханства. Он первый из московских царей, чье венчание на царство прошло в построенном Аристотелем Фиораванти Успенском соборе Кремля. Его сын – Дмитрий Угличский, убитый в детстве и причисленный к лику святых, покоится вместе со всеми своими родственниками в построенном венецианцем Альвизе Архангельском соборе. Связь Венеции, Италии и России судьбоносно прослеживается во многих деталях.

О Палеологах в храме напоминает и внушительный образ Спаса справа от Царских врат, но, прежде чем вы подойдете к нему, обнаружите прямо в полу погребальные плиты. Среди тех, кто похоронен непосредственно в церкви Сан-Джорджо-дей-Гречи и рядом, есть греки и русские.

Например, Колошин Сергей Петрович – студент Санкт-Петербургского университета и сын действительного статского советника, родившийся в Москве и скончавшийся в Венеции в 1841 году. О юноше извещает памятная доска на наружной стене рядом с апсидой на маленьком кладбище, что находится за храмом и обычно закрыто. Справа от плиты москвича есть другая табличка, а послание на ней словно подчеркивает факт второго отечества для многих, кто волею судеб оказался далеко от дома в туманной венецианской лагуне: «Я первый прибыл к вам и первый вас оставил. Не плачьте, мне здесь хорошо: я дома».

Есть и женское захоронение, принадлежащее графине Екатерине Воронцовой, в девичестве Сенявиной, супруге посла, любимой фрейлине императрицы Екатерины Второй, занимавшейся первым русским консульством на вилле Мараведже в Серениссиме. После трагической кончины от болезни в Пизе в 1784 году ее тело привезли в Венецию и захоронили перед иконостасом. Погребальная плита Екатерины Алексеевны является первой слева среди четырех видимых захоронений перед алтарем в православной греческой церкви в честь Великомученика Георгия. Который – о чудо и совпадение! – является в том числе и покровителем златоглавой Москвы.

Уже построенная, церковь в честь этого святого фигурирует в воспоминаниях русских, находящихся в Венеции по службе. Посол Иван Чемоданов в XVII веке по приезде в Царицу Адриатики был приглашен в греческий православный храм на молебен о здравии царя Алексея Михайловича Романова. Согласно документам, за почти двухмесячное пребывание в Светлейшей его делегация как минимум шесть раз общалась с братьями по вере.

А непосредственный родственник правителя, точнее, его первой супруги из рода Милославских – путешественник и государственный деятель – стольник Петр Толстой, отправленный Петром I обучаться морским наукам, описал непростой путь в Венецию, с остановками в соседних городах, прохождением таможни и прочими бытовыми ситуациями, возникавшие в дороге. Из Москвы до республики Серениссима Петр Андреевич вместе с другими отправленными царем людьми, которым предстояло получать новые знания, добирался 15 недель.

За годы обучения морскому делу он не только осваивал профессию, но и делал заметки, раскрывающие современникам чужеродные традиции европейцев.

Петр обращал внимание на многонациональную толпу, наполняющую город, куртизанок и их нравы, мощеные улицы и архитектуру. Описывал стольник церкви, монастыри, часы на башнях, Арсенал, Дворец дожей, площадь Сан-Марко, отмечая любопытную подробность. Местный люд любил прохаживаться в разных ее частях, в зависимости от изменяющей свое положении тени. Интересно и замечание Петра, что гулять по площади Святого Марка приезжим и венецианцам недворянского происхождения было не положено, особенно если на ней уже присутствовали аристократы. Находиться здесь считалось уместным исключительно по большой необходимости и то, только чтобы перейти площадь.

Толстой стал свидетелем разных праздников, знаковой церемонии обручения дожа с морем и, конечно, застал знаменитый карнавал: его описание данного действа – одно из первых, изложенных русским путешественником в красочных деталях. Жил тезка Петра Великого рядом с греческой православной церковью Святого Георгия, продолжая заложенную ранее традицию взаимодействия с единоверцами.

Конечно, Толстой часто посещал службы, описывал интерьер церкви, святыни, проводимые ритуалы, а однажды стал свидетелем похорон утонувшего грека и подробно описал последовательность процесса отпевания.

Наконец, не обошелся без греков и предполагаемый тайный визит самого Петра Первого в Венецию. Согласно официальной версии, русский царь не доехал до города на воде, о котором мечтал и который включал в программу своего заграничного путешествия. Однако существуют записи и доклады, сделанные жителями республики, доказывающие обратное. Утверждается, что Петр со спутниками остановился в доме у состоятельного грека и передвигался по городу, облаченный в славянские одежды. Помимо них, внешние данные и рост Петра Алексеевича Романова уже привлекали внимание. Даже если допустить, что государь гостил в интересующем его городе инкогнито и под покровом тайны, то остаться незамеченным у него вряд ли получилось.

Состоялось ли это посещение или нет – пока еще загадка истории. Зато именно при Петре эллины активнее начинают взаимодействовать с его державой, занимая должности учителей, переводчиков, медиков, политиков, военных и работая в сферах, связанных с морским делом и торговлей.

Впрочем, дружба русских и греков не ограничилась исключительно временами славной империи. Одна знаковая процессия прошла в этих стенах в 1929 году, под золотыми изображениями более ренессансных, чем традиционно-византийских фигур и ликов. Свидетелями церемонии стали великие личности XX века – танцор Серж Лифарь, пианистка Мися Серт и гуру моды Коко Шанель, провожавшие в последний путь своего близкого друга, создателя «Русских сезонов», журнала «Мир искусства», импресарио, человека, сумевшего очаровать и влюбить Европу в русскую культуру, – Сергея Дягилева, – не случайно ли – возможного потомка Петра Великого.

Его любовь к Венеции оказалась безмерна. Сродни болезни, наваждению, страстному влечению. Ни один город так не радовал и не вдохновлял этого творческого человека. Несмотря на давние предсказания цыганки, что присутствие у воды грозит ему гибелью, животный страх импресарио отступал перед очарованием Светлейшей Республики Святого Марка. Исчезал, стоило возникнуть миражу из стрельчатых арок, каменных палаццо, полосатых свай, силуэту древнего собора с восточными куполами на красивейшей площади мира, где Дягилев любил царственно восседать за столиком кафе.

Интуитивное чувствование судьбоносности Венеции в его жизни и смерти сквозит еще в письмах начала XX века, где Дягилев признается в своей убежденности, будто его дни окончатся здесь, в венецианской лагуне. Это произошло 19 августа 1929 года на острове Лидо. Решение души покинуть бренный мир совпало с днем рождения подруги и мецената – мадемуазель Коко Шанель, взявшей на себя вместе с Мисей Серт все похоронные расходы.

Траурные черные гондолы театрально доставили после заупокойной службы в греческой церкви[38] процессию с телом Сергея Павловича на остров-кладбище Сан-Микеле, где он покоится до сих пор. По соседству, на той же территории молчаливого некрополя с тянущимися к небу кипарисами, заснули вечным сном его близкие – Игорь Стравинский, с которым Дягилева связывала творческая деятельность, а также дальнее кровное родство, с супругой Верой.

Свидетелем всех историй, проходивших под сенью Сан-Джорджо-деи-Гречи, можно назвать икону Спасителя XIV века, украшающую правую часть иконостаса.

Одухотворенный лик, темные одежды, золотой фон, книга в руках. Взгляд, проникающий в душу, глубокие тени и намоленная массивность, свойственная искусству грандиозной Византийской империи.

Образ – подарок Анны Нотара-Палеолог, дочери последнего византийского великого дуки, укрывшейся в Италии после падения прославленной родины от рук оттоманов. Анна не только подарила старинный образ Христа греческой церкви, но и сама немало сделала для соотечественников: занималась печатанием книг, способствуя развитию культуры. Знатность и благородное происхождение дамы позволили ей получить от Венеции феноменальные преимущества: проводить в своем доме богослужения частным образом на фоне все более смыкающегося кольца ограничений для ее народа. Правда, позволение действовало в течение очень непродолжительного времени, а затем подлежало отмене.

Нотара именуют вдовой последнего правящего императора Византии Константина XI Палеолога, но подтверждения этому старинному и устоявшемуся факту нет. Хотя сами греки утверждают, будто икона Спасителя подарена дамой из семьи Палеологов, а Анну именуют как Нотара-Палеолог.

Что известно совершенно точно – женщина присутствовала на заочном обручении в Риме Софьи Палеолог – племянницы Константина XI – и Ивана Третьего, так что дарительница образа связана и с Венецией, и с Византией, и с греческой общиной, и с Палеологами, которые вновь и вновь возвращают нас к России и статусу, перешедшему к ней от последнего оплота христианской веры – Восточной Римской империи.

Москва стала Третьим Римом, подразумевая, прежде всего, религиозный и духовный центр. Эта идея легла в основу государственности, осененной двуглавым орлом и дополненной титулом наследницы Византии. Наверное, не случайно даже тут, на венецианской земле в греческой церкви Святого Георгия, глядя на императорский символ Палеологов, сами собой вспоминаются пророческие и судьбоносные слова: «Два Рима пали, Третий стоит, а Четвертому не бывать».

10

Феникс, Стравинский и два главных театра России

Когда люди научатся любить музыку ради нее самой, когда они будут слушать ее по-другому, их наслаждение будет более возвышенным и полным, тогда они смогут судить о ней в ином плане и действительно понимать внутреннюю сущность этого искусства.

Игорь Стравинский

Театр «Ла Фениче»

Он, как и все в Венеции, подчеркивает сакральную связь Серениссимы с морем. А с другой стороны, родная стихия – огонь – и по имени, и по обжигающим историческим событиям. Светлый классический фасад театра «Ла Фениче» на Сан-Фантин, торжественно нависающий над прохожими, скрывает противоречивую натуру, то тянущуюся к прохладной воде и покою, то устремляющуюся в самое пекло разгоряченного пламени. Его судьба – всегда балансировать на грани в поисках гармонии, а заодно дарить музыкальное и эстетическое удовольствие взыскательной публике.

Уже одно название – «Ла Фениче» (с ит. «феникс») – напоминает о мифической птице, что, воспламеняясь, сгорает полностью и возрождается к новой жизни. Словно оправдывая связанное с огнем имя, театр не раз разрушался полыхающей стихией практически до основания, повергая венецианцев в глубокую печаль. Но даже на дымном пепелище, когда все казалось безвозвратно утерянным, негласно звучало твердое обещание восстать во что бы то ни стало.

Так было с самого начала. Венецианский «Феникс» возник взамен сгоревшего театра Сан-Бенедетто – одного из самых любимых в республике. Новое заведение, построенное всего за 18 месяцев, открыло свои двери для достопочтенных зрителей звенящей весной 1792 года.

Внешний облик предполагал два входа. Главный, парадный, что используется в наше время, с площади, и аналогичный – с другой стороны театра, выходящей на канал.

Серениссима придавала воде особое значение, поэтому наиболее эффектным считался вход именно с нее.

Обычно его обыгрывали, украшали, выделяли архитектурно и декоративно. Разумеется, театр не должен был стать исключением.

Специально создали канал, рассчитали его ширину для удобства лавирования подплывающих гондол с гостями, но в настоящее время попасть в театр «по-венециански» через него не получится. Прозаично придется перейти площадку и подняться по ступеням. Ваше восхождение неизменно созерцает позолоченная, расположенная наверху фигура феникса – символ и истинная душа театра.

Связь с водой и лагуной прослеживается и в интерьере – роскошный просторный зал в стиле рококо, утопающий в связке узоров, золоте, львах, мифологических фигурах, бархате, помимо традиционного царского красного и золотого разбавлен прохладным нежно-голубым. Он успокаивает ложи, окрашивая их стены, и открывает пространство на потолке расходящимися концентрическими кругами создавая эффект купола. На этом обильно заполнившее театр водное царство заканчивается, уступая место второй его натуре – бушующему пламени.

Оно зачастую будоражит феникса и надолго лишает покоя. Так, первая игра с огнем закончилась в 1836-м пожаром длительностью в три дня и три ночи. Восстановление заняло всего год. Второй – в конце января 1996-го, на следующий день после кончины Иосифа Бродского, когда из соседних домов жители в страхе убегали от наступающей разрушительной стихии. На этот раз потребовалось больше времени, ведь работы предстояло немало.

Чтобы быстрее вернуть Венеции ее любимого возрождающегося феникса, деятельность одновременно вели на два лагеря. Первый расположился в самом театре, где более 180 человек трудились круглосуточно и без выходных – для никуда не торопящихся итальянцев с жизненным девизом dolce far niente («сладкое ничегонеделание») это настоящий подвиг!

Второй «фронт» заработал в многочисленных городских мастерских, где доделывали необходимые драгоценные детали и декор. На все восстановление потребовалось более миллиона часов, а чтобы зал снова заблестел как солнце – три килограмма золота в виде 12 000 листов специальной тоненькой фольги. Возрожденный в очередной раз из пепла, феникс триумфально предстал перед публикой в декабре 2003 года.

Своей роскошью и помпезностью, царственностью и благородством театр напомнил всем собравшимся о великих личностях, что работали и удивляли публику под его крышей. О легендарном Джузеппе Верди, создавшем несколько опер специально для «Ла Фениче», диве Марии Каллас, блиставшей в «Тристане и Изольде», Россини с творениями, давшими ему статус одного из лучших создателей опер своего времени, Доницетти, Беллини, Леонкавалло и Паваротти.

Запомнилась Венеции и сестра Полины Виардо – легендарная меццо-сопрано Мария Малибран, которая исполняла ряд крупных партий в «Ла Фениче». На память о ней остались не только факты – в честь яркой Марии был переименован театр Св. Иоанна Златоуста, ставший театром Малибран. Это имя он носит и по сей день. Впрочем, и воспоминания тоже свежи: по легенде, девушка выделялась из толпы, плавая на гондоле серого цвета. Он – в отличие от привычного черного – не казался диве слишком траурным и печальным.

Помимо Малибран – Рената Скотто, Рената Тебальди, Пласидо Доминго, Марио Дель Монако также дополнили своими голосами постановки «Феникса». Конечно, «золотой хитрец» прекрасно помнит и русские имена, вознесшие и его, и себя на самую вершину музыкального Олимпа.

Взять хотя бы Иоле Торнаги. Молодая, подающая надежды танцовщица украшала «Ла Фениче» в сезон 1891–1892 годов в Stagione di Carnevale в статусе примы-балерины. Какое отношение к России имела эта выразительная итальянка, родившаяся в Монце и начинавшая покорять европейскую сцену?

В 1896 году Иоле по приглашению магната и мецената Саввы Мамонтова гастролировала по России, а в Нижнем Новгороде произошла встреча с певцом Федором Шаляпиным, изменившая судьбу звезды балета. И если невысокая хрупкая девушка сперва спокойно отнеслась к новому знакомому, то со стороны мужчины чувства вспыхнули быстро и ярко.

Холодность итальянки его не смущала, как и незнание языка друг друга – общение шло благодаря жестам, взглядам, мимике. Как признавалась потом сама Торнаги, «молодой Шаляпин сейчас же принял горячее участие в нашей судьбе»[39], а когда балерина заболела, то заботливо принес кастрюлю с курицей в ароматном бульоне для улучшения ее самочувствия. Конечно, трепетное и чуткое отношение «Иль Бассо» («бас» с итальянского. – Прим. авт.) к миловидной коллеге из Европы не осталось незамеченным. Да и намерений скрывать его не имелось.

Переполненный чувствами, однажды Шаляпин во всеуслышание признался в любви на генеральной репетиции «Евгения Онегина», куда пришла Иоле. Того самого произведения, на которое косвенно повлияли романтические события, произошедшие в русском консульстве на вилле Мараведже в Венеции. Федор, изменив текст, решился на импровизацию и раскатисто огласил: «Онегин, я клянусь на шпаге: безумно я люблю Торнаги». Присутствовавшей публике все стало ясно, как и не понимавшей по-русски балерине, – ей все перевел сидящий рядом Савва Мамонтов.

Пара сближалась. Последовала свадьба, через год Шаляпины стали родителями, и Иоле пришлось забыть о манящей балетной сцене. Она подарила набиравшему славу во всем мире супругу шестерых детей, но красивая сказка о счастье и любви закончилась, когда младшие были еще крохами, – в жизни Федора появилась другая женщина и вторая семья. Шаляпин разрывался между ними, но в эмиграцию в итоге уехал с Марией Петцольд.

Итальянка Торнаги же осталась в Москве, а развод с великим басом состоялся только в 1927 году. Он продолжил писать Иоле и детям из Европы, но, освободившись, связал себя узами брака с Марией, некогда неофициальной второй спутницей жизни. Так распорядилась судьба.

Конечно, танцуя на сцене венецианского «Феникса», юная Иоле даже не догадывалась, что совсем скоро ее карьера добровольно завершится и балерина посвятит себя новой для нее роли в далекой и загадочной стране. Сезон 1891–1892 годов она блистала в компании Джузеппе Готтардо и многочисленного хора, вписав свое имя в исторические архивы «Ла Фениче». То был ее самый настоящий звездный час, благодушно подаренный Венецией и ее возрождающейся из пепла золотой птицей.

Впрочем, не оказался равнодушным «Феникс» и к русским композиторам. Например, в сентябре 1947-го на исторической сцене представили оперу Дмитрия Шостаковича «Леди Макбет Мценского уезда», а также посмертно воплотили мечту Сергея Прокофьева о постановке его «Огненного ангела».

При жизни маэстро не смог насладиться премьерой. Сложность и мистический дух произведения не могли быть приняты обществом на момент его создания. Потребовались годы, и даже десятилетия, чтобы «Огненный ангел» дождался своих поклонников. Неудивительно, что в реализации ему помог венецианский «Феникс» – «брат» по пылающей стихии.

Мировая премьера состоялась в рамках международного фестиваля современной музыки Биеннале Венеции 14 сентября 1955 года. Через сомнения и местами преодоления сложилась прекрасная постановка, отмеченная большим успехом. «Ла Фениче» подарила всем причастным блестящий, заслуженный бессонными ночами и моментами отчаяния безоговорочный триумф. Как результат, «Огненный ангел» после Серениссимы отправился на самую прославленную сцену страны – в миланский театр «Ла Скала». Но это уже совсем другая история.

Однако наиболее заметное место в русской летописи «Ла Фениче» заняла премьера «Похождения повесы» Игоря Стравинского, состоявшаяся ранее – в сентябре 1951 года.

К созданию легендарного произведения неожиданно подтолкнуло изобразительное искусство и выставка англичанина Уильяма Хогарта, где Игорь Федорович заинтересовался серией гравюр под названием «Похождение повесы» – 8 произведений из XVIII века.

Сюжет знакомил с Томом, оставившим любимую и отправившимся в Лондон, где легкомысленный молодой человек погрузился в веселье и развлечения. Аморальное поведение приводит его к свадьбе с престарелой, некрасивой, но богатой дамой, тюремному заключению и потере рассудка в сумасшедшем доме.

Итак, появилась идея, но рождение оперы не представлялось возможным без либреттиста. Кандидатура знаменитого поэта Уистена Хью Одена, лауреата различных премий, обладателя Национальной литературной медали, идеально подходила по многим параметрам. К тому же оба – и композитор, и поэт, считавшийся одним из величайших в XX веке, – жили в Америке, пусть и в разных ее частях. Стравинский пригласил Уистена к себе, оплатив дорогу, и началась плодотворная деятельность по созданию основы «Похождения повесы».

Конечно, сюжетная версия художника Хогарта подверглась редакции: появился дополнительный персонаж в виде Тени (Шэдоу), были внесены небольшие изменения в детали, а трагичность сюжета максимально доведена до абсурда – вместо состоятельной уродливой дамы, на которой в итоге женится повеса, появилась бородатая баба-турчанка, брак с которой заключался фактически «на спор».

Все литературные правки, предлагаемые Оденом, композитор поддерживал, а в результате работы сформировал о себе мнение как о профессионале, для которого наиважнейшим является результат, а не слава. В итоге получившимся либретто Уистена маэстро остался доволен – текст появился у него в руках летом 1948 года. Еще три года потребовались, чтобы родилась музыка.

Оставался последний экзамен – премьера в любимой для Игоря Федоровича Венеции. И где? На прославленной сцене извечного «Феникса» – «Ла Фениче», – что означало огромную честь и ответственность.

В день представления, 11 сентября 1951 года, оркестром дирижировал сам маэстро, а Оден хоть и присутствовал, но часто удалялся за бокалом мартини, надеясь любимым напитком унять подступившее волнение. К слову, оно оказалось напрасным – «Повеса» вскоре начал появляться в программах театров, занимая заметную позицию в репертуарах.

Постановка оказала и личное влияние на композитора – как вспоминает Эрик Вольтер Уайт, после нее музыкант стал посещать Венецию чаще. Хотя город на воде и до этого занимал особое место в сердце творца. В историческом архиве ASAC (Archivio Storico delle Arti Contemporanee) был найден текст, который Игорь Федорович, вероятно, читал для телевидения, когда гостил в Серениссиме в 1956 году.

Там он признается, что первые воспоминания о Светлейшей относятся к 1912 году, когда Стравинский приехал на встречу с великим импресарио – Сергеем Дягилевым. Тот первый контакт с Венецией «был абсолютно экстраординарен». Интересно, что эти два легендарных работавших друг с другом человека, каждый по-своему обогатившие мировую культуру, являются дальними родственниками.

По информации из фонда Стравинских, основанной на уникальном документе, их связывает общий двоюродный прадед – Федор Иванович Энгель. Не случайно похоронены мужчины тоже рядом – на одном греческом участке кладбища Сан-Микеле в любимой ими обоими Венеции, что впечатлила с первого взгляда.

Но яркие эмоции от самой ранней встречи с городом не смогли остыть и улечься даже по прошествии времени – через годы, возвращаясь в Светлейшую, Стравинский продолжил поражаться ею, как в первый раз. Более того, в Серениссиму его постоянно тянули музыкальные проекты и дела, связанные с творчеством.

В 1925-м – чтобы сыграть сонату для фортепьяно, в 1934 году – чтобы дирижировать свой «Каприччо» для фортепьяно с оркестром (за фортепьяно тогда был сын композитора – Сулима), ради балета «Игра в карты» («Jeu de Cartes») в «Ла Фениче», в 1951-м – в честь премьеры «Похождения повесы» снова на сцене «Феникса», и наконец, в 1956 году, чтобы представить публике свой «Canticum Sacrum», который Игорь Федорович посвятил Венеции и ее евангелисту Марку. И это не полный список произведений Стравинского, звучавших в лагуне.

Что касается «Canticum», маэстро впервые дирижировал им в церкви, а факт, что то была великолепная базилика Сан-Марко, один из известнейших соборов мира, вызывал в нем неописуемые эмоции. К слову, для проведения концерта в святом месте требовалось получить специальное разрешение. Однако композитор дополнительно изучил акустику еще двух церквей Венеции – Санта-Мария-делла-Салюте, что украшает Большой канал, и Санта-Мария-Глориоза-дей-Фрари, где упокоился Тициан Вечеллио, – на случай, если главный собор города не получится использовать в качестве презентации произведения. К счастью, все сложилось удачно.

И не только для Стравинского. 1951 год – столь волнительный для «Повесы» – стал особенным и для других представителей искусства из России – виолончелиста Мстислава Ростроповича и балерины Галины Улановой, появившихся на сцене «Ла Фениче» за полтора месяца до премьеры Игоря Федоровича – 29 июля. В концерте исполнялись произведения Рахманинова, Чайковского, Скрябина, Шопена, Паганини, Шумана. Легендарная балерина вместе с Юрием Кондратовым появилась в четырех балетных номерах – это будет единственное ее выступление в самом знаменитом венецианском театре.

В отличие от Мстислава Леонидовича, который еще не один раз встретится с «Ла Фениче», в том числе вместе с супругой – сопрано Галиной Вишневской в декабре 1974 года. А еще через 10 лет он получит престижную итальянскую премию – «Una vita nella musica» (дословно «целая жизнь в музыке»), но и тут «Ла Фениче» не окажется в стороне – концерт в честь праздничного события, который будут транслировать по итальянскому телевидению, пройдет именно в Венеции. «Русская летопись» обжигающего «Феникса» воистину богата на события.

Впрочем, не всегда только русские стремились в Венецию, закрепляя привязанность и любовь к прекрасному городу. Иногда имело место и обратное движение – из Царицы Адриатики в Россию. И даже театр «Ла Фениче» в некотором роде начал свою экспансию на далекие земли диковинной холодной страны. Например, с ним неожиданным образом связаны два главных столичных театра Петербурга и Москвы. Объединяющим элементом выступила творческая семья Кавос родом из Серениссимы, оставившая родную республику после ее падения и перебравшаяся в Россию.

Катерино Кавос – сын директора театра «Ла Фениче» – проявил себя в качестве талантливого музыканта, дирижера, композитора и в России, и в Италии. Тяга к сочинительству дала о себе знать рано – уже в 12 лет юноша создал первую кантату. Дальше произведение в честь заключения мира и даже музыка для патриотического гимна, что будет исполнен на сцене дорогого сердцу «Ла Фениче» в сентябре 1797 года, и многие другие.

Но львиная доля успеха настигнет Катерино в России – оперы, водевили, балеты числом в несколько десятков упрочили имя Кавоса в музыкальной культуре новой Родины.

Он же с интересом вникал в ее историю, отражая эпохальные события и народный фольклор в своем творчестве наряду с европейскими темами.

Так появятся «Жар-птица», «Амур и Психея», «Илья-Богатырь», «Кавказский пленник», «Добрыня Никитич», «Светлана», но особенно выделится «Иван Сусанин» – опера станет предтечей титанического произведения, что подарит миру Михаил Глинка, использовав тот же исторический сюжет.

Катерино не слыл новатором, но отличался усердием, человечностью и благородством. Венецианец помогал молодым талантам, в том числе Глинке, найти свой творческий путь. Так, ознакомившись с его партитурой «Жизни за царя», тоже раскрывающей историю Ивана Сусанина, он признал преимущество данной оперы перед своей и сделал все, чтобы снять собственное сочинение из репертуара. Более того, Кавос лично дирижировал «Жизнь за царя» Глинки и не скрывал восхищения от работы. Таким широким жестом, полным уважения и любви к искусству, он уступил дорогу одаренному музыканту. Не случайно венецианец пользовался благосклонностью в том числе и русских монархов, при которых ему выпала честь жить в империи под сенью двуглавого орла.

Сын музыканта Катерино – Альберто Кавос, появившийся на свет в Петербурге, стал заметным зодчим, архитектором-инженером и внес свою лепту в два главнейших театра России – Мариинский в городе на Неве, названный в честь императрицы Марии Александровны, супруги Александра Второго, и Большой в златоглавой Москве.

Триумф его творчества пришелся на родную «Северную Венецию», где Кавос когда-то возвел театр-цирк. Через некоторое время, в 1859 году, здание, как и венецианский «Ла Фениче», которым руководил дед архитектора, сгорело, но первоначальная идея о рядовом восстановлении неожиданно сменилась на проект создания нового театра. Архитектор, несмотря на плохое самочувствие, лично отправился убеждать Его Величество в необходимости совершенно новой постройки. И хотя в успех идеи венецианского петербуржца мало кто верил, он все же смог настоять на своем. Альберто Катеринович пришел с готовым планом. Ему потребовалось несколько минут, чтобы получить согласие от государя. Итальянец умел договариваться, используя природное обаяние и блестящие профессиональные знания, – в этом заключался его главный секрет.

Итак, наконец работа закипела. Для наилучшей акустики он предложил потолок и стенные панели отделать резонансной елью – этот же принцип Кавос уже использовал в Большом театре древней столицы. Но в отличие от красно-золотого декора Москвы, Петербург сменит гамму на белые, зеленые и голубые оттенки, словно принесенные с Финского залива или из самой призрачной Венецианской лагуны. Морской водный колор театра торжественно подсветится зажженным блеском золота.

Символичным стал и первый спектакль, поставленный на сцене Мариинского, – «Жизнь за царя» Михаила Глинки, которого так ценил отец зодчего – Катерино Кавос.

Шедевром архитектора считается именно петербургский театр, но Кавос и до этого занимался музыкальными залами, в том числе и в Москве. Пострадавший от затяжного и разрушительного пожара бывший Большой Петровский театр (огненная стихия и тут роднит его с «Ла Фениче») тоже нуждался в восстановлении. Конечно, Альберто Катеринович с жаром принялся за дело.

Видимо, творец не смог сдержаться и не привнести на землю Первопрестольной кусочек водной родины – часть полов (в бенуаре и бельэтаже) первоначально были выполнены в типичной венецианской технике. Визуально она похожа на мозаику с использованием небольших частиц из натурального камня разных пород и оттенков. В настоящее время все полы зрительской части, за исключением зала Большого театра, сделаны именно так.

Интересно, что культурная венецианская династия, основательно пустившая корни в России, продолжила рождать блестящих по таланту потомков. Дочь архитектора Альберто станет матерью знаменитого художника, искусствоведа, критика – Александра Бенуа. А его сын Николай, в свою очередь, преобразит капризный миланский театр «Ла Скала» в качестве художника и сценографа. Вот так переезд венецианского композитора Катерино Кавоса обогатит русскую, европейскую культуру и свяжет между собой три великолепных театра.

Семья Бенуа, конечно, с удовольствием и почтением вспоминала родную Серениссиму. Там, по словам Николая, имелся дом на Большом канале около церкви Санта-Мария-делла-Салюте, где хранились прекрасные произведения искусства, затем перевезенные в Россию. Например, гравюры, скульптуры и жемчужины живописи известного венецианского ведутиста и мастера пейзажей – Франческо Гварди.

Но на этом связь Венеции и Большого театра не заканчивается. История символическим образом продолжилась и в наши дни. В результате крупной реконструкции театра в начале XXI века обновили зал, а в качестве поставщиков текстиля выбрали известного старинного венецианского производителя – «Рубелли». Их бархатные красно-рубиновые ткани обтянули стулья, покрытия у оркестровой ямы, украсили ложи тяжелыми шторами и декоративными панелями.

По заказу дирекции «Рубелли» выполнили и главный занавес с многочисленными изображениями двуглавого орла и надписями «Россия». Однако венецианцы, будучи большими патриотами, задумали запечатлеть союз их города с главным городом нашей страны и оставили любопытное послание. В этом признался сам представитель фабрики, будучи в Москве.

В чем оно заключается? Мастера, учитывая оптический и голографический эффект, зашифровали в орле и свою эмблему – голову льва святого Марка! Глядя на птицу на занавесе Большого театра, замечаешь, что она одновременно становится и царем зверей! В едином изображении видятся сразу два животных – дорогих, символичных, знаковых. Обязательно разгадайте эту интересную загадку перед спектаклем в следующий раз.

Возможно, тогда вы вспомните о существовании красивой неразрывной связи великих городов – Венеции, Петербурга и Москвы, главные театры которых – «Ла Фениче», Мариинский и Большой – навечно объединены культурой, любовью, огнем и вкладом творческой художественно-музыкальной династии Кавос.

11

Золотое палаццо Ка' д'Оро и русская щедрость

Любовь преодолевает даже законы гравитации.

Альберт Эйнштейн

Ка' д'Оро

Это здание неизменно приковывает к себе взгляды путешественников, проплывающих по Большому каналу. Трехэтажный дворец с асимметричным, но невероятно красивым фасадом, где сложные увитые стрельчатые арки, звезды, косы, барельефы, балкончики, колонны опрокинуты в голубую зелень воды, делая готическую венецианскую эстетику бесконечной. Тонкость декора, орнаментальное изобилие, пропорции, доведенные до совершенства, когда-то дополнялись золотом, что заставляло палаццо полыхать бликами от теплого сияющего светила. Не случайно сей факт остался в истории и имени – Ca’d’Oro – «Золотой дом».

Зайдя на его территорию, вы очаруетесь еще больше: мраморные скульптуры, стоящие во дворике с отделанными терракотовым и бело-серым стенами, старинный колодец, лестница со львами и мужскими и женскими бюстами, богатейшая мозаичная палитра на полах под ногами, пестрящая многочисленными рисунками и оттенками – от светло-бежевого до изумрудного и малинового, – все кажется идеально сохранившимся эхом далекого Ренессанса. И действительно, история палаццо Ка' д'Оро уходит именно в те прекрасные для человечества столетия.

Своей славой дворец обязан Марино Контарини – представителю знаменитого венецианского рода, который в начале XV столетия приобрел здание в византийском стиле у своих не менее знатных родственников – семьи Дзено (к ней принадлежала его супруга).

Став новым владельцем дворца, Марино решил изменить его согласно вкусам своего времени.

Для этого Контарини привлек лучших мастеров, в частности известного всей Венеции скульптора Бартоломео Бона, что прославился «Бумажными воротами» Дворца дожей и порталом церкви Санта-Мария-Глориоза-дей-Фрари. Конечно, восхитительный результат не заставил себя долго ждать.

Палаццо принимает легкие, узорчатые очертания, получает острые готические элементы, оплетается резными арками, скульптурой и живописью – в дань моде эпохи Возрождения. Фасады домов украшались росписями для наибольшего эффекта. Особенно это касалось зданий на главной водной артерии Венеции – Большом канале – гостиной, визитной карточке и самом роскошном месте Республики Серениссима.

Но если живопись на стене, выходящей на него, пусть даже и выполненная великими творцами, в Венеции уже никого не удивляла, Контарини тем не менее нашел способ привлечь к своей обители внимание. И чем? Золотом!

Драгоценные листы нанесли на наиболее скульптурные части фасада, подчеркивая их форму. Балконы, фризы, объемные архитектурные детали начали сиять, преломляя солнечные лучи. Килограммы сусального золота, подчеркивая гармонию и структуру, сделали Ка' д'Оро похожим на красивейшую шкатулку, шедевр, сокровище, чудом оказавшееся в суровой Венецианской лагуне.

В нем казалось идеальным все – начиная от идеи зодчего, готических деталей, заканчивая благородной живописью, глубину которой подсвечивало золото. Не случайно дом Марино Контарини стал одним из самых прославленных в городе.

Несмотря на это, период благоденствия продолжался недолго. Уже в XVI веке начинаются проблемы: наследники Марино, разделившие между собой собственность, не относились к «Золотому дому» с таким же трепетом, как их предок. Впрочем, восхищение дворцом, некогда созданным Контарини, простиралось далеко за пределы Республики Святого Марка.

Так, знаменитый венецианский шедевр, дополнивший архитектуру города на воде, имел своего брата-близнеца. И не где-то в Западной Европе, а в Российской империи, в подмосковном селе Аниково около Звенигорода. Смелая идея повторить Ка' д'Оро принадлежала князю Александру Трубецкому – офицеру престижного Кавалергардского полка, что состоял в нем одновременно с печально известным убийцей светила русской поэзии Александра Сергеевича Пушкина – Жоржем Дантесом.

При этом в круг общения Александра входил и сам Пушкин, и Лермонтов, и даже супруга Николая I – императрица Александра Федоровна. Трубецкого она называла Бархатом за галантность и приятность, а в обществе мужчина беззастенчиво считался ее фаворитом. Так зачем же человеку аристократического происхождения из столичного блестящего Петербурга понадобилась копия «Золотого дворца» с венецианского Большого канала?

Шерше ля фам, как говорят французы. И в этой истории ниточки ведут к женщине, причем женщине великой, грациозной, грандиозной и одаренной – балерине итальянского происхождения Марии Тальони.

Ей поклонялись, ее боготворили, осыпали подарками и почестями, «купали» в аплодисментах, овациях, восхищении и зрительской любви. Однако всего этого Тальони могла не иметь, ведь природные внешние данные изначально оказались далеки от признанных стандартов.

В детстве она воспринималась скорее «гадким утенком» из-за непропорционального для танцев тела и не производила особенного впечатления на окружающих. Девочки, вместе с которыми Мария училась танцевать, называли ее «маленькая горбунья». Но отец – профессиональный танцовщик Филиппо Тальони – видел ее талант, и, понимая особенности и необходимость индивидуального подхода, сам взялся за огранку порожденного им бриллианта, чтобы сделать из дочери новую звезду балета. План казался смелым и амбициозным, а потенциальный триумф и желание прославить свое имя превратились в самую вдохновляющую мотивацию. Конечно – и в этом он хорошо отдавал себе отчет, – предстояло много работы.

Долгие, изнурительные тренировки (иногда балерина даже теряла сознание во время уроков), специально поставленная для Марии хореография (призванная скрыть, например, слишком длинные руки и короткую спину), выбор выгодных для нее ракурсов, постоянное совершенствование каждого па и даже другой тип платья привели к результату, о котором втайне мечтал Филиппо Тальони, – уже первое появление его дочери в качестве танцовщицы в Вене в 1822 году стало событием.

На сцене раскрылась не скромная нескладная юная особа, а будущая богиня танца, поражающая грацией, изяществом, плавностью линий. Все движения вдохновленной танцем Марии виделись невесомыми, будто она парит благодаря какой-то волшебной силе, вмиг отменяющей собой упрямый физический закон тяготения.

За сказочной легкостью стояли долгие часы тренировок, движения, доведенные до автоматизма, при этом удалось сохранить новизну и естественность. Умения девушки и руководство отца выразятся ярчайшим образом в балете «Сильфида» – он будет по праву считаться их триумфом, их общей победой. Именно эта постановка наилучшим образом отразит таланты Марии и сделает ее легендой при жизни. На личном примере семья Тальони доказала: все в этом мире возможно, если умудриться правильно подобрать ключик.

Считается, что именно Тальони стала первой, кто начал вставать на пуанты.

Данный факт не является верным, хотя, безусловно, именно Мария сделала это своей особенностью, частью той самой легкой невесомости. До нее балерины вставали на носок и удерживали позу несколько секунд, но на подобный танец она действительно решилась первой.

Сложившийся стиль и образ принесли богатые плоды: балерина ценила свой талант и навыки, достигнутые большим трудом, а потому получала баснословные гонорары, всегда просила оплату вперед и лишь в этом случае выходила своей благородной поступью на лучшие театральные сцены. Конечно, не смогла она миновать и выступления в Российской империи. Вот как вспоминает о Марии мемуаристка Авдотья Панаева:

«Приехала в Петербург знаменитая балерина Тальони с своим отцом, маленьким старичком, и являлась с ним в школу упражняться. Директор и другие чиновники очень ухаживали за обоими иностранцами; им подавался в школе отличный завтрак. Тальони днем была очень некрасива, худенькая-прехуденькая, с маленьким желтым лицом в мелких морщинках. Я краснела за воспитанниц, которые после танцев окружали Тальони и, придавая своему голосу умиленное выражение, говорили ей: ”Какая ты рожа! Какая ты сморщенная!”»

Тальони, воображая, что они говорят ей комплименты, кивала им с улыбкой и отвечала:

– Merci, mes enfants! (фр. «Спасибо, дети мои!»)

Но недостатки меркли, стоило ей только выйти на сцену. Заслоняясь грандиозным талантом, вмиг теряли свою силу внешние дефекты, и не восторгаться хрупкой женщиной, демонстрировавшей чудеса легкости, не представлялось возможным.

Есть легенда, что перед чарами Тальони не устоял молодой художник – Иван Айвазовский. Знакомство произошло случайно: якобы экипаж балерины задел живописца, и, убедившись, что с ним все в порядке, Мария довезла юношу до дома и подарила билет на свое выступление. После этого она надолго уехала в Венецию. Согласно данной романтической версии, Айвазовский, отправившийся в 1840 году в пенсионерскую художественную поездку в Италию, мечтал о Венеции не только ради встречи с братом Гавриилом, но и грезя свиданием с прославленной танцовщицей.

Оно все же состоялось, правда финал оказался печальным: Тальони отказала влюбленному Ивану Константиновичу, ссылаясь на разницу в возрасте и наличие у нее детей от другого мужчины, но появляться в Российской империи не перестала. Конечно, ведь столичное петербургское общество по достоинству ценило талант заморской танцовщицы, особенно император Николай I – известный любитель женской красоты.

Он даже изменил ради итальянской звезды заведенные правила и вместо того, чтобы наслаждаться зрелищем из Царской ложи, пересаживался в первый ряд партера для более близкого обзора. И если ради этой дамы менял свои привычки сам властитель русской земли, что нужно было сделать для привлечения ее внимания? Нечто невероятное! То, что невозможно забыть.

По этому пути и пошел князь Александр Трубецкой. Он показал признанной диве свой «Золотой дом» в Подмосковье, предлагая принять его в дар. Но Марии Тальони, обладавшей большим состоянием и дворцами в Европе, резиденции в Аниково показалось недостаточно. Ведь речь шла всего лишь о копии из Венеции! Другое дело, если бы князь преподнес ей оригинал – Ка' д'Оро на Большом канале! Вот уж действительно поступок, говорящий без слов о восхищении и чувствах.

Трубецкой воспринимает заявление как буквальное руководство к действию. Использовав свои капиталы и продав часть собственности, он становится владельцем одного из самых красивых дворцов Венеции – того самого золотого Ка' д'Оро, чтобы затем преподнести его прекрасной балерине. На сей раз Мария Тальони благосклонно принимает подарок от щедрого русского аристократа. При этом, согласно историческим данным, Александр никогда не жил в приобретенном им палаццо.

К сожалению, для самого здания на Большом канале новая владелица, пусть даже носительница громкого и славного имени, не сулила нового, веками ожидаемого возрождения. Мария, понимавшая искусство танца, не отличалась тем же знанием по отношению к архитектуре. Она, пусть и привлекая известного мастера, Джованни Баттиста Медуна, что занимался венецианским театром «Ла Фениче», нанесла зданию вред, изменяя его согласно укоренившимся в XIX веке течениям моды. А они не согласовывались с резным кружевом арок, медальонами на манер византийских и прочему призрачно-изысканному декору Венеции, легкому, как танец самой Тальони.

Красивейшее палаццо города на воде оголялось, таяло на глазах, теряя хваленую отделку и цепляющееся за прошлые века очарование.

Фасад, вызывавший восхищение, упрощался, а о золоте приходилось и вовсе забыть.

На самом деле Марию трудно назвать вандалом или исчадием ада: дворец достался ей уже в тяжелом и частично разрушенном состоянии, требовавшем скорейшей реставрации. Она вкладывала большие средства, и, конечно, ориентировалась на архитектурные и декоративные тенденции своего столетия, стараясь соответствовать всем поветриям. Какие-то детали были убраны, другие добавлены. Например, Тальони сделала иллюминацию лестницы и внутреннего дворика, отдала распоряжение соорудить балконы, дополнить мезонин.

В итоге все необходимые работы для поддержания состояния дома утомили балерину. Тратам не виделось конца. Средства постепенно таяли, а количество задач почти не уменьшалось – «Золотой дом» требовал все больше и больше вложений, сил, внимания. Другие принадлежащие ей в Венеции дворцы не тяготили подобными затратами. Казалось, было проще расстаться с Ка' д'Оро, чем продолжать оставаться хозяйкой престижной, но проблемной собственности. Так Мария приняла решение о продаже.

После нее владельцы еще менялись, по-своему и не всегда благоприятно влияя на внешний облик дорогого и любимого Венецией здания. К счастью, все разрушения оказались поправимы: с появлением в конце XIX века нового хозяина – пьемонтского барона Джорджо Франкетти – начинается долгожданное и длительное возрождение неподражаемого исторического облика.

Конечно, некоторые архитектурные детали пришлось удалить, но, по правде говоря, здание больше нуждалось в капитальном ремонте. Обтерлись и подверглись разрушению многовековые камни – их давно следовало заменить, требовалось обновить детали, оставленные предыдущими собственниками без внимания; не лишним было и почистить фасад. В связи с этим стройка длилась годами и десятилетиями: накопленные проблемы не давали возможности управиться всего за несколько лет. Из-за проводимых работ в здании не смог жить и сам Джорджо Франкетти – человек, сумевший полюбить Ка' д'Оро и не пожалеть средств, как некогда его основатель – Марино Контарини. Более того, восстановление «Золотого дома» продолжалось даже после его смерти.

Сейчас в здании, ремонт которого наконец завершен, располагается галерея Франкетти с коллекцией барона. Здесь можно полюбоваться работами Тициана, Тинторетто, Яна Стена, Пьетро и Туллио Ломбардо, Андреа Мантенья.

Произведением искусства по праву можно назвать и дворик с терракотово-серой отделкой стен, где летом держится желанная прохлада, а тишина, нарушаемая легким плеском вод о ступени со стороны Большого канала, способна вернуть в далекое прошлое. Узоры на полах, заворачивающиеся в круги, завитки и геометрические фигуры рассыпаются на мелкие детали в виде треугольников, звезд, квадратов разных размеров и цветов. Чтобы пересчитать все оттенки, придется провести много времени, сравнивая градации оранжевого, красного, коричневого, белого и зеленого камня, что украшают собой остающийся знаменитым «Золотой дом».

А что же Александр Трубецкой? Как сложились его отношения с дамой, которой «бархатный» кавалергард преподнес столь драгоценный подарок? Считается, что между ними вспыхнул роман, но под венец русский князь в 1852 году повел… дочь своей возлюбленной – Евгению (Ядвигу) де Вуазен. В отличие от матери, внешне девушка считалась невероятно привлекательной и даже приглашалась позировать в качестве модели одному европейскому художнику для его картины.

История любви и щедрого подношения постепенно забывалась. От русского «Золотого дома», некогда отвергнутого Тальони, тоже не осталось и следа. Когда-то позолоченный, на манер старшего венецианского брата фасад утратил былой блеск, обветшал, стал разрушаться. Сильный пожар 1889 года довершил дело, уничтожив и подмосковное чудо-палаццо, и всю деревню Аниково. Восстанавливать утерянную постройку тогдашние владельцы не посчитали нужным. Кого удивлять сей диковиной? Все прошло, «как с белых яблонь дым»[40].

Да и оригинал на венецианской земле выглядит так, будто всех пережитых им изменений и не было вовсе – отреставрированный бароном Франкетти, собиравшим внешний утерянный облик по документам, картинам и гравюрам, дворец старается забыть как страшный сон период смены хозяев, в том числе владычества невесомой Марии Тальони.

Только захоронение балерины на французском кладбище Пер-Лашез напоминает, что история благородного подарка не мираж, привидевшийся над мистической лагуной, а реальный факт в русской и венецианской летописи. Оставленные для Тальони на могильной плите в качестве нынешнего скромного приношения пуанты усиливают смысл эпитафии на французском языке: «Земля, не дави на нее слишком сильно, она ведь так легко ступала по тебе».

12

Дягилев, вдохновение и судьбоносный остров Лидо

Здесь, в Венеции, так же божественно, как и всегда, – для меня это место успокоения, единственное на земле, и к тому же место рождения всех моих мыслей, которые я потом показываю всему миру.

Сергей Дягилев

Фрагмент отеля Grand Hotel des Bains

Его имя нерасторжимо связано с Венецией. Сергей любил блеск ее каналов на солнце, узоры дворцов, отражающихся в воде, мягкий, смешивающийся с горячим воздухом перезвон колоколов, бесконечные округлые силуэты мостов, скользкие траурные гондолы, нарядные, богато отделанные исторические кафе на площади Святого Марка, неизменные городские свечки-кампанилы, пленяющее своей красотой искусство и великолепную живопись, которую он считал верхом достижений эпохи Возрождения. Царица Адриатики, изобилующая шедеврами на каждом углу, настолько впечатлила русского барича в первые минуты знакомства, что еще в юности сама собой сложилась идея-предчувствие, будто земной путь он завершит в любимом городе на воде. Так и случилось.

На его светлом надгробии на кладбище Сан-Микеле всегда лежат пуанты – деятельность великого русского была напрямую связана с балетом – и цветы, иногда закрывающие надпись – «Венеция – постоянная вдохновительница наших успокоений». Это цитата импресарио, ценителя прекрасного, организатора знаменитых «Русских сезонов», создателя журнала «Мир искусства», вечного искателя, мятежного творца и безусловного лидера – Сергея Павловича Дягилева, вырезанная на камне его же собственного погребального монумента на вечную память.

Возможно, неусидчивый, сложный характер, крупное телосложение, упрямство и воля – дар грандиозного предка, также испытывавшего в свое время интерес к находящейся в далекой Европе Серениссиме. Сам Дягилев утверждал, будто он – потомок императора Петра Первого и их некоторое внешнее сходство, манера поведения и тяга к новаторству не являются случайными.

В семье Румянцевых, к которой принадлежала бабушка Сергея Павловича, когда-то родился ребенок, внешне похожий на царя. Отец мальчика служил при Петре Алексеевиче денщиком, а учитывая безудержный нрав Романова и его легкомысленную манеру поведения с женщинами, подобная история может оказаться не просто семейным преданием.

Будучи истинным потомком императора-реформатора или только делая вид, будто он является таковым, Дягилев тем не менее совершил в своей жизни нечто похожее.

И если Петр открывал России Европу, «прорубая окно», то Сергей из этого «окна» показывал наилучшие достижения империи искушенному Старому Свету.

Где бы он ни был и как бы ни складывались дела, практически неизменно для отпуска выбиралась Венеция – город, впечатливший великого импресарио еще в юности. Первое знакомство случилось во время европейского путешествия в восемнадцатилетнем возрасте вместе с кузеном – Димой Философовым, когда Сергей восхищался окружающей красотой Светлейшей, сравнивая ее с волшебным царством.

Двоюродные братья много ходили пешком, катались на гондоле, слушали историю в изложении гида, поднимались на колокольню Святого Марка, осматривали музеи и дворцы. Посетили молодые люди и театр «Ла Фениче», но не пришли в восторг ни от услышанной оперы «Миньон», ни от самого театра. Юноши, недолго думая, покинули скучное представление, даже не дожидаясь его окончания. Несмотря на это, сказочный город на воде будоражил их воображение, хоть и вызывал разнородные впечатления.

С одной стороны, Сережа был сражен великолепием Венеции, с другой – отмечал безжизненность и мрачность, резюмируя в итоге, что «это чудный, но несколько тоскливый городок».

Однако чары республики крылатого льва и ее заманчивая привлекательность все же пленили Дягилева, превратив Венецию в неотъемлемую и дорогую сердцу часть жизни. Уже за 27 лет до кончины в письме мачехе он пророчески предугадал грядущую смерть в лагуне: «Итак, я убеждаюсь, что окончу дни свои здесь, где некуда торопиться, не надо делать усилий для того, чтобы жить, а это главная наша беда, мы все не просто живем, а страшно стремимся жить, как будто без этих усилий жизнь наша прекратится» [41].

Впрочем, Дягилев, как никто, жить умел. Загораясь разнообразными амбициозными проектами, он практически не знал компромиссов и неизменно шел до конца, иногда ссорясь с друзьями и теряя расположение покровителей. При этом все отмечали невероятное обаяние Сергея, это оружие, помогавшее ему играючи добиваться желаемого и получать, казалось бы, невозможное. Невзирая на сопутствующие трудности, импресарио, следуя собственному творческому видению и умению раскрывать настоящие таланты, был в состоянии создать грандиозное событие, что привлекало колоссальное внимание общественности. Будь то проводимая им выставка, созданный журнал, показанные в Европе оперы или сильнейшая сторона, что станет визитной карточкой, – балеты. Он делал все иначе, свежее, ярче, провоцируя творческое новаторство и расчищая путь яркой культуре, устремленной в будущее, но помнящей о классике прошлого даже в самых своих дерзких идеях.

Не случайно эпиграфом к статье первых выпусков знаменитого издания «Мир искусства», что определило культуру на рубеже эпох и продавалось даже в итальянском Милане, Сергей выбрал цитату божественного Микеланджело: «Тот, кто идет за другими, никогда не опередит их». Опередить Дягилева тоже не представлялось возможным – этот человек знал настоящий рецепт успеха.

Иногда вдохновительницей, привлекающей фортуну, выступала любимая Венеция, с которой у Сергея Павловича связаны как счастливые моменты, так и драматичные события жизни, напоминавшие театральную постановку.

Начнем с приятного. Именно на отдыхе в Венеции вместе с другом юности – Львом Бакстом и главным танцором «Русских сезонов» Вацлавом Нижинским родилась идея «Шахерезады» – виртуозного, восхитительного спектакля, что станет одной из легенд дягилевской антрепризы. Помимо бесспорной звезды, коей являлся Нижинский, в восточной сказке участвовала и известная танцовщица – богатая наследница Ида Рубинштейн, отличавшаяся свободной манерой танцевать перед публикой практически обнаженной. Но главным героем после парижской премьеры в июне 1910 года неожиданно для всех стал художник.

Выполненные Бакстом декорации и костюмы придали спектаклю такую незабываемую восточную пленительную красоту, что на ничего не ожидавшего Левушку (как ласково называли его друзья) внезапно обрушилась, словно горная лавина, оглушительная слава и большой интерес общества. Бакст в один момент сделался знаменитейшим художником мира.

Его имя гремело в Европе: все мечтали познакомиться с успешным творцом, журналы приглашали на интервью, в очередь выстаивались клиенты, с успехом открывались выставки. Масштаб накрывшей популярности прекрасно демонстрирует тот факт, что имя Бакста даже упоминалось в песне американского композитора Коула Портера «О как же измотаны нервы у нас, ей ванну оформил сам Леон Бакст». Конечно, и сценограф, и вся труппа были невероятно довольны придуманной в Венеции «Шахерезадой» и ее триумфальными представлениями.

Но это не единственная идея, посетившая друзей в лагуне. Летом следующего, 1911 года, отдыхая в Серениссиме, Дягилев вдохновил танцора своих балетов – Вацлава Нижинского – на создание хореографии для нового творения – «Послеполуденного отдыха Фавна». Оно станет ярким событием, но и отметится большим скандалом благодаря откровенным движениям в финальной сцене.

Античная мифология, гармония и трогающая сердце история любви должны были произвести впечатление на зрителя.

От замысла быстро приступили к делу.

Как вспоминает присутствовавшая тогда близкая подруга Сергея Павловича Мися Серт – пианистка, меценат, имевшая заметное влияние в Париже и помогавшая в том числе финансово, – все представители честной компании, собравшиеся в тот сезон в Светлейшей, «проводили много часов в музеях в поисках источника вдохновения». Место идеальнее придумать было трудно: для Дягилева Венеция – вершина искусства, одна из столиц европейской культуры Ренессанса, которую он знал в совершенстве.

Дальше – больше. Именно в Царице Адриатики в 1912 году впервые прозвучали ноты шедевра Игоря Стравинского «Весна священная», что композитор лично играл Дягилеву во время их недельного отпуска в компании с дорогой Мисей Серт. Произведение далеко не сразу пришлось по нраву публике. Но если премьерные представления казались далеки от желанного успеха, то со временем величие ”Le Sacre du printemps” (фр.) все же было отмечено театральным обществом до такой степени, что оно вошло в число наиболее значимых музыкальных творений XX века. Дягилев умел уловить тенденции, чувствовать настоящие таланты и прикладывал усилия, чтобы явить миру очередной бриллиант. Так, про Стравинского он однажды сказал: «Посмотрите внимательнее на этого человека. Он стоит на пороге славы».

Впрочем, иногда протеже его предавали, чем вызывали и гнев, и боль, и огромные душевные переживания. К сожалению, именно в Венеции он неоднократно получал разбивающие сердце новости. Например, короткая телеграмма «Умер отец» надолго выбила почву из-под ног и заставила пережить страшнейшее горе – потерю родителя.

Опять же в Венеции Сергей получил известие о внезапной свадьбе своего главного солиста – звезды «Русских сезонов» – Вацлава Нижинского. Это означало конец их сотрудничества и дальнейшего взаимодействия. Новости предшествовала обещающая несчастье примета, а Дягилев, как известно, был чрезвычайно суеверен. Импресарио боялся болезней и заразы, окружал себя оберегами и с большим вниманием относился к знакам, особенно если они сулили беду.

Итак, Сергей позвал к себе любимую подругу Мисю Серт, только приехавшую в Серениссиму, чтобы та без промедления сыграла недавно полученную партитуру к балету «Волшебная лавка» – в будущем он станет очень успешным.

Когда девушка зашла в комнату, Сергей схватил ее зонт и раскрыл его. Только Мися предупредила, что делать это в помещении – плохая примета, как тотчас принесли телеграмму, сообщающую о свадьбе ведущего танцора с участницей труппы венгеркой Ромолой Пульска во время длительных гастролей в Америке, куда Дягилев, боявшийся воды, предпочел не ехать. Почему он не последовал за всеми и отпустил контроль в такой ответственный момент?

На то имелось веское основание – страх смерти. Когда-то цыганка предсказала великому реформатору завершение жизни у воды, поэтому данная стихия вызывала у взрослого грузного мужчины сильную тревожность и цепенящий страх. Например, когда все же пришлось плыть на корабле в Северную Америку, ибо условия договора предусматривали его личное присутствие, Сергей Павлович сидел в своей каюте рядом со спасательными поясами в пальто и шляпе. От напряжения он испытывал проблемы со сном и аппетитом и считал мгновения до окончания путешествия, завершившегося, к его огромному счастью, благополучно. При этом Венеция – город, где вода является неотъемлемой частью истории, облика и жизни, – не вызывала в нем подобного ужаса. Только любовь, спокойствие и вдохновение.

Она, балансирующая между водой и небом, город-мираж, где жизнь течет в параллельной мистической реальности, стала отдушиной, местом отдыха, оазисом спокойствия от постоянного нахождения на людях, договоров, споров, спектаклей и нескончаемой гонки за успехом. Мир между мирами, живущий по своим законам, где нет четкого разделения на прошлое, настоящее и будущее:

«Бог создал сны и подарил способность мечтать. Отсюда весь мистицизм и вся поэзия. Но есть и сказка наяву. Она не принадлежит ”Тысяче и одной ночи”, ибо еще более волшебна по смеси колдовства с явью. Граница эта в Венеции так же заволокнута в туманы, как и очертания дворцов и берегов лагун. Весь яд в Венеции в том и состоит, что реальное, ощутимое соприкасается каждый миг с волшебным таинством, теряется сознание действительности, забывается прошлое. <…> Вот уже десять дней, как я не помню, кто я, есть ли у меня в жизни дело, желания, мысли – все это осталось там, на земле с людьми, а здесь что-то другое, вечно-пребывающее, вечно-несуществующее и всегда дорогое. Единственно ценное, единственное свободное состояние духа, ежемгновенно опьяненного и ненасытно ждущего опьянения. Все это изумительно и опять неожиданно и потому странно. Ничего конкретного, все спокойно, точно и вправду кладбище, а быть может, только там и есть жизнь, где представления путаются, и смерть граничит с вдохновением и порывом, как только та ночь хороша, где родятся сны и воплощается невозможность жизни в реальные образы сновидений. Вот о чем я думаю, смотря на зеленую воду Canale Grande, играющую в лучах жгучего октябрьского солнца».

В лагуне он «нырял» в свои мечты, внутренний мир, думы о вечном. Строил планы, набирался сил для нового рывка в предстоящем сезоне, когда весь механизм постановок, несмотря на большое количество участников, крутился вокруг и благодаря Дягилеву.

Главное его топливо – любовь к искусству, желание удивлять и создавать новое, чтобы в ответ услышать овации, нескончаемые аплодисменты, многочисленные bravo и восторженные отзывы в прессе.

В зрительской любви купались и те, кто становился частью представлений. Среди них кумиры миллионов, чьи имена до сих пор красуются на пьедестале мира моды и искусства. Матильда Кшесинская, Тамара Карсавина, Ида Рубинштейн, Анна Павлова, Вацлав Нижинский, Леонид Мясин, Серж Лифарь, Федор Шаляпин, Леонид Баланчин. Декорации создавали Александр Головин, Лев Бакст, Николай Рерих, Сергей Судейкин, Наталья Гончарова, Михаил Ларионов, Александр Бенуа.

Сотрудничество «Русских сезонов» зачастую выходило за рамки национальностей и охватывало мировых знаменитостей. Например, Пабло Пикассо оформил не один спектакль труппы, Коко Шанель тоже отметилась в создании костюмов для артистов, привлекались и знаменитые художники: Дерен, Деперо, Джорджо де Кирико. Для Дягилева творили Стравинский и Прокофьев, европейские и русские композиторы, чтобы каждый раз концерты собирали залы, а изумленная публика в сладостном предвкушении ждала, когда поднимется занавес и начнется феерия, на которую был способен только он – великий и ужасный Дягилев.

Конечно, мечтал Сергей о посвящении Серениссиме отдельного произведения и даже предпринимал конкретные попытки в этом направлении. Знаменитый французский композитор Клод Дебюсси выражал готовность писать музыку для балета, действие которого происходило в XVIII веке в Венеции. Воодушевленный Дягилев, находясь в любимом лагунном городе, даже накупил разных фото для создания декораций, что планировал поручить своему другу венецианского происхождения, внуку знаменитого архитектора Альберто Кавоса – Александру Бенуа, отношения с которым менялись на протяжении всей жизни от братской любви до ненависти, претензий и обид.

К сожалению, балет о Светлейшей так и не был создан – внимание Сергея занимали другие проекты. Но даже не прославив ее в профессиональной деятельности, он дарил Царице Адриатики свое внимание и бесценные мгновения отдыха. Она же баловала в ответ прекрасной погодой, шедеврами и дружескими встречами.

Так, в свой третий приезд в город Сергей по рекомендации Александра Бенуа познакомился с легендой XX века – Мариано Фортуни – модельером и художником, занимавшимся фотографией, театром, гравюрой, созданием тканей и платьев с плиссировкой, обладать которыми мечтала любая модница. У Мариано, ставшего для Сергея Павловича другом, имелось впечатляющее палаццо с прекрасной коллекцией картин, скульптур, росписями и истинно венецианским декором. Сейчас это один из красивейших музеев Венеции – палаццо Фортуни.

А во дворце Веньер дей Леони обитала еще одна знакомая – маркиза Луиза Казати. Богатейшая наследница Италии, эпатажная миланка с копной огненно-рыжих волос и огромными глазами, подчеркнутыми кругами темно-угольной подводки. Эта скромная в юности женщина кардинально преобразилась с годами – она устраивала роскошные праздники в разных городах Европы, эффектно обнажалась на публике, выгуливала гепардов, держала дома экзотических животных и предпочитала плавать на белой гондоле по венецианским каналам. Она решила стать «живым произведением искусства», что маркизе вполне удалось: дама являлась музой для творческих людей и, конечно, вдохновляла на создание своих портретов. Изображал Луизу и Лев Бакст, он же создавал для нее костюмы. Конечно, и художник, и глава «Русских сезонов» не раз бывали в качестве гостей у оригинальной и неповторимой дивы – синьоры Казати.

Еще один венецианский адрес Дягилева – знаменитое историческое кафе «Флориан», что существует с 1720 года под портиками Новых Прокураций на площади Сан-Марко. Вероятно, Сергей Павлович предпочитал сидеть в Китайском зале – первом зале справа от входа, который так любила артистическая богема. Впрочем, при хорошей погоде не грех было занять столик на улице, восседая по-барски, как в роскошной гостиной, прямо на самой красивой площади мира, и приветствовать проходящих знакомых. А таковых в Венеции насчитывалось много.

Конечно, не остались без внимания импресарио музеи, церкви, скуолы, хранящие неописуемое художественное наследие, однако еще одна локация, где он провел долгие и счастливые часы, – это остров Лидо и «Гранд отель де Бэн», где Сергей останавливался в качестве гостя. На одноименном пляже часто купались его спутники, а европейская знаменитость художественного мира – Лев Бакст – писал портрет другого, не менее известного короля танцев – Вацлава Нижинского в плавках. Вокруг мускулистого мужчины толпились любопытствующие, отмечающие не только его телесную красоту, но и умение плавать.

Сам Дягилев никогда не купался, а лишь созерцал – море, солнце, набегающие волны и своих близких. На том же пляже и в том же отеле периодически бывала и мадемуазель Шанель – меценат и друг Дягилева, что наряду с Мисей Серт сыграет главную роль в «последнем пути» русского импресарио, точкой отсчета которого станет роковой «Гранд отель де Бэн».

Построенный в популярном стиле либерти – гармоничный, благородный, просторный, он символизировал роскошь каждой своей деталью. Уже с момента открытия в июле 1900 года к услугам постояльцев были лифт, телефон, электрическое освещение, отдельные ванные комнаты в номерах, холодильники. Элегантные холлы, светлые залы с колоннами, большие арочные окна, дорогая отделка, деревянные панели, небольшой парк и, конечно же, протяженный чистый пляж. На острове Лидо, что еще со второй половины XIX века стал престижным морским курортом, пользующимся любовью аристократии, «де Бэн» быстро занял лидирующую позицию.

Для удобства гостей разрабатывался проект соединения острова Лидо с площадью Сан-Марко, чтобы рафинированные дамы в летящих платьях и господа в цилиндрах с легкостью добирались до самой красивой точки Венеции. От отеля ее отделяет расстояние всего в несколько километров.

По замыслу туннель должен был проходить под лагуной и являться техническим чудом – заключать в себе линии телефона, телеграфа, пневматической почты. Длиной 3 километра и шириной 10 метров, он предоставлял бы место и пешеходам, и даже трамваю. Но, к сожалению, все эти грандиозные идеи остались лишь в проектах и мечтах. Сейчас легендарная гостиница закрыта, но ее заметный силуэт с застывшими стрелками на часах продолжает возвышаться у моря, как призрак прекрасной эпохи.

Конечно, «Гранд отель» в свое время являлся престижным местом и по праву гордился постояльцами, умевшими выбирать самое лучшее. Достаточно вспомнить Марию Тарновскую, что, питая слабость к деньгам и роскоши, организовала убийство своего любовника, за которого собиралась замуж, – графа Комаровского. Женщина, производящая невероятное впечатление на представителей сильного пола, не осталась равнодушной к эстетике приморского отеля и вместе с ничего не подозревавшей будущей жертвой наслаждалась отдыхом. Более того, в качестве памятного пребывания особы, что станет живой городской легендой во время знаменитого «Русского дела», изображение госпожи Тарновской в виде дагерротипа появилось в гостинице.

Оставили отель и его пляж след и в кинематографе. Здесь снимали ленту, что в числе первых ассоциируется с городом на воде, – «Смерть в Венеции» Лукино Висконти, которая изначально должна была рассказывать историю «Черного ангела» – Марии Тарновской. Однако замысел претерпел изменения. К слову, автор выбранного для экранизации одноименного произведения «Смерть в Венеции» – Томас Манн – тоже когда-то значился среди гостей «Гранд отель де Бэн». Как и Адольф Гитлер. Он прибыл в Серениссиму и поселился на Лидо для встречи с итальянским коллегой – дуче Бенито Муссолини.

Но, пожалуй, самую яркую по своей трагичности страницу в историю гостиницы вписал Сергей Дягилев, неожиданно скончавшийся на острове Лидо – у воды, как напророчила ему гадалка. Он приехал в Венецию один 7 августа 1929 года. Затем присоединился Серж Лифарь – новая звезда танца, сменившая в «Русских сезонах» ушедших от Сергея Павловича сначала Нижинского, затем Мясина. После доехал Борис Кохно – секретарь и помощник импресарио. Группа близких людей вокруг уже серьезно заболевшего Дягилева увеличилась, но никто не мог предположить, что 19 августа станет последним днем в его жизни.

Что же стало причиной? Восьмью годами ранее обнаружили диабет, а за два года до смерти – фурункулез. Отсутствие пенициллина, который к тому моменту еще не был изобретен, наделяло подобный диагноз серьезной опасностью, а несоблюдение диеты также способствовало усилению недуга. В роковом августе началось заражение крови, что выдавали высокая температура, озноб и тяжелое течение болезни.

Непонятное состояние страшило, усталость накатывала, а ночами хотелось плакать и обсуждать с превратившимся из грациозного хореографа в преданную сиделку Лифарем будущие сезоны, напевать отрывки из симфоний и понравившихся музыкальных произведений, вспоминать студенчество, пейзажи Родины, первые успехи в империи и за ее пределами. За неделю до смерти бледный Сергей Павлович больше не вставал с кровати, организм, мучимый температурой, сгорал на глазах. Никто не замечал уже затаившуюся и ожидающую у подушки Дягилева костлявую, засматривающуюся на него смерть. За день до нее – 18 августа – в гости в «Гранд отель де Бэн» заглянули Мися Серт и Коко Шанель – ей уже на следующий день предстояло праздновать свой день рождения. Но кутюрье мирового масштаба не догадывалась, какой шокирующий «сюрприз» ее ожидал на самом деле.

Вечером температура больного выросла до 40 градусов, а ночью достигла критичной отметки в 41. Мучения разрешились на рассвете – пятидесятисемилетний «балетный король» умер с крупными слезами на глазах, когда первые лучи восходящего солнца коснулись его измученного лица. «Конец», – подтвердил доктор. Самопровозглашенное пророчество сбылось – Сергей окончил дни в горячо любимой им Венеции, чтобы уже больше никогда не покидать ее. Оставались лишь ритуальные формальности.

Траурная процессия на черных гондолах причалила к греческому собору Сан-Джорджо-дей-Гречи[42] для совершения православного отпевания, а затем, словно на ладьях Харона, участники отправились в лагунное «Царство мертвых» – на кладбище Сан-Микеле, чтобы предать тело великого импресарио земле. Расходы на похороны взяли на себя две подруги – Коко Шанель и Мися Серт: денег на подобное мероприятие у Дягилева с собой не имелось.

Несмотря на то что вся процедура завершилась в течение нескольких часов, непроходящее чувство сиротства, разрывающее душу близких после потери чего-то дорогого, лишь усиливалось и не знало выхода. Но то было только начало.

На следующий день о произошедшем кричали все газеты, давая новость о кончине Дягилева на первые полосы. Полетели телеграммы от друзей, обсуждения в прессе, горестные сожаления о ссорах и упущенных возможностях. Мир искусства потерял своего предводителя, а «Русские сезоны» больше не смогли существовать и продолжать работу, ибо Сергей Павлович являлся их главной силой, локомотивом, вдохновителем и вечным двигателем одновременно.

Он многое сделал для своего любимого детища – вложил душу, силы, здоровье и жизнь. Настал и его черед обрести тишину. Среди шелестящих от ветра кипарисов, кладбищенской умиротворенности и окружающих остров серо-зеленых вод, своим ритмичным плеском от проходящего вапоретто отбивающих оду его гениальности. Да, он не вернулся на Родину, куда в течение многих лет рвалась его душа, но зато навечно соединился со своим «волшебным царством».

Серый памятник Сергея Дягилева на Сан-Микеле заметен своим силуэтом еще издали. На высоком постаменте виден тяжелый навес в виде купола, что опирается на четыре столпа. Золотыми буквами на кириллице и латинице извиваются написанные имя и фамилия. Нет ни дат жизни, ни изображения, но зато всегда – цветы и пуанты, закрывающие надпись, им же самим и оставленную. Она стала главной цитатой, что провела из мира живых в край вечного покоя: его послание, его последнее признание в любви городу, родившемуся из вод лагуны.

За три года до смерти в тетради, что он когда-то дал юному Сержу Лифарю для записей уроков у легендарного балетного преподавателя Энрико Чекетти, на первом листе рукой великого импресарио красовалось посвящение: «Желаю, чтобы записи учения последнего из великих учителей, собранные в Венеции, остались так же тверды и незабвенны, как и сама Венеция, постоянная вдохновительница наших успокоений. Сергей Дягилев. Венеция – 1926 год».

13

«Флориан», Биеннале и Русский павильон

В сущности, искусство – зеркало, отражающее того, кто в него смотрится, а вовсе не жизнь.

Оскар Уайльд

Фрагмент Русского павильона

Все началось в кафе «Флориан», открывшемся в 1720 году и названном в честь первого владельца и основателя – Флориано Франческони. Официальное первое имя – «Триумфальная Венеция», – что красовалось на вывеске, просуществовало недолго и не нашло поддержки среди населения. Зато триумф и масштабность задержались во «Флориане» и сопровождают заведение на протяжении всего времени его существования. В качестве доказательства достаточно вспомнить о вкладе кафе в мировое искусство.

Все случилось среди интерьеров, которые помнят великих гостей: Стендаля, Хемингуэя, Казанову, Дюма-отца, Стравинского, Штрауса и Дягилева, – полных красного бархата, сусального золота, причудливых узоров, мраморных столиков и старинных изображений в зале Сената в заведении, что вот уже более трех столетий радует венецианцев и гостей города напитками, сладостями и закусками.

В упомянутой изолированной от других комнате любили собираться сенаторы Светлейшей Венецианской республики, что не преминуло отразиться в быту – помещение прозвали зал Сената. Не случайно именно в нем, если присмотреться, присутствуют очевидные и весьма заметные масонские знаки, особенно в картине «Ангел Прогресса»: на любопытствующего зрителя разом навалятся меч, треугольник, звезда, загадочные цифры…

Говорят, он до сих пор пользуется любовью власть имущих, бронирующих помещение под свои встречи, возможно, в надежде не только приобщиться к особенной, устоявшейся за века атмосфере, но и для привлечения вдохновения. Ведь именно в зале Сената родилась гениальная идея – связать Венецию с современным искусством и проводить регулярные выставки в местных садах.

Так, совместными усилиями мэра города Риккардо Сельватико и его собеседников появилась знаменитая на весь мир La Biennale – мекка современных тенденций в культурной сфере и событие, привлекающее в лагуну людей со всего земного шара.

Премьерная и самая волнительная выставка состоялась в 1895-м. Организаторы, желая достичь определенного масштаба, пригласили уважаемых людей художественной Европы, в числе которых значились и русские. Сотрудничество подданных империи двуглавого орла с Биеннале завязалось с самого начала, но шло неравномерно: то с большим количеством участников, заметными коммерческими успехами и похвальными мнениями критиков, то со скромным присутствием пары человек без особенного внимания к ним и их деятельности.

Первые годы ярко проявился Паоло Трубецкой – русский итальянец, прекрасный творец и скульптор, не имевший законченного образования, но обладавший огромным талантом самородка. Внебрачный сын князя из знаменитой династии, появившийся на свет в Италии, Паоло до конца дней говорил по-русски с сильным акцентом и идейно сформировался как европеец. Его отцу, имевшему одновременно двух жен – в России и Европе, – запрещалось возвращаться на Родину, дабы не сеять дух разврата в массы.

После расторжения первого брака на территории империи и получения официального статуса детей в Италии Трубецкой-старший влюбляется в гувернантку собственных наследников и расходится с их матерью.

Она и Паоло перебираются в Милан, но тяга к историческим корням все же имела место: творец бывал в России, участвовал в дягилевских выставках «Мир искусства», преподавал в Московском училище живописи, ваяния и зодчества и даже удостоился чести создать конный памятник императору Александру Третьему, что теперь, после всех злоключений, располагается во дворе Мраморного дворца в Санкт-Петербурге.

К огорчению скульптора, отзывы о тяжеловесном правителе на мощном скакуне оказались едкими и саркастическими. Однако это не помешало созданию портретов русских деятелей, таких как Сергей Витте, Федор Шаляпин и Лев Толстой, с которым у скульптора сложились прекрасные взаимоотношения. Трубецкой даже значился любимчиком великого и радушного хозяина Ясной Поляны. К тому же оба выделялись своими гастрономическими принципами и придерживались вегетарианства.

Своим примером и высказыванием о животных Паоло Трубецкой повлияет и на легендарного Генри Форда во время личной встречи в Детройте, где проходила его заморская выставка. Изобретатель через некоторое время отдаст предпочтение растительной пище, а скульптор случайно узнает об этом из новостных газет.

Как мы видим, авторитет и больший успех Паоло приобретает скорее в Европе и Америке, чем в России. Достаточно упомянуть собственный дом в Голливуде, где его посещали Энрико Карузо и Чарли Чаплин, дружбу с известным итальянским писателем Габриэле д’Аннунцио, знакомство с дуче Муссолини и создание нескольких его скульптурных изображений, в том числе – снова! – как русского императора – на коне.

Честность, человечность и подход к творчеству Трубецкого хорошо иллюстрирует случай с портретом Бернарда Шоу. По окончании работы тот вручил конверт, распечатанный скульптором через какое-то время. Внутри красовался чек на сто тысяч лир, с которым Паоло заявился к Шоу со словами, что тот переплатил в четыре раза. На что Бернард парировал, что уплаченная «сумма не отражает ценности этого великолепного произведения, которое в действительности не имеет цены». И предложил творцу оставить себе все деньги.

Драматург оказался прав: талант европейца с русской кровью действительно вызывал восхищение.

Паоло создал скульптурные портреты Огюста Родена и Джакомо Пуччини, выполнял проекты для Европы, России и Америки, а его работы украшают Русский музей, Венецианскую академию, Дрезденскую, Римскую, Третьяковскую галереи и ряд музеев за океаном.

Это один из самых успешных русских творцов на рубеже XIX–XX веков, о котором на Родине преданно помнят ценители прекрасного.

Конечно, сотрудничество с Биеннале определенно сослужило Паоло хорошую службу. Более того, подарило ему возможность организовать персональную экспозицию. Не случайно и то, что портрет дорогого Льва Николаевича Толстого, экспонируемый на Биеннале, был отмечен как одна из лучших скульптур в этом жанре.

Внимание публики привлекал в Венеции и популярный художник Илья Ефимович Репин. Уже на второй выставке в 1897 году он представил свою «Дуэль», внезапно получившую известность среди посетителей и печатных изданий.

Фактически назрел скандал. Одни говорили, что работа откровенно слаба, другие – что подобный стиль вполне уместен, третьи видели в картине излишнюю театральность, четвертые – живые эмоции, пятые – свежесть подачи. Разгоряченные дискуссии, сродни баталиям среди венецианских каналов, достигли такого накала, что дошли до России, где и находился сам изумленный автор, не ожидавший подобного «успеха».

В отличие от скандальной славы Репина, Филипп Малявин со своими красочными народными персонажами произвел хорошее впечатление, а работу с искристым названием «Смех» приобрела Галерея современного искусства Венеции.

Но без эксцессов даже тут не обошлось: сам факт покупки вызвал диспуты. Картина, совершенно нетипичная для коллекции музея, выделялась на фоне уже имеющегося собрания и волей-неволей подразумевала ряд изменений в дальнейшем.

Вызывала вопрос и сумма в 8000 лир, что получил автор в качестве гонорара. Все это обрастало статьями, карикатурами, сплетнями, способствуя известности яркого полотна среди населения города.

Словом, «Смех» в Венеции благодаря художественной ценности и широкой огласке превратился в одно из популярнейших творений и до сих пор украшает экспозицию элегантного Ка' Пезаро на Большом канале, где обитает «русский дух».

Еще один живописец с характерной и заметно отличающейся манерой долгое время являлся недостижимой мечтой организаторов Биеннале. Василий Верещагин – военный и художник, объехавший множество стран и влекомый впечатлениями, он особенно взрастил интерес к Востоку, горячим пескам пустынь, филигранным узорам и военной тематике.

Мастера звали еще на первую выставку в Венецию, но заполучить желаемые картины с мельчайшей ювелирной проработкой деталей не получилось. Неизменный интерес не утих даже после гибели творца при подрыве броненосца на мине в Порт-Артуре, куда он, будучи военным, отправился по долгу службы. После трагического несчастного случая работы Василия приобрел Николай Второй для императорского музея.

Из Серениссимы же продолжали молить о трех-четырех полотнах, чтобы «почтить одного из самых подлинных представителей художественного гения России» [43]. К счастью, аппетит организаторов Биеннале оказался частично удовлетворен: в революционный для империи 1905 год Венецианскую лагуну озарила одна картина Верещагина. Получившая, несмотря на ожидания, достаточно сдержанные оценки.

Впрочем, основная слава ждала впереди. В начале XX века выставка пестрит именитыми художниками из России и вдохновляет посетителей оригинальностью их работ. Лев Бакст и Александр Головин, хорошо известные по сотрудничеству с Дягилевым; Михаил Врубель, черпавший вдохновение у золотых мозаик на острове Торчелло, оригинальность которого признает публика; уже познавший триумф Филипп Малявин; Константин Коровин и его пастозная живопись с широкими мазками и виды, полные солнца; загадочные благородные силуэты Борисова-Мусатова; незабываемая манера Валентина Серова; разноцветные, словно калейдоскоп, творения Игоря Грабаря; экзотический Николай Рерих; утонченная графика Анны Остроумовой-Лебедевой; пышущие здоровьем персонажи Бориса Кустодиева, что получил золотую медаль выставки – единственную награду русских за всю историю.

«Звезда» в мире искусства и большой любитель Венеции – Сергей Дягилев – взаимодействовал с Биеннале номинально в силу ряда недоразумений и несоблюдения должным образом обязательств. В 1907 году он указывается как комиссар выставки, имевшей успех, но по факту вся организационная работа осталась вне его деятельности. Однако Дягилева ежедневно лицезрели гости Биеннале – на прекрасном портрете, написанном Львом Бакстом, где Сергей Павлович изображен с любимой няней на заднем плане.

Конечно, великий импресарио все же проявлял интерес к выставке и вальяжно прогуливался между стендами, созерцая экспонаты в залах. Отдельного русского павильона в городских садах Джардини на тот момент еще не существовало.

Разговоры о нем начнутся в 1909 году, когда последний из Романовых – Николай Александрович – совершит официальный визит к королю Италии Виктору Эммануилу III.

Семья русского императора оговаривала возможность поездки в Венецию и знакомства с ее знаменитой выставкой только инкогнито, избегая из соображений безопасности хоть и необходимых, но таких утомительных торжественных мероприятий.

Государь до города на воде все же не добрался, возможно помня печальную историю скончавшегося до его появления на свет родного дяди – полного тезки – Николая Александровича, наследника престола, почувствовавшего после Венеции все возрастающие проблемы со здоровьем, что привели к его смерти в Ницце.

Тем не менее даже несостоявшееся посещение запустило процесс создания русского павильона и обсуждения проекта его будущего внешнего вида. Чудесным образом нашелся и спонсор: сделать личное и крупное для престижа государства вложение надумал промышленник и меценат, почетный член Императорской Академии художеств – Богдан Иванович Ханенко.

Побывав в Италии, в январе 1913 года он пишет письмо президенту Императорской Академии художеств великой княгине Марии Павловне, где заявляет о своем твердом решении предоставить средства в размере 31 000 рублей. Этого казалось вполне достаточно для создания дома русского искусства в лагуне. Конечно, на повестке дня появился главный вопрос – каким же будет павильон, представляющий империю?

Разумеется, он должен отражать многовековую культуру! Поражать цветным узорочьем, башенками, порталами, крыльцом. Напоминать палаты или древние терема. А может, добавить византийские черты, подчеркнув укоренившуюся связь с некогда мощной державой? Предложений и проектов сложилось множество, но в итоге здание приняло черты классического сдержанного стиля начала XVIII века.

По замыслу будущего автора Мавзолея Ленина, церкви Марфо-Мариинской обители и Казанского вокзала академика Алексея Щусева, по первоначальному проекту павильон должен был иметь зеленый цвет, который он приобрел в ходе недавней крупной реставрации 2021 года, словно возвращая историческую справедливость и уважение к автору. Который, как это ни печально, не получил оплату за свои труды. Зодчий переписывался и с меценатом Ханенко, и с комиссаром Бернштамом, но подобное взаимодействие ни к чему не привело – из выделенных на строительство денег не удалось найти часть, чтобы достойно оплатить проект сооружения, ставшего лицом России в Венеции.

Однако павильон пришелся по вкусу далеко не всем. Подражание европейской архитектуре вызывало вопросы и казалось абсолютно неуместным. Где же фантазия, где же истинно русская культура, что казалась диковиной на Западе? Но все расставил по местам комментарий комиссара Федора Бернштама: «Этот стиль времен Петра Первого, который ввел в Россию моду на европейскую живопись; идея красивая, стиль тоже» [44]. Добавить тут было нечего.

Павильон империи двуглавого орла стал седьмым по счету в садах – после Венгрии, Бельгии, Англии, Баварии, Франции и Швеции. Открытие постройки в апреле 1914 года, как и стоило ожидать, обернулось крупным событием для Венеции – в город на воде приехала великая княгиня Мария Павловна, а церемония громко обозначилась в истории Биеннале как наиболее важное событие довоенного времени.

Происходило все с размахом. По Большому каналу до Сан-Марко проследовал катер с развевающимися флагами двух государств – России и Италии. Почетную гостью торжественно приветствовали 21 выстрелом из пушки – невероятная честь! Ведь на подобный прием ранее могли рассчитывать люди из высшего эшелона власти – исключительно главы стран.

Таким образом, Венеция оказала представительнице семьи Романовых особенно теплый прием. Впрочем, сам русский император подчеркнул заинтересованность мероприятием, а его августейшая телеграмма, что он принимает активное участие в открытии русского павильона, станет цитироваться на каждом шагу.

В самих садах Джардини, где исторически проходила выставка, Марию Николаевну уже ожидали элегантные гости из блистательного общества, послы, министры, политики. После необходимых по программе речей произошло традиционное благословение павильона. Для совершения соответствующего ритуала в Серениссиму из православной церкви Вечного города Рима приехал священник, а из первой столицы эпохи Возрождения – Флоренции – русский хор.

Присутствовавшие тогда на торжественной церемонии господа и дамы не могли даже предположить, что совсем скоро им будет не до искусства – на арену истории поднимется Первая мировая война, надолго отодвинув на задний план культурные проекты.

За исключением самых экстренных. Например, в связи с бомбардировками севера, Венеция не казалась безопасным местом – картины необходимо было эвакуировать в русское посольство в столице Италии – Риме.

Эту ответственную роль принял на себя Петр Безродный – художник, выполнявший после начала военных действий дипломатические функции, ставший консулом в Венеции и своеобразным ангелом-хранителем русского павильона и его достояний.

Позже, уже в мирное время, он отвечал за деятельность в родном павильоне, став комиссаром, хотя организаторы лелеяли надежду привлечь отдыхавшего в тот момент на острове Лидо Сергея Дягилева. Но тщетно.

Встреча с создателем «Русских сезонов» не состоялась, поэтому одна из главных ролей в русской выставке 1920 года выпала на долю Петра.

Помимо административной деятельности, Безродный принимал в ней участие в качестве художника и выставил восемь работ на венецианскую тему.

Его творения общество примет, заметят также супругов Гончарову и Ларионова, но в целом критика не оказалась снисходительной к представленным произведениям из страны с новым политическим укладом. Сам же живописец, консул и комиссар скончается в Венеции в 1945 году.

Конечно, то была уже другая эпоха. Время безостановочно бежало вперед. Новая империя с аббревиатурой СССР продолжит традицию участия в исторической Биеннале, неся в лагуну советскую идеологию, но вынужденно делая длительную паузу на Вторую мировую войну.

Из творцов, кто в те годы представлял в Венеции современное русское искусство, стоит выделить прекрасного живописца Роберта Фалька – ученика Юона, Серова и Коровина; Петра Кончаловского, состоявшего в объединении Сергея Дягилева «Мир искусства», а затем создавшего «Бубновый валет», будучи зятем Василия Сурикова; Александра Дейнеку, картины которого бойко отражают жизнь советских граждан; Кузьму Петрова-Водкина, прославившегося своими цветовыми решениями и сюжетами.

Он, сочинявший в детстве стихи, успел застать Италию и, в частности, Венецию еще до двух главных войн XX века. В этой стране, по его словам, «происходит моя зарядка и закваска в смысле понимания всего исторического прошлого живописи… Там я выбрал себе любимчиков (Леонардо, Рафаэля и двух венецианцев – Беллини и Джорджоне. – Прим. авт.), которые поучают меня всю жизнь».

Но то – еще имперские времена. А вернувшись в советские годы, мы с приятным удивлением обнаружим директора Государственного музея изобразительных искусств имени А. С. Пушкина – Ирину Антонову, что в 1960-е исполняла почетную роль комиссара и занималась подготовкой коллекции, представленной на суд взыскательной европейской публики. Каждое десятилетие определяло свои тенденции и творцов, несущих культурный код из России в Венецию через павильон Алексея Щусева.

И снова он. Скольких людей видело это более чем столетнее здание? Сколько картин через него прошло? Разговоров, волнений, помпезных речей, празднеств, рутинной работы… Русские художники, что переступали его порог, украсили собой историю искусства: кто-то исключительно отечественную, а кто-то – мировую. Критики, журналисты, гости, великие князья и президенты. Со сменой эпох трансформируются слова и должности, а сами люди меняются значительно медленнее, но и их не щадят наслаивающиеся друг на друга годы и века.

Сейчас уже кажутся невероятно далекими прогулки Дягилева в саду, приезд Марии Павловны, мечты о картинах Верещагина, неоплата проекта Щусева и даже неоднозначная репинская «Дуэль», наделавшая много шума. Биеннале обрела мощь и масштаб. Выставка стала еще крупнее, увереннее, амбициознее, смелее. Она как камертон задает тон мировому современному искусству и является важной площадкой в его развитии и выражении себя.

Мероприятие, придуманное в интимной обстановке зала Сената кафе «Флориан», привлекает посетителей отовсюду, заполняя город на воде иностранцами и разноголосой речью. Само заведение, как уважаемый родитель, тоже не остается в стороне, создавая в своих роскошных залах инсталляции и организовывая выставки. Часто в честь этого рождаются специальные тематические коктейли, временно прописывающиеся в меню исторического кафе, но исчезающие вместе с окончанием опытов с современным искусством.

Экспонаты же самой Биеннале расползаются по темным дворцам в разных сестьере Венеции для расширения экспозиции и в попытке расшевелить заснувшие готически-ренессансные архитектурные глыбы, смотрящие, как мифический влюбленный в себя Нарцисс, на свои зеркальные отражения в голубо-зеленых водах каналов.

Венеция на семь месяцев, что длится выставка, стряхивает остатки туманной дремы и снова становится сияющей в лучах софитов светской львицей, радушной хозяйкой, с достоинством принимающей у себя целый мир во имя культуры.

И как в самый первый раз в далеком 1895 году, когда славная история международной Биеннале только зарождалась, она продолжает манить к себе людей с русской душой, еще тогда поддержавших ее царственное восхождение на вершину современного искусства.

14

Смерть в Венеции и кладбище Сан-Микеле

От условий повседневных жизнь свою освободив,

Человек здесь стал прекрасен и как солнце горделив.

Он воздвиг дворцы в лагуне, сделал дожем рыбака,

И к Венеции безвестной поползли, дрожа, века.

И доныне неизменно все хранит здесь явный след

Прежней дерзости и мощи, над которой смерти нет.

Валерий Брюсов

Сан-Микеле

Еще издали от него веет печалью – обнесенный красно-терракотовой причудливой стеной со светлыми вставками, скругленными очертаниями церкви и темными, добавляющими ритм кипарисами, остров Сан-Микеле, находящийся в нескольких минутах плавания от набережной Фондамента Нове, где любил прогуливаться Иосиф Бродский, затрагивает самую животрепещущую тему в жизни каждого человеческого существа – тему неизбежности смерти.

Остров-кладбище, как и любое массовое захоронение, несмотря на окружающую эстетику, архитектурное и скульптурное совершенство, удручает идеей быстротечности существования и конечности бытия, но в то же время побуждает душу ценить происходящее, острее ощущать и ценить всю возможную гамму эмоций и чувств, что в состоянии предоставить дарованное миром истинное чудо – физическое воплощение.

Впрочем, тема захоронений витает не только над островом-кладбищем, она касается всей Венеции, ведь в Средние века умершие обретали пристанище в капеллах, церквях, садах в пределах населенного пункта. Столь нелюбимый венецианцами Наполеон, завершивший существование сдавшей позиции Республики Святого Марка, положил начало традиции организованного захоронения вне города, издав соответствующий указ. Под возникшие нужды выделили острова – Сан-Кристофоро-делла-Паче и Сан-Микеле, позже соединенные вместе и ставшие общим городским кладбищем в середине XIX века. Существует оно и по сей день.

До того как превратиться в венецианское царство мертвых, остров был занят монастырем, где молился будущий папа Римский – Григорий XVI, что получит в подарок легендарный «Хаос» Ивана Айвазовского, и творил знаменитый космограф – брат Мауро. Период жизни последнего относится к середине XV века и окутан многочисленными тайнами.

На острове у монаха имелась своя мастерская, где создавались карты и атласы великолепного качества, отличавшиеся поразительной географической точностью. Остается загадкой, каким образом человек, никогда не покидавший монастырь, мог создавать подобные творения. Есть предположения о его прекрасном образном мышлении, что позволяло после бесед с путешественниками и анализа соответствующих документов грамотно переносить полученные знания на бумагу. Но существует и мистическая версия происхождения точнейших карт эпохи Возрождения, согласно которой брат Мауро использовал сны Люцифера для географического исследования мира. Якобы монах обладал талантом проецировать его видения на тучи в ненастную погоду для изучения границ стран и очертаний континентов.

Возможно, в качестве расплаты за секретное пользование дремами хозяина преисподней остров превратился в кладбище, одно из самых грустных и унылых мест Светлейшей.

Конечно, большая часть могил на Сан-Микеле принадлежит венецианцам и итальянцам, но, проходя мимо каменных надгробий, нет-нет да встретишь идущую из глубины веков пропитанную влажностью и зеленоватой плесенью полустертую непривычную для местных кириллицу. О наиболее знаменитых русских на острове-погосте большинство наслышано: Сергей Дягилев, Игорь Стравинский с супругой, Иосиф Бродский, Петр Вайль…

Эти безгранично любившие Венецию личности – лишь часть сонма душ упокоенных здесь подданных империи, СССР и России, при жизни рассеянных по всему свету. Объединяют их теплые чувства к Венеции, связь с нею при жизни, а иногда и настигшая в городе на воде смерть. Большинство навечно остались на небольшом острове кипарисов и тишины – Сан-Микеле, в его православной части, появившейся тоже не случайно.

Заслуги греческих военных, что несли свою службу на благо Царицы Адриатики, позволили приобрести православному народу на католических землях ряд преимуществ. Первое и наиболее знаковое – долгожданная возможность построить храм: место для ритуалов, культа, духовной жизни. Соответственно, требовалась и своя земля на венецианском кладбище, что даровали благодаря военным доблестям и отличиям.

В церкви Сан-Джордо-дей-Гречи, относившейся к XVI веку, периодически появлялись и русские, также совершавшие таинства: причастие, крещение, отпевание, вслед за которым тело усопшего отправлялось на православный греческий участок на городском кладбище.

Приезжая на остров почтить их память и гуляя среди надгробий, обнаруживаешь, что в лагуне встречаются захоронения не только прошлых веков, но и нового тысячелетия. Например, актрисы и балерины Сирены Аджемовой, жившей с 1990-х годов в Италии.

Дама танцевала в балете Монте-Карло, училась в Парижской консерватории, в студии Матильды Кшесинской, украсила собой кинематограф, появившись в фильмах «Танцовщица из Марракеша» и «То, бабушка умерла», выступала в американском «Метрополитен-опера», а заслуженный покой обрела в Венеции.

Или Петр Вайль – русский писатель, как гласят итальянские буквы на его плите в колумбарии. Автор множества произведений, прежде всего «Гения места», журналист, член-основатель Академии русской современной словесности, лауреат различных премий, знакомый Иосифа Бродского.

Родился в Риге, в 1970-е иммигрировал в Америку, где работал в нью-йоркском отделении русской службы радио «Свобода», сотрудничал с различными изданиями, а в конце жизни перебрался в Чехию, где и скончался. Похоронен в Венеции на том же кладбище, что и Стравинский с Дягилевым, о которых рассказывал в цикле телепередач «Гений места», находясь на Сан-Микеле. Знал ли он в тот момент, что Царица Адриатики сделает их соседями на пути в загробный мир? Предполагал ли Вайль, что и Иосиф Александрович Бродский, к произведениям которого он составлял предисловия, окажется рядом? И что оба они, смиренно оставив мир в разных точках географической карты, встретятся именно в Венеции?

Если в случае Вайля и Бродского их прах специально переправляли в любимый город на воде, то имело место и противоположное: когда смерть настигала в Светлейшей, но тело предавали земле в совершенно другом месте.

Так произошло с внучкой легендарного фельдмаршала Михаила Илларионовича Кутузова – Дарьей Фикельмон, детство которой пестрило яркими красками Италии, а среди друзей значились потомки аристократических семей. Выйдя замуж за посланника австрийского императора Карла Фикельмона, Дарья большую часть жизни провела в Европе, периодически наведываясь в родную Россию. В одну из поездок они с сестрой и матерью удостоились неофициального визита императора Александра I и разговаривали с ним как с частным лицом, что являлось нетипичным с точки зрения строгого придворного этикета. Привыкшая с детства к общению с людьми высокого уровня и благородного происхождения, она относилась к правителю с уважением и восторгом, а радостными эмоциями от августейшей встречи делилась в личных записках.

Есть мнение, основанное на переписке Романова и Фикельмон, будто бы Александр некоторое время был увлечен очаровательной внучкой фельдмаршала. Однако, возможно, симпатию к Дарье испытывал не только властитель Российской империи.

По версии, существующей более века (с которой, впрочем, не согласны большинство исследователей), у дамы имелась предполагаемая связь со светилом русской поэзии – Александром Пушкиным – в то время, когда ее супруг получил должность Венского посла в Петербурге. В источниках, ее породивших, нет прямого указания имени госпожи Фикельмон, но есть косвенные свидетельства. А одно тайное свидание с женщиной, имени которой Александр Сергеевич деликатно не называет, отражено в произведении «Пиковая дама».

Как бы то ни было, петербургский период с его тайнами остался за семью печатями, а семья Фикельмон стала часто появляться в Венеции, где обосновалась в купленном палаццо Клари, выходящем фасадом на канал Джудекка.

Что супруг Дарьи Федоровны, что, вероятнее всего, и она сама, пережившая мужа на шесть лет, скончались в городе на воде в середине XIX века. Но их останки из Италии направились в Чехию, чтобы занять свое место в семейном склепе близ Теплице.

Еще одна смерть подданного Российской империи вызвала в Венеции большой резонанс. Она фигурировала в газетах и обсуждалась практически на каждом шагу. Речь о графе Павле Комаровском – жертве убийства, спланированного коварной и роковой Марией Тарновской из меркантильных соображений. Не лишним будет напомнить в нескольких словах будоражущую историю «Черного ангела».

В нее влюблялись родственники мужа, соседи, бароны, дворяне, графы и адвокаты – мужчины без финансового состояния Марию Николаевну не привлекали. Одни из-за нее оканчивали жизнь самоубийством, другие в порыве страсти покидали жен и детей, третьи оставляли соблазнительнице свои деньги в качестве наследства.

Познакомившись с графом Павлом Комаровским, незамедлительно попавшим под ее чары, она становится его возлюбленной, мечтая о предполагаемых многотысячных счетах нового поклонника. Впрочем, выходить замуж Тарновская передумала и с уже имеющимся любовником, адвокатом Прилуковым, Мария задумывает убийство ничего не ведающего жениха. В качестве исполнителя назначается некто Наумов, потерявший от нее рассудок и готовый выполнять любые требования своей госпожи.

В назначенный день 4 сентября 1907 года в выбранном для будущей счастливой совместной жизни палаццо в Венеции Павел Комаровский был серьезно ранен из револьвера, а затем доставлен в местную больницу. Несмотря на имеющиеся надежды, трагедии избежать не удалось: из-за всего пережитого мужчина отдал Богу душу. После его смерти скандал не утих: открыли нашумевшее «Русское дело», длившееся более двух лет, собиравшее неизменный аншлаг на слушаниях и окончившееся приговором практически для всех участников и организаторов. А Комаровский, желавший отыскать в Венеции счастье, но нашедший верную смерть, обрел покой подальше от ставших для него предательски губительными лагунных вод.

В отличие от него, на Сан-Микеле остались те, кто умер по естественным причинам: художник Александр Волков-Муромцев, писавший прекрасные виды Серениссимы, друг и любовник актрисы Элеоноры Дузе, знавший лично Рихарда Вагнера и великих княгинь; фаворитка императора Николая I, предположительно родившая ему дочь, жена представителя благородного рода Трубецких – Екатерина, урожденная Мусина-Пушкина; Анна Багратион – двоюродная сестра Николая Мартынова – убийцы Михаила Юрьевича Лермонтова; Екатерина – супруга самого полководца Петра Багратиона; искусствовед Николай Иванов – преподаватель в венецианском университете Ка' Фоскари, автор исследований о великих деятелях итальянского искусства: Микеланджело, Палладио, Рафаэле и Канове.

Возможно, он оценил бы одно эффектное надгробие на Сан-Микеле с бронзовой фигурой словно бы спящей девушки. Часто в ее изящную ладонь вкладывают живой цветок – свежий, нежный и прекрасный, как она сама. Это могила Софьи Каиленской – дамы, чье самоубийство в роскошном номере отеля «Даниэли» на набережной Рива-дельи-Скьявони не на шутку взволновало город.

Есть легенда, будто поза покойной, что изобразил скульптор, соответствует положению тела женщины, когда ее нашли в просторном сьюте «Принцесса» с видом на остров Сан-Джорджо-Маджоре, что Софья выбрала для своего пребывания в Серениссиме.

Однако больше западает в душу трогательная надпись на русском языке на одном надгробии, в которую вкрались грамматические ошибки – «Досвиданья, Нина!». Именно так, слитно и с мягким знаком, диктуют буквы на захоронении с венком из роз Анны Слуцкой. Короткая, но такая пронзительная фраза пробуждает умиление, сострадание, удивление, отдавая чем-то теплым и родным на этой, такой далекой географически, но в то же время уже такой близкой после прогулки среди могил, земле Венеции.

Появляется недоумение: девушку звали Анна, но прощание обращено к Нине. Почему разные имена? Кем она была, эта загадочная русская незнакомка? Что привело ее в эту часть Италии? Каменный памятник дает сухой ответ – сразу под именем указано, что перед нами могила дочери генерала инфантерии.

Историка и писателя Михаила Талалая, кропотливо исследовавшего русские захоронения в венецианском некрополе, не оставила равнодушным Анна-Нина Слуцкая. Долгие годы он занимался поисками информации и сформировал свою гипотезу относительно таинственной усопшей и ее возможного влияния на русскую культуру. Его версию [45] я и приведу.

Анна родилась в Омске в семье Якова Слуцкого, удачно женившегося на дочери своего командира, генерала-губернатора Сибири – Людмиле-Анне Гасфорд. Далее семья попадает в Венецию, где о юной Анне известно как о владелице собственности, жившей около церкви Санта-Мария-Глориоза-деи-Фрари, где покоится Тициан, а на входе в базилику хочется упасть ниц, завидя издали его триумфальную божественную «Ассунту» («Вознесение Богородицы»).

Не скрывают хроники и причину смерти девушки 29 января 1886 года – офорит – воспаление яичников, мучившее ее в течение некоторого времени. В сведениях относительно похорон фигурирует имя матери, разрешение же на установку металлической решетки запрашивал ремесленник Антонио Сегре, а вот мраморный крест с милыми надписями и розами появился усилиями некоего де Росси. Кем приходился Анне этот человек, решивший оставить надпись на явно незнакомом ему, но родном для покойной языке?

Нашел Михаил и разгадку ребуса с именем Анна-Нина. Оказывается, ласкательный вариант имени Анна звучит как «Аннина», а если его сократить, то в результате получится Нина. В официальных документах дословно прописано «Анна Слуцкая, известная как Нина», что намекает о дружеском, теплом, человеческом отношении, сложившемся у венецианцев к дочери сибирского генерала. Возможно, нежная барышня стала своеобразной музой, а ее история способствовала созданию прототипов в произведениях русской литературы.

Так, спустя пять лет после смерти Слуцкой в Венеции оказался Антон Чехов. Во время пребывания в Светлейшей путешественник общался с русскими, живущими в городе, и, вероятно, мог слышать о кончине девушки, являвшейся ровесницей писателя на тот момент. Судьбоносной он мог посчитать и дату смерти – 29 января – по европейскому календарю это день рождения самого Антона Павловича.

Возможно, именно после истории с Анной Слуцкой и предполагаемого вероятного посещения Сан-Микеле появилась Нина Заречная, героиня его «Чайки»? А в пьесе «Три сестры» перед нами предстают именно дочери генерала? Тогда скромное надгробие с розами на венецианском кладбище обретает иное, более глубокое и меланхоличное звучание. Как надгробие, заслуживающее творческого поклонения и паломничества.

Подобного тому, которого удостоился серый памятник с навесом, золотыми буквами и надписью «Венеция, постоянная вдохновительница наших успокоений». Это могила Сергея Дягилева – своенравного, талантливого, влюбленного в Светлейшую и искусство импресарио, что блестяще соединял вожделенную Европу и родную Россию.

Сергей Павлович скончался на острове Лидо, и тогда, казалось, сама Венеция, его любимый город, подала мистический знак: из-за туч вдруг появилось солнце, а лучи подсветили лицо покойного с катившимися по щекам слезами. Серениссима действительно стала его истинным упокоением – что при жизни, что посмертно.

Недалеко от Дягилева две идентичные светлые плиты с черными буквами – это его дальний родственник, известный музыкальный деятель и композитор – Игорь Федорович Стравинский с супругой Верой. Венеция и в его жизни сыграла заметную роль и предоставила свои самые большие сокровища в качестве площадок для премьер: театр «Ла Фениче», собор Сан-Марко, скуолу Гранде-ди-Сан-Рокко.

Наконец, триаду великих русских на Сан-Микеле, почтить память которых приезжают не только соотечественники, но и люди иных культур, замыкает Иосиф Бродский своим лаконичным захоронением в протестантской части погребального острова. «Мой заскок – на заднем плане должна быть Венеция, – как-то сказал он. – Просто Венеция – лучшее, что на земле создано».

Однако завещания похоронить себя здесь Иосиф Александрович не оставил. Решение приняла его супруга – Мария Сорацци, опираясь не только на любовь мужа к городу, но и на географическое положение: Серениссима примерно посередине между родной для Бродского Россией и ставшей вторым домом Америкой. Поэт при жизни подобного исхода никак не предполагал и даже за две недели до смерти купил себе место на кладбище в Нью-Йорке. Однако Провидению было угодно иное развитие событий.

Ситуация с перезахоронением спустя год окутана различными историями и слухами, много об этом писал Илья Кутик – друг и секретарь поэта. Его повествования – дополнительный мотив верить в чудеса, мистику и фатум. Итак, еще в полете гроб открылся, затем переломился в момент погрузки на катафалк, поэтому пришлось срочно перекладывать тело. Изначально хотели похоронить на православном участке между Дягилевым и Стравинским, но разрешение от греческой православной церкви получено не было, ибо Бродский не являлся православным. Вся похоронная делегация, прибывшая с телом на Сан-Микеле, застыла в тягостном ожидании. Через несколько часов удалось согласовать погребение в евангелистической зоне, несмотря на дефицит свободных мест. Нашли участок в ногах у Эзры Паунда, которого Бродский не переносил. И снова переговоры, промедление, очередная попытка. Иосифу даже положили бутылку любимых им виски и пачку сигарет, чтобы сгладить ситуацию, а затем захоронили неглубоко, водрузив крест. Сейчас его место занимает светлый памятник с говорящей подписью на латыни на обратной стороне – «Со смертью все не кончается». Она как нельзя лучше отображает не только процитированную античную мудрость Проперция, но и историю самих венецианских приключений поэта.

Наконец, завершая русскую тему на Сан-Микеле, нельзя не упомянуть итальянцев. Здесь покоятся российские дипломаты – Бембо и Маруцци, а также есть плита, посвященная пропавшим без вести и погибшим на территории России венецианцам в годы Второй мировой войны.

«Закат героев никогда не достигнет вечера», – гласит начало посвящения на табличке. Ежедневно подтверждают это и насыщенные розово-оранжевые закаты, подсвечивая золотом имена тех, кого больше нет. Триумфальное, неизменно живописное погружение светила в летейские воды лагуны придает трагичному кладбищенскому Сан-Микеле иное звучание. Оно более не про неизбежность конца, а о продолжении жизни и новом, словно грядущий рассвет, витке – в воспоминаниях, почтении и новых воплощениях.

15

Современные русские в Венеции

Каждый раз, описывая тот или иной город, я что-то беру от Венеции… И может быть, я опасаюсь утратить всю Венецию, если заговорю о ней.

Марко Поло

Лев Святого Марка

О, нет-нет! Неужели вы подумали, что на этом все закончилось? Что тяга представителей русской культуры к Серениссиме ослабнет, прервется, сойдет на нет? Вековое взаимодействие плотно сжимает путы, заманивая сладкоголосыми трелями и миражами в лагуну все новые лица. Одному она меняет жизнь, другому дарит вдохновение, третьего оставляет среди своих горожан, продолжая каждодневное нежное мистическое соприкосновение.

Для Венеции Михаил Шемякин создал памятник Джакомо Казановы. Среди каналов снимали фильмы (Александр Галин «Плащ Казановы») и клипы (Дима Билан «На берегу неба», Алсу «Осень», Леонид Агутин и Анжелика Варум «Половина сердца»). По ее улицам ходит искусствовед Глеб Смирнов – интеллектуал в образе из прошлого, Андрей Бильжо – автор книги «Моя Венеция», известная в 1990-е годы телеведущая Светлана Конеген, популярная ныне благодаря шоу «Орел и Решка», «Жизнь других» Жанна Бадоева. Перечислить всех творческих личностей, ступавших на земли лагуны, не представляется возможным. Впрочем, все же стоит выделить одного из них.

Очень любил Венецию известный в народе «брат» – Сергей Бодров-младший.

Знаменитый актер, погибший в молодом возрасте в Кармадонском ущелье, ценил Светлейшую профессионально, ибо учился в Московском государственном университете на искусствоведа.

Он даже написал диссертацию на тему архитектуры в венецианской живописи, на ее основе уже после его смерти издана книга.

«Тем, что я написал диссертацию, я горжусь более, чем любой из своих ролей», – однажды скажет он. В городе на воде Сергей бывал в юности, а летом на студенческих каникулах подрабатывал спасателем на близлежащих пляжах, получая по 20 долларов в день – огромные деньги для россиянина того времени.

Светлейшая продолжила играть роль и позднее, когда актерская деятельность дополнилась режиссерской. Фильм Бодрова «Сестры» позвали одновременно на фестивали в Токио и Венецию, и Сергей сердцем выбрал вторую: «Венеция – это как старый друг тебя пригласил, а в Японию – богатый дядя».

Публичные личности ежегодно взаимодействуют с Царицей Адриатики, посещая ее ради знаменитого кинофестиваля, Биеннале или просто из любви. Этим же чувством горят те наши соотечественники, кто волею судеб стали венецианцами. И последняя глава этой книги будет о них – о современных, неравнодушных к Венеции русских, продолжающих давнюю историю взаимной, глубокой, преобразующей любви России и города на воде.

Ольга Тумино, жена гондольера, экскурсовод в Венеции

Первый раз я приехала в Серениссиму в 2012 году в рамках стандартного тура – Римини, Рим, Флоренция, Венеция. В ней нам отводилось всего четыре часа свободного времени. Конечно, мы с девочками побежали галопом и в результате заблудились. Сели в кафе на площади Санто-Стефано около консерватории, сейчас даже не помню названия. К слову, рекомендовать его я бы не стала, так как мы все впятером отравились и плохо себя чувствовали. Но, несмотря на это, когда сейчас прохожу мимо, с ностальгией смотрю на столик, за которым сидела и где познакомилась со своим будущим мужем – гондольером Анджело. Через 15 минут появилась первая совместная фотография и началась наша история.

Как потом выяснилось, гондольеры в этом кафе никогда не едят, ибо знают, что место рассчитано на туристов. Но именно в тот судьбоносный момент Анджело оказался в заведении, куда даже и не думал заходить, и заказал себе безопасную пасту с помидорами – ею вряд ли можно отравиться (кстати, имейте это в виду). Все случайное в тот день оказалось неслучайным.

После мы начали общаться. В следующий раз я уже ехала в гости к венецианцу, ведь Анджело родился в этом городе. Благодаря ему я уже совсем другими глазами посмотрела на Венецию. Мы сразу же пошли в ту часть, где живут его родственники, вырос он сам и его мама, где гонял мяч, куда ходил в церковь I Gesuiti. Это сестьере Каннареджо. Мне открылись истинно местные заведения, типичные закуски чиккетти, бакаро-туры с новыми друзьями, привычки венецианцев, их быт, дни рождения близких. То, что обычный турист редко видит или не видит вообще.

Через два года после знакомства я приехала уже как жена гондольера. Анджело окончил университет Ca Foscari, поэтому дома много книг об истории, архитектуре Венеции. Освоив язык, я начала их читать. Процесс затягивал. Потом появились социальные сети – возможность виртуально общаться, пока я заводила первые знакомства и адаптировалась в новой стране. Подписчики стали просить показывать Венецию, рассказывать о кварталах, музеях, выставках, публиковать фотографии. И меня саму это тоже захватило. Так постепенно пришла идея экскурсий, ведь это здорово, когда ты можешь встречаться с людьми со схожим менталитетом, говорить на родном языке, находясь в чужой стране, и при этом показывать успевший стать любимым город.

Сейчас для меня Венеция – место вдохновения, радости, наполнения искусством, современным в том числе. Центр событий, где постоянно происходит нечто интересное. Люблю панорамные площадки, альтаны. При любой возможности заберусь на крышу повыше, чтобы полюбоваться красотой. Дорога церковь I Gesuiti с богатой мраморной отделкой и полотном Тициана около входа, ведь она связана с семьей моего мужа, а теперь и моей. Конечно, по этой же причине нравится район Каннареджо, всегда с удовольствием там нахожусь, как и в любой точке Венеции. Ибо это место, наполняющее энергией и куда постоянно тянет. С каждым разом все сильнее.

Анна Саначина, оперная певица

Я приехала в Венецию осенью 2010 года. Каждый оперный певец мечтает учиться оперному искусству в Италии, там, где и родилась сама опера. После окончания Московской консерватории благодаря рекомендации педагогов, Межрегионального Шаляпинского центра и Итальянского института культуры в Москве я получила стипендию для продолжения учебы уже в Италии с целью совершенствования моего вокала. Я поступила в аспирантуру консерватории в Венеции на вокальный факультет, где проучилась три года. Поступить в Венецианскую консерваторию по сравнению с московской для меня было проще. В Москве на вступительном конкурсе в консерваторию приняли участие более 400 человек, а выбрали только 18. В Венеции, несмотря на то что все занятия проходили на итальянском языке, учиться мне было не очень сложно. За это время я постаралась улучшить свой итальянский язык.

Это было очень важно, так как на этом языке написано множество опер, и необходимо, чтобы оперный певец сам хорошо понимал то, о чем он поет, чтобы зрители тоже его понимали.

Также мне, как и многим певцам, очень хотелось лучше овладеть знаменитой техникой бельканто.

В Венеции мне хочется петь, так как меня вдохновляют необыкновенно красивые виды города, каналы и дворцы. Иногда бывает любопытно проверить акустику. Например, однажды я зашла на территорию большой гостиницы в районе Каннареджо и увидела грот. В нем раздавалось сильное эхо. Захотелось проверить, как зазвучит здесь мой голос, и я запела.

Звучание было необыкновенным, оно заполнило весь грот.

А когда я, например, захожу в храм, мне сразу хочется запеть Аве Марию.

Этого делать в храме, конечно, нельзя. Но все-таки бывает так, что иногда перед выступлением я прихожу и проверяю акустику там, где мне предстоит петь.

Довольно значимое событие в моей жизни произошло во время коронавируса, когда состоялся музыкальный флешмоб. В это время приходили сообщения с призывом открывать окна и петь, чтобы поддержать людей во время локдауна. Фактически это была молитва для людей, которые в связи с обстоятельствами оказались взаперти. Я тоже получила такую СМС и почувствовала непреодолимое желание спеть.

В городе стояла тишина, улицы как будто вымерли. Я стояла у окна, и мой взгляд был прикован к храму, который возвышался в конце канала.

И я начала петь. Пела русские, итальянские, немецкие и чешские произведения. Мне тогда словно хотелось высказать что-то очень важное, что таилось внутри меня. В тот момент я впервые почувствовала Бога так близко. Меня переполняли эмоции, которые передать просто невозможно, а голос лился и летел куда-то вдаль.

Я закончила петь примерно через 45 минут. Практически сразу на телефон один за другим посыпались сообщения в «Фейсбуке». Как выяснилось, мимо проходила девушка, которая засняла на видео и выложила в «Фейсбук», как я пела знаменитую арию-молитву Тоски (Vissi d’arte) из одноименной оперы Дж. Пуччини. Это видео стало вирусным, оно распространилось по всему миру. Когда итальянский канал Rai1 говорил про этот флешмоб и показывал Венецию, то часть этого видео тоже была там. В Америке, Австралии, России и в других странах тоже показали этот ролик. У меня брали интервью на радио BBC, российские каналы, увеличилось количество моих подписчиков в социальных сетях. После этого я стала устраивать прямые эфиры, петь онлайн. Я благодарна той девушке, которая выложила видео с моим пением, иначе я не знаю, как я морально и эмоционально смогла бы пережить то трудное время, а таким образом этот тяжелый период, несмотря ни на что, принес мне и положительные моменты.

С каждым годом я люблю Венецию все больше и больше. Оставшись здесь после окончания учебы, я постоянно узнаю об этом городе что-то новое.

Это город позитивного настроения, вдохновения, интересных и доброжелательных людей. Город древнейшей богатой истории, искусства и музыки. Я выступаю в Италии на разных сценах, но в Венеции я еще имею уникальную возможность петь в потрясающих дворцах, которые обычно закрыты для широкой публики.

У меня здесь начала иначе работать фантазия, как будто открылась творческая чакра. Я продумала массу проектов и один из них – моя мечта – свой собственный театр!

Вы только представьте, что вы во дворце на Большом канале. Что вы посмотрели спектакль, действо которого проходило захватывающе, живо и талантливо. А между зрителями и певцами (актерами) была создана тесная доверительная атмосфера.

А в антракте, выпивая бокал хорошего вина, вы можете насладиться видом с балкона и полностью пропитаться венецианским духом.

Мне очень хочется создать именно такой театр. Я даже присмотрела симпатичное место, где он мог бы находиться. Конечно, это вопрос очень непростой, который требует много сил и вложений. Но я тем не менее очень надеюсь, что со временем моя мечта осуществится.

Юлия Лукьяница, переводчик, преподаватель, совладелец и директор фермерского рынка на острове Торчелло, основатель Azienda Agricola «Signora Galasso»

Я изначально переехала в город, который находится рядом, в Падую, чтобы преподавать русский язык итальянцам в лингвистическом институте. В Венецию же я попала очень интересно. Благодаря сотрудничеству с проектом «Первого канала» – «Жизнь Других. Венеция». Один герой в мастерской масок оказался моим будущим мужем – Николо Галассо. Конечно, когда мы впервые встретились, я об этом даже не думала. Скорее даже исключала возможность завязывать отношения и переезжать – тогда казалось, что все это не вовремя, ибо отлично росла карьера. Но он стал меня добиваться, и через восемь месяцев мы начали встречаться. Почти через год Николо сделал предложение, я согласилась, и встал вопрос о переезде.

Мне было очень сложно оставить тот маленький мир, что сформировался за четыре года в Падуе, поэтому приезжала сначала на несколько дней: немного Падуя, немного Венеция. Сначала она не казалась городом, где можно жить. Все представлялось с трудом: ведь Серениссима такая туристическая и так не похожа на другие города. Однако я тут уже пятый год и теперь могу уверенно заявить – здесь можно и жить, и наслаждаться!

Венецию нужно узнавать, не ограничиваясь площадью Сан-Марко, мостом Риальто и любимыми ресторанами, а нужно погружаться в историю, культуру, тогда ты полюбишь ее по-родственному. В целом процесс познавания и вникания в глубину не только способствует наполнению, но и приближает к месту, красоте, людям.

Для меня и сейчас это город-музей, но уже со своими секретиками. Я люблю гулять и потеряться, выбирать новые маршруты. А еще каждый день совершаю прогулку вдоль моря на Лидо – это традиция, которая меня заряжает. Венеция наконец раскрылась, приняла меня, и это совершенно другие ощущения. Теперь не хочу никуда выезжать, мне здесь хорошо и комфортно.

К тому же у нас теперь есть рынок! В эту идею мы поверили с супругом еще пять лет назад, когда не были женаты. Ник сказал, что есть возможность купить землю на острове Торчелло, поэтому мы сплавали посмотреть. Мне понравилась история, ведь Венеция изначально зародилась тут, к тому же в туристический сезон проходимость весьма хорошая. Мы решили рискнуть.

Размышляли, что можно сделать. Конечно, на этих островах процветало все изготовленное своими руками, агрикультура, вино – так пришла идея фермерского рынка. Изначально она явилась из любви к Венеции, из интереса развивать что-то здесь, поддержать культуру еды, качество. Хотели так называемый в Италии нулевой километр (когда все производство локальное и делается на месте), чтобы продавать фактически ручную работу. Сейчас наш mercato (ит. «рынок») именно такой.

Мы стали ездить, встречаться с производителями, обсуждать, обрастать знакомствами. Пробуя все эти свежие и вкусные продукты, уезжая с полным багажником овощей, которых не найдешь в супермаркете, понимая, что это нечто совершенно иное, я загорелась новой идеей. И подумала: так, у меня есть связи, возможности, понимание процесса, наконец, собственный рынок для реализации. Так появилось мое собственное фермерское хозяйство «Синьора Галассо».

Захотелось себя в этом попробовать. Я купила землю, наняла работников, руковожу всем процессом – это главное, при этом нисколько не умаляя физический труд. Моя задача – проследить, чтобы землю обработали, посадили, вовремя полили, собрали урожай, отправили на переработку, распределили по банкам – я лично потом каждую пересматриваю. И чтобы еще про документы не забыли. Итальянская бюрократия – отдельная история.

Какие планы дальше? Продолжать заниматься нашим рынком «Ai tamerici» (это название типичного дерева для острова Торчелло, что растет на входе на территорию рынка), расширять владения и приступить к учебе по вину. В bel paese владельцы виноградников должны иметь специальный патент, поэтому лозы, создание своего вина и его продажа – это новый шаг в нашей семейной агрикультурной истории.

Анастасия Козаченко-Стравинская, праправнучатая племянница Игоря Стравинского, куратор, критик

Впервые я попала в Венецию вместе с родителями, когда была маленькой. Мы выбрали популярный тур, так называемый «галопом по Европам»: Пиза – Флоренция – Римини – Рим – Неаполь – Помпеи, в том числе Венеция. Ей отводился всего один день, как у многих туристов, которых сами венецианцы не жалуют. Так вот, я была одной из них. Приехала ненадолго, потоптала землю и убежала. Но остались эмоции и фотографии с голубями: тогда еще на Сан-Марко продавали корм для них. Посещение получилось кратким, но довольно мощным по впечатлениям. Что неудивительно: сложно, чтобы Венеция не задела струны души. Этот город такой сам по себе, по своему образу.

Потом я стала ездить на Биеннале. Если работаешь в сфере современного искусства, то, само собой разумеется, данное мероприятие – это номер один, куда ты попадаешь. Поездки, написание статей, встречи, взаимные проекты… Так, постепенно, Венеция познакомила меня с мужем – продюсером-венецианцем. Сейчас у нас семья и двое детей.

Помимо этой сферы, есть два важных направления в моей венецианской жизни. Первое – аспирантура PhD. в местном университете Ка' Фоскари по теме трех поколений Стравинских. И это связано со второй частью – семьей Стравинских. Мало того что я к ней отношусь, так жизнь еще и занесла в Венецию, где теперь спустя почти пятьдесят лет «живет» Игорь Федорович. Мы, можно сказать, стали соседями: он на островном кладбище Сан-Микеле, я – в сестьере Дорсодуро. Так свела судьба.

Фактически я пишу диссертацию о своих предках. Это здорово, забавно и радостно, что все сложилось именно так. Я рассматриваю в этом труде трех человек: конечно, самого Игоря Федоровича, его отца – Федора Игнатьевича, который был басом Мариинского театра, известным певцом. Можно сказать, он – предшественник Федора Шаляпина. Приятно, что сейчас обратно восходит его звездность из прошлого в мир сегодняшний благодаря исследователям и России, и мира. Третья фигура в диссертации – Теодор Стравинский, старший сын Игоря Федоровича – искусный рисовальщик, живописец, создававший муралес и витражи в церквях Северной Европы.

На мои изыскания Венеция накладывает некий метафизический отпечаток, а не фактический. Ведь источников относительно Стравинского тут практически нет – в данном случае Серениссима не богата. Однако одно его историческое присутствие в Венеции уже бесценно, это подарок. Игорь Федорович где-то там смотрит, подсказывает, куда идти, направляет. Конечно, есть в Венеции места, связанные с ним, они касаются преимущественно премьер или проживания. Но основное – это могила. Мы туда приезжаем с родителями периодически – раз-два в год. Кладбище Сан-Микеле – само по себе как музей, а количеству посетителей Игоря Федоровича после смерти можно только позавидовать. На надгробие постоянно кладут камешки с пожеланиями, партитуры, ноты. Сложилась уже своеобразная традиция: у Бродского оставляют ручки, у Дягилева – пуанты, у Стравинского – камни и ноты. Все трое ценили Венецию и очень ее любили.

К слову, сама Венеция тоже очень располагает к тому, чтобы писать. У нее есть талант создавать атмосферу, давать пространство, в котором ты можешь быть вдохновлен. Серениссима мне помогает таким образом, и ее магия прекрасно действует. Сколько великих людей, с кем это сработало и продолжает работать.

Кстати говоря, к городу постепенно привыкаешь, узнаешь, погружаешься. Можно ходить на экскурсии, читать книги, но важно ощущать его. Знать, в какой закоулок завернуть, чтобы обойти туристов. Здороваться направо и налево, заплатить в магазине в следующий раз, потому что тебя там хорошо знают. Это совершенно потрясающее впечатление, ведь ты с людьми фактически постоянно общаешься. Все время натыкаешься на знакомых. Это очень странно, особенно после необъятной Москвы. Одним словом, Венеция – большая деревня. Очень красивая, но гигантская деревня. Я в них никогда не жила, но мне тут очень нравится.

Алексей Ястребов, представитель ИРИ РАН в Италии и Ватикане, доктор церковной истории, доктор философии, кандидат исторических наук

В Венецию я приехал в 2002 году из Рима, где писал диссертацию об отце Павле Флоренском на философском факультете Папского Урбанианского университета. В Вечный город же меня направили из Отдела внешних церковных связей Московского патриархата, где я трудился с 2000-го. После года работы над диссертацией последовало предложение о рукоположении в священники от нынешнего Патриарха Кирилла (тогда – митрополита Смоленского и Калиниградского), председателя ОВЦС МП. Я согласился и был направлен в новообразованный приход святых жен-мироносиц в Светлейшую. Так началась моя венецианская история.

Конечно, первым делом было важно найти общий язык с представителями католической церкви. Отчасти из-за моего сносного к тому времени владения итальянским языком, но более в силу церковно-дипломатического опыта это оказалось посильной задачей. Через три месяца пребывания на новом месте католическая епархия предоставила нашей общине храм.

Итак, с 2002 года я стал настоятелем первого русского прихода в Венеции. Сначала были просто воскресные службы, потом их стало больше. Приход с годами вырос: к концу моего настоятельства на Пасху собиралось до 300 и более человек. При этом с самого начала я приступил к моим историческим изысканиям. Сказались моя любознательность и с годами сложившаяся привычка к научным исследованиям.

Как только я ступил на землю венецианского архипелага, тут же увидел храмы с византийскими реликвиями и понял, что необходимо создать какое-то их описание, «маршрут паломника».

Так появилась идея путеводителя, а через семь лет и сама книга «Святыни Венеции». Мой труд позиционируется как православный историко-художественный путеводитель по церквям Венеции, ведь турист имеет право получить не только сведения чисто религиозного характера, но почерпнуть и общекультурные знания, понять, почему и как те или иные реликвии появились в лагуне. Спешки в написании книги у меня не было, хотя востребованность в путеводителе оказалась высокой: туристические агентства, с которыми я сотрудничал, часто спрашивали, когда же выйдет в свет книга. В ней описаны 44 места, в большинстве своем это храмы, но есть и музеи. Книга выдержала три издания. В 2011 году удостоена Макариевской премии.

Что советую увидеть в Венеции в первую очередь? Собор Святого Марка – он является главной византийской аттракцией города, эдакое ромейское родимое пятно, генетическая печать, сразу показывающая, откуда идут корни Серениссимы. Далее, историческая греческая церковь – это матерь всех церквей вне традиционного ареала жизни православных. Есть и прекрасная Санта-Мария-Ассунта на острове Торчелло – первая базилика Венеции VII века, колыбель венецианской цивилизации и тоже чисто византийская. Оттуда явственно исходит дух этой империи. На стеклодувном Мурано восхитительная церковь Пресвятой Богородицы с совершенно сногсшибательными мозаиками. И разумеется, для православного сердца особенно важен храм Святого Николая на Лидо, где с 1100 года покоится примерно четвертая часть его мощей. Большая часть тела Угодника – в апулийском Бари.

После окончания работы над путеводителем я посвятил свой досуг изучению истории русско-венецианских связей, особенно уделяя внимание греческой православной общине, представители которой выступали посредниками в связях русских и итальянцев. Из этих исследований родилась моя вторая книга о Венеции: «Русско-венецианские церковные и дипломатические связи в эпоху Петра Великого». В 2023 году книга получила гриф Института российской истории РАН. Завоевала второе место в конкурсе «Просвещение через книгу». Она была защищена в 2018 году в Общецерковной аспирантуре и докторантуре имени святых Кирилла и Мефодия как докторская диссертация по церковной истории. Докторский крест был возложен на меня патриархом Кириллом в Успенском соборе Московского Кремля 4 ноября 2018 года.

В 2019 году я вернулся в Россию. В МГУ защитил диссертацию кандидата исторических наук и был принят на работу в Институт российской истории РАН старшим научным сотрудником.

Затем исследования вновь позвали в Италию, куда я приехал в 2022 году в статусе представителя Института российской истории в Италии и Ватикане. Тогда же я получил статус национального гида. Сейчас провожу экскурсии по Венеции и Падуе. С 2002 года я уже делал это для религиозных туристов – паломников, так что в новом измерении деятельность хоть и немного трансформировалась, но в целом с ремеслом я знаком уже 20 лет.

Сегодняшняя жизнь, новая повседневность – то, чего у меня никогда не было. Ведь раньше я всегда жил будущим, не успевая радоваться сегодняшнему дню. Когда заканчивал написание очередной диссертации (а я их защитил четыре) или книги, уже думал, чем буду заниматься дальше, над чем работать. Были важны вещи карьерного свойства, перспективы продвижения планов по церковной или научной линии. Сейчас этого нет. Достигнута наконец необходимая гармония с самим собой. Живу «здесь и сейчас», vivo la vita, как говорят итальянцы, и это действительно счастье.

Научная деятельность, конечно же, продолжается. Уже почти готова докторская исторических наук по теме русско-греческо-венецианских связей. В целом данное направление планирую развивать и дальше, благо имеется множество материала, чем Венеция невероятно ценна.

За все годы жизни здесь, возник особый уровень общения с городом. Я его расцениваю как часть себя, вернее, это я стал его частью, со всеми нашими – моими и его – общими плюсами и минусами, ведь живу тут почти полжизни. Люблю Серениссиму, погружаюсь в каждый ее кирпичик. Не могу сказать, что идеально изучил всю ее жизнь (это же 1200 лет истории!), однако постоянно погружаюсь в нее и совершенствуюсь. Но самое важное – я синхронизирую биение моего сердца с ритмом жизни Венеции.

Светлана Конеген, журналист, телеведущая, художник

Я родилась в Санкт-Петербурге, тогда еще Ленинграде, – городе на воде, городе-фантоме, городе-призраке. Это очень важно, потому что он, как и Венеция, которую я узнала и полюбила много позже, лежит на перекрестке двух стихий: воздушной и водной. Возможно, поэтому наши отношения с Венецией сложились так стремительно быстро и в известной мере были похожи на взаимное узнавание того, что обеим было уже когда-то известно. Да, Венеция обладает волшебным, совершенно магическим обаянием: она умеет завораживать, влюблять в себя, как умеет и безжалостно разбивать человеческие судьбы.

Она всесильна и самодостаточна. И наконец, она лежит на стыке миров: вот этого, живого и настоящего, подчиненного всем разрушающим законам хаоса, и того – другого, безграничного, над которым упомянутый земной хаос уже не властен. Она, если угодно, чистилище, которое предстоит пройти каждому из нас прежде, чем окончательно раствориться в вечности.

Для меня этот город – отражение собственного прошлого и будущего, как прошлого и будущего тысяч и тысяч других смертных, проходящих через нее. Я тоже прошла, а сейчас живу рядом, в Тревизо, и часто в Венеции бываю. В связи с этим выбрать какие-то любимые места, закоулки, кафе, рестораники в этом городе нелегко, ибо их немало.

Известно, что в Серениссиме лучше всего обедать в маленьких чиккеттериях, своего рода забегаловках, где можно получить бокальчик вина и своеобразные бутербродики со всем на свете: от свежего, мягкого сыра с креветками до рыбы и прошутто. Вот они и называются чиккетти.

Моя любимая чиккеттерия находится на Дзаттере и зовется Al Bottegon. Когда-то давно меня и моего мужа Франко туда притащил наш друг – художник и литератор Андрей Бильжо – большой знаток, давно живущий в Венеции. С тех пор мы тоже таскаем туда с неизменным успехом своих друзей, и немалая часть такой популярности заключается в нетуристичности места. В Al bottegon забегают в обед только свои: служащие, рабочие, местные жители. Если бы я жила в районе Дзаттере, то тоже частенько бы заглядывала в это, столь дорогое сердцу и желудку, заведение.

Еще я с особым чувством отношусь к завораживающему своей таинственной красотой палаццо Дзеноббьо. Помимо внешней привлекательности дворец дорог двумя моими первыми выставками, где я принимала участие как художник. Они проходили именно там. Позже экспозиции случались в Милане, Варезе, Триесте, Турине. Приходилось мне выставляться и в других местах Венеции, но палаццо Дзеноббьо приворожило навсегда, оно удивительное!

Вообще до Венеции я работала на телевидении, радио, занималась журналистикой. При этом художественное образование у меня тоже есть. И Венеция послужила сильным стимулом: она дала мне самый настоящий творческий пинок. Во время какой-то очередной Биеннале я вдруг начала снимать. С собой не было ничего из материалов, а пойти и купить необходимое я даже не подумала. Зато в кармане валялся, как сейчас помню, четвертый айфон. Тогда я начала делать им фотографии в стилистике сепии, а через некоторое время получила первые отзывы на них.

В нашей съемной квартире в Венеции (мы всегда там снимали на время Биеннале) постоянно толкалась московская художественная публика, и кто-то из близких друзей из группы AES+F, порывшись в моем телефоне, сказал: «Ты понимаешь, что у тебя уже выставка готова?» Мне это и в голову не приходило, какая еще выставка? «А ты пошли Ольге Свибловой [директору Московского дома фотографии], она тебе объяснит какая», – был ответ.

Я действительно так сделала. И Свиблова была поражена. Она полагала, будто я делаю какие-то светские картинки, а выяснилось, что делаю я совсем другое. Ольга практически сразу организовала мне персональную выставку, а затем те работы купил замечательный коллекционер, художник, режиссер Джулиан Шнабель.

Конечно, с того момента я всерьез увлеклась фотографией, мешая ее с различными техниками живописи и графики. Так что Венеция еще стала для меня и великим провокатором и фактически во многом изменила биографию. Моя жизнь трансформировалась очень часто, но то был действительно радикальный перелом. Дело в том, что здесь, как я уже говорила, ты касаешься вечности, фактически собственной кожей можешь ощутить небытие. Ты уходишь из этой жизни, и одновременно эта жизнь оборачивается другой стороной, становится более яркой и неожиданной. Это изменение оказалось очень серьезным, практически новым рождением.

Я сейчас живу в другой атмосфере, абсолютно иной, отличной от прошлого. Венеция, безусловно, знаковый для меня город, судьбоносный, решающий. И человек, который пережил благодаря Серениссиме подобное перерождение, просто не может жить и чувствовать иначе.

Светлану я очень хорошо понимаю: Венеция и для меня стала бездонным источником вдохновения, роковым городом, без стеснения указывающим жизненный вектор пути вот уже 18 лет. Она не смеет надоесть, превратиться в обыденность или позволить себе навевать смертельную скуку. Нет-нет!

Вместо этого Серениссима удивляет меня глубоко и крепко спящей мощью, проступающей в волевых изгибах дворцов, силе волн, бьющихся о набережные, несдвигаемых со своих мест веками соборах, в гордых львах с раскрытыми книгами, в резном кружеве тяжелого бело-розового Дворца дожей, оттеняющего ясное небо.

Под нанесенной годами коммерческой шелухой еще с жаром пульсирует 1000-летнее сердце амбициозной Владычицы Адриатики – решительной, смелой, свободной и непокоряющейся. Я слышу ее ритм везде – на набережных, рынках, во дворцах и на отдаленных островках лагуны. В гуле толпы и тишине, утром и вечером, в любой сезон, под палящими лучами солнца и в обнимающем таинственном тумане. Венеция жива, пока бьется ее сердце, пока есть те, кто его чувствует, слышит и оберегает.

Серениссиму можно любить или ненавидеть, но этот город вряд ли достоин равнодушия. Он трогает струны души, дотягиваясь до самой сути, чтобы внутри пробудить творческую искру, стремительно превращающуюся в непотухающее пламя. Этот огонь провоцирует создавать произведения, слушать свою внутреннюю правду и, как и сама Венеция, идти до конца в идеях и решениях, не оглядываясь на других.

Она обогатила мир величайшими шедеврами, изменяла мысли признанных гениев, способствовала рождению новых направлений и событий, оставаясь верной себе и своей истории. Ее воздух до сих пор способствует созиданию. Для этого совсем не обязательно быть Серовым, Дягилевым, Айвазовским или Чайковским.

Достаточно иметь внутренний огонь, что неизменно ярко возгорается от соприкосновения с венецианской красотой и вечностью. Однажды зажженное, творческое пламя будет трепетно и горячо сиять в глубине души, очищая и освещая путь человека, принявшего решение однажды последовать за ним.

Список литературы

Кара-Мурза, Алексей Алексеевич. Знаменитые русские о Венеции / Алексей Кара-Мурза. – Москва: Издательство Ольги Морозовой, 2019. – С. 575.

Талалай, Михаил Григорьевич. Вдохновительница наших успокоений. Российский некрополь в Венеции / М. Г. Талалай. – Москва: Старая Басманная, 2013. – С. 89, [26] л. цв. ил. – (Серия «Русская Италия» = «Italia dei Rusi»).

Ястребов, Алексей Олегович. Русско-венецианские дипломатические и церковные связи в эпоху Петра Великого: Россия и греческая община Венеции / Протоиерей Алексий Ястребов. – Москва: Познание, 2018. – С. 390 [1].

Волков-Муромцев, Александр Николаевич. Палаццо Волкофф: мемуары художника / Александр Волков-Муромцев; пер. с англ. Ольга Никандрова; сост., науч. ред. и коммент. Михаил Талалай. – Санкт-Петербург: Алетейя, 2022. – С. 223. – (Серия «Италия – Россия») (Независимый альянс).

Матасова, Татьяна Александровна. Софья Палеолог / Татьяна Матасова. – [Изд. 2-е, испр.]. – Москва: Молодая гвардия, 2017. – С. 301. – (Жизнь замечательных людей: серия биографий; вып. 1835 (1635).

Нечаев, Сергей Юрьевич. Русская Италия / С. Ю. Нечаев. – Москва: Вече, 2008. – С. 319.

Моррис, Джен. Венеция. Город в море / Джен Моррис; [пер. с англ. И. Летберга]. – Москва: Эксмо; Санкт-Петербург: Мидгард, 2011. – С. 415.

Акройд, Питер. Венеция. Прекрасный город / Питер Акройд; [пер. с англ. В. Кулагиной-Ярцевой]. – Москва: Изд-во О. Морозовой, cop. 2012. – С. 491.

Нечаев, Сергей Юрьевич. Венеция Казановы: [хроника] / Сергей Нечаев. – Москва: Астрель: Corpus, 2010. – С. 287.

Тозо Феи, Альберто. Венецианские тайны: история, мифы, легенды, призраки, загадки и диковины в семи ночных прогулках / Альберто Тозо Феи; пер. с ит., подгот. и коммент. Михаила Визеля. – Москва: ОГИ, 2017. – С. 367.

Camerino, Ugo: Ca’ da Mosto: la parabola di un palazzo veneziano nello specchio della Serenissima / Ugo Camerino. – Venezia: Lineadacqua, 2022. – 95 p.

Евсевьев, Михаил Юрьевич. Сильвестр Щедрин. 1818 год. Италия начинается в Венето: новые документы о русском академическом пенсионерстве начала XIX века / Михаил Евсевьев / / Искусствознание. – 2014. – № 1/2. – С. 440–461.

Зазулина, Наталия Николаевна. Миссия великого князя. Путешествие Павла Петровича в 1781–1782 годах: с привлечением сведений из архивов Ватикана, Австрии, Италии, Германии и Швейцарии / Наталия Зазулина. – Москва: Бослен, 2015. – С. 541.

Третьякова, Марина Владимировна. Венеция XVII века в путевых заметках стольника П. А. Толстого / М. В. Третьякова // Вестник Рязанского государственного университета им. С. А. Есенина. – 2011. – № 4 (33). – C. 31–46.

Prigioni, Gabriele. Nobili a Venezia / Gabriele Prigioni. – Travagliato: Acquaviva, 2013. – 90 p.

Maria Nikolajewna O’Rourke Tarnovwska «L’affare dei russi». Venezia (1907–2007). – [N. l.: N. p., n. m.] – 70 p. – URL: https://www.hotelala.it/files-sbbasic/sr_hotelala_it/tarnowska_book.pdf). – Текст: электронный.

Талалай, Михаил Григорьевич. Мария Тарновская. Русская муза Висконти / Михаил Талалай. – Текст: электронный / / Радио «Свобода»[46]: [сайт]. – URL: https://www.svoboda.org/a/388128.html. – Дата публикации: 16 апреля 2007.

Русские художники на Венецианской биеннале, 1895–2013 / [авт. – сост. Николай Молок]. – Москва: Stella Art Foundation, 2013. – С. 766.

Чернышова-Мельник, Наталия Дмитриевна. Дягилев: опередивший время / Наталия Чернышова-Мельник. – Москва: Молодая гвардия, 2011. – С. 475. – (Жизнь замечательных людей: серия биографий; вып. 1510 (1310).

Схейен, Шенг. Сергей Дягилев. «Русские сезоны» навсегда / Шенг Схейен; [пер. с нидерланд. Надежда Возненко и Светлана Князькова]. – Москва: КоЛибри, 2016. – С. 606.

Лифарь, Сергей Михайлович. Дягилев и с Дягилевым / Сергей Лифарь. – Москва: Вагриус, 2005. – С. 591.

Шульпаков, Глеб Юрьевич. Великие соучастники: Игорь Стравинский и Уистен Хью Оден в работе над оперой «Похождение повесы» // Независимая газета. – 1998. – 4 сент. – С. 14.

Pozzi, Egidio. From the project for a Passion selon Saint Marc to the Realization of the Canticum Sacrum: The Events Surrounding Stravinsky’s Venetian Commission / Egidio Pozzi // Journal of Literature and Art Studies. – 2014 – Vol. 4, № 12. – 1053–1079 р.

Dall’Ararat a San Lazzaro. Una culla di spiritualita e cultura armena nella laguna di Venezia / a cura di Alberto Peratone. – Venezia: Congregazione Armena Mechitarista, 2015. – 207 р.

Чурак, Галина Сергеевна. Иван Айвазовский. Взгляд из XXI века / Галина Чурак // Наше наследие. – 2017. – № 121. – С. 2–19.

Кузьмин, Николай Николаевич. И. К. Айвазовский и его произведения / [текст сост. Н. Н. Кузьминым по автобиогр. И. К. Айвазовского, его письмам и печ. материалам о нем]. – Санкт-Петербург: Ф. И. Булгаков, 1901. – С. 119.

Хачатрян, Шаэн. Братья Айвазовские / Шаэн Хачатрян // Третьяковская галерея. – 2016. – № 4. – С. 148–175.

Айвазовский: документы и материалы / Архивное упр. при Совете Министров Арм. ССР, Центр. гос. ист. архив Арм. ССР. – Ереван: Айастан, 1967. – С. 406.

Чайковский, Петр Ильич. Письма к родным / П. И. Чайковский; ред. и примеч. В. А. Жданова. – Москва: Музгиз, 1940. – Т. 1: 1850–1879. – С. 588.

Чайковский: Открытый мир: рукописное наследие композитора: [сайт] // Культура. РФ. – URL: https://www.culture.ru/catalog/tchaikovsky/. – Текст. музыка (знаковая): электронные.

Познанский, Александр Николаевич. Чайковский / Александр Познанский. – Москва: Молодая гвардия, 2010. – С. 762. – (Жизнь замечательных людей: серия биографий; вып. 1468 (1268).

Переписка Чайковского с Н. Ф. фон Мекк. – Текст: электронный // Чайковский. Жизнь и творчество русского композитора: [сайт] / Проект Ивана Федорова. – URL: http://www.tchaikov.ru/letter.html.

Советские писатели об Италии: [сборник / сост. и авт. коммент. Л. Г. Прядченко; послесл. Л. М. Тарасова]. – Ленинград: Лениздат, 1986. – С. 335. – (XX век: два лика планеты).

Блюмин, Георгий Зиновьевич. Рублевка, скрытая от посторонних глаз: история старинной дороги: 33 истории о великих жителях Рублевки, или Тридцать три богатыря / Георгий Блюмин. – Москва: Центрполиграф, 2015. – С. 320. – (Усадьбы Москвы и Подмосковья).

Скляревская, Инна Робертовна. Тальони: феномен и миф: [монография] / Инна Скляревская. – Москва: Новое литературное обозрение, 2017. – С. 359. – (Очерки визуальности).

Трускиновская, Далия Мееровна. Мария Тальони / Д. Трускиновская. – Текст: электронный // Belcanto.ru: классическая музыка, опера и балет: [сайт]. – URL: https://www.belcanto.ru/taglioni.html?ysclid=lk2ewpksz747166620.

Ансамбль площади Сан-Марко

Палаццо Барбаро-Волкофф

Ка’ да Мосто

Русский павильон на Биеннале

Екатерина в Венеции

Церковь Сан-Джорджо-дей-Гречи

Холл отеля «Даниэли»

Лестница в отеле «Даниэли»

Фрагмент интерьера отеля «Даниэли»

Декор отеля «Даниэли»

Колонны у Дворца дожей

Фасад отеля «Даниэли»

Пансион «Академия»

Вилла Мараведже

Вход в пансион «Академия»

Остров Лидо

Театр «Ла Фениче»

Отель «Ала» – палаццо, где произошло нападение на графа Комаровского

Набережная Рива-дельи-Скьявони

Бар «Тарновская» под этажом, где было совершено убийство

Фрагмент базилики Сан-Марко

Вход в театр «Ла Фениче»

Базилика Сан-Марко

Детали собора Сан-Марко

Остров Сан-Ладзаро-дельи-Армени, где находится монастырь армянских монахов-мхитаристов

Лев святого Марка

Часовая башня

Вид на Сан-Джорджо-Маджоре

Отель «Лондра»

Отель «Даниэли»

Памятник Виктору Эммануилу II у отеля «Лондра»

Вид с набережной Рива-дельи-Скьявони

Канал и наклонная колокольня греческой церкви

Остров-кладбище Сан-Микеле

Уголок Венеции в районе Кастелло

Один из венецианских каналов

Венецианский вид

Славянская набережная

Примечания

1

С конца VII века по 1797 год существовала Республика Святого Марка, или Светлейшая Республика Венеция, со столицей в Венеции. Ее название произносилось как Серениссима. (Здесь и далее – прим. ред.)

2

Старые и Новые Прокурации – здания, служившие жильем и местом работы для прокураторов собора Святого Марка.

3

Имеется в виду Рим.

4

Кампанила – колокольня на итальянском языке.

5

Он же Дворец дожей.

6

Квадрига – античная двухколесная колесница с четырьмя запряженными лошадьми.

7

Письмо П. Чистякову от 29 мая 1884 года.

8

Цветаева А. И. Воспоминания. Т. 2. С. 49.

9

Трагетто – лодка для транспортировки людей или грузов.

10

Локанда – место, где можно перекусить и заночевать.

11

Моретта – маска из черного бархата.

12

Sestiere – городские районы Венеции.

13

Айвазовский И. К. Документы и материалы. С. 153.

14

Кузьмин Н. Н. Воспоминания об Айвазовском. С. 25.

15

Кузьмин Н. Н. И. К. Айвазовский и его произведения. С. 25.

16

Кузьмин Н. Н. И. К. Айвазовский и его произведения. С. 24.

17

Кузьмин Н. Н. И. К. Айвазовский и его произведения. С. 25.

18

Айвазовский И. К. Документы и материалы. С. 59.

19

Айвазовский И. К. С. 432.

20

Бондаренко И. В гостях у П. И. Чайковского.

21

Письмо Чайковского фон Мекк от 18/30 ноября 1877 года.

22

Письмо Чайковского фон Мекк от 2/14 декабря 1877 года.

23

Письмо Чайковского фон Мекк от 4/16 декабря 1877 года.

24

Письмо Чайковского фон Мекк 9/21 декабря 1877 года.

25

Письмо Чайковского фон Мекк от 9/21 декабря 1877 года.

26

Письмо брату Анатолию от 13/25 декабря 1877 года.

27

Письмо брату Анатолию от 7/19 декабря 1877 года.

28

Письмо от 16/28 декабря 1877 года.

29

Письмо брату Анатолию от 7/19 декабря 1877 года.

30

Письмо брату Анатолию от 11/23 декабря 1877 года.

31

Письмо Чайковского фон Мекк от 16/28 декабря 1877 года.

32

Письмо Чайковского фон Мекк от 16/28 ноября 1881 года.

33

Мезонин – изолированная пристройка над средней частью дома, часто с балконом.

34

Во времена Вагнера казино во дворце не было. – Прим. авт.

35

Фельце – специальная конструкция для защиты пассажира от непогоды.

36

Отсылает к фильму С. Соловьева «Черная роза – эмблема печали, красная роза – эмблема любви».

37

Зодчий.

38

Запись об этом есть в архивной книге умерших греческой церкви Сан-Джорджо-дей-Гречи. – Прим. авт.

39

Иоле была с подругой Антоньеттой Барбьери. – Прим. авт.

40

Сергей Есенин – «Не жалею, не зову, не плачу».

41

Из письма мачехе, 1902 год. – Прим. авт.

42

В греческих записных книгах об усопших фигурирует документ, подтверждающий отпевание Дягилева в этой церкви; там же указано место кончины – «Гранд отель де Бэн». – Прим. авт.

43

Из письма Антонио Фраделетто и Филиппо Гримани к Роберто Морра ди Лавриано, 27 сентября 1904. La Biennale di Venezia, ASAC, FS, CL 34, f. 85–86. – Прим. авт.

44

Из письма Федора Бернштама Витторио Пика, 17 февраля 1914. La Biennale di Venezia, ASAC, FS, CA 2. – Прим. авт.

45

Вместе с Михаилом биографией русской девушки занимался миланец Клаудио Факкинелли. – Прим. авт.

46

На территории Российской Федерации признано Минюстом нежелательной организацией.

Content

Екатерина Викторовна Колосова
Русские в Венеции! Истории про разные события и людей, которых объединила жемчужина Адриатики

Благодарности

Вступление

1 Площадь Сан-Марко и русские истории

2 Ка' да Мосто, «Белый лев» и Павел Первый

3 Пансион «Академия», русское консульство, спасенные колонны, Бродский и леди Ди

4 Армянский монастырь, братья Айвазовские, Гоголь и болонская колбаса

5 Отель «Лондра», Чайковский, «Четвертая симфония» и кража века

6 Палаццо Волкофф – русский дворец на Большом канале

7 Отель «Даниэли», роковая страсть и «Спящая красавица» Венеции

8 Черный ангел, «Русское дело» и убийство в палаццо Маурогонато

9 Греческая церковь, двуглавый орел и Палеологи

10 Феникс, Стравинский и два главных театра России

11 Золотое палаццо Ка' д'Оро и русская щедрость

12 Дягилев, вдохновение и судьбоносный остров Лидо

13 «Флориан», Биеннале и Русский павильон

14 Смерть в Венеции и кладбище Сан-Микеле

15 Современные русские в Венеции

Список литературы

Примечания