Юстис Рей

Духовка Сильвии Плат. Культ

© Рей Ю., 2023

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

* * *

Через пять месяцев после стрельбы в старшей школе Корка

Выигрыш сражения не означает победу в войне, но приближает ее. Отмена комендантского часа – важный шаг в становлении нового Корка.

Да, Флоренс, комендантский час тебя не страшил. Ничто не могло сдержать твой свободолюбивый нрав. Другим везло меньше. Помню, как юношей, которых видели на улице после заката, секли до крови. Мне тоже приходилось это делать, и за это ты можешь меня ненавидеть, но я не в силах изменить прошлое. Я не оставлял на их спинах живого места. В те годы я был молод и уязвим. В молитвах часто спрашивал Бога, зачем он избрал для меня путь священника, если я только и делаю, что выполняю обязанности мясника… Свои ответы я получил.

Теперь комендантский час в прошлом, но люди не выходят после десяти. Боятся. Не могу винить их в этом.

Патрик

Через семь месяцев после стрельбы в старшей школе Корка

Я предполагал, что после случившегося в Корке настанут нелегкие времена, однако к происходящему оказался не готов. Мы продолжаем нести потери. Урон будет огромным. Вероятно, Корк уже никогда не станет прежним. «Мы ведь этого и добивались, верно?» – подумаешь ты, но нет, грядущие перемены не облегчат мою задачу.

Люди привыкли притворяться, что все в порядке. Не будь я священником, поверил бы им, но исповеди говорят об обратном: они напуганы и хотят определенности. Лгать – страшный грех, но я беру его на себя, вселяя в них надежду, а правда в том, что я не в силах дать им желаемое.

Владельцев деревообрабатывающей фабрики – сердца Корка – сильно взволновало случившееся. Они больше не верят в стабильность Корка и сокращают бюджет. Отсутствие денег и – как следствие – рабочих мест запустит эффект домино: зажиточные горожане уедут и увезут с собой признаки современной жизни – и без того немногочисленные кафе и магазины. Все потянутся за ними. После сокращений на фабрике половина города лишится работы. Те, кому есть куда ехать, уедут. Те, кто останется, впадут в отчаяние и ужас, но им будет некуда деваться. Город окажется в особенно уязвимом положении. Если он попадет в хорошие руки, то, возможно, все наладится. Если же нет, земля окажется безлюдна и пуста. И будет тьма над бездною, и Дух Божий пронесется над водою[1] – город погрузится в хаос.

Ты, как и твоя мать, веришь, что Корк – духовка Сильвии Плат, однако должен тебя расстроить, несмотря на мои усилия, вскоре дышать здесь станет еще тяжелее. Грядут непростые времена, надвигается огромная волна, и неизвестно, когда она нас накроет, но точно накроет.

У меня на руках осталось немного козырей, но они есть. Главный из них – доверие горожан ко мне. Люди слушают, когда я отдаю приказы, и я продолжу это делать. Приложу все усилия, чтобы сдержать плотину. И вот мой первый наказ: не приезжай!

Флоренс, зная о твоей тяге к справедливости и безрассудным поступкам, я прошу тебя – что бы ни случилось! – оставайся в Кембридже, получай образование, делай добро, живи на земле и храни истину[2].

Береги себя.

Твой Патрик

Пролог. Шок

1

Через шестнадцать месяцев после стрельбы в старшей школе Корка

Тучи сгущаются, жмутся друг к другу, затягивая и без того пасмурное небо. Мелкая морось бьет по машине. Лес, плотно обступивший дорогу, всеми оттенками зеленого проносится за окном. Однообразие ландшафта притупляет внимание, усыпляет. Зловещий вакуум – как в пустой бочке, как в духовке Сильвии Плат. Три слова, восемнадцать букв и сотни воспоминаний, которые до сих пор выжигают мозг, плавают в сознании, как трупы на поверхности гниющего залива. Корк – это место, точнее, предчувствие встречи с ним, делает меня слабее и одновременно сильнее – феномен, название которому я так и не придумала.

Год назад, собрав немногочисленные пожитки, я уехала из духовки прочь. Это было лучшим решением в моей жизни, мне хочется в это верить. В Кембридже среди студентов-сверстников, приехавших из обычных городов, я чувствую себя чужой, неправильной или, наоборот, чересчур правильной. Однако я всегда все схватывала на лету и умение сливаться с толпой приобрела еще в детстве – никто не знает, что со мной что-то не так. Оказавшись в Гарвардской юридической школе, я получила возможность стать кем-то новым, но стала тенью прежней себя, и в какой-то степени меня это устраивает.

В первый год обучения, пока остальные познавали радости студенческой жизни, я делала то, что у меня получается лучше всего: училась, превосходила ожидания профессоров настолько, что, порой казалось, они ненавидели меня за это. Теперь я могу сбавить обороты, но так или иначе я мечу очень высоко и верю, что в будущем благодаря полученному образованию смогу исправить мир, сделать его немного лучше. Я обещала и обязана сдержать слово. Не зря высшие силы (мне не нравится говорить «Бог» – с ним у нас напряженные отношения) оставили меня в живых, отняв у меня Сида Арго навсегда.

За этот год не было ни дня, когда я не думала бы о нем. Сначала это были лишь мысли вроде тех, когда я пробовала десерт с цитрусовыми, а потом отодвигала от себя, вспомнив, что у Сида на них аллергия. Но со временем мысли перетекли в образ жизни. Я живу с ним и за него. Пытаюсь его вернуть: никогда не пропускаю баскетбольные матчи и держу рядом с собой свободное место, отмечаю день рождения двадцать второго июня и выбираю в качестве десерта клюквенный пирог, работаю в благотворительном центре помощи глухим и храню томик Шекспира на прикроватном столике – никому не позволяю его трогать. Никогда не перехожу на бег и читаю «Коллекционера». Раз за разом. Раз за разом. И пусть Калибан поступает плохо, я понимаю его. Если бы только я знала, как все обернется, я тоже заперла бы Сида в подвале и никуда не выпускала. Я вобрала бы его в себя: его душу, его сердце. Стала бы им, не раздумывая ни минуты. Но мои попытки тщетны. Он мертв, а я до сих пор цепенею, видя вдалеке рыжую макушку. Все надеюсь на что-то… Пресловутые высшие силы.

Особенно сильно я скорблю о нем вечерами, когда лежу в полумраке комнаты, которую делю с соседкой. Иногда она приглашает своего парня. Я ничего не имею против них, они мне безразличны, но, когда он обнимает и целует ее, забыв о моем присутствии, я жалею, что в общежитии нет устава, запрещающего интимные связи на глазах у соседей. Я завидую – не тому, что у нее есть парень, а тому, что он жив, что они могут без опасения коснуться друг друга.

Как же я скучаю по нему.

Он приходит ко мне во снах. Мы болтаем часами обо всем на свете. Он счастлив. При жизни был не таким. Может, рад, что избавился от моего удушающего присутствия? Как бы там ни было, именно в такие минуты я ощущаю себя живой. Именно благодаря этим снам я не наложила на себя руки. Снам и учебе.

Юриспруденция – дело тонкое, а еще жутко скучное, но я знала, на что иду. Обучение дается мне нелегко, но я продолжаю прыгать выше головы. Не потому, что я обязана быть лучшей, но потому, что зубрежка помогает погрузиться в небытие – забыть о прошлом. Трудно читать кодекс по конституционному праву и труды древнегреческих мыслителей и при этом упиваться жалостью к себе и тем, как сложилась жизнь. В компании мертвых я провожу больше времени, чем в компании живых. Я тоже мертва. Вероятно, поэтому меня тянет к тому, что мертво, однако Корка не было в этом списке. До недавних пор.

Он умер, не дожив до рассвета, как и Сид. Я вижу в этом какой-то извращенный символизм. Говорят, он умер с моим именем на устах. Особых знаков в этом я не вижу – в этом я вижу опасность. Патрик был главой городского совета, священником церкви Святого Евстафия, преподобным, знавшим все законы и секреты. Моим отцом. Однако о последнем никто не знает, и я намерена сохранить тайну.

Новость о его смерти даже спустя время волнует меня с неутихающей силой, да так, что перехватывает дыхание, будто нечто невидимое сжимает горло, пока глаза не влажнеют. Ну вот опять!

Я любила его, но признала это лишь сейчас. Целый год он писал мне письма: выверенные предложения, аккуратные буквы с завитушками, ровные строчки. После его смерти я перечитала их десятки раз, но не нашла ответов, а вопросы были такими: за что? почему все, к кому я привязываюсь, умирают? кто проклял меня? как это прекратить? как спастись от этого?

Патрик был ужасно старомоден, поэтому отвергал звонки и сообщения – признавал только письма. Раньше казалось, что в нем говорит нереализованный писатель и мучительное одиночество. Теперь же я поняла, почему он делал это: в письмах есть душа. Мне становится немного легче, когда я притрагиваюсь к ним, чувствую запах и текстуру бумаги, когда снова и снова перечитываю, представляя, как он писал их у камина. Сгусток в оранжевом мареве. Вряд ли сообщения произвели бы такое же впечатление. Патрик был предусмотрительным, пожалуй, даже чересчур.

Я никогда не называла его отцом, а себя – его дочерью, боялась, что письма попадут в плохие руки – в Корке осмотрительность не бывает лишней, – но я жалею об этом. В английском существует множество простых слов: дорога, машина, дерево, стол, стул. «Папа» в их число не входит – оно острое, как бритва, и тяжелое, как топор. Оно убьет меня, если я произнесу его. Оно убивает меня, когда я думаю о Патрике.

Да, у нас было мало времени, но он успел стать моим… папой.

Как же я жалею, что не сказала ему об этом.

Сейчас его гроб засыпа́ют влажной после дождя землей. Они похоронят его без меня – я узнала слишком поздно, чтобы приехать вовремя. Может, оно и к лучшему. Я хочу запомнить его здоровым, красивым, любящим. Живым. Патрик просил, чтобы я не приезжала, держалась от Корка подальше, однако пренебречь этой возможностью я не могу – желание попрощаться с ним слишком велико.

Мне это нужно.

Думаю, ему тоже.

2

Церкви Святого Евстафия не знакомо такое понятие, как время, для нее оно остановилось, а может, и повернулось вспять. Бело-серое здание с витражными окнами выглядит так же, как и в день, когда я увидела его впервые, только деревянный крест на верхушке треугольной крыши будто бы стал больше. Вероятно, я сошла с ума, но, клянусь, он смотрит на меня – взгляд его далеко не дружелюбен.

Сердце церкви, каким я всегда считала Патрика, больше не бьется, но ей нет до этого дела. Она стоит как ни в чем не бывало, с вызовом спрашивая: «И что ты мне сделаешь?» В самом деле ничего.

Церковь привязывает к себе, гипнотизирует, как заклинатель кобру, желая управлять и повелевать, дергать за ниточки, как марионетку, но я не сдамся. Смотрю на нее, как на давнего соперника, с вызовом и злобой. Ветер завывает, треплет волосы, саднит кожу, забирается под ветровку и водолазку, заставляя тело покрываться мурашками, – тоже за что-то злится на меня. Редкая морось быстро превращается в полноценный дождь. Но я не двигаюсь с места. Сид ненавидел дождь.

За что мне все это?

Прохожу по дорожке, усыпанной гравием, встаю на первую ступень. Их девять – как кругов ада у Данте. Если ад существует, на какой круг попал Патрик? На какой попаду я? Ставлю на девятый[3] – не вижу смысла мелочиться.

Запах ладана бьет в нос уже в притворе. За год я забыла, что запах может ранить. На столиках по обе стороны от двери в главный зал лежат стопки с самодельными листовками: почерк уверенный, с нажимом: «Приходите послушать Доктора. В нем наше спасение!» – складываю одну из них вчетверо и прячу в карман. Зачем? Не знаю. Патрик писал мне о Докторе, но мало: он приехал в Корк около года назад, в то время когда многие бежали. Умение Доктора разбираться в людях помогло ему быстро завоевать доверие местных жителей. Патрик был не в силах признаться в этом, но они с Доктором негласно соперничали за власть. Теперь у него не осталось противников.

Если город попадет в хорошие руки…

В главном зале запах ударяет в нос еще сильнее. Тянет в висках, боль отдается в затылке. Тишина и мрак – здесь словно никогда не ступала нога человека. Через стекла едва пробивается свет, которого сегодня из-за туч и без того немного. В воздухе пляшут частички пыли. Расцвеченные витражами сводчатые потолки слегка напоминают черты лица и будто грозно сводят брови. Душат меня, как и распятие во главе алтаря. Если я не возьму себя в руки, они раздавят меня.

Может, оно и к лучшему?

Ряды скамеек похожи друг на друга, но для меня они разные. На этой скамье в последнем ряду я сидела в день похорон после стрельбы в школе Корка, мой взгляд был прикован к фотографии Сида Арго. Я помню тот день. Помню, как рыдали матери погибших и как Патрик раз за разом начинал заупокойную службу. Он говорил, что я унаследовала от него обостренное чувство справедливости, настойчивость, цвет волос и разрез глаз, но сейчас мне нужно от него лишь одно – стойкость, ведь я все еще рассыпаюсь на части, вспоминая тот день.

Третий ряд приковывает к себе невидимыми цепями – здесь я встретила Сида. Я опускаюсь на скамью, на то самое место, оборачиваюсь в глупой надежде увидеть его серо-голубые глаза. Пустота пронзает клинком. На несколько секунд я теряю способность дышать, хватаюсь за спинку скамьи перед собой, до боли сжимая ее. Дерево поскрипывает. Закрываю глаза и пытаюсь расслабиться, позволить себе вдохнуть.

Глубокий вдох.

Все это было на самом деле.

Глубокий выдох.

И я должна принять это.

Прошло так много времени, а душа до сих пор оголена, как плоть, с которой содрали кожу. Это ненормально – скорбеть так долго.

Значит ли это, что я ненормальная?

Главный зал церкви Святого Евстафия – минное поле. Я поднимаюсь и продолжаю путь. Иду медленно, не издавая ни звука, но все равно подрываюсь на минах. Когда я достигаю алтаря, от меня ничего не остается. Ошметки души. Окровавленное сознание. Раздробленные в порошок надежды. Ни капли достоинства. Я падаю на колени перед алтарем, хотя не нуждаюсь в молитве. Делаю как Патрик. Все, что мне от него сейчас нужно, – это стойкость. Когда он молился в церкви, то делал это именно тут. Именно так. Наивно полагаю, что, прикоснувшись коленями к полу, я почувствую связь с Патриком, однако ничего не происходит. С презрением поднимаю глаза на распятие.

– Ты жалок.

– Тебя тоже наказали? – вопрос разносится эхом по залу.

Я оборачиваюсь. Внутри все болезненно натягивается, как струны гитары, и обрывается, когда я вижу его.

– Питер?

Прошел год, а схожесть этих серо-голубых глаз с глазами его брата все еще приносит мне боль. Строгий костюм и кипенно-белая рубашка превращают Пита в маленького мужчину, хотя он почти не изменился, только вытянулся.

Я встаю с колен, а он наблюдает за мной со снисходительным безразличием, но потом я понимаю: это не безразличие – это страх. Неужели я для него лишь воспоминание того времени, когда умер Сид? Едва ли я могу просить большего.

– Я Флоренс. Ты меня помнишь?

В его лице что-то меняется, трескается, как стекло при резком перепаде температур. Он хмурится, уставившись на носы запачканных туфель.

– За что тебя наказали?

– Я разбил стакан в доме преподобного. Не специально. Папа отправил меня сюда, сказал ничего не трогать.

– Это ведь не значит, что нам нельзя поговорить?

Он задумывается, но в итоге просто пожимает плечами. Я устраиваюсь на скамье в первом ряду. Он медлит, но все же садится рядом, немного дальше, чем я рассчитывала, но это меньше, чем от Кембриджа до Корка.

Не могу отвести от него взгляда. Сид.

Он не Сид!

Знаю, что не Сид, но становлюсь непривычно мнительной, ранимой, внушаемой, верящей в волшебство и магию. В венах этого мальчишки та же кровь, что текла по венам Сида, и пусть они не похожи как две капли воды, но во мне тлеет глупый огонек надежды. Кажется, все поправимо. Стоит подождать, и Сид снова предстанет передо мной в инопланетном великолепии. Я прикрываю глаза на миг, прячусь под веками в попытке отогнать дурные мысли.

Пит замирает, подавленный, притихший, закрытый – раньше он не был таким.

– Не знаю, помнишь ли ты, когда-то я давала тебе визитку со своим номером, – голос звучит гулко в стенах пустой церкви.

Он мычит в ответ.

– Ты постеснялся позвонить, да? – губы невольно расплываются в улыбке.

– Нет, я собирался. – Он смотрит на меня, но тут же отводит взгляд. – Папа забрал. Говорит, звонки дорогие.

– Неправда. Джейн и Молли часто звонят мне.

Он едва слышно хмыкает.

– Отчего такой угрюмый?

Его личико слишком серое и печальное для мальчика двенадцати лет.

– Не очень хорошо переношу похороны.

– Как и все.

– Папа вроде нормально справляется.

– Где он?

– В доме преподобного, как и все.

– И твоя мама?

Оливия – единственный человек, которому было сложнее, чем мне, после смерти Сида. При мысли о ней сердце обливается кровью.

– Нет, мама дома.

– Ей нехорошо?

– Типа того.

– Что с ней?

– Болеет.

– Чем?

Он отвечает не сразу.

– Мне нельзя об этом говорить.

– Почему?

– Папа говорит, что нельзя.

– Мне ты можешь сказать. Я не выдам. Чем она больна?

Он опять задумывается.

– Не знаю.

– Можно ее навестить?

– Вряд ли папа разрешит.

Да что происходит? Возможно, я стала чересчур подозрительной. Если бы что-то случилось, Патрик наверняка написал бы об этом.

– Ты теперь учишься в старшей школе?

– В средней.

– Да, но здание-то одно.

– Ну да.

– Знаком с мистером Прикли?

– Он ведет у нас английский и литературу.

– Повезло.

Я улыбаюсь. Вечные споры, списки литературы, задания, требующие нестандартного подхода, сочинения на свободную тему и исписанные листы – сотни исписанных листов и презрительная «B», обведенная в кружок, – лучший учитель, что у меня когда-либо был. Не забыл ли он меня, а главное – считает ли до сих пор лучшей ученицей?

– Ну не знаю.

– Почему?

– Строгий он.

– Есть такое. Но он хороший учитель.

– Постоянно заставляет нас писать сочинения и никогда не ставит отлично. Достало!

– Он хочет, чтобы вы научились думать.

– Он говорил, что у него была ученица, которая переписывала сочинение восемь раз. Не знаешь, кто это?

– Нет. – Я прикусываю губу, чтобы не выдать себя. – Даже если отец не разрешает звонить, ты можешь писать письма. Я попрошу мистера Прикли научить тебя.

– Научить?

– Отправлять письма.

– Да умею я, – бросает он, оскалившись, как дикий звереныш, – он понятия не имеет, как это делать.

– Правда?

– Я не дурак.

– Отлично.

– Я не знаю адреса.

Я выуживаю из наружного кармана листовку про Доктора, из внутреннего – ручку. Привычка носить ее с собой не раз спасала мне жизнь. Переворачиваю листовку обратной стороной и, положив на скамью, аккуратно вывожу адрес, ощущая на себе внимательный взгляд. Закончив, прячу ручку и протягиваю лист через скамью. Пит берет ее и с интересом изучает написанное.

– И о чем писать? – с подозрением спрашивает он.

– О чем угодно. О чем сам захочешь.

Он складывает лист и сует в карман брюк.

– Я не шучу, Питер. Ты можешь писать мне, если захочешь, о чем захочешь, когда захочешь. Тебе не нужно стесняться. Со мной нет нужды скромничать.

– Я не скромничаю. Директриса Тэрн говорит, что скромности нет среди моих добродетелей. Папа тоже так думает.

– Правильно. Скромность ни к чему.

– Сид был скромным.

Это замечание кулаком становится поперек горла, но я не подаю виду. Стараюсь не подавать.

– Поэтому его все любили, – говорит он. – Ты его за это любила?

Любопытные глаза ждут ответа, но я не нахожу его.

– Ну точно не за красоту, – продолжает он.

– Почему это?

Сида не назовешь красавцем в привычном понимании слова, но он был очень милым инопланетянином. Я любила его рыжие волосы и веснушки. Я любила его… Сейчас об этом лучше не думать.

– Это он любил тебя за красоту. Ты красивая.

Я так и цепенею от этой до странности неловкой, но произнесенной не в шутку фразы.

– Зачем ты это говоришь?

– Потому что это правда. Я пытаюсь сделать тебе конплимент.

– Комплимент.

– Ну да.

– Зачем?

Он пожимает плечами.

– Говорят, девчонки любят ушами. Дурацкое выражение.

– Но справедливое.

– Ну вот.

– Ты не обязан делать мне комплименты, но спасибо.

Он угукает в ответ, а потом, сжав край скамьи, спрашивает:

– Ты надолго?

– Нет.

– Снова уедешь?

– Да, – отвечаю я и выдыхаю. И без того полая грудь становится еще более пустой.

– Тебе там нравится?

– Там?

– Не здесь.

Я не сразу нахожусь с ответом – этот на первый взгляд будничный разговор дается мне чересчур тяжело, волной поднимая воспоминания, которые я хочу забыть.

– Я учусь.

– Я не об этом спросил.

– Да, мне там нравится.

Это не совсем так, но он слишком мал, а я слишком подавлена, чтобы вдаваться в подробности.

– Так ты говоришь, все в доме преподобного?

– Да.

– Тогда, наверное, мне нужно туда сходить.

– Зачем?

– Притвориться, что мне интересны их взрослые разговоры.

Он не отвечает.

– Что будешь делать?

– Сидеть здесь.

– Никуда не пойдешь?

– Нет. Если я буду хорошо себя вести, папа отпустит меня гулять с Ленни.

– Вы с ним еще дружите?

– Он мой лучший друг.

– И ты больше не защищаешь его кулаками?

– Нет. Стараюсь не доставлять неприятностей.

– А как же Том Милитант?

– Что с ним?

– Вы дружите?

– Иногда общаемся, но он странно себя ведет. Я ему не нравлюсь.

– Неправда. Как ты можешь не нравиться?

Он сжимает руки в кулаки.

– Что ж, у тебя есть адрес, и теперь ты можешь мне писать.

Я встаю, и он подается вперед, но тут же одергивает себя, прижимаясь к спинке скамьи.

– Ты думаешь, у меня анезия? – Серо-голубые глаза смотрят снизу вверх.

– Амнезия.

– Ну да.

– С чего ты взял?

– Ты постоянно напоминаешь об одном и том же.

– Хочу, чтобы ты запомнил.

– Я хорошо запоминаю с первого раза.

Я разворачиваюсь и устремляюсь в темноту коридора. Меня не покидает стойкое чувство, что меня уделал двенадцатилетний пацан.

3

Мрак церковного коридора уже не пугает: все мины взорваны, ущерб необратим – терять больше нечего. И коридор, стены которого увешаны картинами, изображающими библейские сцены, знает это. Я дергаю за ручку – кабинет Патрика закрыт. Теперь его сердце и разум тоже будут закрыты для меня. Навсегда.

Справа висят репродукции по сюжетам Ветхого Завета, среди них «Избрание семидесяти старейшин Моисеем», «Прощание Товия с отцом» и «Исцеление Товита»; слева – по сюжетам Нового Завета. «Христос в Гефсиманском саду» Куинджи была любимой картиной Патрика. Там, в Гефсиманском саду – любимом месте уединения и отдохновения, – Иисус молился об отвращении от него чаши страданий. В словах Гефсиманской молитвы содержится подтверждение того, что Христос имел божественную и человеческую волю: «Отче! о, если бы Ты благоволил пронести чашу сию мимо Меня! Впрочем, не Моя воля, но Твоя да будет»[4]. В ней же выражается его трагическое одиночество. Патрик признавался, что эта картина пугала его, но в то же время дарила упокоение. Раньше я не понимала почему – сейчас понимаю.

Покидаю церковь через черный ход. Именно так утром и вечером это делал Патрик. Миную темную аллею, скрытую от глаз раскидистыми деревьями, защищающими от солнца и дождя, где мы проводили с ним не один час в разговорах и молчании. Передо мной открывается двухэтажный коттедж в готическом стиле – последнее пристанище Патрика. В прошлом этот мрачноватый дом с остроконечной крышей и всегда закрытыми шторами навевал благоговейный ужас, но жизнь научила, что внешность обманчива, – я нередко находила в нем покой. Патрик говорил, что его дом – и мой тоже, но я никогда не чувствовала этого. Я нигде не чувствую себя как дома.

Я переминаюсь с ноги на ногу у входа, прежде чем решаюсь постучать, однако дверь оказывается открытой. Во мне поднимается волна злости и негодования – дом изнемогает от чужаков. Я презираю их. Я презираю их всех. При Патрике этот дом был пещерой, таинственным лесом, убежищем, отгороженным от мира, волшебной шкатулкой, спрятавшись в которой можно перевести дух и собраться с силами. Теперь он стал городской площадью, фермерским рынком, главным залом церкви Святого Евстафия и ломится от людей, которые касаются ручек на дверях, сидят на его стульях, пьют из его стаканов и едят из его тарелок – стирают все, что у нас было: блестящие буквы на корешках книг в высоких шкафах, вечерний ветерок, колышущий занавески, наши тени, дрожащие на стенах, холодный чай в фарфоровых кружках, его четкий профиль в оранжевом мареве гостиной – прошлое, которое никогда не вернуть, которое ускользает от меня, как ускользает лицо Сида Арго, – они осквернили единственную святыню, что у меня осталась.

Горожане заполонили дом: переговариваются, снуют, пьют, едят. Радости на их лицах нет, но и особой печали тоже. Патрик смотрит на всех с фотографии в черной раме, висящей над столом с закусками (не думаю, что он хотел стать одной из библейских картин). Его прекрасные изумрудные глаза полны мудрости и понимания, выражение лица спокойное и умиротворенное: он знает нечто такое, что навсегда унесет с собой в могилу, – у нас было слишком мало времени.

Кроме цвета волос и разреза глаз, мне не досталось ничего от аристократичной завораживающей красоты отца – лишь его проклятия. Патрик оставил нас с матерью ради этого города, оставил нас, чтобы спасти его. Только горожане об этом не знают и не в силах по достоинству оценить его жертву.

Лица присутствующих так или иначе мне знакомы, однако некоторые знакомее остальных. Прикли отрастил бороду, из-за нее выглядит другим человеком, но я сразу узнаю́ его по отстраненно усталому выражению пронзительных карих глаз – глаза из другого мира, я тоже в нем была – они погубят его. Его что-то гложет, но не смерть Патрика. Потускневший, черно-белый, как персонаж старого фильма, меланхоличный, как герой картины, что навеки идет в темноту, вжав шею в плечи. В темно-каштановых волосах без труда просматривается седина. Жаль, что он их остриг. Длинные волосы придавали ему бунтарский вид, а ведь таким он и был – бунтарем. Корк убивает яркие признаки индивидуальности. Да, я могла бы тайно увлечься им, будь он моложе.

Уголки рта сами по себе поднимаются, когда взгляд ловит его в толпе. Прикли же остается серьезен – лицо ничего не выражает. Несколько минут он делает вид, что слушает разговор мистера Супайна, учителя химии, и мистера Сона, школьного психолога, с которыми у него нет ничего общего, а после откланивается и подходит к столу с закусками. Я двигаюсь туда же.

В креслах – тех самых, в которых мы прошлым летом сидели с Патриком, устроились мистер Рэм и его супруга – родители Кевина – и о чем-то спорят, но слишком тихо, чтобы это можно было назвать серьезной ссорой. Интересно, как поживает Кевин? Надеюсь, он еще играет в баскетбол и случившееся в школе Корка стало для него лишь воспоминанием. Для меня не стало.

Мне нравилось бывать в этой гостиной и, устроившись в кресле, обитом гобеленом, слушать Патрика и смотреть на его профиль в тусклом свете свечи. Мне нравилось, что он красив, умен и мудр. Это заставляло поверить в то, что и я тоже. Больше этого не повторится. К глазам подкатывают слезы, к горлу – кислый комок, и вся еда на столе смешивается в пятно неопределенного цвета, фотография Патрика – тоже.

Прикли берет кувшин с малиновой жидкостью и наливает ее в стакан. Я хватаю что-то с первой попавшейся тарелки, этим чем-то оказывается кусок сыра – ненавижу сыр! – но нехотя жую его, не решаясь взглянуть на Прикли.

– Я просчитался, – признается он ровным бесцветным голосом, – верил, что моя бывшая лучшая ученица умеет читать.

Во рту неприятно горчит от сыра, но это хорошо – отвлекает от воспоминаний.

– Ты получала его письма? – Прикли ставит кувшин на место.

– Да. – Беру дольку яблока. – И, если хотите знать, читала каждое из них не единожды.

– Тогда почему ты здесь? – спрашивает он в холодном гневе, повернувшись ко мне. Давно его глаза не были так близко к моим.

– Если вы спрашиваете, то нет смысла объяснять.

– Я все знаю.

Это удивляет, но не страшит. Я доверяю ему, когда-нибудь это погубит меня.

– Он говорил вам?

– Не забывай, я был лучшим другом твоей матери.

– Она говорила вам?

– Нет, Флоренс, но я же не идиот.

Я выдыхаю, кладу обветрившуюся по краям дольку яблока в рот и долго молчу, пережевывая ее, – от кислоты ноют десны, но я не морщусь. Своеобразная игра, в которую я играю последние годы, тренируя мимику, чтобы не выдавать эмоций и чувств. Я стала в ней так хороша, что сама не понимаю собственные эмоции и чувства. За пределами Корка я просто существую, здесь же я беспокойным духом ношусь по обломкам воспоминаний. Запускаю в рот еще одну болезненно кислую дольку.

– Где мисс Блейк? – интересуюсь я.

Когда я уехала, они с Прикли начали встречаться – я так думала. Во мне теплилась надежда, что у них все получится, потому что хотелось, чтобы Прикли не было так одиноко, как Патрику, чтобы он был счастлив.

– Давай выйдем, – предлагает он и, не дожидаясь ответа, выходит в коридор. Я следую за ним, робко уставившись на носки туфель.

Прикли хватается за ручку двери, рывком тянет на себя и пропускает меня вперед. Закрыв дверь, прижимается к ней спиной. Я прохожу в глубь террасы, вжимая шею в плечи от холода и мороси, опираюсь бедрами о перила и прячу руки в карманы. Воцаряется пугающе напряженная тишина, которая между нами с Прикли давно не повисала. (Запах лекарств и мочи, духота, смятые одеяла на потертых диванах, фигуры на доске, право первого хода принадлежит ему – белые на его стороне, но черные выигрывают. Когда-то я была способна выигрывать.)

– Согласно правилу номер двадцать шесть пункт два: учитель не может оставаться наедине с учеником вне школы, – припоминаю я в попытке разрядить обстановку – остро́та выходит довольно тухлой.

– Ты больше не моя ученица, а я не твой учитель. К тому же вскоре Устав со всеми правилами может вылететь в трубу, и это далеко не то событие, которого мы ждали.

– Кто придет на смену Патрику?

– Пока что это меньшая из забот.

– Что тут вообще творится?

Миссис Арго заперта в четырех стенах, и Питеру запрещено говорить о ее состоянии. Церковь Святого Евстафия заполонили листовки о Докторе, и никто не способен ему противостоять – город теперь без преподобного. Вывеска «У Барри» исчезла. Двери магазинов и кафе закрыты. Прошел год, и в делах Корка я знатно отстала. Патрик скрывал от меня все – хотел удержать подальше от города.

– Неправильный вопрос, мисс Вёрстайл, – по-учительски отзывается он.

– Как долго это происходит?

Он прищелкивает языком.

– И снова неверно, Флоренс. Мне казалось, я научил тебя задавать правильные вопросы.

– У меня нет времени на ребусы. Я приехала, чтобы попрощаться с Патриком и… своими воспоминаниями.

Прикли устремляет взгляд вдаль, в нем в одночасье что-то вспыхивает и сразу затухает. Это разочарование. Во мне? Он посвятил этому городу всего себя, продолжает вести борьбу, которая чуть не свела меня с ума, постоянно варится в этом котле, но не в силах его покинуть, а я сваливаюсь на него как снег на голову и говорю, что вскоре покину Корк, что меня это все не интересует. Я бы тоже злилась. Однако Прикли неправ: судьба Корка волнует меня – порой даже больше, чем мне хотелось бы, это проклятие города.

– Кто это делает? – спрашиваю я, напрягшись: русская рулетка. Неправильный ответ – и я получу пулю в висок.

Уголки рта Прикли заметно поднимаются, рука взмывает в воздух, и указательный палец победно тычет на меня.

– А вот это правильный вопрос!

Он подходит ближе и опирается на ограждение террасы, многозначительно затихает, как любил делать в классе, ожидая правильного ответа. (Скрипучие парты, лучи, пробивающиеся сквозь свинцовые облака, доска, исписанная его крупным понятным почерком: «Сочинение по «Гамлету», не менее пяти страниц», оценки, обведенные в кружок.) Я ловлю себя на мысли, что не могу отвести от него взгляда – мужественный профиль, длинные ресницы, нос с горбинкой – мечтаю, чтобы он был моим отцом. Я хотела бы быть такой же, как Прикли – стойкой, мудрой, настоящей. Я хотела бы…

– Доктор, – слово разрезает влажный воздух, точно нож плотно набитый мешок. По телу пробегает дрожь. Кто знает, что из него посыплется.

– А имя у доктора есть?

– Йенс. Йенс Гарднер.

– Йенс? Все чудесатее и чудесатее.

– Не то слово. А знаешь его значение?

Я качаю головой.

– И чему вас только учат в этих ваших гарвардах? – по-стариковски бурчит он.

Я картинно строю недовольную гримасу.

– Бог добр, – в его голосе слышится злорадное удовлетворение, будто он разгадал многовековую тайну.

– Да ну?

– Ну да.

– Это настоящее имя?

– Не знаю.

– Сколько ему?

– Чуть старше меня.

– Женат?

– Да.

– Дети?

– Нет, – отрезает он и менее уверенно добавляет: – Насколько мне известно.

– Он американец?

– Норвежец.

– Почему переехал?

Прикли пожимает плечами, облизывая сухие губы.

– Я научил тебя задавать правильные вопросы, а вот себя – получать правильные ответы пока не могу.

– Так он что, новый Реднер?

Реднер теперь не просто юноша, совершивший массовое убийство в старшей школе Корка. Реднер – синоним трудности, опасности, неминуемой беды, слово, пополнившее словарь диалектизмов Корка.

Прикли поворачивается спиной к дому, опираясь ладонями на перила. Внимательный и обеспокоенный взгляд бегает по деревьям вдали.

– Реднер, – вторит он эхом, – Реднер был взбалмошным юнцом с манией величия и непомерным эго. Доктор – нечто иное.

– Что он делает?

– Приносит пользу.

Мое лицо немеет, а потом брови в недоумении сдвигаются к переносице. Я ждала чего угодно: ритуальных убийств, расчленения младенцев, продажи человеческих органов, но…

– Что?

– Он же доктор, принимает пациентов на дому – ведет практику. Бесплатно. У него есть деньги. Много денег. Он выкупил землю возле Корка и вкладывает немалые суммы в поддержание церкви Святого Евстафия в первозданном виде. После массовых сокращений на фабрике он пообещал, что те, кто останется, смогут работать на ферме, которую он планирует создать. Он хочет разводить скот, засеять плодородные земли и собирать урожай – не зависеть от внешнего мира.

– И это плохо, потому что…

– …ему что-то нужно.

– Почему вы так думаете?

– Всем в этом мире что-то нужно.

– Он хочет упразднить Устав?

– Этого я не знаю. – Прикли медленно раскачивается, не отрывая рук от перил, и дерево поскрипывает от его движений. Когда он останавливается и поднимает взгляд, меня словно пронзает чем-то острым. – Думаю, он хочет создать свой.

От этого заявления холодеют и немеют пальцы на руках и ногах. Я разминаю онемевшие руки в карманах – сжимаю-разжимаю-сжимаю-разжимаю – пытаюсь вернуть кровообращение в норму. Поджимаю и пальцы на ногах.

– Ну нет, – я невольно качаю головой, – нельзя так просто разбрасываться такими обвинениями. У вас есть причины так думать?

– Исключительно мое шестое чувство.

Я принимаю его за параноика, так он думает. И в какой-то степени он прав, но я не виню его. После отъезда из Корка я полгода не покупала ни одной вещи, которая не соответствовала палитре из шести цветов, всегда смотрела на часы и в ужасе спешила в общежитие, если стрелка клонилась к десяти вечера, вздрагивала, когда кто-то случайно касался меня на улице – ждала, что придет письмо с приглашением на религиозное собрание, где меня колотили бы, пока лицо не превратилось бы в кровавое месиво. Я знаю слишком много и помню все очень живо – он знает в тысячу раз больше. У меня нет причин ему не верить.

– Нил… – я впервые называю его по имени, отчего он вздрагивает, лишая меня на некоторое время дара речи. – Мистер Прикли…

– Нет, лучше уж Нил, – безрадостно поправляет он.

– Где мисс Блейк?

– Уехала, – в этом слове, точнее, в том, как он его произносит, чувствуется болезненный надрыв.

– Куда?

– Сказала, что в Филадельфию, но мы не общались с тех пор, так что сейчас она может быть где угодно.

– Но почему? Вы же нравились друг другу.

Щеки вспыхивают, но я не отступлюсь, потому что он не просто мой учитель – он мой друг.

– Я не мог дать ей того, что она хотела.

– Чего же она хотела?

– Многого. Прежде всего любви. Но встреча с ней помогла понять, что я не способен впустить другую женщину ни в свой дом, ни в свое сердце. Я слишком давно живу один, хотя это обстоятельство не было решающим. Она хотела ребенка, но его я тоже не мог ей дать.

Мой рот остается открытым так долго, что в него успел бы заехать товарняк.

– Я думал, что бесплодие – мое проклятие, но со временем понял, что это дар. В Корке довольно опасно иметь потомство.

– Мне жаль.

В этом весь мистер Прикли: пытается найти плюсы, скрыться за остроумием, но глубоко внутри это приносит ему боль.

– Когда я узнал об этом, то понял, что должен остаться в Корке. Думал, раз у меня не будет детей, я попробую проявить себя в чем-то ином.

– В борьбе с системой?

Он кривится.

– Это громко сказано, но… да. К несчастью, после смерти жены мой пыл заметно поубавился.

Я обращаю внимание на обручальное кольцо на его пальце – все еще носит его. После стольких лет? Носил ли он его, когда встречался с Блейк? Надеюсь, у него хватило ума этого не делать, иначе неудивительно, что она сбежала сверкая пятками.

Он ловит мой взгляд и уязвленно прячет руки в карманы. Я прочищаю горло.

– А знаете, – я позволяю себе смешок, – вы подходите на роль преподобного намного больше, чем Патрик.

– Это почему?

– Я много думала об этом… Священники – вечные сыновья. Они не имеют права становиться отцами, поэтому не взрослеют. Они обязаны соблюдать воздержание, быть сыновьями Божьими, не смея занять его место. Мы оба знаем, что Патрику это не удалось.

– Я тоже не соблюдаю воздержание, если на то пошло. По крайней мере не специально.

Я одариваю его удивленным взглядом, и только тогда до него доходит смысл сказанного – мы оба прыскаем от смеха, но быстро унимаемся. Знаем, что Корк не выносит радости и тут же карает за малейшее ее проявление.

Патрик мог иметь детей, но не хотел. Нил хочет, но не может. Судьба та еще стерва. Я и раньше это знала, ведь ко мне она редко бывает благосклонной. Если что-то плохое может случиться, то не стоит сомневаться: это случится. Внезапно разразившийся ливень, убийственная мигрень, машина из-за угла – все это я уже проходила, что выработало во мне привычку обдумывать происходящее, прислушиваться к шестому чувству и планировать наперед, чтобы никто и ничто не могло сбить с курса. И пусть это требует тяжких умственных усилий и моральных затрат, но планирование и умение слышать себя – прекрасные навыки, которые помогают не терять рассудок и быть готовой к чему угодно.

Итак, Нил считает, что доктор Гарднер опасен, хотя он не совершает ничего противозаконного. Возможно, он ошибается. Но сколько раз он ошибался до этого? Вот именно – ни разу. Чутье Прикли развито куда лучше, чем мое.

– Я вам верю, – спустя долгие минуты говорю я.

– Это не имеет никакого значения.

– Почему?

– Потому что ты уедешь. Может, мое мнение для тебя не важно, но знай, я хочу, чтобы ты уехала.

Я выпрямляюсь как струна. Я не хотела оставаться в Корке и до сих пор не хочу, но к сердцу якорем привязан долг. Долг, который когда-то повесил на себя Патрик: освободить это место. Если я ничего не сделаю, детство и жизнь Молли будут обречены.

– Я могу помочь.

– Можешь, но не станешь. – Его глаза гневно сверкают.

– Я должна.

– Флоренс, не вынуждай меня становиться противным учителем.

– Я уже не ребенок!

– Тебе не место в этом городе. Не твоим способностям и амбициям.

– А вам в нем место?

– Я сделал свой выбор, ты сделала свой – так следуй ему.

– Вы мне не указ!

– Твой отец хотел, чтобы ты уехала.

– Он мне тоже не указ!

– Этого хотел Сид!

Опомнившись, он отводит взгляд. Его лицо заливает краска.

К глазам подступают слезы, задерживаю дыхание в попытке сдержать их, а после громко выдыхаю. Нет, я не буду плакать. Не при свидетелях.

– Прости, – едва слышно произносит он, указательным пальцем подвигая очки выше на переносицу.

– Моя помощь вам не нужна, – твердым голосом заключаю я, – как мои способности и амбиции. Тогда чего вы хотите?

– Чтобы ты уехала и жила нормальной жизнью.

– Как благородно.

– Наверное, зря я на тебя это взвалил. Может быть, у меня просто разыгралось воображение. Последнее время мне не с кем поделиться. С тех пор как Патрик слег, я толком ни с кем не говорил, кроме шахматных фигур, но они никудышные собеседники.

– Говорят, он сгорел за два дня.

– Так и было.

– Почему его не отвезли в больницу?

– О нем заботился Доктор.

– И вы говорите мне об этом только сейчас?

– Он не убивал его, если ты об этом. В те дни около Патрика находилось слишком много народу – его навещал весь город. Йенс не стал бы так рисковать. Он ничего не делал.

– Может, в этом и есть его вина?

– Я стараюсь об этом не думать.

– Но думали?

– Флоренс, – выдыхает он, – это больше не твоя борьба.

– Чья же?

– Когда долго вглядываешься в лицо зла…

– …зло начинает вглядываться в тебя в ответ. Я помню.

– Тогда ты знаешь, что делать.

Карие глаза чернеют, как зеркальная гладь ночного озера – я тону в ней, до боли прикусывая нижнюю губу, чтобы почувствовать вкус крови, а не окутывающий едким туманом страх. Что бы я ни сказала, он будет стоять на своем. Он пообещал Патрику, что позаботится обо мне, точнее, о моем отъезде, если я решу вернуться. Я вижу это по глазам. Они погубят его.

– Хорошо, мистер Прикли, я услышала. – Мы будто на уроке литературы и английского, а он все еще мой учитель, и я собираюсь сдать восьмое сочинение по «Гамлету».

– Какую часть нашего разговора, мисс Вёрстайл?

– Я уеду, Нил, – уже обычным тоном обещаю я, – но перед этим сделай мне одолжение.

Он вопросительно вскидывает брови.

– Научи Питера Арго отправлять письма.

4

Очертания кладбища видны из западных окон Патрика. Интересно, часто ли он смотрел на него?

Здесь захоронены все, кто когда-либо проживал в городе, – мертвых в Корке больше, чем живых. В одной из могил покоится мой дед Уильям Мэйрон – бывший глава городского совета, перекрасивший крышу дома в фиолетовый цвет. Здесь же под толщей земли спят вечным сном ученики школы Корка, семнадцатилетние ребята, так и не начавшие жить. Несмотря на размеры кладбища, места Реднеру на нем не нашлось. Его похоронили в лесу без почестей и громких проводов. Как сорвавшегося с цепи пса. Заслужил ли он это? Пожалуй. Была ли я зла на него за смерть Сида? Еще как. Но виновен ли он в том, какую шутку с ним сыграл его разум? Я долго думала над этим и решила, что нет. Я должна ненавидеть его и ненавижу, но он не сам пришел к этому – таким его сделал Корк. Он всех нас сделал грубее, злее, подозрительнее, жестче – всех, кроме Сида Арго.

Надгробие на могиле Сида ничем не отличается от сотни других, уходящих вдаль, как ряд солдат перед боем, который никогда не начнется. Да, оно ничем не отличается от остальных, но не для меня.

Я опускаюсь на колени. Молчу в благоговейном трепете перед ним. Я пролила много слез, сидя возле этого надгробия год назад, но до сих пор его имя, выбитое на мертвом камне, волной поднимает во мне чувства, которые я не способна описать. Внутри все разрастается и ширится с каждой секундой. Давит, теснит грудь. Не могу дышать, не могу плакать, не могу говорить – мне не избавиться от этого. Я буду скорбеть, пока живу.

Рука сжимает надгробие, пытаюсь удовлетворить желание прикоснуться к нему, однако камень холодный и влажный, а Сид был теплым, солнечным и легким – как песок на пляже, который продолжает ускользать сквозь пальцы. У меня не осталось фотографий, поэтому, сколько бы я ни думала о нем, воспоминания медленно исчезают из памяти. Его черты тускнеют и расплываются, как рисунок, смытый волной. Я боюсь этого: забыть его, пусть воспоминания и причиняют боль.

Могилу Патрика нахожу сразу – земля еще свежая. Он там, под толщей земли, уснул, чтобы никогда не проснуться. Цветы, которые горожане принесли, прощаясь с ним, завянут так же, как и он. Его ум, мудрость и красота сгниют там, внизу. «Истинно говорю тебе, ныне же будешь со Мною в раю»[5]. Как бы мне хотелось, чтобы это было правдой. Покинув Корк, в надежде приблизиться к Сиду я изучала Священное Писание, ходила в церковь, преклоняла колени, пытаясь притворяться той, кем не являюсь, но это отдаляло меня от него и от себя. С тех пор я уяснила окончательно: нет никакого рая и никакого Бога. Жертвы Патрика погибли вместе с ним. Неоцененная добродетель.

– Я без цветов. Надеюсь, ты простишь меня за это.

Морось не утихает, словно пытается сказать то, что он уже не может.

– Ты просил не возвращаться. Но как я могла? Ты же… ты был слишком умен, чтобы уйти вот так. Ты был слишком умен, поэтому не рассказал мне о Докторе? Боялся, что я примчусь обратно?

«Я люблю тебя» – три слова, десять букв, но я не могу их произнести. Не вслух. Он знает почему.

– Мисс Вёрстайл.

Этот низкий и сипловатый голос говорит многое о своем хозяине. Это зрелый мужчина, стройный и очень высокий, намного выше, чем я. Стылый. Серый. Да, он ощущается темно-серым пятном, нависающим надо мной, и, если я не обернусь, он накроет и проглотит, как песчаный вихрь.

Я поворачиваюсь и нахожу его глаза, на миг опасаясь, что застыну камнем, как от взгляда Медузы горгоны. «Приходите послушать Доктора. В нем наше спасение». Знаю, что это он – не разумом, но чем-то неведомым внутри, что дрожит под жутковато неподвижным взглядом рептилии. Волосы Доктора вымокли под дождем, они темные, но в них заметно проглядывает седина – пряди тонкими росчерками спускаются на вытянутое лицо.

Корка льда трескается. Тело кидает в жар, когда я представляю, что именно он увидел и услышал. Лучше не думать об этом, иначе его глаза заберутся в мой мозг. Его глаза и то, что за ними. Это погубит меня.

– Мистер Гарднер.

– Значит, мы знакомы. – Его тонкие губы становятся еще тоньше, когда рот трогает улыбка. Он протягивает мне руку, я встаю с колен и пожимаю ее, сухую и холодную.

– Как давно вы приехали? – спрашивает Гарднер.

– Около часа назад.

– И уже заочно познакомились со мной? – Он закладывает руки за спину.

Говорят, люди прячут камень за пазухой или нож за спиной, но ему они не понадобятся. Он из тех, кто задушит голыми руками, а после выпьет чая. Я видела таких на записях из залов суда – чаще не на скамье подсудимых.

– С таким отточенным навыком выпытывания информации вы могли бы стать отличным журналистом.

– Или детективом.

Я поворачиваюсь к могиле Патрика, Гарднер становится рядом со мной.

– Он воскрес, Его нет здесь. Вот место, где Он был положен. Но идите, скажите ученикам Его и Петру, что Он предваряет вас в Галилее; там Его увидите, как Он сказал вам[6].

– Верите, он повторит судьбу Иисуса?

– Верю, что он тоже воскреснет. В лучшем месте.

Его болотные глаза скользят по строчкам на табличке, воткнутой в землю, – надгробия пока нет: «С Богом на земле и с Богом на небесах. Преподобный Патрик, глава церкви Святого Евстафия».

– Он выбрал ее сам? – спрашиваю я.

– Эпитафию? Нет. Мы не ожидали такой скоропостижной кончины – все наспех.

– Вы лечили его, верно?

– Да.

– Это легко… быть врачом и знать, что люди будут умирать, что бы вы ни делали?

– Нет.

– Не угнетает?

– Нет. Это может угнетать только в том случае, когда смерть воспринимается как зло. Я же воспринимаю ее как благо.

Нил прав, Доктор не Реднер. Реднер пылал и горел изнутри, а Доктор… холодный и далекий. Мертвый, словно недавно вылез из могилы. Вечная мерзлота.

– Что вам нужно? – спрашиваю я.

– Мне?

Я киваю. Мы можем говорить загадками и обмениваться цитатами из Заветов до скончания веков, но у меня нет на это времени.

– Полагаю, это неверный вопрос. Важнее, что нужно Корку.

– Что же ему нужно?

– Изменения.

– Разве?

– Вы жили в доме с фиолетовой крышей, не так ли, мисс Вёрстайл?

Я не отвечаю – ему это и без того известно.

– Вы жили в Корке и знаете, что здесь есть свои трудности.

– Не хватит пальцев обеих рук, чтобы их сосчитать.

– Я тоже это вижу. И хочу, чтобы вы знали, я не враг ни этому городу, ни вашей семье.

– Разве вам не все равно, что я о вас думаю?

– О нет, конечно, нет. Вы уедете, однако ваша семья останется – не переживайте об их благе.

– Как благородно, мистер Гарднер.

– Пускай это прозвучит нескромно, но да, я благородный человек. Я искренне забочусь о тех, кто мне дорог, – Корк мне дорог. Вы слеплены из того же теста и когда-нибудь вернетесь, чтобы присоединиться к нам.

По телу пробегает холодок от того, с какой уверенностью он это говорит, от того, как его стеклянные глаза смотрят на меня, – в них ничего не разглядеть – чернота пропасти.

– Присоединиться к чему?

– К раю. Я сделаю это место раем на земле. Никто не будет жить в страхе и отворачиваться от горя других. Мы будем работать сообща и станем семьей.

– Почему же люди бегут из города, если все так, как вы говорите?

– Он же сказал им: Я видел сатану, спадшего с неба, как молнию[7]… Черти бегут из рая.

– Чего вы хотите?

– Создать общество людей, любящих друг друга и Бога. И поверьте, когда это случится, дети не станут врываться в школу с ружьем.

– Он не был ребенком.

– Что?

– Брэндон… не был ребенком.

– Вы его знали?

– Да.

– Вы были там в тот день?

– Нет.

– Господь любит вас.

– Он здесь ни при чем.

– Я приехал сюда, узнав об этом чудовищном происшествии. В то время мы с женой искали место, где можно спастись от нечестивости внешнего мира. Мы жили в Филадельфии.

– Говорят, вы норвежец.

– Мы давно уехали из Осло.

– И что, вы спаслись в Корке? Не лучшее место для поиска покоя.

– Как вам, вероятно, известно, я богатый человек – деньги творят чудеса.

– А я думала, Бог.

Он усмехается, как родитель, услышав нелепую шутку ребенка. Его лицо меняется, становится невероятно красивым: «печать совершенства, полнота мудрости и венец красоты»[8].

– Деньги помогут мне воплотить планы, которые изменят Корк к лучшему. Я делаю это не ради денег, не так, как делали бывшие владельцы фабрики. Я сделаю Корк таким, каким мне и горожанам хочется его видеть.

– Каким же?

– Местом, свободным от алчности и наживы. Ферма, скот, засеянные поля – места работы для тех, кто останется, и источник пищи, которую получат все, кто будет работать.

– Вы не будете им платить?

– Буду. Но не деньгами. Мы станем семьей. Вы ведь не назначаете жалованье членам своей семьи за готовку обедов.

Джейн давно не готовит мне обедов, а Молли ничего не рисует.

– Пока весь мир идет вперед, вы пойдете назад.

– А кто сказал, что он идет в верном направлении? – Он склоняет голову набок и становится похожим на хищную птицу. – Учитывая образование, которое вы получаете, мисс Вёрстайл, вам как никому известно: мир погряз в алчности, зависти и наживе.

– Люди знают о ваших намерениях?

– Это не мои намерения. Не Моя воля, но Твоя да будет[9]. – Он возносит глаза к небу, а потом переводит взгляд на меня. – Я никого ни к чему не принуждаю и говорю открыто и честно о том, что вижу. Люди соглашаются со мной. С Ним. И те, кто верит, останутся и создадут общину, живущую по законам Господа.

– Так вот что вы хотите – создать общину.

– Вам не нравится это слово?

– Вы упраздните Устав?

Его рот расплывается в улыбке.

– Кто знает, что будет дальше, мисс Вёрстайл? Пути Господни неисповедимы. Вам это известно так же, как было известно Патрику.

– Он жил здесь всю жизнь, но не имел решающего голоса. Почему вы думаете, что у вас получится?

– Патрик был очень хорошим человеком, но мягким. Я никогда не был мягким. Я хирург, мисс Вёрстайл. Я умею удалять опухоли, и, если Господу будет угодно, опухоль Корка я тоже удалю.

5

Садясь в машину, я потираю руки в попытке согреться. Мне не холодно, но меня трясет, знобит, как при болезни, лоб покрывается липкой пленкой, во рту горчит. Окна и потолок салона то сужаются, то расширяются – в такт моего колотящегося сердца. Я умею удалять опухоли, я умею удалять опухоли… Я готова биться о руль головой, лишь бы наконец-то заплакать, избавиться от сбруи, которую сама на себя надела, но это не поможет – никогда не помогает. Долго сижу, сжав руль, смотря в блеклую серость за окном – она затягивает, и я ловлю себя на мысли сдаться, уйти, все закончить. Небытие.

По тропинке от церкви в туманном мареве идут двое: юноша и девушка. Его рыжие волосы блестят даже в пасмурную погоду, ее – развеваются на ветру. Сид! Я выбираюсь из салона, но они исчезают, рассеиваются в тумане, как погасшее пламя свечи. К горлу подкатывает тошнота, и меня выворачивает на дорогу – к счастью, я почти ничего не ела (залила в себя дешевый кофе и треть заветрившегося пончика в придорожном кафе). С минуту спазмы продолжаются вхолостую.

Я возвращаюсь в машину, завожу мотор, и легкая вибрация двигателя пробегает по телу, приводя меня в чувство. Корк – город-призрак, город, полный воспоминаний, я утону в них, задохнусь под обломками, если не выберусь вовремя. Удаляясь от церкви, ощущаю облегчение и тяжесть. Связь с Сидом Арго ускользает, как бы я ни хваталась – это так несправедливо – она нужна мне, но она убивает меня. Я часто вижу его во снах, но он приходит все реже – реже, чем прежде. Боюсь, когда-нибудь он будет так увлечен работой в своем цирке, что забудет обо мне навсегда.

Я не могу жить без Сида Арго, но Корк может. Так же, как без Патрика, державшего город на плечах более двадцати лет. Не зря я говорила, что Корк мертв, и мертв давно – он ни по кому не скорбит, не льет слезы. Однако теперь он мертвее, чем был ранее: тускнеет, смердит, плесневеет. Вскоре, когда его внутренности обглодают насекомые, от него ничего не останется: исчезнут кафе и магазины, дворы и дома опустеют. «Он воскрес, Его нет здесь. Вот место, где Он был положен. Но идите, скажите ученикам Его и Петру, что Он предваряет вас в Галилее; там Его увидите, как Он сказал вам». Воскрес? Но кто знает, во что он превратился?

Проехав призрачные пустые улицы, за которыми следят потрепанные временем дома, я глушу мотор возле дома семьи Арго. Дом, где всегда пахло свежеприготовленной едой, где мне так нравилось гостить. Раньше он бился, словно сердце, в нем было тепло, а теперь он не отличается от остальных.

Мне требуется несколько минут, чтобы выбраться из автомобиля: восстанавливаю дыхание, наскоро жую жвачку, причесываюсь пятерней. Иду по тропинке, по которой когда-то ходил Сид Арго. Если бы только я могла повернуть все вспять. Если бы только…

Поднимаюсь на крыльцо и стучу в дверь. Тишина. Стучу настойчивее, дергаю за ручку. Я должна попасть внутрь, даже если это убьет меня. Самым бесцеремонным образом заглядываю в окна гостиной и кухни, пытаюсь их открыть – не выходит. Когда-то за этим столом мы с Оливией пили чай и молчали, понимая друг друга без слов. Мне хотелось бы сидеть с ней так снова, говоря о том, какой хорошей матерью она была. И есть. Огибаю дом в поиске возможных входов, но двери заперты, окна закрыты и плотно зашторены.

– Ты не похожа на вора.

Я оборачиваюсь и встречаюсь с круглыми глазами мальчишки, ровесника Пита, сидящего на камне на заднем дворе.

– Потому что я не он. – Делаю шаг ему навстречу. – Как тебя зовут?

– Леонард Брэдсон. Но друзья зовут меня Ленни.

Я роюсь в закутках памяти в попытке вспомнить, что знаю о нем.

– Так это из-за тебя Питу поставили фингал пару лет назад?

Он опускает глаза, почесывая светлый затылок.

– Мне его тоже поставили, – признается он, отчего розовеет до кончиков ушей. – Так это ты…

– Смотря какая «ты» тебе нужна.

– Пит иногда говорит о тебе. И о своем брате. Он скучает по нему.

– Как и я. – Проглатываю очередной ком. – Почему ты тут?

– Мы с Питом договорились встретиться, а дома никого нет.

– Питер на поминках с мистером Арго.

– Да, но он уже должен был вернуться. – Он смотрит на часы, туго обхватившие запястье, и деловито выдает: – Мне нужно возвращаться.

Я невольно усмехаюсь, он словно играет в важного человека.

– Лето. Куда спешить?

– Пока отца нет, я должен заботиться о бабушке. Она позволила мне уйти всего на час.

– Что с ней?

– Старость.

В этот миг он взрослеет лет на тридцать и, кажется, знает все на свете.

– Когда ты успел стать таким умным?

– Всегда был. Бабушка говорит, что именно поэтому меня не любят в школе.

– Твоя бабушка права. А как же секция по боксу?

– Бросил. Насилие мне не по душе.

Он сползает с камня, достает из кармана мелок, закрученный в бумажку, и рисует крестик – это знак для Питера. Какая занятная система.

– Ты пыталась влезть в дом? – спрашивает Ленни, когда мы покидаем двор Арго.

– Я искала одного человека… Оливию, мать Пита. Не знаешь, где она?

– Я давно ее не видел. Она редко выходит.

– Почему?

– Не знаю, – говорит он и заливается краской – он не умеет лгать, но обещал Питу, что не выдаст тайну, и держит слово.

– Знаешь, Ленни, – я протягиваю ему руку, и он пожимает ее, – ты очень хороший друг.

6

Дом с фиолетовой крышей навевает воспоминания о событиях, которые я не переживала, однако воображения мне не занимать – картины маминого прошлого ярко встают перед глазами: прятки в чулане, окровавленные осколки стакана, тайные встречи с парнем, который примет сан, поцелуи украдкой, дневник, залитый слезами. Она не была счастлива в этом доме, ненавидимая и гонимая отцом. Порой я представляю, как сложилась бы наша жизнь, будь он терпимее и мягче, не будь он продуктом фабрики Корка: мы приезжали бы сюда на каникулы, купались в озере, пекли пироги и сидели вместе у камина, где дедушка читал бы мне сказки. Но все это не нужно и ни к чему – у истории нет сослагательного наклонения. К этому дому я испытываю непримиримую ненависть, но ничуть не меньшую любовь, ведь люблю тех, кто считает его своим, тех, ради кого я возвращаюсь и буду возвращаться снова и снова, пока город не уничтожит тяжестью прошлого.

Я помню день, когда мы приехали: семнадцатилетняя я с большими надеждами, непомерным эго и юношеским максимализмом, и малышка Молли, которая находила плюсы даже в пыли и паутине по углам. «Тут живут паучки», – говорила она, тыча в каждую из них пальцем.

– Фло, кто еще здесь живет?

– Не знаю, Пупс. Надеюсь, мы будем одни. Ну или по крайней мере пусть платят по счетам.

Молли легла на пол и прислушалась. Ее никогда не пугали живые существа, даже самые мерзкие. Если бы на нее забралась крыса, она приласкала бы и ее.

– Мэри Элайза Вёрстайл, а ну-ка встань с пола. – Джейн поставила на стол коробку, перетянутую скотчем со всех сторон и с пометкой «Хрупкое».

– Что, если там есть крысы? – Эта мысль вызвала у нее улыбку.

– Конечно же, есть. Это очень старый дом. Вставай! – Джейн взяла ее за руку, подняла с пола и прошлась ладонью по кофточке, убирая невидимую пыль. – Тут грязно, солнышко. Не надо так делать.

– Что-то они притихли. Им тут скучно. – Она закатила глаза, прикусив нижнюю губу, – что-то задумала. – Мама, а можно спуститься в подвал?

Я помню и другой день – день, когда убежала. Сердце щемит, когда вспоминаю личико Молли и глаза, полные слез. Она знала, что мой отъезд неизбежен, но знание и чувства – не одно и то же. Она стояла, схватившись за руку матери, наблюдая, как Роберт увозит меня в лучшую жизнь, которая ей недоступна. Пожалуй, эти воспоминания приносят больше всего боли.

Я не сразу решаюсь постучать в дверь. Прошел год, но все такое чужое. Один удар, два. В доме начинается мельтешение, и через минуту мои глаза встречаются с точно такими же, но серыми. В них читается растерянность и удивление.

– Флоренс. – Джейн вытирает и без того чистые руки о передник и затягивает меня в дом.

Я крепко прижимаюсь к ней, вдыхая запах ее темных волос, которые тронула седина. В ее объятиях я маленькая и беззащитная, такая же, какой была, когда мать ушла от нас. Даже безухий Август, трущийся о ноги, не вызывает злобы. В доме тепло и пахнет едой – как мало порой нужно для счастья.

– Ты продрогла, – она растирает мои руки, – ты вся ледяная.

Она проводит меня на кухню и наливает чая, а после заканчивает с обедом и ставит передо мной свежеприготовленное рагу, отчего я снова чувствую себя ребенком. Раньше ненавидела это – теперь люблю.

– Почему ты не сказала, что приедешь?

– Это спонтанное решение. – Не ем рагу, несмотря на аппетитный аромат, боюсь, меня будет тошнить. – Вы были у Патрика?

– Роберт пошел, а мы с Молли нет. Лето выдалось холодным, она немного приболела.

– Все нормально? Нужны лекарства?

– Уже лучше. Температура спала, скоро поправится.

Я кротко растягиваю рот в улыбке. Мне больно и стыдно за то, что я вынуждена оставлять их. И если Джейн понимает, почему я это делаю, то Молли… Она не может в полной мере понять меня: зачем покидаю ее, корплю над учебниками, сплю по пять часов в сутки, избегаю внимания любого, кто пытается подружиться, и пристаю с расспросами к профессорам. Ни Джейн, ни Молли не знают о жизни в Кембридже. Для них я всегда здорова и счастлива – я старательно создавала этот образ, собирала по крупицам и проращивала семена в их сознании. Подобно пауку, я плету паутину из лжи, обматываю их – для их же блага. А правда в том, что я перечеркнула свою жизнь и молодость ради учебы, потому что это единственный способ вытащить их отсюда.

– Как Молли в целом? – спрашиваю я спустя долгие минуты.

– Молли – это Молли. Ты ее знаешь.

Сама того не желая, она приносит мне боль. Раньше я не покидала Молли: мы вместе просыпались, точнее, она будила меня с Августом, залезая под одеяло, – я вздрагивала от холода ее ног и по-стариковски бурчала, но прижимала к себе и согревала. Вместе мы чистили зубы после сказки о злобном кариесе, которую я для нее сочинила. Она требовала, чтобы я проверяла, как она почистила зубы, придумывая каждому имя, например, два передних она называла Анна и Эльза в честь персонажей «Холодного сердца». Мы завтракали вместе и выбирали, что она наденет, тоже вместе. Рисовали у камина и лепили снеговиков, засыпали под одним одеялом в грозу – она страшно ее боится – и обязательно заходили в магазин «У Барри», даже если не было денег, просто чтобы поздороваться и поболтать. Такой я помню ее. Нас. Я люблю эти воспоминания, но, как бы ни была сильна моя привязанность, сейчас все не так. Какая Молли теперь? Что происходит в ее маленькой голове и большом сердце?

– Она любит тебя, – говорит Джейн, словно читая мои мысли, – злится, что ты не рядом, но я объясняю ей.

– Как именно?

– Что Флоренс умная, что она учится и станет великим человеком.

– Великим – очень сильное слово. А если я не оправдаю надежд?

Джейн садится напротив и накрывает мои руки своими.

– Флоренс, мы любим тебя. И прежде всего хотим, чтобы ты была счастлива. Ты счастлива?

Я не хочу лгать, но солгу, как делала всегда, – ради ее блага.

– Да.

– Я должна сказать кое-что важное, и необходимо, чтобы ты выслушала предельно внимательно. – Она тяжело выдыхает. – Ты еще молода. И пусть ты не рядом, мы знаем, что ты посвящаешь свою жизнь нам. Твоя учеба очень важна. Но я хочу, чтобы ты жила: подружилась с кем-нибудь, нашла новое хобби, читала – как раньше – не учебники, просто книги. – Она одергивает себя, чтобы не сказать «познакомилась с мальчиком». После твоей смерти об этом никто не говорит, словно знает, что я больше никогда не смогу полюбить так сильно, как люблю тебя. Никогда не смогу полюбить. – Понимаешь?

– Я не откажусь от своих целей.

– Если бы только я могла снять с тебя этот груз, но иного выхода не будет. Ни я, ни отец не сможем покинуть город. Мы останемся тут до конца…

– Джейн…

Она сжимает мою руку, заставляя замолчать.

– Но Молли не останется. У нее такой же живой ум, как у тебя, и большое сердце, которое впитывает все как губка. Я не хочу, чтобы оно впитало то, что витает в Корке. То, что предлагает Доктор… – она качает головой. – Его уже называют мессией.

– Мессией?

– Он утверждает, что ему все послано Господом, и люди верят – у них нет выбора. Город на грани краха – бежать некуда. Все очень уязвимы.

– Что ты думаешь о нем?

Она убирает руку.

– У меня от него мурашки по коже, – признается она, и я выдыхаю от того, как точно звучит ее описание. Он хищник, присутствие которого чувствуешь каждой клеткой, каждым волоском на шее и знаешь, что вопрос, нападет ли он – не вопрос. Дело в том – когда.

– Я тоже не в восторге от его способности оставлять людей в холодном поту после совместного времяпрепровождения.

– Ты видела его? – удивляется она.

– Мы встретились на кладбище. Он сказал, что создаст рай на земле, общину, где все будут любить друг друга.

– Когда Патрик умер, Доктор собрал горожан в пристройке за церковью. Говорил, что все наладится, если мы вернемся к слову Господа, которого он слышит и ощущает.

– Корк и раньше жил по слову Господа.

– По слову Патрика, – поправляет она. – Ты считаешь меня наивной дурой, но за столько лет я кое-что уяснила… Важно не то, что говорит Господь, а то, как мы это понимаем. А это зависит от человека, который получит власть в городе. И было бы лучше, если бы этот проводник оказался хорошим человеком.

Мы обе замолкаем, опустив глаза. Никто не решается высказать это вслух, но очевидно, что Доктор не тот проводник, который нужен.

– Знаю, это жестоко и несправедливо по отношению к тебе, но ты наша единственная надежда.

– Хочешь, чтобы я вернулась?

– Нет! – От возмущения ее лоб прошивают глубокие морщины. – Ни в коем случае. Поезжай, учись, а когда придет время, забери Молли в тот мир. В свой мир. Дай ей то, что я не могу. Чтобы она сама определяла свою судьбу, чтобы никогда не училась в школе, где ученик стрелял в других. Пообещай, что заберешь ее!

От ее искренней и болезненной материнской мольбы к глазам подступают слезы.

– Что бы ни было.

– Что бы ни было, – шепчу я, накрывая ее руки своими. – Обещаю.

– Вот поэтому ты не рядом. Ты учишься – это твоя работа, и я безмерно уважаю ее. А моя работа – позаботиться о Молли, напоминать ей, насколько важно то, что ты делаешь.

– Фло…

От ее голоса сердце замирает. Я оборачиваюсь, сжимая спинку стула до белизны костяшек. Встречаюсь с широко раскрытыми глазами. Прошел всего год, но она так выросла. Выросла без меня – осознание этого приводит в оцепенение. Ни рук, ни ног. Полая жестянка, гонимая ветром. Молли вытянулась, раньше она едва доставала до столешницы кухонных тумбочек, а теперь возвышается на голову. Однако ее волосы все так же собраны в косы, которые когда-то заплетала ей я. Но смотрит она иначе… Я не выдумала ее – разделяющая нас пропасть реальна. Расстояние и время – два кита, отделяющие нас друг от друга. И чем больше я буду пытаться сократить эту пропасть, тем сильнее она будет расти. Боюсь, когда-нибудь она станет такой большой, что с противоположных концов мы уже не увидим друг друга. Эта мысль не раз заставляла меня просыпаться посреди ночи в холодном поту.

Как растаявшее на солнце желе, я сползаю со стула и, встав на колени, протягиваю к ней руки. Раньше она не ждала бы разрешения и сразу упала в мои объятия. Она подходит – несмело, боязливо, осиротевший детеныш – и я наконец прижимаю ее к себе, так крепко, как могу, вдыхаю ее запах – травянистый, свежий, живой, точно я держу в руках лесную нимфу – и пытаюсь запечатлеть в памяти. Она пахнет иначе. Я целую ее в лоб и нехотя отстраняю от себя.

– Как ты, Пупс?

– Патрик умер.

– Знаю.

– Думаешь, он там же, где Сид?

– Я хочу в это верить.

– Ты останешься с нами?

– Хочешь, чтобы я осталась?

Она кивает, и ее щечки розовеют. Я снова прижимаю ее к себе.

– Если мама разрешит.

Мы обе обращаем взгляды на Джейн. Я перекладываю на нее ответственность, внезапно лишаясь способности решать самой. Я слишком устала. Тело без души.

– Когда обед будет съеден, юные леди, – говорит она, примеряя образ строгого родителя. Только так она может скрыть уязвимость.

Молли по-взрослому усаживает меня за стол и устраивается рядом.

– Уже все остыло, – причитает Джейн, забирая мою тарелку, – нельзя есть холодное. Особенно тебе, – она смотрит на Молли, – будешь пить молоко с медом.

– Не люблю мед, – кривится она.

– С каких это пор? – спрашиваю я.

– С тех пор как прошлой осенью кое-кого укусила пчела, – отзывается Джейн, наполняя тарелку.

Меня словно тоже кусает пчела, ведь я забыла об этом, а возможно, и не знала.

– Тебе нравится учиться? – спрашивает Молли, болтая ногами под столом. Так, будто с нашей последней встречи прошло два дня. Мне нравится ее детская непосредственность. Мне ее недостает. Была ли она у меня когда-нибудь?

– Да, там здорово. Нам рассказывают всякие интересные вещи и дают много книг.

– А там есть красивые мальчики?

Я усмехаюсь. Мальчики? Парни? Кто это? Бесполое сознание.

– Наверное. Я не обращала внимания.

– Тебе нужен самый красивый и умный мальчик из всех.

Джейн ставит перед ней тарелку, но она не притрагивается к еде, поглощенная беседой.

– Ты с кем-нибудь там дружишь?

– Нет. В основном я сижу над книгами.

– Скука.

– Кушай, солнышко, иначе придется отправить тебя в кровать, – говорит Джейн.

Молли принимается за обед.

– И не болтай ногами, когда ешь, – добавляет Джейн.

– А у меня много друзей, – продолжает Молли, размахивая ложкой. – По вечерам мы с Питом и Ленни гуляем с Тритоном. Но он все равно какой-то толстый. В смысле Тритон, а не Ленни. Про людей так нельзя говорить, да? Иногда с нами ходит Том, но он такой молчаливый.

– Ты тоже поела бы, – говорю я Джейн, но она отмахивается.

Молли начинает канючить, выпрашивая мороженое, но Джейн стоит на своем. Я молча улыбаюсь, наблюдая за их милой и по-детски дурашливой беседой. Внутри все стягивает и ноет, ведь мне не хватает таких бесед, и пусть со временем они мне надоели бы, это лучше, чем не слышать их вовсе.

– Фло, а Бакли такой дурачок…

– Что за словечки? – Джейн недовольно поднимает бровь.

– Но так и есть, в прошлом году он пытался стать лучше меня в классе, а лучше меня никого нет, потому что моя сестра самая умная на свете. Он с семьей уедет этой осенью, и тогда я точно буду самой лучшей.

– Не будешь скучать? – спрашиваю я.

– По Бакли? Этому д… – она запинается, бросая взгляд на Джейн. – Ни за что! Я даже сделаю ему прощальный подарок, лишь бы он скорее уехал.

Когда дело доходит до молока с медом, мы перебираемся в гостиную. Молли сворачивается клубком и кладет голову мне на колени – я глажу ее по волосам, – а у нее под боком устраивается Август, мурлычет, когда она проводит рукой по его шерстке. В отличие от сестры, этот дурацкий кот не изменился ни на йоту – это так несправедливо.

– Я так сильно скучала по тебе, – шепчет она. Ее дыхание щекочет мою ладонь.

– А я по тебе, Пупс.

– Мое сердце стало таким большим, когда ты вернулась.

– Мое тоже.

Я наклоняюсь и целую ее в висок.

– Оно всегда становится большим, когда я думаю о тебе, – признаюсь я.

Она поворачивается и смотрит на меня снизу вверх огромными чистыми глазами.

– Правда?

– Правда-правда.

Она закусывает губу.

– Хочешь, я покажу тебе свой последний рисунок? – предлагает она и, не дожидаясь ответа, подскакивает.

– Как только выпьешь молоко, – доносится голос Джейн с кухни.

Молли делано куксится, но все же берется за напиток. Выпивает залпом, а после вскакивает и приносит те рисунки, что нарисовала, пока меня не было. Здесь и я в шапочке выпускника, и Джейн с Робертом, и церковь Святого Евстафия с Патриком. И Доктор – стоит у алтаря, воздев руки к небу.

– Молли…

Она плюхается на диван, притягивая к себе Августа, – и тот, как игрушка, позволяет творить с собой все, что взбредет ей в голову, меня бы он и к своей миске не подпустил.

– Этот человек…

– Это доктор Йенс. Он хороший!

– Хороший?

– Он ходит в церковь и читает проповеди. Папа говорит, что он пытается помочь нам.

Я сглатываю. На детских рисунках он куда более страшный и жуткий – сама того не ведая, Молли раскрыла его суть: все показаны мелкими, лишь силуэтами, в то время как Доктор передан до мельчайших подробностей. Статность, высокий рост и очевидное превосходство над всеми, выражающееся в глазах, позе и даже голосе. Его голос… звучит в ушах под звуки тихой мороси, приземляющейся на надгробия тех, кто уже не способен ощутить дрожь в его присутствии. Я хирург, мисс Вёрстайл. Я умею удалять опухоли, и, если Господу будет угодно, опухоль Корка я тоже удалю. Я – часть этой опухоли. Он вырежет и меня?

На ночлег я устраиваюсь в своей комнате. Полки и шкафы давно опустели: книги переместились на чердак, какие-то я забрала с собой. Джейн пытается найти мне что-нибудь подходящее для сна. Изучаю спальню так, словно она не была моей – она никогда и не была, здесь живут призраки прошлого. Заглядываю в ящик прикроватного столика, где покоится кольцо с зеленым демантоидом, которое когда-то принадлежало матери, – оно ранит меня. У мамы были красивые руки, тонкие пальцы, как у диснеевской принцессы… Помню, как грациозно она двигалась, даже просто готовя ужин, как тянулась за тарелками. Особенно сильно мне нравилось наблюдать за тем, как она красится или разговаривает по телефону. В этих будничных действиях она становилась еще красивее, а зеленый камень в кольце волшебным образом подчеркивал зелень, которая в иных обстоятельствах была едва заметна в карих глазах. Я оставила его намеренно, когда покидала Корк, но некоторые воспоминания не уничтожить, убрав его участников с глаз долой.

– Надень его.

Оборачиваюсь. Роберт растягивает рот в слабой улыбке, но я слишком озадачена, чтобы ответить тем же. Он оставляет на кровати хлопковое платье Джейн. Отстранен, напуган, точно кормит дикого зверя.

– Давно не виделись, – говорит он, присаживаясь на край, отчего матрас под ним жалобно скрипит.

Кидаю кольцо в ящик и с силой закрываю его.

– И не общались – ты не подходишь к телефону.

– Думал, тебе так будет проще.

– Проще?

– Оставить нас.

– Я не она, – отвечаю я, и тут же жалею об этом. Это ранит его даже больше, чем меня.

– Прости, – шепчу я, устроившись на другом краю.

– Ты надолго?

– Переночую и поеду. Не хочу, чтобы Молли обижалась.

– Она в любом случае обидится.

– Знаю.

– Ты дорога ей.

– Знаю.

– Она думает, что, если будет хорошо себя вести, ты останешься…

– Папа! – вырывается у меня в попытке остановить его.

– Столько лет прошло, а мне до сих пор приятно это слышать, – признается он после долгой тишины. – Я знал… знал, что ты не моя. Луиза все рассказала, когда была беременна.

– Пожалуйста, – молю я. Его слова режут меня изнутри. Он не был нежен со мной, однако воспитывал и растил меня почти девятнадцать лет, дал мне свою фамилию, зная, что я рождена от другого. Именно он видел мои первые шаги и слезы, работал, чтобы я получила образование. Это был не Патрик, а он – он мой отец.

– Но это было не важно, потому что я любил ее. И тебя люблю, хотя не умею это показывать.

– Ты делал все, что мог, чтобы это показать.

– Я знаю, что это Патрик. – Он переводит на меня мутно-голубые глаза – помню, когда-то они сияли. – И ты, очевидно, тоже, раз приехала.

– Да, уже давно.

– Насколько давно?

– Узнала в тот год, когда жила в Корке.

Он почему-то кивает, закусывая губу.

– Думал, пойду на его похороны, увижу гроб, осозна́ю, что он мертв, и мне полегчает, но легче не стало.

Прежде чем уйти, он неловко треплет меня по плечу – самая большая нежность с его стороны.

– Флоренс, я искренне соболезную твоей утрате.

7

Переодевшись в платье Джейн – посеревшее, но удобное, – залезаю под одеяло, не причесавшись и не почистив зубы. Ночь опускается на город, тянет ко мне лунные когти, бурей поднимая прошлое, что при свете дня я способна удерживать внутри, но не с приходом темноты – ночью силы покидают, и все, что я подавляю, вылезает наружу. Я лежу, как рыба, выброшенная на берег, не способна ни вздохнуть, ни прыгнуть в воду.

Натягиваю одеяло до самого подбородка. Лежу, уставившись в потолок, испещренный мелкими трещинками. Я часто рассматривала их, когда не могла уснуть, и представляла их картой, которая приведет меня в жизнь, где я и все те, кого я люблю, будут счастливы. Зажмуриваюсь и, притаившись в страхе спугнуть желаемое, жду, что в окно прилетит камешек и внизу будет ждать радостный и раскрасневшийся Сид Арго. Он залезет через окно, ляжет рядом, а утром оставит записку, которая заставит улыбаться весь день. Сжимаю руки в кулаки, впиваясь ногтями в кожу. Как бы я хотела просто… не думать. Сдаться.

Вдруг дверь со скрипом приоткрывается. Я приподнимаюсь на локтях и всматриваюсь в темноту: сначала в комнату пробирается Август, а после – Молли.

– Можно лечь с тобой?

Я подвигаюсь и похлопываю по нагретому месту рядом с собой. Мы ложимся лицом к лицу, заглядывая друг другу в глаза – от нее пахнет детской пастой с клубникой. Это все еще моя Молли. Пусть и другая, но моя. Она всегда будет моей.

– Ты грустишь, – шепчет она непривычно взросло.

– Грущу.

– Из-за меня?

– Нет, Пупс, – я улыбаюсь, заправляя прядь ей за ухо, – благодаря тебе я радуюсь.

– Из-за Сида?

Я сглатываю слезы, подступающие к горлу.

– Да, наверное.

– Пит по нему скучает.

– Он говорил тебе?

– Он… носит его одежду. Даже те ужасные колючие варежки.

– Я говорила с ним в церкви. Да, он скучает.

– А я скучаю по тебе.

– И я по тебе, Молли. Ты первая, о ком я думаю каждое утро, когда просыпаюсь, и каждую ночь, когда засыпаю. Ты – все, что у меня есть.

– Но ты не можешь остаться.

– Да, Пупс. Не могу.

– Фло… пообещай, что не забудешь меня.

Внутри все холодеет.

– Я никогда не забывала тебя.

– Раньше ты звонила чаще.

– Прости, у меня много заданий. Я стараюсь хорошо учиться.

– Ты всегда хорошо училась.

– Это ради нас. Ради тебя.

– Мама тоже так говорит. Но я хочу, чтобы ты пообещала… – она ненадолго затихает, – … всегда любить меня.

Я притягиваю ее к груди, с силой прижимаю к себе – она маленькая и теплая. Я хочу обнимать ее вечно и хочу кричать, потому что это невозможно.

– Даже если я буду очень далеко, – шепчу я ей на ухо, – даже если не буду звонить и приезжать, ты должна помнить, что я всегда – слышишь? – всегда буду любить тебя больше всех на свете.

– Обещаешь?

– Обещаю.

– Навсегда?

– Навсегда, Молли. Навсегда-навсегда.

Часть 1. Отрицание

Бог есть любовь. Любить – значит видеть в человеке частицу Бога.

Из сочинения Леонарда Брэдсона «О любви»

1

Шесть лет спустя

Он останавливает машину и смотрит на меня, пытливые голубые глаза поблескивают в полумраке салона. Рука сжимает руль. Он волнуется? Он один из лучших адвокатов на Манхэттене, и наверняка у него было немало женщин – он должен уметь это скрывать. Стоит признать, на работе он актер без «Оскара», но, когда мы остаемся наедине вне офиса, у него не получается играть – я заставляю его волноваться.

– Я рад, что сегодня ты была со мной.

– Только сегодня? – отшучиваюсь я, лениво растягивая рот в улыбке. Превратить комплимент в шутку, снизить градус, пренебречь флиртом – единственный способ не позволять мужчинам увлекаться слишком сильно, впрочем, срабатывает он не всегда.

Он горько усмехается. Мелкая морось шуршит по стеклу. Ночные блестящие улицы.

– Это моя работа, – уже серьезно добавляю я.

– И только?

Я хотела бы сказать, что нет, но обещала не лгать ему, когда он принял меня – выпускницу Гарвардской юридической школы с минимальным опытом, но далеко идущими амбициями – в свою фирму младшим адвокатом. Я до сих пор держу слово – в мире, где так много лжи, я обязана хоть с кем-то быть честной.

Раз в год все нью-йоркские адвокаты тратят баснословные деньги на званый ужин в ресторане отеля «Плаза» и делают это неспроста – связи очень важны, порой важнее денег. В огромном зале – блеск хрусталя, кипенно-белые рубашки официантов, начищенные бокалы с искрящейся жидкостью, лодочки на шпильке, туго завязанные галстуки, разжижающие мозг беседы, выученная вежливость – они обрастают связями, предлагают свои услуги и хвастаются. В основном, конечно, хвастаются. И тот, кто выиграл наибольшее количество дел, а главное – получил крупные гонорары за последний год, становится звездой вечера, не успевая отбиваться от предложений о сотрудничестве. И так уж вышло, что этим кем-то оказался мой босс Филл Ричардс. Не без моей помощи, но, пока мои чеки обналичиваются, я покладиста и почти не принципиальна. А Филл – благородный человек, что редкость в юридической среде, и позволяет мне греться в лучах его славы.

Иногда я поражаюсь тому, как Филл сохранил собственное «я» в окружении маститых акул, ведь он не такой. Я уважаю его за это: Филл никогда не строит из себя того, кем не является. В отличие от меня. Однако он не знает, что я люблю его как коллегу и друга, и поэтому пытается завоевать мое расположение. Хотя, возможно, он знает об этом, но не в силах признать, а я не в силах разорвать порочный круг его попыток заполучить меня. Так и вижу нас, застрявших в этой машине до скончания веков: – Стань моей. – Не стану.

– Ты же знаешь, я не люблю приемы. Предпочитаю одиночество.

– А ты знаешь, что без тебя не обошлось бы.

– Да брось, никто бы и не заметил.

– Флоренс, ты не просто мой адвокат, ты… – Он замолкает, ищет правильное слово, которое не спугнуло бы меня. Жаль, он не подозревает, что дело вовсе не в словах. – Ты моя правая рука, и я хочу, чтобы люди знали об этом. Ты не всегда будешь просто адвокатом, если так пойдет дальше, к тридцати ты станешь партнером.

Он накрывает мою руку своей. Я натянуто улыбаюсь, и сердце ухает в желудок – это катастрофа, код «Красный» – самое время сматывать удочки.

– Давай прокатимся куда-нибудь? Еще не поздно, к тому же сегодня пятница.

– Знаешь, это предложение звучит очень двусмысленно, учитывая, что ты сказал о моем потенциальном партнерстве.

Он теряется, убирает руку. Будь я прокурором, он проиграл бы дело.

– Нет, – морщится он, стукнув по рулю, – я не имел в виду ничего такого. Флоренс…

– Я знаю, – я дотрагиваюсь до его плеча. Порой он становится беззащитным, как пятилетний мальчишка, так и хочется утешить его, купив сладкую вату и билет на лошадок. – Я тебя знаю, Филл. Не переживай.

– Ты подумала… ты решила, что я предлагаю тебе повышение взамен на…

– Нет, про тебя я никогда так не подумала бы. Мы работаем вместе последние два года, так что да, я знаю вас, мистер Ричардс.

– Не надо, не называй меня так. Я же не старик.

– Странно, – хмыкаю я, – а мне казалось, тебе за семьдесят.

Он усмехается.

– Мне тридцать пять, мисс Вёрстайл, и вам это как никому известно.

– Да, а еще мне известно, что ты не стал бы принуждать к тому, чего мне не хочется, взамен на партнерство в юридической фирме. Это мог бы сделать более беспринципный мужчина, беспринципный начальник, но ты будешь честен, несмотря на то что ты лучший адвокат на Манхэттене.

Он сглатывает, сжимая руль сильнее.

– Я перехожу черту, да?

– Иногда.

– Прости. Не хочу становиться сумасшедшим боссом.

– Ты и так сумасшедший босс, но мне это нравится, – произношу я намного более двусмысленно, чем хотелось бы.

Филл берет мою руку и едва уловимо целует тыльную сторону ладони. Невинный, почти невесомый поцелуй, но я покрываюсь мурашками. Прикосновения. Другого мужчины. Это неприятно. Я не хочу все усложнять. Он отпускает руку, несколько секунд мы сидим в тишине салона, как подростки на первом свидании. Тоскливые струйки бьют по лобовому стеклу.

– Я отправил тебе дело Стэнтона, – его тон резко меняется: деловой, важный, безапелляционный. Босс в здании. Меня это устраивает. – Он хочет, чтобы вопрос решился как можно скорее, поэтому мы договорились о встрече на завтра. Надо, чтобы ты тоже присутствовала. Изучи материалы – нам не помешает твой взгляд.

– Стэнтон? Тот сальный лысый мужик?

– Этот сальный лысый мужик не лучший человек на свете, но он знакомый моего брата, я не могу отказаться.

– Хорошо, мистер Ричардс. Поможем очередному мерзавцу избежать наказания.

«Это работа. Это моя работа», – повторяю про себя, как мантру, растягивая рот в улыбке.

– До завтра, Филл. – Я открываю дверцу машины, вешая ремешок сумочки на плечо.

– До свидания, Флоренс.

Семеню на шпильках к подъезду, новые туфли натерли мозоль на пятке. Обернувшись у двери, машу Филлу, чтобы сгладить неловкость, и он отвечает тем же, словно папа, провожающий дочь в школу, и я люблю его – как отца, как брата, которого у меня никогда не было и о котором я не просила, – надеюсь, он не решил, будто я смущена его вниманием. Я не смущена – я напугана.

В университете я ни с кем не встречалась – едва хватало времени на сон. После выпуска с головой окунулась в работу. Когда напряжение текло из ушей тонкой струйкой, я позволяла себе встречи на одну ночь. Но только на одну, только в определенные дни и только на моих условиях. Никаких имен, пустых обещаний, задушевных разговоров. Больше я не позволяю себе и этого. Попытки мужчин привлечь мое внимание до крайности бесят и заканчиваются крахом. Если я хоть на минуту даю слабину, они пытаются забраться под броню, найти в ней трещины, обнажить душу, залезть под кожу, а я не намерена никого впускать – там и так достаточно тесно.

Нажимаю на кнопку и выдыхаю, когда слышу приглушенное дребезжание лифта, собирающегося с рывком остановиться. Еще минута – и я дома. По меркам Нью-Йорка квартирка небольшая и скромная, по моим же – уютная берлога, к которой за последние два года я знатно привыкла. Привыкла к высоким потолкам, стенам из красного кирпича, темной мебели, к отсутствию картин, точнее, к их расположению: на полу, изображением к стене – заранее ограждаю себя от того, что может в них привидеться, если охватит сонный паралич. Я привыкла к скрипу половиц и холодильнику, у которого через раз закрывается дверца, даже к окнам в гостиной, выходящим на север, из-за чего в квартире постоянно темно. Я привыкла…

Последние три года я работала как проклятая. Сначала в фирме попроще, где приходилось надрывать задницу, чтобы вырвать дела поинтереснее и посолиднее. Позже – в Нью-Йорке. Первые шесть месяцев после университета я пахала без выходных и перерывов, потеряла пятнадцать фунтов[10] и половину волос, а вместо них приобрела обсессивно-компульсивное расстройство, панические атаки и паранойю, но выиграла больше дел, чем мои старшие коллеги за все годы адвокатской практики. В Нью-Йорке жизнь начала налаживаться. Филл верит в работу, настроенную на качество, а не на количество, и в то, что работники могут приносить деньги, только когда у них все в порядке со здоровьем и психикой, поэтому включает в страховку обязательные медосмотры и походы к психологу.

Но даже в «Ричардс & Спенсер» я работаю по двенадцать часов в сутки – привыкла много работать, мне это нужно – застой губителен. Филлу не нравится, когда я загоняю себя, но он уважает меня, потому что в этом мы похожи: два циника-трудоголика, которые понимают слишком много о мире, чтобы позволить себе передышку. Да, я кручусь как белка в колесе, но так было всегда, однако теперь я знаю, ради чего страдаю. Я красивая, почти двадцатипятилетняя женщина с престижной работой, приличной зарплатой и регулярным циклом. У меня все в порядке… на первый взгляд в порядке.

Скидываю туфли в гостиной, прошу Сири включить музыку – она выбирает Лесли Гор «Я не твоя собственность» – и плетусь на кухню. Мозоли на пятке и большом пальце пощипывают и пульсируют. Уверена, туфли придумал какой-то бесноватый ученый, целью которого было искалечить ноги женщин – иной цели я не вижу, однако каждый день надеваю туфли на каблуках и юбку-карандаш, чтобы не выделяться. На ходу выпускаю шпильки из волос, и корни отвечают благодарной болью. Открываю дверцу холодильника – содержимое боковой полки отзывается звонким лязгом. Никаких вин и шампанского – пусть их оставят себе павлины из «Плазы», но помимо этого у меня есть все: виски, ром, джин, текила, водка, абсент, бренди. Говорю же, у меня все в порядке. Именно поэтому пятничный вечер я проведу в компании алкоголя с высоким процентом содержания спирта, а не с мужчиной, который проявляет ко мне неподдельный интерес.

Откручиваю крышку с бутылки водки и наливаю в стакан, слушая приятное бульканье.

Говорят, пить в одиночестве – первый признак алкоголизма.

Но я не алкоголик.

Второй – отрицать свой алкоголизм.

Порой я смотрю на себя со стороны и становлюсь себе противна. До зуда, до тошноты. Выдернуть бы себя из себя. И поместить внутрь что-то новое. Удобоваримое и простое. Наверное, это третий признак, но о нем я никогда не слышала.

Когда я начинала адвокатскую практику, после ночи за очередным делом я выпивала немного водки или виски вместо теплого молока, чтобы поскорее уснуть и провалиться в бездну, где нет ни бумаг, ни прокуроров, ни свидетелей, ни судей. С тех пор так и повелось… Забвение помогает сохранить здравый рассудок и стать той, кем должна быть. Начинающие адвокаты – пушечное мясо: клиенты, прокуроры, судьи – все видят молоко, не обсохшее у них на губах. Если не получится избавиться от этого на первых порах – тебе конец. Публичные выступления, встречи с клиентами, грязные подробности чужой жизни похоронят все, над чем ты работал столько лет. Мой секрет в том, что я ничего не боюсь и поэтому всегда выигрываю – мне нечего терять. Внутри я мертва.

Раньше Сид приходил ко мне в снах, но в последний раз это было так давно, что уже не вспомнить. Вместе с ним я погружалась в другой мир, оживала. Просыпаясь, окуналась в реальность, а потом снова впадала в забытье. Сид помогал мне справляться, но я больше не вижу его ни в снах, ни в толпе – только в воспоминаниях, которые потускнели и померкли, как бы сильно я ни старалась их удержать. Думаю, он ушел намеренно. Я тоже не захотела бы видеть себя настоящую.

Сид верил, что я стану хорошим человеком, что буду защищать униженных и обездоленных, тех, у кого нет таланта к четкому построению сложных предложений. Я сама верила, что изменю этот жестокий, несправедливый, грязный, черствый мир – духовку Сильвии Плат. В восемнадцать это казалось реальным. Но рано или поздно иллюзии терпят крах. Мои потерпели. Розовые очки разбились стеклами внутрь. Защищая бедных, не оплатишь счета, не заполнишь холодильник выпивкой и не купишь туфли на каблуках, чтобы не выделяться среди коллег, поэтому я работаю с теми, у кого карманы полны франклинами[11], – заключаю сделку с совестью. Я не спрашиваю, виноваты ли они. Так или иначе я обязана их защищать. Лучше не знать.

Работа адвокатом превратила меня в человека без совести. Я своего рода священник, день за днем провожу исповеди, выдаю индульгенции – прощаю людей за деньги. Я обеляю их, использую мозги и подвешенный язык, чтобы представить информацию в том свете, в котором нужно мне и моему клиенту. Я не стремлюсь к геройству. Я не могу себе этого позволить. Я не герой, Сид. У тебя всегда была слишком светлая голова и слишком большое сердце. Но у меня их нет. Я безжалостна. Ненавижу ли я себя за это? Да. Продолжу ли я это делать? Да. Ради Молли, которой я обеспечу лучшую жизнь. Она все, что у меня осталось. Она – мое все. Ты знаешь это.

Джейн больше не звонит мне. Теперь в Корке напряженка с телефонной связью – Доктор сдержал обещание и оградил горожан от внешнего мира, поэтому Джейн вынуждена писать письма, как когда-то делал Патрик, но они не отражают полную картину происходящего. Джейн не умеет лгать – я чувствую, что она врет, даже за мили от меня. С каждым годом она пишет все реже, письма становятся все короче. Она запрещает приезжать, а я не спешу в Корк – единственное место в этом мире, которое может окончательно раздавить меня.

Делаю глоток, на этот раз прямиком из горла, и ложусь на кровать. Бретельки платья неприятно впиваются в плечи. Телефон вибрирует в сумочке, которую я кинула на пол в гостиной. Это Филл. Он печется обо мне, потому что не знает, что я пережила. Думает, я твердая снаружи, но мягкая внутри. Это не так. На вид я очень милая, но внутри стальной стержень – он приносит боль даже мне. Вибрация утихает. Стоит отдать Филлу должное – он пытается.

Филл – хороший человек и замечательный мужчина, а такие в наше время, а тем более в Нью-Йорке, встречаются нечасто. Он начальник и мог бы добиться меня деньгами, шантажом или властью, но никогда не пытался. Филл хорош собой и умен – мужчина мечты… для женщины, у которой все в порядке с головой. И, очевидно, это не я.

Сев в кровати, я достаю из тумбочки прикроватного столика перочинный ножик, поднимаю ткань платья и режу внутреннюю сторону бедра. После нескольких бокалов шампанского и стаканов водки способность чувствовать боль притупляется – врезаюсь сильнее, пытаюсь забраться под кожу, вырвать то, что не дает заснуть. Кровь струйкой течет на белую простыню – такая яркая, жидкая, словно разбавленная водой. Заливаю порез водкой.

Выпиваю еще. И еще.

Закончив бутылку, кое-как стягиваю с себя платье и заворачиваюсь в одеяло.

Вдалеке играет Сири – я не боюсь Бога, я боюсь людей[12] – я не могу оставаться в тишине.

Проваливаюсь в сон без сновидений.

2

Сонный паралич. В последнее время приступы случаются все чаще. Меня давно не пугают темные силуэты, стоящие в дверных проемах или возле окна, – в ужас приводит неспособность пошевелиться. Оцепенение. Ступор. Немота. Каждый раз я верю в то, что умираю. Мое тело боится этого, душа – нет.

Я стараюсь не думать о том, что творится со мной по ночам. Выключаю будильник, вскакиваю с кровати, принимаю душ, закидываю в себя завтрак – и все: новый день, новая я. Долгие размышления убивают. Сажусь за рабочий стол – на ближайшие часы я другой человек: проверяю почту, отвечаю на письма, заношу в календарь встречи на неделю. Материалы дела Стэнтона оставляю напоследок. Этот сальный мужик занимается фотосессиями пикантного характера и производством порнофильмов. В одном из них он снял несовершеннолетнюю, и теперь ее родители требуют изъять фильм из продажи и возместить материальный ущерб. Провести утро субботы за просмотром порно – не то, чего мне хотелось бы, но я вынуждена изучить материалы. Видео длится тридцать пять минут. Уже на третьей ловлю себя на мысли, что думаю о чем угодно, но не о деле. Секс мне неинтересен – ни чужой, ни собственный. Бездумный трах. Оболочки без души. Раньше срабатывало. Но теперь мне противна даже мысль, что какой-то мужчина заполучит меня, коснется, поцелует… Невыносимо жить в мире, где этим мужчиной может быть кто угодно, кроме Сида Арго.

Я досматриваю видео на быстрой перемотке.

«Надеюсь, сторона обвинения прищучит его», – говорит моя совесть.

«Я должна выиграть это дело!» – парирует разум.

Встреча со Стэнтоном назначена на одиннадцать в офисе «Ричардс & Спенсер». В оставшееся время я могла бы написать письмо Джейн, как раньше делала по выходным, но не знаю, читает ли она их, а главное – получает ли, ответов давно не приходило. Достаю из-под кровати старую коробку, где храню все реликвии: красный блокнот Сида Арго и его записки, дневник матери и письма, которые когда-либо получала из Корка. Некоторые из них от Джейн, но большинство от Питера Арго – самая прочная ниточка с Корком.

Сегодня на уроке мистера Прикли мы должны были обсуждать «Повелителя мух», но никто не прочитал, и он разозлился, говорил, что этак из нас ничего путного не выйдет. Провел беседу о важности чтения и… рифексии. Заставил написать сочинение на свободную тему. Терпеть не могу эти свободные темы. У меня много мыслей, но, когда кто-то просит их написать, в голове пустота.

За книжку Прикли влетело. Он весь день ходил как в воду опущенный, а через пару дней все «Повелители мух» исчезли из библиотеки. Странно, правда? Как бы с Прикли не произошло то же, что с Саймоном. Помнишь, что сделали с ним в книге?

Сегодня отец убрал баскетбольное кольцо с заднего двора. Взял мяч и унес куда-то. Бродит по дому черной тучей. Не знаю, что на него нашло. Я ничего не сказал ему. Слишком он был грозный. Он не в себе. Боготворит Доктора, потому что тот дает ему работу, а это все, что ему нужно, – работать. Мы для него совсем чужие.

В последнее время Прикли выглядит как пес миссис Пибоди перед смертью. Глаза несчастные и усталые. Тритон умер месяц назад, а я никак не могу забыть о нем. Поводок висит у двери. Каждый вечер хватаю его, иду к дому Пибоди и только потом вспоминаю… Я закопал Тритона в лесу и сделал крест из старых досок. Преподобный сказал, что я поступил правильно, хоть в чем-то я с ним согласен, но он мне не нравится, слишком уж важный и строит из себя святошу (постоянно носит эту свою рубашку с воротничком) – смотреть тошно. Отец ворчал, что я зря трачу дерево. А как иначе? Не оставлять же его на съедение мухам. К тому же чего-чего, а дерева в Корке с избытком.

Смерть Тритона расстроила Молли. Она теперь не выпускает Августа из рук. Любит животных. Кажется, больше, чем людей. Я ее понимаю.

После смерти Тритона мне часто снится сон. Я в темном и тихом лесу. Иду, раздвигая ветки перед собой, выхожу на поляну, где в землю воткнута палка, а на нее насажена голова Прикли. И у него струйка крови течет изо рта. Как думаешь, к чему это?

Мне не хочется делать ему крест.

Отец позволил вынести из дома все книги. Особенно сильно пострадала комната Сида – теперь она совсем опустела. Я хотел прочитать «Коллекционера». Ты знала, что это его любимая книга? Я спросил у Прикли, и он дал мне свой экземпляр, но велел никому не говорить. Будто я имею привычку болтать. И почему Сид любил эту книгу? Она жуткая. Но я понимаю Калибана. Иногда ты любишь кого-то так сильно, что больно сдерживаться.

Не беспокойся о Молли. Я забочусь о ней. Не считая Ленни, она мой лучший друг. Конечно, она девчонка, и порой я не понимаю ее. Почему, например, она обижается, когда я говорю, что она не может пойти со мной и Ленни на озеро? Иногда она для меня полная загадка. Ты тоже. Но ты же мой друг. Мы друзья? Флоренс, я очень хочу, чтобы мы были друзьями. Думаю, если бы ты была рядом, ты бы точно стала моим лучшим другом.

Пит не знает, но эти письма много для меня значат. Он не представляет, сколько раз я их перечитывала, поэтому знаю, что его любимый цвет – зеленый, праздник – Рождество, а книга – «Робинзон Крузо».

Однажды письма перестали приходить: резко и беспричинно, словно кто-то перекрыл воду в кране. Долгое время я писала ему с просьбой объяснить, что пошло не так и почему он больше не отвечает. Допытывалась у Джейн, все ли в порядке у Арго. Она говорила, что да, и у меня не было причин ей не верить – я оставила попытки. С тех пор прошло два года, и я больше не знаю, что переживает и чувствует Питер Арго. Когда он прекратил общение, ему было пятнадцать. Возможно, он перестал во мне нуждаться, но я – нет, поэтому мой номер, тот самый, который я написала ему на визитке, все еще действителен. Я жду звонка, пусть и не надеюсь, что он в самом деле позвонит.

Я твой друг, Питер. Я жду. И буду ждать, сколько потребуется.

3

– Среди многочисленных талантов Стэнтона нет способности располагать к себе людей, но давай без речей о недобросовестности продюсеров в порнобизнесе, – просит Филл, встречая меня в коридоре офиса. Мы идем в зал для переговоров.

– И не думала.

– Посмотрела материалы?

– Да, особенно то получасовое видео.

– И как?

– Таланта к режиссуре у него тоже нет.

Филл подавляет улыбку и открывает передо мной стеклянную дверь. Стеклянные офисы для встреч с клиентами не самое удачное изобретение человечества, но, если приходится иметь дело с такими, как Стэнтон, это лучшее решение. Он опаздывает на встречу – мы вынуждены ждать – появляется на пятнадцать минут позже, заходит в зал как голливудская звезда, ожидая фанфар, красной дорожки и аплодисментов. Многие из тех, кто способен позволить себе услуги таких адвокатов, как Филл, ведут себя как последние мудаки. Но я выработала привычку, поэтому даже не приходится ломать себе хребет, чтобы пожать ему руку. Он плюхается в кресло, соединяя руки в замок на животе. На лице играет легкая улыбка – он знает, что ему все сойдет с рук, и наша работа – подкреплять его уверенность, мы должны оставаться убедительными и бесстрастными, как бы сильно ни хотелось принять душ после рукопожатия.

Филл открывает папку с материалами и пробегает глазами по строчкам.

– Ты знал, что ей нет восемнадцати?

– Нет, она сказала, что ей двадцать. К тому же подписала контракт, я и не предполагал, что могут возникнуть сложности.

Девушка солгала, но это не имеет значения: Стэнтон настолько мерзкий тип, что присяжные и прокурор ухватятся за любую лазейку, чтобы его прижать.

– Почему фильм снимали в Лос-Анджелесе?

– Я все свои фильмы снимаю в Лос-Анджелесе. Мне нравятся виды, – он подмигивает мне. Масляный взгляд, плотоядная ухмылка. Очередная шлюшка с дипломом, думает он. Один из тех, для кого трах – смысл жизни.

– Девушка на стороне родителей? – спрашиваю я. Профессиональная глухота. Скоро я потону в безразличии.

– Сначала она не хотела подавать иск, ее все устраивало, но потом родители и адвокат наплели ей, что это может сыграть с ней злую шутку.

– Значит, договориться не выйдет, – продолжает Филл, откидываясь на спинку кресла.

– Они настроены серьезно и думают, что имеют на это право. Но злодей не я – это она солгала мне. Я законопослушный гражданин и хочу, чтобы вы выиграли это дело, – он стучит пальцем по столу. – Более того, хочу, чтобы они заплатили за моральный ущерб: за обман и за трату моего времени.

– Джек, ты же понимаешь, что происходит? Ты принудил к сексуальному контакту, который снял на камеру, несовершеннолетнюю. Это очень серьезно.

– Говорю же, Филл, я не знал.

– Почему бы вам просто не удалить это видео? – спрашиваю я.

– И не подумаю. Я пострадавшее лицо и не намерен терять деньги. Повторю еще раз: хочу, чтобы они заплатили. Выиграйте это дело, Филл. Я слышал, для тебя нет ничего невозможного.

– Значит, примирение не вариант?

– Только если будет включать извинения и моральную компенсацию.

– Хорошо, свяжемся с родителями и оповестим о наших условиях. Но дело нечистое. Ты должен быть готов к проигрышу.

– Я никогда не проигрываю.

Филл провожает Стэнтона, возвращается в кабинет и садится в кресло – снимает маску профессионала и глубоко задумывается.

– Прости. Он… такой.

Бедный Филл. Скабрезностью меня не пронять, а вот заботой – да. Не нужно быть со мной джентльменом. Пожалуйста.

– Нам нужна лазейка, – выдает он уже адвокатским тоном.

– Может, ну его? Никто не осудит, если мы проиграем это дело.

– Мисс Вёрстайл…

– Что, мистер Ричардс?

Он вздыхает, кидая ручку на стол.

– Ты сам сказал: он принудил к сексу несовершеннолетнюю и снял это на камеру. Что, если бы она была твоей дочерью или сестрой?

Он сжимает переносицу, на время прикрывая глаза.

– Мораль здесь ни при чем, Флоренс. Это наша работа. Она такая же, как и все другие, ты сама знаешь. – Но она не такая же, и мы оба понимаем это.

Я покидаю кабинет, сбегаю в уборную, чтобы ополоснуть лицо – из зеркала смотрит бледное подобие меня прежней. Сделка с совестью. Уже несколько лет я верна своим демонам. Я верна им слишком долго, чтобы переживать, но переживаю. Что, если бы на месте этой девушки оказалась Молли? Сердце обливается кровью, когда я думаю о ней. Я прикусываю щеку. То, что я хочу, и то, что мне надо, не одно и то же, но я должна сделать то, что надо, чтобы получить то, что хочу. Порой мир слишком сложен. Жаль, я не залила флягу и не взяла с собой…

Я возвращаюсь в кабинет и усаживаюсь в кресло по правую сторону от Филла, с головой погруженного в материалы дела. Лазейки есть всегда. Вопрос только в том, получится ли их найти. Я подвигаю к себе ноутбук и включаю видео, убавляя звук, – на этот раз смотрю его без перемотки – кровать королевского размера, шелковое постельное белье (как-то я уснула на таком в отеле – одна из глупых встреч по пьяни – и проснулась на полу), спинка, обитая бархатом, прикроватные столики с изогнутыми ножками, часы в резном обрамлении на стене: одиннадцать ноль пять вечера.

Я хватаю папку и пролистываю до биографии девушки.

– Что-то нашла? – интересуется Филл.

Я буду ненавидеть себя за это до конца жизни.

– Контракт был подписан перед съемками, верно?

– Да.

– Они начали снимать двадцать четвертого апреля в одиннадцать вечера. Время видно на часах, которые попали в кадр.

Морщины на напряженном лице Филла разглаживаются.

– Я знаю, как выиграть, – говорю я, закрывая ноутбук.

– И? – он откидывается на спинку кресла, держа ручку у губ, глаза блестят в предвкушении.

– И я расскажу тебе. Но у меня есть условие.

– Какое?

– Я не стану представлять Стэнтона в суде.

Он обдумывает предложение и кивает. Я протягиваю ему папку, ткнув в строчку, где указана дата рождения.

– Это было в Лос-Анджелесе, а девушка родилась в Нью-Йорке. К тому времени здесь уже наступило двадцать пятое апреля. Значит, формально она имела право подписать контракт без разрешения родителей, а так как Стэнтон не нарушал условия, контракт действителен.

Он еще раз изучает дело.

– Да, Флоренс, это может сработать. Сильный адвокат это пропихнет.

– Я тоже так думаю.

– И у нас такой есть. – От взгляда, которым он меня награждает, становится неуютно. Неприкрытое восхищение.

– Я готова копаться в бумажках, пересматривать это чертово видео хоть сотню раз, но не выступать в суде.

– Но тебе удастся выиграть.

– Я могу защищать кого угодно, но не тех, кто связан с преступлениями против несовершеннолетних. У меня есть сестра.

– Знаю.

– И таково было мое условие. Ты согласился.

– Знаю. Но все же подумай, пока не поздно, ладно?

Филл не сдастся. Пройдет пара дней, сумма в чеке вырастет, и я соглашусь. Мы оба знаем это. И от этого мне так плохо, что я начинаю задыхаться. Мозг закипает. В спешке – запинки, ложь, оправдания, неловкая улыбка – прощаюсь с ним и выбегаю из офиса, мчусь вдоль вывесок кафе и магазинов, смешиваюсь с толпой в глупой надежде скрыться в ней.

Измени этот пакостный, грязный, несправедливый мир к лучшему. Тебе это под силу. Мы оба знаем, что под силу.

Дома я сбрасываю туфли и достаю из холодильника бутылку виски, вливаю в себя едва ли не треть и падаю на диван, невидящим взглядом смотря в пространство. Что я делаю? Кто я? Что я? Алкоголь притупляет круговерть чувств, смазывает их, как свет кадр на пленке, и я, растянувшись среди декоративных подушек, проваливаюсь в дрему – меня едва не засасывает в складки, но вибрация телефона, спрятанного в ящике стола, выводит из забытья. Вскакиваю как ужаленная и цепенею. Телефон – я заряжаю его каждые три дня, все еще жду чего-то – продолжает вибрировать, бьется, словно сердце человека, который давно умер. Рывком открываю ящик, на экране высвечивается незнакомый номер, отчего по спине пробегает холодок. Принимаю звонок и прижимаю телефон к уху, до боли закусывая подушечку большого пальца. Сердце бьется в горле, кровь стучит в ушах. Это ненормально. Ненормально надеяться на что-то так долго.

– Флоренс Вёрстайл? – спрашивает мужской голос.

Мне часто звонят незнакомцы – я адвокат, но не на этот номер. Натяжение немного ослабевает, хотя и не отпускает до конца.

– С кем я говорю?

– Меня зовут Кеннел О’Донахью, я священник церкви Святого Евстафия.

Струны внутри натягиваются до предела и обрываются. Я слышала о нем, точнее, читала в письмах Питера и Джейн, но ничего толком не знаю – пыталась найти информацию и о Докторе, и о новом преподобном в интернете, но каждый раз натыкалась на целое ничего, словно Бог, судьба или иные высшие силы намеренно делали все, чтобы скрыть их секреты. Взяв себя в руки, беззвучно выдыхаю.

– Вы слишком молоды, чтобы так гробить свою жизнь. – Судебные процессы научили превращать голос в сталь, в то время как внутри все плавится от ужаса.

– Меня отправили в приход Корка после смерти преподобного Патрика. Насколько мне известно, вы хорошо знали Патрика.

– Что вам нужно?

Он на миг затихает. Я сглатываю.

– Флоренс, я вам не враг, – говорит он ровным, спокойным тоном.

Но что странно: мое имя звучит из его уст так, будто он произносит его не впервые – ему известно больше, чем мне, – фигуры не на моей стороне. За столько лет я научилась притворяться: подавлять страх, ненависть и презрение к мошенникам, насильникам и даже убийцам, но, когда речь заходит о Корке, ничего не помогает, с меня сдирают кожу – я маленькая и беззащитная, но я должна держать оборону.

– Я не спешила бы с выводами, мистер О’Донахью. У вас есть доступ к телефону, чем не может похвастаться никто из горожан. Вы не последний человек в городе.

– Я не в Корке. Звоню из телефона-автомата.

Я молчу, позволяя ему продолжить.

– Звоню по просьбе вашей тети. Миссис Вёрстайл серьезно больна, она прикована к постели. Боюсь, осталось совсем недолго.

– Почему вы не позвонили раньше?

– Я лишь выполняю ее просьбу, мисс Вёрстайл. Джейн хочет вас видеть. Но положение плачевное.

Я крепко зажмуриваюсь и ударяю себя по лбу. Черт! Черт! Черт! Не стоило доверять человеку, который так сильно любит меня. Этим она губит себя. Губит Молли.

– Поспешите, Флоренс, если хотите застать ее последний вздох.

Он кладет трубку одним резким, отточенным движением, мол, мне плевать, приедешь ли ты, свою миссию я выполнил. Я выныриваю из-под воды, снова слышу звуки квартиры и города. Мне нужно больше информации! Нужно ли?..

Кидаю телефон на стол. Волна страха, вины, гнева и обиды вырывается наружу, и я с криком сметаю ноутбук и бумаги на пол. Кружу по комнате, как загнанный зверь, запуская руки в волосы и кусая губы – они сухие, и я чувствую металлический привкус. Ты же не глупа, Вёрстайл, так почему не сложила два плюс два раньше?

Меня бросает из стороны в сторону, точно моряка на корабле в шторм, мысли бегут наперегонки, и я лечу вниз, не в силах остановить падение. Я знала, что рано или поздно придется вернуться, но не ожидала, что это случится сегодня. Сейчас. В мареве замешательства и испуга бешено бью по клавиатуре, снова пытаюсь найти информацию о преподобном в интернете – и снова пустота. Ноль без палочки. И почему священники не ведут странички в соцсетях? Как и прежде, я нахожу только новости о стрельбе («Старшеклассник устроил резню в школе», «Очередная школьная бойня: более десятка пострадавших», «Беспощадная расправа в старшей школе»), словно после смерти Патрика Корк перестал существовать.

Да, я знала, что так будет, и все эти годы лишь ждала – ждала знака, и он снизошел до меня в виде нового преподобного. В ознобе я сворачиваюсь калачиком на диване, чтобы стать меньше, исчезнуть, испариться. Тело бьет крупной дрожью, во рту пересыхает, грудь сдавливает, но сердце продолжает бешено колотиться, грозясь разорвать грудную клетку. Упираюсь подбородком в колени, закрываю глаза в наивной попытке спрятаться от мира под краснотой век.

За три года адвокатской практики я повидала многое: жестоких преступников, предвзятых прокуроров и несправедливых судей; обшарпанные стены тюремных комнат для встреч и камеры, пропахшие потом и мочой. Но это ничто по сравнению с Корком. Будь я умнее, покончила бы с собой. Если бы не Молли, я давно покончила бы с собой…

Когда паническая атака отпускает, я хватаю с пола бутылку виски, отпиваю, а после набираю Филла.

Я возвращаюсь в место из собственных кошмаров спустя шесть лет.

Я возвращаюсь в Корк.

4

Корк встречает меня промозглым ветром и противной моросью – у него нет иных способов сказать, что мне здесь не рады. Я выучила его язык, но всегда иду наперекор. Когда-нибудь это погубит меня.

Ранее пустующие поля, тянущиеся на мили вдаль, теперь засеяны пшеницей. Яркими пятнами по полям разбросаны маленькие сарайчики – я почти ощущаю запах дерева, из которого они построены, и сена, которое в них хранится. Их не было раньше. Глушу мотор и выхожу из машины. Тишь и простор. Обвожу глазами море пшеницы, волнами уходящее до самого горизонта, – в городе, среди серости бетона и стекла, такого не увидишь, – я словно приземлилась на другой планете. Вдалеке мычат коровы. Свежесть дождя навечно смешалась с дурманящим запахом навоза.

Центр города, если в отношении Корка можно так сказать, окончательно превратился в призрак, тень себя прежнего, и напоминает финальные кадры фантастического фильма, где все население в одночасье подкосил опасный вирус. Руки невольно сжимаются на руле – я замедляю скорость. Кто знает, какие монстры могут выскочить из-за угла.

Окна магазинов и единственного кафе под названием «Пирожки» плотно заколочены, но здания не заброшены. Заглядываю внутрь сквозь щели в досках – судя по всему, эти помещения используют для хранения хозяйственного инвентаря и старой мебели. Вывески и другие знаки, свидетельствовавшие о наличии былой жизни, бесследно исчезли. Где-то вдали ветер раскачивает железные ставни – скрежет постепенно утихает, но, когда ветер усиливается, звук приближается, чтобы поглотить меня.

Дома, ранее отгороженные друг от друга заборами, словно стали ближе, вместе скрываются за густой кроной деревьев. Ветер колышет бельевые веревки и треплет заботливо подстриженные кусты. Жалобно скрипит флюгер. Дома потускнели, будто на них наложили неудачные фильтры, фасады покрылись заметными трещинами. Опоры линий электропередачи остались как напоминание о прошлом – проводов на них нет – город обесточен. Раньше в вывеске «У Барри» не горело «у», теперь вывески нет вовсе. Интересно, что с ним случилось? Надеюсь, он жив…

Глушу мотор у дома с фиолетовой крышей. Все еще помню, как приехала сюда – семнадцатилетняя Фло Вёрстайл, – хотелось бы забыть. Прикрываю голову ветровкой – дождь усилился, забегаю на крыльцо.

Когда дверь открывается, на меня смотрят огромные круглые глазища. Они повзрослели, и то, что читается в них, пробирает до костей. Язык становится сухим и тяжелым, в горло словно запихали вату.

– Молли…

Она сводит брови к переносице и поджимает губы, а после уносится наверх, не сказав ни слова, – раздается смачный хлопок дверью, как пощечина. Безухий Август одаривает своим фирменным взглядом в стиле «явилась не запылилась» и поднимается вслед за Молли. Он ни капли не изменился: все тот же пушистый хвост и глаза разного цвета: правый – карий, левый – голубой. Ненавижу этого кота! Ветер проникает в дом, открывая дверь нараспашку, а я не в силах пошевелиться: опустошенная, униженная, брошенная. Едва ли я способна представить, что чувствует в этот миг она. Меня затягивает в болото, в темноте дома ширятся и разрастаются силуэты, приближаются, чтобы утянуть меня. Сонный паралич наяву.

Из кухни выходит Роберт. Его лицо, подсвеченное тусклым светом свечи, осунулось и побледнело, изрезано временем и тяжким трудом, голубые глаза совсем потеряли цвет. Отец и раньше не отличался эмоциональностью, но таким я вижу его впервые: выпотрошенное пугало. Его вид окончательно обезоруживает меня.

– Замерзла?

Он подталкивает меня в дом и закрывает двери.

– Последние дни в Корке не задались, льет как из ведра. Никто не может толком работать… – начинает он как ни в чем не бывало, будто я выбегала за покупками на часок.

– Как она?

Он резко умолкает, теряется, словно не понимает, о ком речь.

– Джейн.

– Она наверху. Хочешь чаю?

Я влетаю на второй этаж, пренебрегая всеми проявлениями гостеприимства, на ходу снимаю ветровку и кидаю ее на пол у двери. В спальне в нос бьет запах каких-то трав, воздух спертый и удушливый, на прикроватном столике покоится лишь стакан и глубокая чаша с водой – ни армии флакончиков, ни таблеток – ничего из того, что ей в самом деле нужно. Джейн, тоненькая и обессилевшая, лежит под покрывалами почти серая, как застиранная простыня. Я опускаюсь на колени у кровати и беру ее исхудавшую руку в свою. Ее глаза закрыты, но она не спит. Время от времени веки дергаются, изо рта вырываются приглушенные стоны и слова, которые я не в силах разобрать.

– Почему ты не сказала? Почему не сказала мне? – шепчу я, прижимая ее ладонь к губам.

– Я хотела для тебя хорошей жизни…

Поднимаю взгляд, уставившись на бесцветное лицо и сухие потрескавшиеся губы.

– Рак?

– Да.

– Я могла вылечить тебя. Если бы ты сказала, если бы только позволила позаботиться о тебе.

– Вылечить? У нас нет денег…

– Я отдала бы все, что у меня есть.

– Тебе это нужнее, чтобы сбежать… из этого места.

Она надолго затихает, в груди у нее все хрипит при малейшем вдохе – жерло вулкана. Я подаю ей стакан с водой, но она отмахивается и заходится в затяжном кашле.

– У тебя есть деньги? Есть где жить?

– Да, не беспокойся ни о чем.

– Это хорошо. – Она пытается сжать мою руку, но получаются легкие поглаживания. – Забери ее как можно скорее. Заберешь?

– Да.

– Что бы ни случилось, забери ее. Прошу, забери. – Притаившаяся в уголке глаза слеза сбегает по виску и исчезает в поседевших волосах. Я помню ее иной, помню темные волосы и выделяющиеся на их фоне умные серые глаза с зелеными крапинками. Помню ее шестилетней давности. Это больно.

Утерев мокрую дорожку, целую ее в лоб.

– Это моя последняя просьба.

– Джейн, я обещала. Я обещаю.

Сжимаю ее руку, чтобы придать сил, и впиваюсь ладонью в кольцо на руке. То самое кольцо с зеленым демантоидом, которое я пыталась забыть. Она нашла его. Носит его.

– Зачем? – спрашиваю я, проводя по гладкому камню.

– Оно принадлежало ей.

– Знаю, потому и спрашиваю.

– Я думала, оно потерялось… – Как и мама.

– Оно было у меня. Она оставила его, перед тем как уйти.

– Возьми его. Возьми, оно мне больше не нужно.

Я не хочу его видеть, не хочу о нем знать, но и спорить с умирающей – тоже. Снимаю кольцо с исхудавшего пальца и надеваю на свой. Цвет камня напоминает цвет глаз Патрика в яркий солнечный день – у меня такой же. Думала ли мать об этом, когда оставляла его?

Джейн пытается что-то прохрипеть, жмурится, из глаз катятся слезы.

– Мне так страшно, Флоренс. Так страшно. Я не хочу умирать… я хочу видеть, как растет моя дочь…

Внутри все переворачивается от этой искренней, но безнадежной мольбы, и я часто моргаю, выпиваю воды, чтобы не разреветься у ее постели.

Роберт заходит в комнату и ставит поднос с двумя чашками на прикроватный столик.

– Вколи ей что-нибудь! Разве не видишь, как она мучается?

– У нас ничего нет.

– Почему? У тебя в доме человек, умирающий от рака, должны же быть… Черт! – Я всегда знала, что он не любит ее и на сотую долю того, как любил мою мать, не любит так, как она заслуживает.

– Я напою ее чаем, после чая ей полегчает. – Он приподнимает ее, взбивает подушку, садится рядом на кровать и поит с ложки чаем. Это выглядит так бессмысленно, так глупо, словно он пытается вычерпать воду из лодки, которая уже опустилась на дно.

Я хватаю свечу и начинаю метаться по комнате в попытке найти лекарства: заглядываю в шкаф, во все ящики – их содержимое гремит и шуршит; переворачиваю вверх дном все полки в ванной. Это не поможет, но застой губителен – я умру, если буду стоять на месте.

– Что ты делаешь? – спрашивает Роберт, когда я возвращаюсь в спальню.

– Ищу то, что ей поможет.

– В доме нет лекарств. Это запрещено. И машина… Спрячь ее, ключи от гаража…

– Что? Что значит «запрещено»?

– Только Бог решает, когда и кому умирать.

Я едва сдерживаюсь, чтобы не замахнуться на него, не запустить в него свечу, но из груди Джейн вырывается стон, и мы на время забываем о споре.

– Ты обращался к Доктору? У него же наверняка должно что-то быть.

Роберт слабо качает головой.

– Что? – взрываюсь я. – Не обращался или ничего нет?

– У него ничего нет, кроме бинтов и трав. Он дал мне немного для чая…

– Что это за врач такой?

От бессилия я поправляю подушку и одеяло, тщетно пытаюсь обеспечить Джейн комфорт, который ей никогда не будет доступен. Мысли с бешеной скоростью крутятся в голове: что, если вернуться в город и добыть лекарства? Я могу позвонить кому-нибудь. Но кому? Тут помогут только сильнодействующие наркотические анальгетики вроде морфина, но никто не даст их без рецепта. Я растекаюсь лужицей у кровати, продолжая хвататься за тонкие, как веточки, руки Джейн.

– Почему ты не сказал мне?

– Она запретила.

– С каких пор ты делаешь то, о чем тебя просят?

Лицо Роберта странно искажается – он не думал об этом прежде, давно не думал о жизни вне Корка. Или ему помогли не думать?

– У нас нет телефонов, а письма не доходят до адресатов из внешнего мира. Такова воля Господа. Внешний мир опасен. Так говорит Доктор.

– Да что с тобой? Ты жил во внешнем мире бо́льшую часть жизни и был всем доволен.

– Не был. – Глаза Роберта стекленеют, мутнеют пуще прежнего, лицо – гипсовая маска, неживое, искусственное, точно я веду беседу с ростовой куклой.

– За последние годы я стал ближе к Богу. Я чувствую его, и мне легче. Я отдаю свою судьбу и ее судьбу в его руки.

– В чьи руки? Бога или Доктора?

Роберт не отвечает – я и не жду ответа, хватаю полотенце и смачиваю его в чаше с водой, протирая вспотевшее лицо Джейн.

– Когда случился рецидив? – спрашиваю я деловым тоном.

– Четыре месяца назад. Она упала в обморок на службе. Начала кашлять кровью… Мы обратились к Доктору, но он сказал, что на все воля Господня. Мы молились за нее в церкви всем приходом, но такова его воля…

– Его воля может поцеловать меня в задницу. И ваш Господь, и Доктор тоже! – Я вскакиваю, кидая в него полотенце. – Ты не представляешь, как я сейчас тебя ненавижу.

Роберт до безобразия спокоен, давно смирился с необратимостью судьбы. К черту судьбу! К черту их всех!

Он берет полотенце и как ни в чем не бывало проводит по лбу Джейн.

– Вчера приходил отец Кеннел, молился за упокой ее души. Джейн всегда так радуется ему…

– Преподобный? И часто он приходит?

– Да. И Доктор тоже. Их присутствие облегчает ее боль.

Я обессиленно падаю в кресло у окна, все еще прокручивая в голове тревожные мысли, но все это похоже на колыбель Ньютона: бесполезный двигатель – я не знаю, что делать, впервые за столько лет я не знаю.

– Как Молли с этим справляется?

– Мэри… она держится. Молитвы придают ей сил.

Он протирает побледневшие конечности Джейн, касается ее, но смотрит сквозь нее, сквозь меня. Он не здесь – я даже не могу на него злиться. Понятия не имею, кто этот человек и что сотворил с ним город.

– У нее это с детства: благоговение перед Всевышним, – припоминает он.

– Я увезу ее.

Он не отвечает, продолжая монотонные неспешные движения.

– Слышишь? – я подаюсь вперед. – Роберт, я увезу ее в Нью-Йорк. Соберу вещи, посажу в машину, и мы сегодня же покинем город и никогда не вернемся.

Он долго молчит, так долго, что кажется, он уже не ответит.

– Ты заберешь ее от умирающей матери? – На переносице залегает глубокая морщина.

– Джейн хочет этого.

– В ней говорит болезнь.

– Она попросила меня об этом еще очень давно.

– Но тогда не было общины, а теперь есть, и Мэри – ее часть, она любит ее.

Я поднимаюсь на ноги.

– К черту вашу общину, Роберт. И тебя к черту.

5

Пыл, злость и уверенность улетучиваются и обращаются в прах, когда я стою у двери Молли, не в силах постучать, прислушиваясь к тишине в комнате. Ни вздохнуть. Робость, оцепенение, страх – столько лет мы провели вдали друг от друга, столько лет она боролась в одиночку.

Я встречала десятки, если не сотни очень плохих и опасных людей, но они не пугали так, как взгляд сестры – безжалостный, холодный, чужой. Какая она теперь? Кто она теперь? Ей тринадцать – самый трудный возраст: не ребенок, но еще и не взрослая, и я понятия не имею, как с ней ладить. Я едва помню себя в этом возрасте – настолько травматичный период, что я невольно вытеснила его из памяти, сохранив лишь яркие обрывки. С тех пор как мама ушла от нас, я старалась не запоминать новые дни в страхе забыть старые. Я до сих пор помню, как она бродила призраком по кухне и проливала кофе на стол, как возвращалась с покупками, закрывая дверь ногой. Ее улыбку и морщинки вокруг глаз…

Стук раздается в тишине, словно удар топора. Никто не открывает, и я не вхожу, жду – не хочу врываться в ее пространство, я уже ворвалась в ее дом. Наверное, он никогда не был моим. Раньше я не стучала, прежде чем войти в комнату Молли, и ее не приучила. У нас не было секретов. Она вбегала в комнату с рисунками, которые рисовала для меня, и спрашивала, можно ли войти, а я отвечала, что она уже вошла. Эти воспоминания греют душу, держат меня на плаву даже спустя столько лет.

Дверь так и не отворяется. Я стучу еще раз, настойчивее, и, не дожидаясь ответа, все же вхожу. Молли стоит на коленях, облокотившись на кровать, и беспрестанно молится распятию, висящему над изголовьем, – раньше его не было, теперь все бесцветное, выхолощенное, лишенное индивидуальности – ни рисунков, ни покрывала с Эльзой и Анной, ни карандашей, разбросанных по столу, ни ярких свитеров, подмигивающих рукавами из шкафа.

Она ощущает мое присутствие – ее плечи вздрагивают. Ей тоже страшно. Она знает, что такое потеря, и знает, что потеряет мать. Это может раздавить ее. Меня в свое время раздавило.

– Поговоришь со мной?

Вместо нее отвечает Август: злобно шипит и встает на дыбы – не похоже, что он рад меня видеть. Роль лучшего друга Молли теперь принадлежит ему, впрочем, как и кровать.

– Ты можешь рассказать мне все, что пожелаешь.

– Мне некогда. Мама умирает. Йенс говорит, что такова воля Господа, а отец Кеннел – что после смерти она не будет чувствовать боли, потому что попадает в лучший мир. Я молюсь, чтобы она попала в лучший мир.

– К сожалению, от нас это не зависит.

Она резко оборачивается, взгляд ее полон презрения и злобы.

– Зачем ты здесь?

– Приехала за тобой.

Я делаю шаг.

– Твоя мать хочет, чтобы ты уехала, чтобы мы уехали.

– Я не поеду.

– Мы будем вместе. Навсегда-навсегда.

– Нет.

– Мы должны ехать прямо сейчас.

– Ты оставляешь всех, но я не ты и не оставлю маму. Я нужна ей.

– Молли…

– Я уже слишком большая для этого имени.

– Ты никогда не будешь слишком большой для меня.

Еще шаг, но она вздрагивает, и я отступаю – не могу подорваться на этом минном поле. Все так зыбко – я провалюсь под землю, если совершу хоть одно неверное движение, меня разбросает кровавыми пятнами по стенам.

– Я уже не ребенок. И меня зовут Мэри. Ты знала бы это, если бы не бросила нас.

– Я никогда не бросала вас. Все, что я делала, было ради тебя.

– Ради меня? – Она вскакивает на ноги. – Ты бросила меня! Мне было всего семь, и ты меня бросила.

Внутри все обрывается от того, как она говорит это. Я прикусываю щеку, чтобы не закричать. Будь она взрослой, будь она чужой – я обратила бы все в свою пользу, разгромила аргументами, оставив поверженной, но я не могу причинить ей боль и использовать логику. Работа превратила меня в робота, в машину, настроенную на поиск выгодных, быстрых и точных решений, лишенных эмоций. Все мои инструменты бессильны, я словно пытаюсь зашить дырку ножом.

– Твои письма, звонки, подарки – жалкие подачки. Думаешь, этого было достаточно? Думаешь, для меня достаточно?

– Нет, недостаточно. Но только так я могла показать, что люблю тебя больше всего на свете.

– Где ты была все это время?

В голове столько ответов, но я не могу их произнести. Гарвард, деньги, связи – прочная стена, которую я выстраивала вокруг себя годами, рассыпается на тысячи частей, не в силах держать оборону перед вопросом маленькой беззащитной девочки.

– Где ты была, когда мне было плохо, когда маме стало плохо?

– Да, ты права, я уехала, но не ради себя. Чтобы жить в том мире, нам нужны деньги, и я делала все, чтобы ты ни в чем не нуждалась, вернувшись в него.

– Может, мне не нужен тот мир? И ты мне не нужна! Это мой дом – я останусь дома.

– Это место тебе не дом. Оно никому не дом. Дом там, где тебя любят.

– Здесь тебя все любили, но ты уехала. Оставила меня. Оставила нас, когда мы больше всего в тебе нуждались.

Я выдыхаю и сжимаю руки в кулаки, чтобы сдержать подступающие слезы.

– Знаю, ты злишься. Ты имеешь на это право. Но я делала все, чтобы спасти тебя. А теперь хочу, чтобы ты поехала со мной в Нью-Йорк – это огромный город, полный возможностей. Мы будем есть мороженое хоть каждый день, сколько пожелаешь, рисовать, ходить в парк, в кино и…

– Мне уже не шесть!

– Но нам будет все так же хорошо вместе.

– Доктор говорит, что внешний мир не такой, как этот, что он опасен, греховен. Там никто не верит в Бога – только в деньги.

– У Доктора тоже есть деньги, иначе у него не было бы такой власти.

– Эту власть ему дал Господь. Йенс не жаждал ее – Бог сам его выбрал. Он любит мир и людей. И Бога! В отличие от тебя.

– Я больше не оставлю тебя. Обещаю. – Делаю шаг. – Твоя мать тоже этого хочет, она просила меня об этом.

– Не прикрывайся ее желаниями. Ты не имеешь права.

Она отворачивается, встает на колени и складывает руки.

– Хочу помолиться.

– Я не договорила, Молли.

– Я – да.

– Я буду внизу. Спустись, когда будешь готова продолжить разговор.

В этот вечер из комнаты она так и не выходит.

6

Джейн перестает дышать на рассвете, через три дня после моего приезда – ей было сорок семь лет. Перед смертью она просила спасти душу Молли. Я должна исполнить ее волю и готова к этому любой ценой, но ее никто не назначает – Молли со мной не разговаривает. Она постоянно молится. Это хорошо – помогает не впасть в отчаяние, а может, плохо – ненормально, когда тринадцатилетний ребенок так стойко переносит смерть матери.

Моя машина спрятана от чужих глаз. Я такая же: спрятанная и похороненная под воспоминаниями, что оживляет в памяти дом с фиолетовой крышей. Ночь перед похоронами я провожу без сна, лежу, прислушиваясь к звукам старого дома. Скрип говорит со мной… Мне снова восемнадцать, и Сид Арго стучит в окно. Его рыжие волосы кажутся темными во мраке спальни, но веснушки – его лицо освещает лунный свет – я вижу. Гарвард, Нью-Йорк, Доктор, смерть Джейн – все это безумный сон, иллюзия, бред. Молли все еще любит меня, Джейн дышит здоровыми легкими. Сид дышит.

– Мне приснился кошмар. Такой ужасный кошмар… – шепчу я в объятиях Сида Арго.

– Это всего лишь сон, – отвечает он и целует в висок.

Его дыхание, его бьющееся сердце, его запах… Я ему верю. Хочу ему верить.

Не в силах больше крутиться с одного бока на другой, я выхожу на крыльцо. Светает. Небо затянуто дымкой, но дожди уже прекратились – днем будет тепло. Роберт возвращается домой с ведрами воды, они скрипят при малейшем движении.

– Тоже не спится? – спрашиваю я.

– Нам нужна вода, чтобы приготовить завтрак.

– Помочь?

– Я справлюсь, – на самом деле он говорит: «Я хочу побыть один». Не могу винить его в этом.

Прежде чем отправиться в церковь на панихиду, мы пытаемся позавтракать. Роберт произносит молитву:

– Благослови, Господи Боже, нас и эти дары, которые по благости Твоей вкушать будем, и даруй, чтобы все люди имели хлеб насущный. Просим Тебя через Христа, Господа нашего. Аминь.

Но овсянка давно остыла – никто не притрагивается к еде. Молли сидит, невидящим взглядом уставившись в пространство. Три последних дня она провела у тела матери. Вдруг раздается стук в двери, и Молли переводит вопрошающий взгляд на отца.

– Иди.

Она молча выходит из кухни, а я собираю нетронутые тарелки, чтобы заняться полезным делом. Воды в кране нет, а та, что в ведрах, холодная, и использовать ее нужно с умом – хоть в чем-то аналитика приходится кстати. Краем глаза вижу, как в проходе появляется черный костюм, и, повернув голову, встречаюсь взглядом… с Сидом. Сердце замирает. Срываюсь с обрыва. Тарелка выскальзывает из рук и с грохотом ударяется о раковину. Вода расплескивается. Сердце колотится в горле – я несусь прямиком в бездну.

Питер Арго не моргая смотрит на меня – тоже стремится вниз по спирали. Он сильно вытянулся и стал на голову выше меня, хотя каких-то пять лет назад не дотянулся бы и до верхней полки кухонного шкафа. Лицо сузилось, волосы посветлели – выгорели на солнце – и приобрели отчетливый рыжий оттенок, глаза все те же – понимающие и умные – глаза брата, и сейчас они изучают меня, словно видят впервые. Он вырос, и теперь сходство с Сидом такое разительное, такое болезненное и явное, что я едва не вскрикиваю, увидев его в проходе.

– Отец, к нам пришел Питер.

– Вижу.

– Можно нам вместе посидеть в гостиной?

– Можно, раз уж он пришел.

Они уходят, но стены продолжают нестись вокруг, я опираюсь на раковину в попытке унять сердцебиение. На миг перед глазами все плывет, и я теряю способность видеть и слышать – зловещий вакуум.

– Питер Арго, – доносятся до меня слова Роберта. Будто я могла его забыть.

Что, если Пит тоже возненавидел меня? Прошло два с половиной года с тех пор, как я получила его последнее письмо – в его возрасте это целая вечность. Я должна выйти, поговорить с ним, но не нахожу в себе сил, вместо этого протираю стол и перемываю всю посуду. Снова протираю стол. Руки коченеют от холодной воды. Перекладываю полотенца, вытираю руки, переставляю тарелки, укладываю ложки в ящик – занимаю себя чем угодно, лишь бы не слышать, не видеть, не думать.

На панихиду мы отправляемся вчетвером в напряженной тишине.

В церкви Святого Евстафия я, Молли и Роберт устраиваемся в первом ряду, как и положено родственникам. Пит со своим отцом – в третьем. Я ищу глазами миссис Арго – заботливую, добрую, любящую миссис Арго. Даже при мысли о ней по телу разливается тепло. Однако ее нет. У алтаря покоится скромный гроб из дерева, не покрытый ни краской, ни лаком. Патрика теперь тоже нет.

В тот день, когда я сидела здесь впервые, я чувствовала себя так же: чужой. В тот день, когда прощалась с Сидом Арго, я чувствовала себя так же: разбитой. Но раньше я умела выбираться из тела, как из ящика, заколоченного со всех сторон. Душа взмывала под сводчатый потолок и уносилась прочь. Сегодня мне это не удается. Может, потому что душа мертва?

Среди серых лиц я вижу знакомые. Ленни Брэдсона, судя по бескровному и серьезному лицу, одолевают тревожные мысли, когда он усаживается во втором ряду.

Лицо Тома Милитанта, как я и полагала, почти не изменилось: все те же мудрые глаза, которые смотрят на мир из-под чуть опущенных век. С ним и его теткой, миссис Тэрн, сидят девушка и мужчина, видимо, ее отец – одни и те же глаза. Она едва младше Тома, так молчалива и скромна, что ему неловко даже сидеть рядом с ней, – это очевидно по тому, как он старается смотреть на кого и что угодно, кроме нее. Когда наши глаза встречаются, он узнает меня и поджимает губы в кротко-дружественной улыбке. Я отвечаю ему тем же. Мы не друзья, но у нас есть общая тайна – мы навсегда ею связаны.

Появление Доктора вызывает заметное оживление в зале. Словно Моисей, раздвинувший воду, он ступает по проходу, и люди встают, приветствуя его.

Он протягивает руку Молли, и она целует ее, а после падает в его объятия. Мое сердце пронзает стрела, по телу пробегает дрожь. Я не могу вспомнить, когда последний раз кто-то дотрагивался до меня. Это должна быть я! Я должна успокаивать ее, прижимая к груди. Я должна целовать ее макушку. Я. Потому что не осталось никого, кто любил бы ее так же сильно, как я. Мне приходится приложить нечеловеческие усилия, чтобы не оттолкнуть Доктора от Молли.

Он ни капли не изменился, не постарел, даже будто бы стал моложе. Он по-отечески целует Молли в лоб и что-то шепчет ей на ухо. Во времена Патрика его бы разорвали на части за такое обращение с чужим ребенком, но теперь все иначе – они доверяют ему. Она доверяет ему так же, как когда-то мне.

– Такова судьба, дитя мое. Не принимать пути Господа – большой грех.

Он проводит рукой по ее щеке, утирая слезы, и позволяет вернуться на скамью, а после садится рядом с женщиной примерно его же возраста. Кто они друг другу? Слишком похожи и могут быть братом и сестрой, но недаром говорят, что в долгом браке супруги настолько сливаются, что становятся почти одним человеком.

Доктор всколыхнул прихожан – повсюду слышатся шепотки, однако, как только появление преподобного становится очевидным, гул и шорох тут же стихают. Все садятся на места. Воцаряется полный порядок. Преподобный мягко кивает Доктору – они заодно.

Какое-то время преподобный позволяет своему присутствию говорить гораздо громче слов. Я невольно сажусь прямо, вытягиваюсь, как струна. То ли от потрясения, то ли от удивления, то ли от замешательства – то ли от всего сразу – сердце быстро, гулко колотится в груди. Мне физически больно. Подозрение и неверие заставляют оглядеться в поисках настоящего преподобного, потому что тот, что стоит у алтаря, не похож ни на одного священника из тех, что я видела. Но его одеяние… Это точно он. Но как мужчина, оставивший все мирское и посвятивший себя Богу, может быть таким… чувственным?

Прежде чем начать, он скользит глазами по прихожанам и задерживается на мне долгим намеренным взглядом – внутри все скручивается, сжимается в тугой узел. Мне не нравится, когда так смотрят, точно щупают, но я не в силах ни моргнуть, ни вздохнуть полной грудью.

Он начинает с приветствия и молитвы. Голос, тот самый, что я слышала в трубке, глубокий и звучный, эхом проносится по залу, забираясь в каждый уголок церкви Святого Евстафия.

Его твердая уверенность, сила и стать обезоруживают до такой степени, что я замираю, и спустя минуту, две, пять все еще не способна пошевелиться. Прежде всего такое впечатление он производит из-за роста: в нем, наверное, не меньше шести с половиной футов[13]. Преподобному, как я и подумала после разговора, слегка за тридцать: выразительное лицо выглядит молодо, но глаза таят опыт, не свойственный человеку его возраста. В простом белом одеянии с фиолетовой лентой, перекинутой через шею, он более представительный и властный, нежели любой бизнесмен, которого я защищала в суде. Все в нем мягкое, подобное воде, – он может принимать любые формы, и одновременно суровое – стоическое спокойствие. Клянусь, он не вздрогнул бы, даже если бы крест за его спиной разнесло в щепки. Он божество. Он не похож ни на что, созданное человеком, это существо дьявольски порочной красоты, и я не удивилась бы, узнав, что сам Господь, которому он служит, побаивается его.

– Вечный покой даруй усопшим, Господи, и да сияет им свет вечный. Да покоятся в мире. Аминь. За умершего после продолжительной болезни…

Захоронение на кладбище церкви Святого Евстафия происходит все в тех же молитвах за упокой души. Я истекаю болью. Все зудит, как сломанная рука в непогоду. Пытаюсь прильнуть к Молли, взять за руку, обнять, чтобы поддержать ее и чтобы она поддержала меня, как было в те годы, которые она едва помнит. Но она не поддается, отстраняется, закрывается от меня, пытается вести себя как взрослая. Чужая. Отдаляется, как делала я, когда нас оставила мать, чтобы наказать ее, причинить боль, унизить – в ту пору я считала, что она это заслужила. Наверное, я тоже.

Я это заслужила.

Но я не моя мать, и даже отвращение Молли меня не остановит. Сида больше нет, Патрика – тоже. Ничего нет. Деньги, связи, амбиции и перспективы, которые подарил внешний мир, ничего не значат без Молли, потому что я добилась этого ради нее, а она теперь совсем чужая.

Молли всегда была моей целью и средством, надеждой и смыслом. Ее благополучие, здравый рассудок, счастье… Способна ли я, алкоголичка с непомерными карьерными амбициями и склонностью к самоповреждению, воспитать достойного человека? Думаю, моя любовь окупит недостатки с лихвой. Если только она позволит увезти ее отсюда, я стану лучшей сестрой на свете, отдам все, что у меня есть. Но как убедить ее, когда она так отдалилась и привязалась к людям, которые не пожелают ей того же, что и я? Которые не отдадут за нее жизнь, как сделала бы я. Моя жизнь. Она ничего не стоит. Никогда не стоила.

– Мне очень жаль, Роберт, – говорит Прикли, когда люди вереницей покидают кладбище. Тот не воспринимает слова всерьез, однако из уст Нила они звучат искренне, ведь он не понаслышке знает, что значит потерять женщину, которую любишь больше жизни. И пусть он говорит это лишь сейчас, он знает, что Роберт потерял ее много лет назад.

Прикли – удивительный человек. Я испытываю к нему невообразимый и не до конца понятый спектр чувств: уважаю его, боюсь, жалею и в то же время люблю. Он один из немногих, в чью голову я бы с охотой проникла – парк аттракционов, пребывание в котором может стоить мне жизни, но я бы рискнула. Когда мы встретились, я была ребенком, а он мужчиной в расцвете сил, и я до сих пор недостаточно взрослая, чтобы помочь ему вернуться к тому Прикли в вельветовой рубашке, который требовал собственных мыслей в сочинении по «Гамлету».

– Я не видела тебя в церкви, – говорю я, когда мы проходим в сером мареве в глубь кладбища.

– В последнее время я и без того бываю там слишком часто. Тебе понравилось прощальное слово?

– Преподобный был достаточно убедителен. – При его упоминании немеют руки и невольно подгибаются пальцы на ногах. Но какая разница, что ощущает мое тело, – я подавлю это разумом. – Он тебе не нравится, верно?

– Мне никто не нравится. – Лукавый взгляд под стеклами очков заставляет улыбнуться, но улыбка быстро сползает с лица.

– Неправда.

Он тяжело выдыхает и останавливается, проводя рукой по волосам, тронутым сединой.

– Почему ты здесь, черт возьми? Скажи, что из-за Джейн.

– А раньше ты не подсказывал ответы, – грустно усмехаюсь я. – Я здесь из-за сестры.

– Когда уедешь?

– А ты?

Он смотрит исподлобья. Мне не победить в этой схватке. Я виновата. Виновата в том, что не оправдала его ожиданий. И ожиданий Патрика.

– Я вернулась за Молли. Ты знал, что это неизбежно.

– Почему вы не уезжаете, Флоренс?

Я прикусываю внутреннюю сторону щеки.

– Когда вы уедете?

– Не знаю, Нил.

– Я серьезно. Ты приехала на машине?

– Да.

– Тогда садитесь в нее – и по газам. Пока не поздно.

– Молли не хочет уезжать.

– Не хочет уезжать, – копирует он мой тон.

– Как прикажешь это сделать, если она не смотрит на меня, не говорит, не замечает, будто меня не существует? Она любит это место так, как никогда не любила меня. Молится на распятие и святость Доктора, которого только и слушает. Он приказывает ей целовать руку, и она целует. Молиться – и она молится. Не плакать по матери – и она не плачет…

– И что, будешь потакать подростку, ничего не знающему о жизни?

– Здесь я чувствую себя так же – словно ничего не знаю о жизни.

– А я тебе расскажу! Мужчины работают в поле и на ферме, а женщины обслуживают тех, кто работает в поле и на ферме. По вторникам мы собираемся в пристройке за церковью, где наказываем неугодных и молимся за общину, а по воскресеньям – в церкви. Я учу детей. С первого класса по восьмой… – Он замолкает, позволяя осознать сказанное. – С первого по восьмой, Флоренс. Учу счету, чтению, письму и основам геометрии.

– Не понимаю…

– Знаешь, что такое однокомнатная школа? Все девочки с шести до четырнадцати сидят в классе Тэрн, мальчики – у меня. Чтобы не дай бог между ними вдруг не осталось столько места, чтобы не поместился и Святой Дух. Я пытаюсь научить детей тому, что пригодится в жизни фермера, тому, о чем я ни черта не знаю. История, литература и физика теперь лишь слова, и другие учителя сбежали, поняв это. – Он выдыхается и на миг замолкает. – После восьмого класса обучение заканчивается. Мальчики идут с отцами работать в поле, а девочки остаются с матерями дома. В Молли есть потенциал – такой же, как был в тебе, но здесь это не имеет значения. Полки в школьной библиотеке пустуют – художественная литература и невыгодные учебники под запретом, – а те, что заняты, переполнены религиозным бредом, который не расскажет подросткам о жизни вне общины. Голова Молли забита церковью, пением в хоре, работой в женском доме и будущим замужеством – тем, чтобы стать хорошей женой человеку, которого выберет ее отец. Этого ты для нее хочешь?

– Не хочу.

– Этого ты хочешь? – уже настойчивее спрашивает он.

– Нет.

– Тогда ты знаешь, что делать.

– Если увезу ее насильно, то потеряю.

– Если не увезешь, тоже потеряешь.

– Я не знаю, что делать, Нил.

– Черт возьми, Вёрстайл, ты закончила Гарвард – придумай что-нибудь.

Я прикусываю губу, пытаясь подавить слезы.

– Ты же хороша в поиске лазеек, так найди их.

– С чего посоветуешь начать?

– Ты и сама знаешь ответ на этот вопрос.

– Доктор. Что с ним?

– Не советую принимать пищу в его доме.

– Что он делает?

Он подходит ближе, поворачиваясь спиной к церкви.

– Не знаю, как объяснить…

– Вы учитель английского, мистер Прикли, найдите слова.

– Он приглашает в свой дом как радушный глава общины, кормит и поит, а потом… вы оказываетесь наедине, и, что бы он ни спросил, ты говоришь правду.

– Что-то вроде гипноза?

– Возможно.

– Но если не пить, то есть вероятность, что не сработает?

– Не знаю, Флоренс. Я не знаю.

– А если не пойти?

– Такого варианта нет.

– Думаешь, это реально? Вскрыть его схему.

– Даже если вскроешь, никто не поверит. За последние шесть лет он провел сотни, если не тысячи таких ужинов, промыв мозги до основания.

– Но тебе нет.

– У него давно на меня зуб, но это уже вошло в привычку – я как надоедливая муха: он не догоняет меня, но особо не пытается – не верит, что я представляю серьезную угрозу.

– Так почему он точит на тебя зуб?

– Я отказался от того, что он предлагал.

– От чего же?

– От того, чего я больше всего желал.

Он устремляет взгляд вдаль. Чего он желал… Единственное, чего он всегда желал, – вернуть жену к жизни.

– Но как?

– Те, кто получает желаемое, не распространяются. Время от времени они посещают его кабинет, где он дает им то, что нужно.

– Что – это?

– Не знаю.

– Как же ты отличаешь их от остальных?

– Загляни в глаза отчиму.

– Этот стеклянный взгляд?

– Отрешение от мира.

– И сколько вас таких – несогласных?

– Не скажу.

– Не веришь мне?

– Не верю Доктору. Если ты решишь остаться, он пригласит тебя на ужин. И кто знает, что ты ему выболтаешь.

– Так что мне делать?

– Не борись за Корк. Разрушь авторитет Доктора в глазах сестры и убирайтесь отсюда.

– Думаешь, она поверит?

– Сделай так, чтобы поверила. А пока не поверит, не высовывайся и не отсвечивай. Для твоего же блага.

– В Корке мне это никогда не удавалось.

– Придется приложить немалые усилия. Скорее всего, потребуются большие жертвы.

– Я умру за нее, если нужно.

– Не давай таких обещений, Флоренс, – Сид уже совершил эту ошибку. Он не знал, что Корк воспринимает подобные обещания всерьез.

7

Смерть Джейн не становится потрясением для Корка. Дожди заканчиваются, и горожане возвращаются к работе: мужчины – в поле, женщины – в женский дом. Теперь в Корке все подчинено строгому порядку: подъем с рассветом, скудные приемы пищи, тяжкий физический труд. У каждого свое место, которое определяет Доктор – староста, мудрец, наставник и божество, – его авторитет нерушим. Он был избран Господом, чтобы управлять общиной, и будет делать это до последнего вздоха.

В холщовой рубашке, покрытой давно не отстирывающимися пятнами, в брюках, вытянутых на коленках, – они велики ему, он сильно исхудал, – Роберт выглядит как фермер из прошлого, стеклянный взгляд выдает покорного раба. Он закатывает рукава, открывая неравномерный загар: до локтя руки совсем испеклись, а выше кожа еще светлая. Прежде у него не было таких рук: пальцы в мозолях и порезах, под ногтями уже неотмывающаяся грязь.

– Хорошо, когда в доме есть хозяйка, – говорит он, когда Молли ставит перед ним тарелку, – но еще лучше, когда их две. – Он отламывает хлеб и принимается за кашу.

Мы почти не говорим, я не пытаюсь объяснить ему, зачем приехала. Беседы с ним – игра в одни ворота, словно говоришь с Богом, а мне не нравится тратить силы напрасно. Каждое сказанное ему слово – как корабль, попавший в Бермудский треугольник: пропадает безвозвратно. Предпочитаю убеждать себя, что он болен, как те старики, о которых я когда-то заботилась в доме престарелых.

– Когда ты уезжаешь? – спрашивает Молли. Моя рука повисает над тарелкой.

– Я не намерена уезжать.

Она презрительно хмыкает и скрывает лицо за чашкой.

– Тебе позволили не ходить в женский дом? – интересуется Роберт у Молли.

– Да, какое-то время.

– Я оставил в спальне рубашку. Она разошлась по шву на правом плече.

– Хорошо, я зашью. Можно мне сходить в церковь?

Он сдвигает брови к переносице. Думает о чем-то своем.

– Сегодня хор. Я хочу пойти, – настаивает Молли.

– Иди, но не забудь про рубашку.

– Хор? – встреваю я.

– Отец Кеннел руководит хором. Иногда мы поем во время служб. Ты бы знала это, если бы… – Она резко замолкает, уставившись в тарелку.

– Я могу пойти с тобой?

– Это детский хор.

– Я не говорила, что буду петь.

Она кривится и поджимает губы, а потом выдает:

– Как хочешь. Мне все равно, – она дергает плечиком, но на долю секунды уголки губ приподнимаются, отчего внутри разливается тепло, – она там. Моя Молли все еще там, мне только нужно откопать ее, очистить от песка и пыли, от всего, что Доктор скормил ей в мое отсутствие.

Когда отец выходит из дома, Молли выбегает за ним, чтобы отдать шляпу, – он сам не свой, машина, заправленная топливом. Я убираю со стола – хоть в чем-то могу быть полезной, а Молли принимается за порванную рубашку отца. Я мельком наблюдаю за ней. Мне никогда не удается попасть в ушко иголки с первого раза, ее же движения умелые и спорые, как у заправской швеи.

– У тебя так здорово выходит.

– В Корке все это умеют. Хелен нас учит.

– Научишь меня?

Она поднимает глаза.

– У тебя не получится.

За шесть лет она выросла словно на четверть века, пропасть из обид, боли, страха, отчаяния и разочарования стала такой огромной, что нам уже не докричаться друг до друга, но я пытаюсь. И буду пытаться, пока жива.

– Если не соберешься за двадцать минут, я пойду в церковь без тебя, – вдруг говорит она, откладывая рубашку.

Я тут же вытираю руки, бегу наверх и натягиваю на себя самую скромную одежду. На самом деле я надеваю то, что у меня есть, – я не рассчитывала провести здесь столько дней. Оглядываю себя в зеркале, которое прикреплено к внутренней стороне дверцы шкафа. Будь моя воля, я бы не оставила и его.

– Так нельзя идти в церковь. – Молли появляется за моим правым плечом, наши взгляды встречаются в отражении.

Я рассматриваю себя снова, на этот раз намного придирчивее: никакой укладки, никакого макияжа, раньше я тратила сотни долларов, чтобы поддерживать образ успешного адвоката. Впервые за несколько лет я надела свободные темные джинсы, скромные туфли с незаметным квадратным каблуком и кремовую блузку – оставила незастегнутой лишь верхнюю пуговицу. В последний раз я выглядела так… да никогда. Даже самые серьезные судебные процессы и строгие судьи не вынуждали так скрывать тело.

– Думаешь, преподобный не в курсе, что я женщина?

Шутка остается без внимания.

– Сними это, – она устремляет взгляд на нить жемчуга, которая едва видна в разрезе блузки.

Я делаю так, как она велит.

– Застегни пуговицу и собери волосы.

Я беспрекословно выполняю приказы, стирая последние штрихи внешнего мира.

– У тебя нет юбки?

Я качаю головой. Она еще раз обводит взглядом отражение и в итоге кивает.

– Ладно, так лучше, – говорит она в непривычно высокомерном тоне.

Я – гадкий утенок, она – девственная лесная нимфа с золотой косой, переброшенной через плечо. Тонкая, изящная, трогательная, точно цветок в росе. Но одинокая. На ней аккуратное льняное платье длиной по щиколотки, перетянутое поясом. Скромная вышивка украшает горловину.

– Ты сама ее сделала?

Она теряется и на секунду ослабляет оборону.

– Да, мне нравится вышивать.

– Тебе очень идет.

– Нет времени на пустую болтовню, – отрезает она, покидая комнату.

Несмотря на жару, дом снова покрывается коркой льда.

8

В церкви нас встречают голоса девочек из хора. Те, что помладше, порой забываются и переходят на крик, но старшие осаживают их, дергая за рукава и косы. Заметив меня, они затихают, но, не признав авторитета, продолжают перешептываться.

Я устраиваюсь в первом ряду, Молли – в центре хора. Все девочки облачены в простые платья, на лицах безусловное принятие и предвкушение, которое делает их более прекрасными и в то же время уязвимыми. Агнцы на заклание.

Появление отца Кеннела, кажущегося еще выше в сравнении с детьми, приводит к установлению полнейшего порядка. Девочки тут же подскакивают и выпрямляются, как клавиши пианино, с которых резко убирают пальцы. Он занимает место перед хором и, очевидно, обращает вопросительный взгляд на Молли.

– Мэри, не ожидал тебя сегодня увидеть. Не представишь нас? – он мягко указывает в мою сторону. – Было бы крайне невежливо оставить меня в неведении.

– Простите, преподобный. Это моя сестра.

Он оборачивается и устремляет на меня ничего не говорящий взгляд. Тишина затягивается, желудок сжимается.

– Флоренс Вёрстайл, – отзываюсь я, не в силах терпеть заминку. – Хотела послушать, как поет хор, если это возможно.

– В этом мире все возможно, мисс Вёрстайл. – Он склоняет голову набок и едва уловимо улыбается, обретая ореол демонической притягательности. – Добро пожаловать в церковь Святого Евстафия. Чувствуйте себя как дома.

– Предпочитаю быть в гостях.

– Как пожелаете, – с вежливым кивком он возвращает внимание к воспитанницам.

Он больше не говорит ни слова, кивает девочке в первом ряду, и она начинает петь: тонкий голосок разносится по церкви, овладевая всеми потаенными уголками. Взмах рук преподобного заставляет присоединиться к ней двух девочек, стоящих в конце ряда. Нежный голос переплетается с другими и проникает в крепко запертый ящик – мое сердце. Я прикусываю щеку в попытке удержать непроницаемое лицо, но сдаюсь, когда к хору голосов присоединяется Молли, добавляя в него последний, недостающий элемент. Эти дети: их мечты, разум и души погибнут здесь, но они не знают этого, если бы знали, их голоса не были бы так чудесны, не заставляли бы меня, пусть и на миг, поверить, что небеса существуют.

– То, что вы делаете, – говорю я, подойдя к преподобному, когда занятие заканчивается, – это великолепно.

– А то, что делаете вы, опасно. – Он обращает на меня взгляд, такой острый и тяжелый, но полный… жалости? По спине проходит холодок. Сталь в его глазах погубит меня.

– Ты же не против, если я поговорю с твоей сестрой? – спрашивает преподобный у Молли. Она кивает, опустив взгляд, не смеет смотреть ему в глаза. Будь я умнее, тоже не стала бы. – Спасибо, Мэри. Пойдемте, мисс Вёрстайл. Я не задержу вас надолго.

Я следую за ним по коридору, увешанному картинами. Он открывает дверь и пропускает меня вперед. Церковь Святого Евстафия – его территория, а кабинет преподобного – его сердце. Здесь все как прежде: книжные шкафы по периметру комнаты, огромный дубовый стол, распятие на стене. Но мне неуютно, неуютно в сердце человека, которого я не знаю.

– Полагаю, мы не были представлены должным образом. Я священник церкви Святого Евстафия и общины Корка – Кеннел ОʼДонахью.

– Ирландец?

В венах Сида тоже текла ирландская кровь. Да что со мной, черт возьми, такое?

– По материнской линии.

Он протягивает мне руку. У него идеальные руки: изящные, рельефные, с длинными тонкими пальцами, как у статуи, как у пианиста. Явно не руки рабочего. Я не пожимаю ее – не выдержу, если он меня коснется.

Сажусь в кресло и на время погружаюсь в себя. Мне нужно перевести дух, ибо он бодр, плоть же немощна. И этим я привожу преподобного в замешательство – он застывает, словно натыкается на невидимую стену, как вампир, который не способен переступить порог без приглашения. Но оно так и не следует, и тогда он как ни в чем не бывало садится напротив и смотрит на меня изучающим взглядом. Пытается разговорить, проверяя, как долго я смогу сохранять безмолвие. Я поступала так же в зале суда, заставляя свидетелей выкладывать больше, чем им хотелось. Он сделал это, когда стоял перед хором. В тот раз он застал меня врасплох, и я поддалась. Сейчас же я посылаю ему уверенный взгляд в попытке смутить. Чувствую, как вспыхивают щеки.

– Флоренс Вёрстайл. Я о вас наслышан.

– И что же, я такая, какой вы ожидали меня увидеть?

Он не торопится с ответом.

– Вы ниже.

– Спасибо производителям туфель на каблуках.

На его губах играет слабая улыбка, но резко сходит с лица.

– Вы читали Библию?

– Да.

– И главу о распятии Христа?

– Моя любимая.

– Тогда вы знаете, что происходит с предначертанным. – Он подается вперед и тихо продолжает: – Оно сбывается.

Я тоже подаюсь вперед, копируя его манеру:

– Или его никто не пытается предотвратить.

– Вы очень умны, – без тени улыбки отмечает он, снова откидываясь на спинку кресла.

– А вы очень красивы.

– Это не комплимент. Ум – последнее, что вам пригодится в Корке. Ему это не нужно.

– Что же ему нужно?

– Умение не выделяться.

– Вы им тоже не обладаете.

– Я священник религиозной общины. Мне не положено им обладать. – Он опирается на подлокотник. – Очевидно, вы неблагосклонно ко мне настроены, но пытались сделать комплимент?

Судя по всему, эта мысль его забавляет.

– Чтобы стянуть маску, которую вы носите.

– И как успехи?

– Под ней оказалась другая.

– Вы любите свою сестру, верно?

– Зачем вы задаете вопросы, на которые уже знаете ответы?

– И вы видите происходящее здесь иначе, нежели остальные.

– Не понимаю, о чем вы.

– Я вам не враг, Флоренс.

– Да. Будь я вашим врагом, вы бы не знали, куда себя деть.

Он медленно и протяжно вздыхает – на миг разом стягивает все маски, которые надевал годами.

– Когда я видел Джейн в последний раз, она просила связаться с вами. Она умоляла вас уехать отсюда. И пусть для вас это ничего не значит, но я умоляю вас о том же.

– Я не уеду без сестры.

Он сжимает подбородок в задумчивости.

– Она не хочет уезжать?

– Когда-нибудь вы научитесь не задавать вопросы, на которые уже знаете ответы.

– Значит, вы намерены остаться?

– Только если не решусь на похищение. Что ваш Бог думает о похищении детей?

– От него родила юная девушка. Не думаю, что у него есть строгий кодекс касательно таких вещей.

– Вы точно священник?

Он позволяет себе горькую усмешку.

– Порой зло бывает необходимым.

– Так говорит Бог?

– Так говорю я.

В его взгляде что-то проскальзывает, но я не успеваю уловить – это тут же смывает волной.

– Доктор. Какой он?

– Лучше бы вам этого не знать, мисс Вёрстайл.

– А вы знаете?

– Не все. Он умен и знает главное правило сохранения власти.

– Разделять и властвовать?

– Не доверять никому, кроме себя.

– В списке моих контактов больше убийц и воров, чем вы когда-либо видели за свою жизнь…

– Он намного опаснее. И лучше вам с ним не связываться.

– Вы пытаетесь запугать меня?

– Я пытаюсь вас спасти. И нет, Флоренс, уверяю, я видел куда больше убийц, воров и лжецов, чем вы. Я же священник, – он посылает мне самоуничижительную улыбку.

– Чего вы хотите, преподобный? Моего отъезда? Без сестры я не уеду, но и увезти ее не могу. Какое вам до этого дело?

– Хочу поступить правильно.

– А кто поступит правильно с теми девочками, которые поют в вашем хоре? Кто защитит их?

– Я защищаю их.

– Неправда.

– Вы ничего не знаете обо мне, мисс Вёрстайл.

– О вас, отец Кеннел? О человеке, который продал душу за черное одеяние, крышу над головой и кусок хлеба?

– Разве преподобный Патрик поступал не так же?

Упоминание Патрика заставляет уязвленно умолкнуть – он попал в яблочко. Минуту я не могу проронить ни слова, теряюсь в небытии, пока стальные глаза преподобного наблюдают за моим падением, безмолвным, но неотвратимым.

Взяв себя в руки, вернув трезвость мысли, я устремляю взгляд на священника.

– Вы ничего не знаете о Патрике.

– Мы начинаем ходить по кругу.

– Когда моя жизнь рассыпалась на части, когда я рассыпалась на части, ваш Бог палец о палец не ударил, чтобы помочь мне. И вы следуете его примеру, поощряя все, что здесь творится.

– Бог никогда не посылает больше испытаний, чем человек может вынести.

– Должно быть, он считает меня очень сильной… Чем вы провинились?

По льду пошли трещины. Что-то в его лице изменилось – совсем чуть-чуть, но этого достаточно, чтобы понять: я попала в яблочко. Несколько секунд он сверлит меня взглядом. Один – один, преподобный.

– Бог, в которого вы верите, привел вас сюда. Чем вы перед ним провинились?

– Я провинился перед собой. Но не переживайте, мисс Вёрстайл. Свой крест я давно несу.

9

Как и все мужчины в общине, Питер Арго и его отец днем работают в поле. Также семья Арго занимается столярным делом – маленький островок того, что осталось после закрытия фабрики. Роберт говорит, они делают мебель для всей общины: столы, стулья, шкафы, кровати. Чинят все, что скрипит и плохо прикручено. Интересно, смог бы этим заниматься Сид? Нравится ли это Питу? В последние годы я потеряла связь с ними обоими.

Опилки шуршат под ногами. В конюшне пахнет сеном, деревом и лошадьми, которые так устают после тяжелого дня, что даже не обращают внимания на чужака. Одни лениво жуют сено, те, что поменьше и послабее, дремлют. Я подхожу к самой, как мне кажется, спокойной лошадке темно-карамельного цвета, но она занята ужином, поэтому недовольно ржет. Точно так же она отзывается на посягательство на ее седло, по поверхности которого я едва успеваю провести. Ладно, я поняла: мне здесь не рады.

Прежде чем подняться на второй этаж, откуда слышится звук ручной пилы, я изучаю стену, увешанную инструментами для конского снаряжения: удила, оголовья, уздечки, хлысты и сельскохозяйственная упряжь. Удивительно, что я помню названия, ведь была на конюшне всего раз с Филлом и представителями адвокатской элиты – порой их тянет на природу, но ненадолго. Также здесь хранится уходовый инвентарь, включая щетки и гребни. Помимо сундука, стоящего у стены и запертого на замок, все на виду. Одна из прелестей Корка – отсутствие воров.

Поднявшись по лестнице на второй этаж, я щурюсь – в глаза ударяют лучи закатного солнца. Причудливые тени маячат по стенам. Пила продолжает ходить из стороны в сторону, а управляют ею руки Питера Арго. Он работает отлаженно и четко, но с неохотой. Когда ненужная часть дерева падает на пол, он переходит к другой доске. С ним трудится Ленни, его пшеничные волосы светятся, словно нимб, в лучах вечернего солнца. Такие же волосы были у прежнего преподобного. Прежний преподобный. И единственный. Для меня. Ленни лишился детской припухлости, но остался плотным. Он обрабатывает распиленные доски наждачкой, но работает неуверенно и осторожно – он бы предпочел что угодно столярному делу.

Я помню Питера Арго ребенком, но за последние шесть лет он стал мужчиной, о котором я ничего не знаю. Кладя очередную доску к уже готовым, он проводит рукой по вспотевшему лбу. Его рубашка потемнела от пота на груди и под мышками. Выглядит он, в отличие от скучающего и медлительного Ленни, смертельно усталым, но не прекращает работу. Я делаю пару шагов, не оставляя им возможности не заметить меня. Первым взгляд поднимает Ленни, его глаза слегка расширяются, но не похоже, что он сильно удивлен. Он легонько хлопает Пита по плечу – совершенно лишенный романтики, но не заботы жест, который греет сердце. Пусть меня не было рядом, но у Питера был друг.

Пит морщится, но похлопывания не прекращаются, поэтому он вынужден поднять глаза – рык пилы затихает – с полминуты он смотрит в полной тишине, ее разрезает ржание лошади.

– Я пойду, – предлагает Ленни. – Ты знаешь, где меня найти.

Пит сглатывает и кивает, провожая его взглядом так, словно остаться наедине со мной – самое ужасное, что может случиться. Когда скрип перил и ступеней стихает, Пит возвращается к работе. Я подхожу ближе, и его челюсти сжимаются, точно я тигр, обнюхивающий добычу.

– Не хочешь смотреть на меня?

Он разделывается еще с одной доской и кидает в общую кучу, а после наконец поднимает голову.

– Это правда ты?

– Это правда я.

Я касаюсь его разгоряченного предплечья. Теперь у него такая же загорелая кожа, как у Роберта.

– Не так я представлял нашу первую встречу. – Он кладет пилу на стол и ставит руки в боки.

– Ты ее представлял?

– Надеялся, что ты хотя бы… – на миг он крепко сжимает губы, – поговоришь со мной.

– Прости. Джейн умерла, Молли так переживала. И я тоже. Я была сама не своя в те дни.

Я умираю от того, как ты похож на брата. Я погибаю от тоски по нему.

– И именно поэтому я на тебя не злюсь.

– Нет?

– Нет.

В порыве неловкости он хватает со стола скребок и начинает крутить в руках.

– Не хочешь говорить?

– Хочу, – признает он, краснея до самых ушей.

– Значит, мир? – я протягиваю ему руку.

Он кидает скребок к другим инструментам и оглядывает свои ладони.

– Я убирал в конюшне до этого – у меня руки в грязи.

– У меня тоже.

Он стягивает с плеча тряпку, вытирает руку и протягивает мне. Пожатие оказывается крепким, но жмет он не в полную силу. Боится причинить мне боль? Кожа грубая и шершавая, пальцы в ссадинах и мозолях – рабочие руки, каких не было раньше у Роберта. Каких никогда не будет у Сида.

– Мне нужно закончить с этими досками сегодня.

– Я не спешу.

Когда он принимается за работу, я оглядываю мастерскую и стол, заваленный инструментами столяра. Судя по виду, за ними, как и за лошадьми, тщательно ухаживают. Размеренному движению пилы время от времени ленивым ржанием отвечают лошади. Среди верстаков, лобзиков, ножовок и стамесок я чувствую себя странно, но это что-то приятное, разливающееся теплом в груди.

– Почему ты перестала отвечать на мои письма? – спрашивает Пит, разделавшись с последней доской.

– Не перестала.

– Я ничего не получал два с половиной года.

– Я писала тебе каждый месяц, даже после того как ты перестал отвечать.

– Я отвечал на все письма, которые получал.

Мы оба задумываемся.

– Как я и полагал.

– И что же ты полагал?

– Их кто-то перехватывал. Мне хотелось в это верить. Хотя более вероятным было то, что ты забыла обо мне.

– Я так не поступила бы.

– Но о нем ты забыла.

Я подавляю внезапно возникший ком в горле.

– Ты не знаешь, о чем говоришь.

– Молли не хватало тебя. Знаешь?

– Знаю.

– И мне тоже.

– Знаю.

Он еще раз вытирает руки и выдыхает, отходит к окну и запускает пальцы в волосы, надолго задумываясь о чем-то.

– Ты вернулась за Молли?

– Да.

Он подходит ближе и кидает тряпку на стол, опилки разлетаются.

– Тебя не было шесть лет.

– Я умею считать, но я ушла не просто так. Ты был уже достаточно взрослым, когда это случилось. Ты должен меня понять.

– Да, ты училась. Сид тоже хотел учиться.

– Не говори так, будто это я убила его.

– Ты… мое единственное воспоминание о нем.

– Это неправда. У тебя есть родители, дом и Корк, где он в каждом уголке.

– Думаешь, это то, что мне нужно? Призрак мертвого брата?

Я не отвечаю.

– Ты собираешься уехать и забрать Молли? – спрашивает он таким недоброжелательным тоном, что если я отвечу «да», он распилит и меня.

– Да. И я хочу предложить тебе поехать с нами.

Он усмехается, прикусывая губу.

– Это так не работает.

– У меня есть деньги.

– Дело не в деньгах. Дело никогда не было только в деньгах.

– Знаю, тебе страшно, но… – Я запинаюсь в попытке подобрать нужные слова.

– Но?

– Тебе здесь не место. И Молли тоже. Тут никому не место.

– У меня есть обязательства.

– Перед общиной?

– Перед семьей.

– У меня они тоже есть. Когда Джейн умирала, она молила увезти Молли.

И я намерена выполнить ее последнее желание, чего бы мне это ни стоило.

– Молли – мой друг.

– Это одна из причин, по которой я здесь.

– Хочешь, чтобы я обманул ее?

– Хочу, чтобы ты открыл ей глаза.

– У меня нет такой власти.

– У кого есть?

– Ты его уже встречала.

– Доктор?

Он кивает. И снова все упирается в одного человека.

– Что он такое?

– Говорят, что мессия.

– А ты как думаешь?

– Скорее, диктатор.

– Ты ходишь в школу?

– Сейчас лето.

– Ты пойдешь в школу?

– Я слишком взрослый, чтобы сидеть за партой.

– Тебе семнадцать.

– Я не хожу в школу с четырнадцати.

– Тогда откуда тебе известно, кто такой диктатор?

Он опускает взгляд и уязвленно бурчит:

– Понятия не имею, о чем ты.

Я не допытываюсь, но делаю мысленную пометку – выясню это позже.

– Как ты узнала, что я здесь?

– Мне сказал твой отец. Он не рад меня видеть.

– Он не рад чужакам.

– Вы с ним ладите?

Он пожимает плечами.

– Столяр из него лучше, чем отец.

– А у тебя… хорошо выходит?

– Не думаю, что это дело моей жизни. Но выбора нет. Либо это, либо целовать пятки преподобному, как Ленни.

– Зачем он это делает?

– Хочет занять его место.

– Не знала, что Ленни так амбициозен.

– Не амбициозен – религиозен. Он верующий до мозга костей.

– Но он все равно твой друг?

– Приходится мириться с некоторыми недостатками.

– Помню, раньше ты хотел быть астронавтом.

– Да нет, не очень.

– Тогда кем?

– Лет до десяти я думал, что стану инженером, после – что физиком-экспериментатором.

– Почему?

– Мне нравилось узнавать, как работает мир.

– Что случилось потом?

– Учитель физики уехал из Корка, и я понял, что это не вариант, – он невесело усмехается. – Сид терпеть не мог физику.

Я отвечаю ему улыбкой, позволяя себе пуститься в воспоминания.

– Скорее, он ее не понимал. Он был ужасен в физике. Почти так же ужасен, как и в геометрии.

– Но как устроен мир, он точно знал. Может, поэтому и ушел.

– Не говори так.

– В этом мы с Молли похожи. Я люблю его, но еще больше злюсь.

– Почему?

– Он подумал о благополучии той блондинки, в которую когда-то был влюблен, не о моем. – Он знает ее имя, но намеренно не произносит его, намеренно выделяет слово «той».

– Ее зовут Синтия. И речь шла не о ее благополучии, а о ее жизни.

– Почему ее жизнь важнее, чем его?

– Она не важнее. Все произошло в считаные секунды. Он хотел защитить друга.

Он смотрит на балки, держащие крышу, и краски покидают его лицо, губы становятся бледными и бескровными. Юноша исчез – теперь он сломленный мужчина. Как собрать его обратно? Я не способна собрать воедино и себя. После стольких лет…

– Разве нет на свете человека, ради которого ты сделал бы так же? Даже если это причинило бы боль людям, которых ты любишь.

– Это нечестно.

– Знаю.

– Я часто вспоминаю его.

– Я тоже… У меня не осталось даже фотографии.

– Хочешь, я принесу?

Я хочу. Но нужно ли мне это? Иногда то, что мы хотим, и то, в чем нуждаемся, не одно и то же. Это разбередит старые раны, которые никак не заживут, но я соглашаюсь. Моя любовь к нему сильнее здравого смысла. Если бы можно было повернуть все вспять, я бы осталась в Корке, приняла бы любую религию, лишь бы спасти Сида и быть рядом с ним. Когда-нибудь это убьет меня.

– Молли боготворит Доктора, – признает Пит.

– Почему?

– Он стал ей как отец. Задолго до того, как Джейн слегла. Он… умеет располагать к себе, когда нужно.

– Что же ему нужно?

– Думаю, он это уже получил. Безграничную власть, всеобщее уважение, любовь и преданность. Люди благоговеют перед ним.

– И ты?

– Я вынужден.

– Как он это делает? Запугивает? Пытает?

– Нет. Он просто делает так, что у тебя не остается выбора.

– Он делал это и с тобой?

– Да.

– Что именно?

– Задавал вопросы.

– Какие?

– О грехах и слабостях. О потаенных желаниях. Он знает все обо всех и поэтому может всеми управлять.

– И Молли?

– Молли и без того повинуется ему. Она расскажет ему о тебе все, что знает, и даже не заметит. Ненамеренно, не со зла. Ей нельзя доверять.

– Но мне нужно ее вернуть.

– Понимаю.

– Ты поможешь мне?

– Я не знаю как…

Я бы сказала ему, если бы знала сама.

– А что скажешь об отце Кеннеле? Стоит его опасаться?

– Шестерка Доктора. Отмаливает его грехи и ужинает в его доме.

– Они друзья?

– Точно не враги. Вы знакомы?

– Он сообщил мне о болезни Джейн.

– Как?

– Позвонил.

– В Корке ни у кого, кроме Доктора, нет телефона.

– Он сказал, что звонит из автомата.

– И ты ему веришь?

Я не отвечаю.

В груди так пусто, что хочется кричать.

10

Последние семь лет я стараюсь не оставаться в тишине – она гнетет меня. По пути в офис я слушала радио, дома включала Сири, и даже на работе, если была такая возможность, вставляла наушники. Белый шум. Я нуждаюсь в нем. В Корке с этим возникают трудности: здесь нет ни телевизора, ни интернета, ни радио. Тишина и развешанные повсюду распятия медленно, но верно сводят с ума. Я забираюсь на чердак в надежде, что у Роберта хватило ума сохранить парочку книг. Он убрал их, потому что вспоминать обо мне было слишком больно или, напротив, он мечтал навсегда от меня избавиться?

Старая мебель, накрытая тканью, давно пришла в негодность. Чердак скрипит, трещит, разваливается – потолочные балки могут обрушиться в любую минуту, погрести меня под собой. Крыша протекает, на стенах появились несмываемые рыжие разводы, в углах – паутина и плесень. Похоже, в последние годы Роберт думал о чем угодно, но только не о сохранности дома. О чем тогда он, черт возьми, думал?

Срываю ткань со шкафов – закашливаюсь, облака пыли оседают, но маленькие частички еще долго пляшут в воздухе. Полки пусты и принадлежат паукам, которые плетут свою паутину, прямо как Доктор. От воспоминаний о нем по спине пробегает холодок. Нет, я слишком много потеряю, если поддамся страху.

В одной из коробок нахожу две книги. Первая – увесистая, плотная, с золотым тиснением на обложке – Устав. Раньше я ненавидела его и трепетала перед ним, а теперь – ничего. Он утратил ореол зловещей силы. Тоскливая пустота. Как детская страшилка, он потерял надо мной власть. Прячу его обратно – хочу сохранить его и те времена, когда Сид был жив.

Вторая книга – Библия, старая и потрепанная, с пожелтевшими страницами, но кто-то явно пытался уберечь ее – она замотана в холщовую ткань и в бумагу. Я раскрываю ее и пролистываю. Библия. Просто Библия. Однако на одной из страниц замечаю кое-что необычное. Одно из слов в Бытии обведено в круг:

«И были оба наги, Адам и жена его, и не стыдились».

(Бытие, 2:25)

Я пролистываю дальше и нахожу следующие слова.

«И сказал Каин Господу: наказание мое больше, нежели снести можно».

(Бытие, 4:13)

«…Он сказал: Владыка Господи! по чему мне узнать, что я буду владеть ею?»

(Бытие, 15:8)

«И сказал: Владыка! если я обрел благоволение пред очами Твоими, не пройди мимо раба Твоего».

(Бытие, 18:3)

«…прости беззакония наши и грехи наши и сделай нас наследием Твоим».

(Исход, 34:9)

«Так было и всегда: облако покрывало ее днем и подобие огня – ночью».

(Числа, 9:16)

«Если она выйдет в замужество, а на ней обет ее, или слово уст ее, которым она связала себя».

(Числа, 30:7)

«Все одно; поэтому я сказал, что Он губит и непорочного и виновного».

(Иов, 9:22)

«Двух вещей я прошу Тебя, не откажи мне, прежде нежели я умру».

(Притчи, 30:7)

«Затем Иудифь пришла и возлегла. Подвиглось сердце Олоферна к ней, и душа его взволновалась: он сильно желал сойтись с нею и искал случая обольстить ее с того самого дня, как увидел ее».

(Иудифь, 12:16)

Были, мое, я буду, Твоими, и, Твоим, всегда, слово, одно, прошу, сердце, и душа – на первый взгляд полная бессмыслица, но если знать, кто оставил послание и кому, то слова становятся просьбой и даже мольбой: «Мое сердце и душа всегда были Твоими. Одно слово, и я буду Твоим. Прошу».

Патрик и Луиза. Он написал это послание, прежде чем она уехала, прежде чем покинула его. Он был готов оставить сан ради нее, но она не позволила. Почему? Почему, мама? Я храню ее дневник в коробке, там же, где все реликвии из Корка. Темно-зеленый ежедневник покоится под кроватью в моей нью-йоркской квартире. Больно от того, что я не могу перечитать его сейчас. Патрик, милый Патрик. Папа.

Я прячу книги обратно и выбегаю на улицу – мне нужно покинуть дом, иначе призраки прошлого погубят меня, – отправляюсь в город. Никто не станет меня искать. Возможно, моего отсутствия и не заметят. Молли избегает меня, прячется в женском доме – что еще за дом такой? А с Робертом бесполезно говорить.

До здания старшей школы Корка от дома с фиолетовой крышей ровно двадцать три минуты, или две тысячи пятьсот семьдесят три средних шага, – я помню цифры, но не решаюсь проверить их точность. Мой мир рухнет, если они не совпадут. О том, что магазин «У Барри» был когда-то магазином, я знаю лишь благодаря воспоминаниям – окна заколочены, судя по виду, его никак не используют.

Старшая школа Корка тоже претерпела изменения, но они ускользают от взора, когда на ступеньках я вижу их: юношу и девушку. Его волосы пылают даже в пасмурную погоду. И пусть в моем мире светит солнце, они бегут под дождем. Они безумно счастливы, но не догадываются об этом. Безмятежность юности. Счастье неведения. Они пробегают сквозь меня. Соревнуются, кто быстрее. Больно от того, что я знаю: это будет она.

Я выхожу на задний двор, слышу крики и хлопки. На поле, где много лет назад тренировались болельщицы, два десятка мальчишек, совсем маленькие и постарше (Питер Арго – вратарь), и один высокий мужчина играют в футбол. Футбол? Невероятный аттракцион щедрости от Доктора.

Мужчина оборачивается, и меня пронзает, когда я понимаю, что это преподобный Кеннел. Гоняет по полю с остальными? Что это? Очередная попытка умерщвления плоти? Он старше всех игроков на десять, а то и двадцать лет, но не только играет не хуже, но и запросто способен загонять их до смерти. На нем белая льняная рубашка и брюки. Кожа блестит от пота.

Я прохожу ближе и останавливаюсь у кромки истоптанного поля. Слежу за игрой. За ней! Флоренс Вёрстайл, давай хотя бы себе не лгать. Ты следишь за ним, за преподобным – его русые волосы отливают золотом, светятся в лучах закатного солнца, словно нимб. Божество. Ангел, спустившийся с небес. Или упавший…

Выдыхаю. Цель – вернуть ясность мыслей. Я видела не одного обнаженного мужчину, но никто из них не сравнится с одетым и играющим в футбол отцом Кеннелом.

– Даже не думай об этом, – раздается голос позади.

Ленни Брэдсон сидит на траве в нескольких футах от меня, прищурив глаза. Светлые волосы, белесые брови и ресницы придают ему вид инопланетянина – островок морозной зимы в мучительной жаре.

Я присаживаюсь рядом, прямо на землю.

– Не думать о чем?

– Он священник.

– Я в курсе.

– Тогда ты знаешь, что священники придерживаются целибата.

– Извини, что тебе пришлось уйти вчера.

– Нет, я вовсе не обижен. Не говори Питу, но я занимаюсь деревом, только чтобы помочь ему.

Мы оба усмехаемся.

– К тому же он очень хотел тебя видеть. – В его глазах читается неподдельная печаль. Он знает, что Пит переживал все эти годы. – Не говори, что я сказал это.

– Твой секрет умрет со мной, – я провожу пальцами по рту, как бы застегивая невидимую молнию.

Туфли натерли ноги, я снимаю их и дотрагиваюсь до прогретого ковра из травы.

– Почему ты не на поле? – спрашиваю я.

– Я не играю. Мне нравится смотреть.

– На кого? – подшучиваю я.

– Ни на кого – на что. Я в спорте, как видишь, не силен, – он тыкает в складки на животе. – Но мне нравится смотреть, как играют другие. Говорят, если можешь удержаться от азарта – смотри соревнования, если нет – лучше воздержись. Я могу.

– Попробуй. Хотя бы разок.

– Не хочу все испортить. Мистер Арго редко отпускает Пита из мастерской – сегодня один из немногих вечеров, когда ему удастся поиграть.

– Ты очень хороший друг, Ленни, – говорю я и возвращаюсь в тот день, когда он, еще мальчишка, сидел на камне в ожидании друга. Ленни так предан Питу, что хочется обнять его, поблагодарить за то, что он был с ним, пока я не могла. – Я ведь могу называть тебя Ленни?

– Можешь.

– Так что, Ленни, ты в порядке?

– Хочешь знать, не бьют ли меня?

– В том числе.

– Нет, я теперь уважаемый член общины. Я ученик преподобного. Он лучший священник на планете.

– Прямо-таки лучший? – посмеиваюсь я.

– Лучший.

Пит замечает меня, и его рот расплывается в улыбке, он машет мне, и я отвечаю тем же, а потом я встречаюсь взглядом с преподобным. Он прищуривается, то ли от того, что не ожидал меня увидеть, то ли от закатного солнца – лицо серьезное и сосредоточенное, в нем ничто не дрогнет. Он возвращается к игре. Мяч летит в сторону ворот, но он перехватывает его и запускает в ворота противника. Пит не успевает его отбить.

Ленни завороженно наблюдает за игрой. От него веет непривычным спокойствием и теплом – как от умудренного жизнью старика. Странное чувство, но приятное. Он не похож на парня из старшей школы. Я помню, какими они могут быть, какими они были в школе в Буффало: дерзкими, самолюбивыми, порой жестокими, но это не про Ленни.

– Не веришь мне? – спрашивает он.

– Почему же, верю.

– Это правда. Отец Кеннел говорит на пяти языках, прочел больше книг, чем все, кто когда-либо жил в Корке… и, как видишь, ведет со счетом шесть – один в пользу своей команды.

– Он тебе нравится?

– Конечно, он всем нравится.

– И Питу?

– Пит предвзят в этом вопросе. Но он знает, что однажды я стану таким же.

– Таким же умным?

– Таким же священником.

– Ты слишком молод, чтобы думать об этом.

– Мне семнадцать. По моим меркам, это почти семьдесят. Самое время думать о таких вещах.

– По твоим меркам?

– Да, бабушка говорила, что я родился со старой душой. Раньше я не понимал, что это значит. Она всегда путано выражалась.

– А что случилось потом?

– Она умерла.

– Когда?

– Два года назад.

– Мне очень жаль, Ленни.

– Она была больна, долго мучилась. Хорошо, что Господь забрал ее. Надеюсь, она нашла свой покой.

– Но что, если через десять-пятнадцать лет ты захочешь жениться? Подумай лучше об этом.

– Меня это не интересует.

– Это? В смысле девушки?

– Я хочу посвятить себя Богу.

Я одариваю его благосклонной улыбкой – бедный милый Ленни – и возвращаюсь к игре. Во время перерыва преподобный говорит с парнишкой лет пятнадцати, а потом берет из его рук бурдюк и отпивает – вода течет по подбородку и шее, под рубашку, и я невольно представляю себя этой каплей, что касается разгоряченного тела. Священник или нет, помощник Доктора или нет, но он слишком хорош. Это так нелепо!

– Он должен быть Папой, – говорит Ленни.

– Он хочет быть Папой?

– Нет. Он предпочитает оставаться с нами. Но он мог бы.

– Значит, у него есть причина оставаться.

– Да, есть.

– Какая же?

– Он святой.

11

Юноша и девушка. Юноша и девушка мерещатся мне на обратном пути домой. Он – творческий беспорядок на голове, синяя ветровка, серый рюкзак, стоптанные кроссовки, запах апельсинов – догоняет ее, но она снова и снова ускользает. Я не вижу его лица, но чувствую его смятение, отчаяние, боль, нестерпимую нужду – коснуться ее. Жестокая девчонка. Я была жестокой с ним. Теперь я должна быть жестокой со всеми остальными, чтобы не утратить воспоминания о нем и не позволить Молли остаться лишь воспоминанием.

Я буду жестокой с ней. Хелен Гарднер – часть Йенса, его жена, правая рука, друг и соратник – знает его тайны и все равно поддерживает. Она ожидает на крыльце дома с фиолетовой крышей. На лице ни капли возмущения и злости – полное принятие и покой. Она в белом, словно ангел, а рядом с ней стоит корзинка, накрытая полотенцем. Когда она замечает меня, ее рот расплывается в самой доброжелательной улыбке, которую я только встречала.

– Благословенный день, Флоренс. Я постучала, но никто не открыл.

– Отец, наверное, ушел за водой, а Молли сказала, что пойдет в женский дом.

– Да, я немного нагрузила ее работой. Она меня попросила.

– И кого вы тут ждете?

– Я пришла к тебе, Флоренс. – Она спускается с лестницы и протягивает корзину мне. – Сегодня мы пекли, и я решила, что ты тоже захочешь попробовать.

Не советую принимать пищу в его доме.

– Могу я войти?

Она так мила, что я вынуждена впустить ее и принять выпечку – насилие добротой.

– Я хотела узнать, как чувствует себя Мэри, – говорит она, устроившись на диване.

– Вы же видели ее. Почему не спросили?

– Мэри – редкий человек, редкий ребенок. Никогда не пожалуется, не признает, что ей плохо, даже если в самом деле плохо.

– У нее умерла мать. Как думаете, она себя чувствует?

В ее тонком и изящном лице, в немолодых, но красивых глазах небесного цвета читается искреннее сожаление, глубочайшее сострадание. Господи, а она хороша! – я верю ей. Почти.

– А ты, Флоренс?

– Я?

– Как ты себя чувствуешь?

Этот вопрос ставит в безнадежный тупик. Я так долго училась подавлять чувства, тренировать мимику, что иногда и сама не знаю, что творится в глубине. Не припомню дня, когда кто-то так прямо и откровенно спрашивал бы обо мне. Все эти годы люди интересовались моей учебой, карьерой, банковским счетом и теми, кто бывает в моей постели, но не мной. Не тем, что у меня внутри. С тех пор как умер Патрик, никто этого не делал.

– Ты тоже потеряла близкого человека, – ее голос, мягкий и успокаивающий, выводит из забытья.

– Я должна быть сильной ради Молли.

– Молли! – Она улыбается, и в этой улыбке я узнаю́ Джейн – она улыбалась так же – улыбкой, полной любви и принятия. – Так ты ее называешь? Мне нравится.

– Да, это ее имя. Ее отродясь никто Мэри не называл.

– Она была очень впечатлена подвигом Богородицы.

– Не думаю, что она хочет повторить ее судьбу.

– У нее была благородная жизнь.

– Где же счастье в этом благородстве?

– Я понимаю твое беспокойство, Флоренс. Оно совершенно справедливо. У меня тоже есть младшая сестра. Была. – Ее лицо сереет, с него сходят краски. – Когда она умерла, я пыталась держаться, быть сильной, но это было ошибкой.

– Почему?

– Чем дольше подавляешь боль, тем сильнее она становится. – То, как она это говорит, искренне и обреченно, – это не может быть ложью. Никто не может так лгать. – Мэри очень хорошая девочка. Она стала нам с Йенсом как дочь, и ее семья стала нашей, поэтому, Флоренс, и ты нам не безразлична.

– Вы меня не знаете.

– Это не важно. Молли хотела, чтобы ты вернулась, она молилась об этом – и ты вернулась. Это все, что имеет значение. Тебе нравится у нас?

– Не знаю.

– Понимаю. Мы можем показаться чудаками из-за оторванности от внешнего мира и приверженности старым устоям. Это непривычно, а порой дико для человека, который при обстоятельствах, подобных твоим, попадает в общину, но ты найдешь немало плюсов в нашем образе жизни, если познакомишься с ним лучше. Ты хочешь узнать нас лучше?

– Возможно.

Я вынуждена.

– Мы позволим тебе. Мы ничего не скрываем от новоприбывших и от тебя тоже не станем. Приходи к нам домой на ужин. Йенс будет рад тебе. Он был рад твоему возвращению.

Вы слеплены из того же теста и когда-нибудь вернетесь, чтобы присоединиться к нам.

– Мы хотим, чтобы ты знала, на что соглашаешься или от чего отказываешься. Йенс покажет тебе общину, ответит на любые вопросы. И тогда твое решение будет справедливым и взвешенным. Согласна?

– Кем вы были до того, как приехали сюда?

Она улыбается, вспоминая прошлое.

– Акушером-гинекологом.

– Вы познакомились с мужем в университете?

– Нет.

Я жду, что она продолжит, но рассказ не следует.

– Вам нравилась ваша работа?

– Да.

– Но вы отказались от нее ради того, чтобы жить здесь?

– Не совсем. Это был опыт, который Бог послал мне не просто так, поэтому теперь я помогаю женщинам в Корке.

– Принимаете роды?

– Да, но нечасто. К сожалению, община неумолимо стареет. С каждым годом остается все меньше женщин детородного возраста, но мы не отчаиваемся, потому что Бог пошлет нам новых сторонников, если посчитает нужным.

– Уверена, что так и будет.

Она хлопает себя по коленке и встает. Я тоже поднимаюсь.

– Пожалуйста, не рассказывай Мэри об этом разговоре.

– Я не могу ей лгать.

– Не лги. Скажи, что я приходила, чтобы пригласить тебя на ужин. И не забудь попробовать булочки.

Она говорит это так, будто мы лучшие подруги, живем в маленьком уютном городке вдалеке от большого и злобного мира и самая важная забота в нашей жизни – отыскать правильный рецепт пирога. Мне нравится эта иллюзия – от нее веет теплом, но это лишь иллюзия.

– Ты придешь к нам?

– Да, Хелен, я приду.

– Было бы замечательно, скажем, завтра в семь.

Когда она уходит, я прижимаюсь к двери и скатываюсь на пол. Эта женщина… Противоположность мужа и в то же время его мягкая копия. Улыбка, движения, взгляд, голос располагают к себе и окутывают, как теплое одеяло, и согревают, как стакан молока на ночь. Ее доброта – искренняя или мнимая – обезоруживает настолько, что после ее ухода меня точно оставили сиротой. Где она? Почему ушла? Но в груди пылает предвкушение: мы еще увидимся. Если Доктор пугает, а преподобный настораживает, то она, напротив, становится матерью, которой у меня не было. Если кто-то в этом городе и знает об ахиллесовой пяте, так это она.

12

Умирающее солнце умывает небо кровью. В сумерках школа Корка едва ли походит на заведение, предназначенное для обучения детей. И если при свете дня она выглядит вполне сносно, то во мраке – все равно что тюрьма. Судя по всему, сохранение школы в первозданном виде не приоритетная задача для общины.

Главный вход, как и я полагала, заперт. Огибаю школу, дергая за все ручки, – ничего. Удается найти лишь открытое окно, через него я попадаю в кабинет. Он так скудно обставлен, что поначалу я не могу понять, какие уроки здесь проходят. Корк и прежде не отличался современными технологиями, однако теперь для обучения используют только доску и несколько экземпляров потрепанных учебников, которых не хватит на весь класс. Над доской висит распятие. Я подхожу ближе, всматриваясь в него – оно из дерева. Возможно, его сделал Пит…

В пустом коридоре шаги отзываются эхом. Помню, как оказалась здесь впервые, как опоздала на урок – не могла найти нужный кабинет: дыхание хрипит в ушах, лямки рюкзака соскальзывают с плеч, ученики смотрят на меня украдкой – на новую ученицу, в Корке такое увидишь нечасто. Я не обратила внимания на Сида в тот день, была занята собственными страхами. Я верила, что сбегу отсюда. Я верила.

Доктор избавился не только от учебников, схем и карт, но и от шкафчиков в коридоре. У каждого класса стоит стеллаж, где ученики оставляют вещи, – все на виду. Позволить кому-либо иметь тайны, пусть даже маленькие, слишком опасно, когда жаждешь власти над телами и душами. Стенды с кубками и фотографиями «пятерки мечты», что играла в наш с Сидом выпускной год, канули в Лету. От камер, установленных после стрельбы, нет и следа. Школа и раньше не была приятным местом, но теперь она пустая и безжизненная, полая, как брюхо голодного кита.

Двойные двери спортзала с круглыми окнами заменены на обычные деревянные. По телу пробегает дрожь, когда я вижу, во что они превратили баскетбольную площадку: она заставлена скамьями, которые ожидают, когда их снова займут. В северной части устроили алтарь, главное место занимает распятие – деревянный Иисус во мраке зала похож на настоящего человека. Кровоточит.

Библиотека пострадала сильнее всего: никаких компьютеров, даже старых. Ряды книг – единственный источник знаний в Корке – заметно поредели. Здесь уже не найти томика о творчестве Шекспира, Толстого или Брэдбери. Доктор знает главное правило власти: толпой легче управлять, если она глупа. На полках только учебники начальных уровней по биологии и детские книжки с картинками про животных, труды по агрономии и шитью, но, судя по ровным и девственно чистым страницам, к ним редко обращаются.

Вдруг в тишине библиотеки раздается скрип. Сердце начинает скакать галопом. Прячусь под стол. Закрываю рот ладонью, словно за мной охотится дикое животное, способное почувствовать дыхание через весь зал. Пытаюсь унять сердцебиение – безуспешно, сердце колотится в горле. Размеренные шаги приближаются. Затихают. По стене скользит неестественно длинная тень, и ее обладатель заглядывает под стол.

– Ты меня до смерти напугала. – Линзы его очков поблескивают.

– Напугала? Вообще-то это я сижу под столом.

Нил тянет меня за руку.

– Какого черта? – Я отряхиваюсь.

– Это ты какого черта?

Обращаю внимание на книги у него под мышкой.

– Крадешь?

– Одалживаю.

– Много вынес?

– Пару десятков. Доктор раздает их для топки каминов.

– И что у тебя там?

Он показывает обложки.

– Как ни иронично, твои любимые томики Толстого.

– Терпеть не могу Толстого.

– Помню, но, полагаю, у последующих поколений должна быть возможность составить о нем свое мнение.

– Где ты их взял?

– В подсобке. Там прячут все неугодное, – он рисует в воздухе кавычки, произнося последнее слово. – Хочу вынести как можно больше, пока не наступила осень.

– Я могу помочь.

– Нет.

– Мистер Прикли… – начинаю я, ставя руки в боки.

– Да, мисс Вёрстайл?

– Я здесь, Нил, и я не ребенок. Нет нужды оберегать меня от всего на свете.

– Ты же умная, Флоренс, так пораскинь мозгами, на кого сейчас будут обращены взгляды: на местного учителя или девушку из внешнего мира?

Я прикусываю внутреннюю сторону щеки – шах и мат – тут не поспоришь.

– Что прикажешь делать?

– Оставаться в живых для начала. Мертвые адвокаты не выигрывают дел.

– Высечем это на моем надгробном камне.

– Что ты тут делаешь?

– Не смогла отказать себе в экскурсии в прошлое. Но вообще-то я шла к тебе – нужна помощь.

Он молчит, но не отводит внимательных глаз. Во мраке библиотеки он кажется совсем молодым.

– Завтра я буду ужинать в доме Доктора.

– Говорил же. Не к добру это…

– Меня пригласила Хелен. Заявилась с булочками и напросилась в гости. Как я могла отказать?

– Ей никто не отказывает. В отличие от мужа, она располагает к себе людей.

– Она тебе не нравится, да?

– Напротив. Она создает впечатление доброго и искреннего человека.

– Следует философии, что прятаться лучше на видном месте.

– Но тебе, Флоренс, эта философия никогда не была близка. От меня ты чего хочешь?

Я едва скрываю улыбку – его умение опустить прелюдию и сразу перейти к главному восхищает. Он стал бы отличным адвокатом. Подхожу ближе.

– В доме у Доктора есть телефон, – шепчу я.

– Это слухи, – он тоже переходит на шепот – у стен есть уши.

– Мы можем подтвердить их или опровергнуть. Однажды мой любимый учитель сказал: «Найди лазейки в людях и сможешь с легкостью ими управлять».

– Искать лазейки и погибать – разные вещи.

– Ожидать, что козыри упадут к нам в руки, и добывать их – тоже. Лучше попытаться и проиграть, чем ничего не делать и потом всю жизнь жалеть.

– Флоренс, теперь мы противостоим не подростку и не кучке идиотов из школьного совета. Это не вопрос базовых цветов и хождения по газонам. Эти люди фанатики. Они распнут тебя, и их Бог не позволит им почувствовать вину.

– Но ты все еще говоришь «мы».

Он поднимает очки и потирает глаза большим и указательным пальцем.

– Так каков план?

– У меня есть телефон, а также предполагаемый номер. Пока я буду там, ты позвонишь, а я попробую услышать звонок.

Он призадумывается и уже в полный голос говорит:

– Допустим, у Доктора в самом деле есть телефон. Что с того?

– Мы проверяем не Доктора.

– Кого же?

– Преподобного.

У него на лбу залегает глубокая морщина.

– Ты что, не понимаешь? Он не просто какой-то священник. Он священник религиозной общины – местный король.

– Кто же тогда Доктор?

– Тот, кто выше короля.

– Император?

– Бог.

– Бог, – эхом отзываюсь я. – Ты не веришь в Бога.

– Отец Кеннел – правая рука Гарднера. Рука не действует без импульса из мозга.

– Но он священник.

– Не расстраивай меня, Флоренс. Будто ты не знаешь, какими лживыми бывают священники.

– Я ошиблась в Патрике. Я считала его злом и потеряла очень много времени, не хочу ошибиться снова. А если он говорит правду? Нам не помешает влиятельный союзник.

– Он тебя не знает. С чего ему быть на твоей стороне?

– Ты меня тоже не знал, но был на моей стороне.

Он сжимает губы, а после громко выдыхает.

– Ох, Флоренс… Может, ты и права.

– Мы собираемся завтра в семь.

– Я заканчиваю в восемь.

Я пытаюсь разложить все в голове по полкам. Склад чертогов разума.

– Так что… ты поможешь?

– Твои идеи добром не заканчиваются, Вёрстайл, но я не прощу себя, если откажусь.

Выуживаю из кармана телефон и вкладываю ему в ладонь.

– Тяжелый…

– Купила перед выездом. Спутниковый телефон – ловит связь хоть в пещере.

– Не разрядится?

– В режиме ожидания работает до шестидесяти часов. Но я больше не могу его заряжать – все пауэрбанки сдохли. У нас будет лишь одна возможность. Завтра.

В его глазах читается удивление и одновременно восторг.

– Даже не знаю, восхищает меня или ужасает то, что ты подумала о спутниковом телефоне, отправляясь попрощаться с умирающей тетушкой.

Я пожимаю плечами.

– Я же адвокат. Это как преступник, только со знаком плюс. Когда захочешь позвонить, нажмешь на единицу – она на быстром наборе.

– Откуда у тебя этот номер?

– Мне уже звонили с него. Или я полагаю, что звонили.

– Преподобный?

Я киваю.

– Чего он от тебя хочет?

– Чтобы я уехала.

Он хмыкает, уставившись на темный экран телефона-кирпичика.

– Не похоже, что он на нашей стороне… Ты ведь никогда не делаешь так, как тебе говорят.

13

– Благословенный вечер, Хелен. Это вам, – говорит Молли, протягивая Хелен корзину с пирожками, которые испекла. Перед походом к Гарднерам она провела полдня на кухне, свято веря в то, что нельзя возвращать пустую корзинку.

– Благословенный, дорогая. Не стоило, но спасибо. – Хелен гладит ее по спине, увлекая в дом. – Не стой на пороге, Флоренс, проходи.

Скромное убранство дома не дает простора воображению: голые стены, старая мебель, потертые ковры и занавески. Вероятно, скромность должна усмирять дух и подавать пример горожанам. Усмиряет ли она эго Доктора?

– А где Йенс? – спрашивает Молли, явно разочарованная его отсутствием.

– Беседует с преподобным наверху. Они скоро спустятся.

– Отец Кеннел тоже присоединится к нам? – интересуюсь я.

– Возможно, – отвечает Хелен. – Мэри, покажи сестре гостиную. Мне нужно закончить с ужином.

Молли вызывается на помощь, но Хелен настаивает на экскурсии.

– Гостиная, – сухим тоном объявляет Молли, когда мы оказываемся в мрачноватой комнате, где над камином висит распятие.

Я подхожу к книжному шкафу, чтобы рассмотреть потертые корешки. В основном это учебники и книги по медицине: анатомия, физиология, биохимия. Большинство из них на незнакомых мне языках. Что это: норвежский, шведский, датский? Идеальный способ прятать все на виду.

На каминной полке стоят фигурки, изображающие библейские сцены: вертеп, где на коленях у девы Марии лежит младенец Иисус, и волхвы, поклоняющиеся ему. На стене висит картина, на которой запечатлена самая важная сцена для верующих – воскресение Христа. Я видела ее и ранее, но в таком исполнении – никогда. Как и подобает Христу, он в белом одеянии в пол, охваченный облаком света, воздевает руки к небу. Люди внизу, мелкие и темные, тянут к нему руки в попытке коснуться святыни, но Иисус уже недостижим для смертных.

Молли тоже увлекает эта картина, но если я изучаю ее с недоверием, то она – с принятием и благоговением. Точно так же она смотрит на Доктора. Она знает, что он человек? Просто человек из плоти и крови. Он не воскреснет, если я распну его.

– Я есмь воскресение и жизнь; верующий в Меня, если и умрет, оживет[14].

Я оборачиваюсь. В проеме стоит он – Доктор: высокий и острый как стекло. Красивый и пугающий в своей зрелости и холодности. Молли делает шаги ему навстречу, берет его руки и целует. Как больно на это смотреть…

– Я не видела этой картины прежде.

– Преподобный нашел ее в доме Патрика и преподнес нам в качестве подарка.

Должно быть, очень легко дарить чужие вещи.

За плечами Йенса появляется Кеннел: черный костюм, белая колоратка, мертвые глаза – священник с картинки, смотрящий на меня взглядом незнакомца, словно мы видимся впервые, – это мне подходит. Неловкое молчание прерывает Хелен, приглашая всех к столу. Преподобный принимает ее предложение остаться на ужин. Все это выглядит как необязательная прелюдия, ведь стол уже накрыт на пятерых. Во главе устраивается Доктор, по его правую руку – Хелен, а по левую – Молли.

– Обычно мы так не ужинаем, – признает Йенс, – но ради вас, Флоренс, Хелен накрыла божественный стол.

Ужин начинается с молитвы и беззубых бесед о еде, жаре, проливных дождях и урожае, который, несмотря на погоду, в этом году будет на славу. Я усмехаюсь про себя, отмечая белизну рук обоих мужчин, сидящих за столом. У Роберта, Питера и Нила никогда теперь не будет таких нежных рук.

– Наверняка нашей гостье, Кеннел, – Доктор обращает взгляд на меня, – неинтересно слушать о жатве и урожае…

– Почему же? – я растягиваю рот в очевидно притворной улыбке. – Судя по всему, я имею к этому не больше отношения, чем вы.

– У них есть более важные обязанности! – с жаром встревает Молли.

Доктор накрывает ее руку своей, и она покорно замолкает. Что он сотворил с ней?

– Ничего, Мэри… Это верное замечание. Мы с преподобным далеки от ручного труда, но, полагаю, вы не обвиняете художников в неумении печь пироги, а столяров – в отсутствии навыка лечить животных.

В попытке скрасить конфликт Хелен мельтешит вокруг стола, накладывая еду. Я отказываюсь от добавки, продолжая лениво размазывать пюре по тарелке – создаю видимость принятия пищи. Две пары глаз – болотные и стальные – оценивают меня.

– Флоренс, расскажите, чем вы занимались до того, как приехали в Корк.

– Про какой из «до того» вы хотите знать?

Глаза Йенса сужаются, уголок рта дергается от удовольствия. Его забавляют поистине странные вещи.

– Про последний. Нам интересно послушать. Да, дорогая? – Он проводит рукой по плечу супруги, когда та занимает место за столом.

– Я окончила юридическую школу Гарварда, а после работала адвокатом в частной фирме.

– Значит, вы защищаете преступников.

– Ни один человек не является преступником, пока не доказано обратное. Я защищаю подозреваемых в преступлениях.

– Не бывает дыма без огня.

– Вам нравится ваша работа? – спрашивает вдруг Кеннел. Прежде он делал вид, что меня не существует, точно со стенкой заговорил.

– Да.

– Почему? – интересуется Молли. – Ты защищаешь людей, которые воруют и убивают. Это грех.

– Не меньший, чем отпускать грехи за деньги. Верно, преподобный?

Я рассчитываю пошатнуть его холодное спокойствие, уколоть, уязвить, хотя бы удивить, но Кеннел непреклонен. Он даже… доволен?

– Никто из знакомых мне священников не отпускает грехи за деньги.

– Но мы знаем, что у католической церкви большой опыт в отпущении грехов за денежные вознаграждения. Мэри знала бы об этом, если бы в школе Корка преподавали историю.

– В нашей школе преподают историю, – возмущается Молли.

– Какую?

– Историю богословия, мисс Вёрстайл, – встревает Доктор. Он непроницаем, его ничем не пронять – я бьюсь лбом о стену и расшибу его в кровь. – Дети изучают историю богословия, а также чтение, письмо и счет, а после пятого класса агрономию и практическую зоологию, которые пригодятся им в жизни на ферме.

– И много вы с преподобным знаете об агрономии и практической зоологии?

– Йенс лечит животных, – парирует Молли.

– Это называется ветеринарией. Но к чему подробности, так ведь?

– Ты тоже не умеешь многого из того, что в Корке может сделать даже десятилетний.

– Мэри, – осаживает ее Доктор, – не надо так говорить с сестрой.

– Прости, Йенс.

– Мы здесь не за этим.

– Да, – кивает она и, глядя в тарелку, произносит: – Прости, Флоренс.

– Уважение и терпимость – таковы главные постулаты общины, мисс Вёрстайл. А также отсутствие праздности, ибо она начало всех пороков. – Учитывая происходящее, его невозмутимость почти смешна. Или я пытаюсь видеть ее такой, чтобы не спасовать перед ним?

Преподобный превращается в безмолвного призрака, не пытаясь ни напасть на меня, ни защитить. Сперва он будто бы скучает или погружен в собственные мысли, однако со временем я понимаю, что он внимателен – мотает на ус, пребывает в гуще событий, не становясь их участником. Наблюдает за акулами из непроницаемого стеклянного куба. Умно, преподобный, ничего не скажешь. Он тоже придерживается этой философии: прячется на виду. На чьей бы стороне он ни был, стоит поучиться у него этому.

– Молли – одна из лучших учениц в общине, – говорит Хелен. – Она отлично готовит, шьет и знает основы богословия.

– Вы считаете это важным для девочки ее возраста?

– Это сделает ее хорошей женой и матерью в будущем, – отвечает Доктор.

– А если она не захочет выходить замуж?

– Но я хочу.

Я обращаю взгляд на сестру.

– Ведь это цель, достойная любой женщины, – уже тише добавляю я.

– Мы живем просто, Флоренс, – продолжает Доктор с великодушием. Мне хочется воткнуть вилку ему в глаз. Кем он себя возомнил? – Работаем на земле и живем за счет того, что она нам дает. Избегаем соблазнов внешнего мира ради спасения души. Разве это плохо?

– Я скажу вам, что плохо. Лишать детей книг – плохо. Закрывать их от мира и не учить выживать в нем – плохо. Не давать возможности выбора и навязывать свои взгляды, основанные исключительно на собственном опыте, – вот что плохо. Разве я не права?

Повисает напряженная тишина, в которой слышится скрип половиц и скрежет приборов по тарелкам – есть в этом что-то беспокойное, что-то дикое.

Хелен предлагает всем десерт и, не дожидаясь ответа, уходит за ним. Молли бросается ей на помощь. Они шепчутся, выкладывая пирожки из корзины, а я, Йенс и преподобный, как Святая Троица, молча сидим за столом.

– Несчастью предшествует гордыня, а падению – высокомерие[15], – говорит Доктор, и мне не нужно спрашивать, что и кого он имеет в виду.

Следующие пять минут он нахваливает пирожки так, словно не пробовал ничего вкуснее.

После ужина Йенс приглашает меня побеседовать наедине. Его кабинет обставлен так же скромно и скудно, как и гостиная со столовой: письменный стол, два кресла, кушетка для приема пациентов и гвоздь программы – буфет со стеклянными дверцами, которые заперты на маленький замок. Он сразу привлекает внимание.

Доктор садится во главе стола и жестом просит сесть напротив, про себя отмечая мой интерес к медикаментам.

– Старая привычка, – поясняет он, – хранить лекарства под замком. Все драгоценное стоит хранить подальше от чужих глаз. Этого принципа я придерживаюсь и в отношении общины.

– Чего вы хотите от меня?

– Я? Это вы приехали в мою общину.

– Не знала, что она кому-то принадлежит.

– Нет, община мне не принадлежит. Я – ее сердце. – В этом признании нет ни капли романтизма, он произносит это так, будто зачитывает текст из учебника по анатомии.

– Все, что вы делаете здесь, незаконно.

– Разве вы видите, что я удерживаю кого-то силой, принуждаю или запугиваю? Если то, что я делаю, вам не нравится, это не значит, что это незаконно. И, как бы там ни было, в первую очередь я подчиняюсь законам Божьим. – Он откидывается на спинку кресла, долго и мерно изучает меня взглядом, острым как нож. – Корк не обычный город, мисс Вёрстайл. Мы не устраиваем экскурсий, не принимаем туристов и не развлекаем их ради денег или забавы. Мы – семья. И каждый, кто приезжает сюда, становится членом семьи. Или уходит.

– Значит, у меня нет выбора.

– Ты можешь сам для себя избрать, ибо это дано тебе[16].

– Вы хотите, чтобы я уехала?

– Выбор есть всегда, Флоренс. И он зависит исключительно от вас. Что же касается моих желаний, то я хочу, чтобы вы остались. Но вы не готовы. Вы принадлежите внешнему миру, охвачены его желаниями и пороками. Это естественно и закономерно, но вы не сможете стать частью общины, если не изменитесь. Однако желание измениться должно быть искренним. У вас его нет.

– И вы не дадите мне шанса?

– Дам, если он вам нужен. Он вам нужен?

– Он мне нужен.

– Каждый из нас заслуживает шанса, мисс Вёрстайл. У нас будет время узнать вас, а у вас – нас. Будет возможность подумать и прийти к решению. Если согласитесь, жизнь никогда не станет прежней. Все, из-за чего вы страдали и переживали в том мире, исчезнет.

– Что, если я откажусь?

– Значит, вам придется уехать и забыть о том, что видели.

– Здесь мой дом. Я не могу оставить отца и сестру.

– Если вы решите уехать, пропасть между вами станет так велика, что у вас не будет нужды возвращаться.

Повисает тишина.

– Что же мне сделать, чтобы остаться?

– Это неверный вопрос, мисс Вёрстайл. Лучше спросить: что сделаю я, чтобы вам захотелось остаться. Наша жизнь нелегка, ее не каждый выдержит. Это жизнь в скромности, труде, смирении и почитании Бога и его наместников на земле. Однако, поверьте, это окупается гармонией и смирением души.

Его лицо становится серьезным и уродливым, мертвым, как маска. Он подается вперед, облокотившись на столешницу.

– Вы готовы попробовать?

– Да.

– Вам придется отказаться от всего, что вы знаете и любите в том мире.

– Я понимаю.

– В таком случае мне нужны ключи от вашего автомобиля и мобильный телефон.

– Что?

– Я делаю это не из вредности или злобы. Напротив! Мы пользуемся газовыми плитами и часами. Мы не против механики и даже электроники. Речь о том, чтобы отказаться от пагубного влияния внешнего мира и вещей, которые отдаляют людей от Бога, семьи и общества. В первое время вы будете переживать ломку, похожую на наркотическую, вам будет страшно, захочется вернуться в зону комфорта. Вы захотите все бросить, ибо дух бодр, плоть же немощна[17]. Но, когда адаптация закончится, вы поймете, что все так, как и должно быть.

– Что вы с ними сделаете?

– Если вы захотите остаться, то придется с ними попрощаться, если же нет, заберете их и вернетесь туда, откуда приехали.

– У меня нет их с собой.

– Принесете завтра. Я ожидаю увидеть вас на службе, Флоренс. К понедельнику Хелен найдет вам работу и покажет, как мы живем. Вы должны понимать, на что соглашаетесь или от чего отказываетесь. А потом, когда вы будете более осведомлены, мы с вами снова поговорим.

Когда мы с Доктором присоединяемся к остальным, нас никто не замечает. Хелен сидит в кресле и вяжет носок, а Молли и Кеннел рассматривают фото в альбоме. Подойдя ближе, я вижу, что это не альбом для фотографий, а гербарий: кропотливо собранные цветы и листья, приклеенные к пожелтевшим страницам. Здесь есть как совершенно обычные растения и цветы вроде ромашек, валерианы и кипрея, так и более редкие, названия которых мне неизвестны.

Я кидаю быстрый взгляд на часы: полдевятого – звонка все нет. Вдруг с Нилом что-то случилось? А если Доктор знает, что я пришла не просто так?

– Флоренс, значит, нам стоит завтра ждать тебя на службе? – спрашивает Хелен, быстро переговорив с мужем.

– Да, миссис Гарднер.

– Тебе есть в чем пойти?

– Нет.

– Это ничего. Давай что-нибудь подберем.

Мы поднимаемся на второй этаж, и она оставляет меня у дверей в спальню, пока ищет что-нибудь подходящее. Наконец-то! Судьба или иные высшие силы благоволят мне. Я в очередной раз обращаюсь к кабинету Доктора, хотя видела, как он закрыл его на ключ, когда мы выходили. Не будь там важного, он бы не стал держать его под замком, верно? Или он пытается таким образом отвлечь мое внимание? Комнат в доме мало: кабинет, спальня, еще одна спальня поменьше, ванная и чулан. Везде темно – только в коридоре и на первом этаже горят свечи. Здесь не так много места, чтобы спрятать стационарный телефон, и, если он есть, я его найду. Он здесь – я это чувствую… Так и вижу древний аппарат с пожелтевшим растянутым проводом.

Хелен находит льняную юбку в пол и блузку, почти такую же, как у Молли, со скромной вышивкой по контуру горловины.

– У юбки есть пояс, можно затянуть сильнее, если будет велика.

Я нехотя выдавливаю благодарность, судорожно кручу в голове идеи, как задержаться в доме и попасть в хозяйскую спальню – единственное место, в котором я не была.

Упасть в обморок?

Привлеку слишком много внимания.

Попросить упасть в обморок Молли?

Если бы она меня слушала.

Попросить помощи у Кеннела?

Только если бы я ему доверяла.

– Позже мы сошьем что-нибудь тебе по размеру, – продолжает Хелен. – Положу их в мешок, чтобы было удобнее нести.

Она снова возвращается в спальню. Пока она ищет мешок, я заглядываю в замочную скважину, но не могу ничего ухватить – в комнате слишком темно. Ну же, Нил, твой звонок сейчас очень нужен.

– Хелен, я могу воспользоваться ванной? – спрашиваю я, когда мы спускаемся на первый этаж.

– Да, конечно. Справа по коридору.

Я разворачиваюсь на пятках.

– Флоренс.

Останавливаюсь как вкопанная.

– Не забудь свечу.

Она берет подсвечник с комода и протягивает мне.

Я прохожу в ванную, где рядом с раковиной стоит кувшин. Я никогда не привыкну к отсутствию воды в кране. Ополаскиваю лицо и, оставив подсвечник, выбираюсь в коридор. Наверх уже не попасть – меня увидят из гостиной. Подкрадываюсь как можно ближе к лестнице, прислушиваюсь. Сердце колотится в груди бешеной птицей, перед глазами все плывет, и я прижимаюсь к стене, чтобы не упасть.

И вдруг он раздается – не громом среди ясного неба, но слабой трелью, как пение птицы в лесу. Я задерживаю дыхание: боюсь то ли спугнуть его, то ли убедиться, что в самом деле слышу.

Соврал мне, он соврал мне! Кеннел соврал мне.

Это знание ранит меня. Кровь стучит в ушах. Я готова влететь в гостиную и дать ему крепкую пощечину. Один, два, три… Выдыхаю и усаживаюсь на первую ступень лестницы в попытке успокоиться. Кто-то замечает меня, скрутившуюся на ступеньках, и все выбегают в коридор.

Я ведь поверила ему. Я ему поверила!

– Все нормально. Просто немного устала, – отвечаю я на все вопросы разом.

Хелен приносит стакан воды и, несмотря на мои протесты, заставляет выпить. Доктор по-отечески обхватывает меня за плечи, поднимает и не отпускает, пока не убеждается, что все хорошо.

– Столько событий, – говорит Хелен, – она переволновалась.

– Вам точно пора домой, Флоренс. Кеннел проводит вас.

– В этом нет необходимости.

– Это не затруднит меня, мисс Вёрстайл. Идемте, на свежем воздухе вам станет лучше.

Путь домой мы проделываем в напряженной тишине. Молли затихает в благоговении перед преподобным, я – в ужасе от них обоих. У дома с фиолетовой крышей он просит Молли оставить нас наедине. Сестра сомневается, переводя взгляд с него на меня и обратно.

– Меня попросил доктор Гарднер. Не переживай, это ненадолго.

– Так ты… – Она не продолжает и уходит в глубокой задумчивости.

Он молчит, выжидает чего-то. Генерирует новое вранье?

– Какую ложь вы скормите мне на этот раз, преподобный?

С силой сжимаю мешок, встретив взгляд Кеннела – в этих опасных глубинах появляется проблеск чего-то непривычного, несвойственного ему.

– Я не лгал вам, Флоренс.

Я хочу верить ему. Что-то внутри меня испытывает нечеловеческую, безудержную, животную потребность верить – довериться ему. Но я бы не стала тем, кто я есть, слушая сердце. Я доверяю только тому, что знаю, и я знаю, что он мне солгал.

– Это все, что ты можешь сказать?

– Тебе не стоило этого знать.

– Из телефона-автомата, – передразниваю его тон, позволяя себе горький смешок.

– Ты защищаешь людей, которые подозреваются в убийствах. Какой процент из них невиновен? Ты как никто знаешь, что порой зло бывает необходимым.

– Я не куплюсь на это.

– Я тебе не враг, Флоренс. Доктор – наш общий враг.

– Доктор здесь ни при чем! Это был ты. Ты солгал мне, а больше всего на свете я презираю лицемеров и лжецов.

Я ухожу, не оборачиваясь, ощущая, как взгляд прожигает спину. Мне отчаянно хочется вернуться и выслушать его, найти оправдание его лжи, но я должна сохранить разум ясным. Я должна сохранить хоть каплю достоинства.

Закрываю двери и, увидев силуэт в темноте, вздрагиваю. Мешок выпадает из рук.

– Не ожидала, что ты будешь меня ждать.

Молли сидит на ступеньках в полумраке прихожей. Она похожа на призрак, и то, как повинуется ей несносный Август, укладываясь у ее ног, превращает ее в божество.

– Так это правда? Ты обсуждала с Йенсом возможность остаться в Корке?

– Это он обсуждал ее со мной. Но да, это правда.

– Ты хочешь остаться?

Я не могу ей лгать, но и правду сказать не посмею.

– Отныне я хочу быть там, где ты.

Она отводит взгляд, сжимая челюсти, – ей больно это слышать, а потом встает, переступает через Августа и, приблизившись, берет мою руку и целует в тыльную сторону ладони. Она делает так же с Доктором – рабски повинуется. Но я не нуждаюсь в повиновении – я хочу любви. Сердце подскакивает к горлу, когда она снова отдаляется. Но это не мое сердце, а ее.

Оно лежит у меня на ладонях. Маленькое и теплое.

И его судьба в моих руках.

14

Я влетаю в дом Нила, и он тут же закрывает дверь. Даже при свете свечи я ловлю его недовольный взгляд – он боится, что меня могли увидеть, но в то же время в нем читается любопытство. Я прижимаюсь к стене и перевожу дыхание – я бежала всю дорогу, давно не участвовала в таких марафонах. В итоге я киваю в ответ на немые вопросы.

– Значит, не вымысел, – шепчет он.

– Я слышала его – своими чертовыми ушами.

– Как все прошло?

– Лучше, чем я представляла, но хуже, чем могло бы быть.

– Что случилось?

– Преподобный случился.

– Он был там?

Я вскидываю руки от бессильной досады.

– Этого стоило ожидать. Что он делал?

Выводил меня из равновесия своим присутствием.

– В основном молчал. Я не выдержала и выложила ему все.

– Что он ответил?

– Сказал, что был вынужден, что порой зло необходимо и что он не враг, а наш общий враг – Доктор.

– Так и сказал?

– Извини, я не успевала стенографировать. Но да, практически так.

– В таком случае он либо невероятно глуп, либо ужасно умен.

Я прохожу в гостиную и сажусь на пол, прильнув спиной к дивану, – устроиться на нем не хватает смелости. Кажется, мы видны как на ладони даже через плотные шторы. Нил присаживается, ставит рядом свечу, и я выкладываю ему все в мельчайших подробностях, не упоминая о моей одержимости преподобным, – мне стыдно признаться в этом и себе. Когда я замолкаю, он долго не произносит ни слова.

– Помнишь, я рассказывал тебе, как меня избили за первый разговор с моей будущей женой?

– Ты никогда не называешь ее по имени.

– Ее звали Лана. Но нет, не называю…

И я знаю почему. Ответ в его голосе, который даже спустя столько лет надламывается при упоминании о ней.

– Тот разговор очень много значил для меня. Ты хотел поддержать меня после того, как они сделали то же самое с Робертом.

– Я хотел, чтобы тебе полегчало, и поэтому не стал рассказывать, насколько я тогда был зол. Я не понимал, за что. Почему все так? Мне казалось это несправедливым.

– Это и было несправедливым.

– Я лежал в кровати избитый и униженный с холодной повязкой на лбу – у меня был жар. Мой дед тогда сказал, что когда-то во всем этом был смысл.

– Он поведал тебе историю?

– О нет! – он качает головой. – Из него и клещами невозможно было ничего вытянуть, поэтому все, что он когда-либо говорил, я запоминал дословно. С тех пор я задался целью узнать, как было раньше. Когда во всем этом был смысл? По крупицам я собирал истории прошлого. Собственно, это была одна из причин, по которой я придумал «На пользу обществу» и настаивал на работе в доме престарелых.

Он переводит дыхание.

– Очень давно, когда Корк был другим городом, – он даже назывался иначе – в нем жил человек. Его звали Карл Гувер. Он был хорошим работником – плотником – его уважали в городе. У них с женой был всего один ребенок – дочь Ив. Он души в ней не чаял. Ив была красива и скромна, конечно же, целомудренна, и многие хотели взять ее в жены – оставалось только выбирать. И главным претендентом был Гедеон Карвер. Он работал в полиции и казался неплохой партией для Ив, к тому же был одержим ею: обивал пороги их дома, ходил за ней по пятам. Но Карл не давал согласия на их брак, понимал, что Гедеон нехороший человек, да и Ив он не нравился.

И вот однажды Ив пропала. Ее искали всем городом несколько дней – нашли. В лесу. Сначала тело, потом голову. Она была изнасилована, но, кроме этого, ничего не удалось выяснить, следов не было, словно это совершил не человек, а какая-то неведомая сила. Но Карл знал, что это сделал Гедеон, а полиция бездействовала: то ли они защищали своего, то ли в самом деле не могли ничего доказать. Но горожане уважали Карла – он склонил всех мужчин на свою сторону. Они понимали: если это продолжится, когда-нибудь придут за их дочерьми и женами. И они устроили самосуд.

По спине пробегает холодок.

– Что с ним сделали?

– Одному дьяволу известно – Гедеона так и не нашли, а потом Карл пошел дальше: стал главой совета и придумал Устав – его первую версию, в котором черным по белому было написано, что нельзя ни говорить, ни касаться женщин, с которыми ты не связан родственными узами. В те времена горожане действовали сообща – они не боялись друг друга, лишь внешнего мира и тех, кто не согласен с их правилами. Постепенно Карл заполнил участок своими людьми, теми, кто верил в Устав. И город перешел в его власть и власть совета. Устав стал местной Библией и сводом законов.

– Сколько лет ты потратил, чтобы узнать все это?

– Всю никчемную жизнь. Кстати, про красоту Ив мне рассказала миссис Вайс.

Воспоминание о ней, а точнее, о тех днях, когда Сид был еще жив, вызывает улыбку.

– Я помню ее.

Ее лицо давно размылось в памяти, но я помню запах, который стоял в доме престарелых: лекарств, мочи и старости. Я ненавидела его, но теперь его нет, как и тех стариков, как и воспоминаний о далеком прошлом города.

– Она говорила, что мой дед был главой совета и держал город в ежовых рукавицах.

– Так и было. Твой дед, Уильям Мэйрон, был уважаемым человеком, как и Карл. И так было долгие годы, пока власть рабочих не перешла во власть церкви, пока на смену Уильяму не пришел Патрик. До него преподобные тоже имели власть – Корк всегда чтил священников, но Патрик изменил все безвозвратно. Словно ангел с небес, он снизошел к нам, молодой и прекрасный, и подарил то, чего все втайне желали.

– Что же?

– Надежду. Можно сказать, тебе повезло. Приехав сюда семь лет назад, ты застала Корк в расцвете.

– Почему ты не рассказал мне тогда?

– О Патрике?

– О том, что он делает.

– Я не знал всего, да и не собирался втягивать тебя в это. Я не предполагал, что ты зайдешь настолько далеко. Я был уверен, что к концу учебного года ты сорвешься с места и убежишь. Я надеялся на это.

– Ты меня недооценил. Я протянула еще целое лето.

– Мне жаль.

– Чего именно?

– Что Патрику пришлось пожертвовать Луизой ради города.

Мое сердце и душа всегда были Твоими. Одно слово, и я буду Твоим. Прошу.

– Все было не так, – говорю я.

– Что?

– Патрик молил ее остаться с ним. Он отказался бы от церкви, от сана, от Корка ради нее, но она пожертвовала им ради благополучия города. И за это я благодарна ей.

– Благодарна?

– Да. Она оставила Патрика здесь, и жизнь в Корке стала лучше. Для него. – Нилу не нужно спрашивать, кто такой «он». Его имя… мне не хватает сил его произнести. – Когда-нибудь станет легче?

– Нет.

Воцаряется долгое молчание – тиканье часов, скрип половиц, мерное дыхание, – а потом я беру себя в руки и возвращаю адвокатский тон:

– Почему ты говоришь мне об этом сейчас?

– Потому что я очень много думал об этом. Патрик тоже не всегда поступал правильно. Он совершал зло – много зла, чтобы получить ту власть, которую имел, и оказаться там, где он был, чтобы совершить много добра.

– Хочешь сказать, Кеннел идет по его стопам?

– Это мне неизвестно. Возможно, он просто прихвостень. По крайней мере, выглядит это так. Слепо доверять ему не стоит, но и списывать со счетов – тоже.

Часть 2. Гнев

Толстой как-то написал, что любовь – это бесценный дар.

Это единственная вещь, которую мы можем подарить, и все же она у тебя остается. И это так.

Но ужас в том, что порой мы не выбираем того, кому его преподнести.

И тогда он превращается в пытку.

Из сочинения Питера Арго «О любви»

1

Воскресенье – самый ненавистный день в Корке: притворяться другим человеком нужно с удвоенной силой. Презираю лицемеров и лжецов, но вынуждена быть одним из них. Во внешнем мире я играю эту роль не первый год и справляюсь вполне успешно, но делать это в Корке гораздо труднее. Здесь я более уязвима, моя плоть оголена, я превращаюсь в сплошной нерв: плохо сплю, плохо ем, постоянно начеку, постоянно на грани. Из-за Патрика. Из-за Сида. Они возненавидели бы меня, если бы знали, к чему я пришла.

На службу я надеваю одежду, которую дала Хелен: льняную блузку и юбку – она велика, поэтому я затягиваю пояс потуже. Снимаю все украшения, оставляю лишь мамино кольцо с зеленым демантоидом, но не решаюсь надеть на палец – нанизываю на шнурок и прячу под блузку.

Это воскресное утро – первое утро в Корке, когда Молли сама начинает разговор. Сегодня она необычайно мила: предлагает помощь, накладывает кашу, спрашивает о самочувствии и здоровье. Это приятно слышать, приятно знать, что она меня замечает, но на душе все равно скребут кошки. Она как запрограммированный робот, и программы всего две: ненависть и любовь. На какие кнопки жать? Все зыбко, скрипит и трещит по швам, и вопрос, когда рухнет, не вопрос. Вопрос – когда.

– Я всегда так волнуюсь перед службой, – шепчет Молли, когда мы усаживаемся с ней и Робертом в первом ряду.

– Почему? Тебя будоражат проповеди преподобного?

– Что? – удивляется она. – Нет. Ты же не знаешь…

– Чего именно?

– Увидишь.

Я – местная достопримечательность. Горожане относятся ко мне с подозрением – следят, подмечают инаковость, но они ничего не сделают, доверяют решению Доктора. Я на испытательном сроке. Одно неверное движение – и толпа разорвет меня. Я хожу по лезвию бритвы.

В литургическом облачении Кеннел выглядит как божество. Он родился, чтобы носить это одеяние. Было бы куда проще, если бы природа, вселенная, судьба или иные высшие силы наделяли плохих людей отличительными знаками: уродливыми шрамами, маленькими глазками, тонкими губами и кривыми носами. Так было бы куда легче выбирать друзей и союзников. Но Кеннелу повезло, и я не могу отвести от него глаз, как ни пытаюсь. Это желание… смотреть на него – слишком велико. «Как упал ты с неба, денница, сын зари! разбился о землю, попиравший народы. А говорил в сердце своем: «взойду на небо, выше звезд Божиих вознесу престол мой и сяду на горе в сонме богов, на краю севера; взойду на высоты облачные, буду подобен Всевышнему»[18]. И он подобен Всевышнему. Или же его прежнему любимцу, падшему ангелу? Не знаю. Но я презираю его – всех их. За то, что забрали Сида. Забрали Патрика.

Прежде чем преподобный начинает, Доктор встает со скамьи – первое слово принадлежит ему:

– Приветствую всех на одном из самых важных событий недели – воскресной мессе. Время летней жатвы – особенно тяжелое для общины, и гораздо тяжелее становится, когда мы теряем членов семьи. – Он опускает взгляд, на лбу залегли морщины. Молли впивается пальцами в ткань платья. – Мы проводили Джейн Вёрстайл в добрый путь, она нашла место рядом с Господом.

Он замолкает, выдерживая многозначительную тишину, и все, включая Молли, замирают, напрягаются. Все знают, что произойдет дальше, – все, кроме меня.

– В ночь после похорон мне было видение. Спасибо Тебе, Господь, за него. Язык мой будет проповедовать правду Твою и хвалу Твою всякий день[19]. Джейн была преданным членом общины, верной женой, заботливой матерью и добродетельной женщиной, и Бог принял ее в свое царство, как примет всех нас, если мы последуем пути, который он нам указывает. – Он воздевает глаза к потолку и крестится, остальные повторяют за ним. – Я слышу его все чаще. С каждым днем мы все ближе к нему. Он доволен нами и нашей работой, благоволит нам: в этом году будет щедрый урожай. Тот голодный год, что мы пережили при преподобном Патрике, останется лишь воспоминанием – мы больше не переживем такого, продолжая повиноваться воле Господа.

Молли слушает, с силой сжав крестик.

– Он дает нам не только пищу, но и возможность процветать и расти. В этом году он направил к нам человека, который может стать одним из нас. Флоренс Вёрстайл находится на испытательном сроке у Господа, поэтому прошу отнестись к ней с пониманием и заботой. Наш мир ей неизвестен, но у нее есть самое главное – желание. Желание стать одной из нас, и если она докажет преданность, то станет членом семьи. И я верю, что вы поможете ей в этом.

Закончив, он возвращается на скамью в первом ряду, и Кеннел начинает службу. Я не слушаю, обмякаю, впадая в забытье, несусь в солнечном мареве в пропасть под голос преподобного и пение прихожан – на меня словно положили камень, который не унести.

Обряд причастия. Сердце гулко стучит в груди. Преподобный. Я боюсь его. Презираю его. Что может быть более гнусным и низким, чем погрязший в грехах священник, призывающий с помощью мнимых священных слов Господа к воплощению в кусочке пресного хлеба. Но я… Кровь резко приливает к щекам, когда он оказывается передо мной. Сердце падает в желудок, перед ним я маленькая и незначительная. Не выдержу, если он коснется меня. Не позволяю положить гостию[20] в рот и выставляю руку.

– Во время традиционного обряда гостия кладется в рот, – великодушно объясняет он.

Я вытягиваю руку сильнее, настойчивее. На его губах играет едва заметная улыбка. Он позволяет взять кусочек хлеба руками.

– Тело Христово.

– Аминь.

Вино приходится принять из чаши в его руках. Оно слабое, напоминает сок, но я рада и этому. Я не пила алкоголь целую вечность. Мне многого не хватает в Корке, в том числе хорошего виски.

– Аминь, – шепчу я, приняв кровь Христову.

После службы отдаю ключи от машины и телефон Доктору – я полностью в его власти. Хелен предлагает провести экскурсию по женскому дому, и Молли увязывается с нами. Теперь она повсюду будет ходить за мной хвостиком, пока я снова не разочарую ее.

На улице непривычно жарко и душно, хотя с утра температура не превышала семидесяти пяти градусов[21]. Я плыву в летней пелене, и все плывет передо мной. Во рту кисло от выпитого вина.

– Воскресенье – единственный день в неделе, когда работают только дежурные, – я смогу показать, как все устроено, без лишних глаз.

Под женский дом было отдано здание младшей школы, и теперь оно походит на монастырь. Его выкрасили в бежевый цвет, над входом повесили распятие, а дверь заменили на деревянную. Хелен достает из кармана ключи, отпирает ее, пропускает нас вперед и закрывает дверь изнутри на засов. Первым делом ведет нас в зал в конце коридора, который раньше был спортивным залом, он заставлен столами со швейными машинками.

– Это мастерская для пошива и починки одежды. Здесь же мы обучаем девушек шитью. В шкафах вещи, которые требуют ремонта, и ткани, – она указывает на полки у восточной стены. – Каждый член общины может взять все, что нужно. У нас все общее.

На кухне, несмотря на то что здесь ничего не готовили как минимум сутки, все еще пахнет выпечкой.

– Тут мы готовим еду к общим праздникам, гостии для причастий и обеды холостякам.

– Вы готовите для мужчин, потому что у них нет жен?

– Мы готовим для них, потому что заботимся о каждом члене общины.

В одном из классов находится гончарная мастерская.

– Здесь мы делаем посуду, вазы, фигурки для украшения дома и детские игрушки.

Также они обустроили комнаты, где играют дети, пока их мамы выполняют работу на благо общины.

Здание мы покидаем через южный выход. Хелен прищуривается из-за палящего солнца, приставляет руку козырьком ко лбу, чтобы защитить глаза.

– Там у нас огороды, – она указывает на зеленую полосу вдали.

– Что выращиваете?

– Все, что можно употребить в пищу.

Мы подходим к грядкам, раскинувшимся стройными рядами до самого горизонта. По обе стороны от них расположены теплицы.

– Рано утром дежурные совершили полив и совершат его вечером – нельзя оставлять овощи без ухода ни на день. Там мы выращиваем огурцы, томаты, перцы и ягоды, – объясняет она, проследив за моим взглядом. – За огородом ухаживают женщины. Это тяжелый физический труд, поэтому этим занимаются молодые.

Она успевает почувствовать мое замешательство, прежде чем я его осознаю́.

– Но тебя никто не заставит, если эта работа тебе претит. У нас везде не хватает рук, так что и на кухне, и в швейном зале тебе будут рады.

– Как это работает?

– Что именно?

– Если все выбирают только то, что им нравится, никто не возьмется за тяжелый труд.

– В тебе говорит мирское – мы не мыслим такими категориями. Каждый понимает, что мы механизмы в общей системе, и если один из них сломается, то в итоге сломаются остальные. Никто не отказывается от работы. Благо общины выше собственного, и поэтому она существует. – Она устремляет взгляд за горизонт. Морщинки лучиками окружают глаза цвета пасмурного неба. Она вспоминает о чем-то, погружаясь в забытье. Что привело ее сюда? Что заставило женщину с образованием, опытом и материальными возможностями бросить все и уехать далеко от мира, который она знала? Променять все, что у нее было, на кучку незнакомцев, которые даже не замечают ее, спрятанную в тени мужа. Что с ней случилось?

– Мэри, – она обращает на нее взгляд, – не хочешь показать Флоренс свою последнюю вышивку?

– Она не готова.

– Знаю, но она поможет Флоренс лучше понять.

Молли убегает обратно в дом. Ей всегда нравилось показывать свои поделки. Это все еще она – моя Молли.

– Я понимаю, – говорит Хелен, – это трудно принять, мне тоже было трудно, но ты научишься. Потому что не важно, веришь ли ты в Бога, важно, верит ли он в тебя. Мы видим доказательства этому каждый день.

– Что заставило вас отказаться от прежней жизни?

– Я не отказывалась от нее – она отказалась от меня. В том и суть. Такое случается с каждым, но не у всех есть возможность выбрать иной путь. У меня была. И у тебя есть.

– И вас это устраивает? Быть в тени.

– В тени? Так чувствуют себя лишь те, в ком есть гордыня. Я лишена ее.

Но твой муж нет.

– Я закончу ее на следующей неделе, – говорит Молли, передавая пяльцы Хелен.

– Вот, посмотри, – Хелен показывает работу мне.

На вышивке изображены растения, заяц, лиса и лев, в небе летает птица, похожая на грифа, – у нее пока нет хвоста. Небо наполовину белое.

– Что видишь? – интересуется Хелен.

– Пищевую цепь.

– Коротко говоря, да. Но как именно она устроена?

– Заяц ест траву, зайца – лиса, лису – лев, а после смерти льва его тело поедает гриф.

– Основное назначение пищевой цепи – поддержание стабильного состояния животного мира. И разве лев плох из-за того, что поедает слабых? Разве заяц находится в его тени потому, что не питается мясом? При отсутствии такого круговорота в природе ее бы не было вовсе. Цепь должна существовать, и прерывать ее нельзя. Уничтожишь одно звено – уничтожишь все. В общине все работает точно так же. Иерархия неизбежна: кто-то трудится в поле, кто-то на кухне, а кто-то проводит службы. У каждого своя функция, и каждый должен ее выполнять.

Я беру вышивку из ее рук и всматриваюсь, переводя взгляд от зайца к лисе. Отдаю пяльцы Молли.

– Очень красиво.

Она пожимает плечами.

– Не лучшая моя работа. Хочешь посмотреть на другие?

– Да, конечно.

Она бежит в дом, и мы с Хелен следуем за ней.

К сожалению, пищевая цепь не учитывает одного: люди давно не убивают себе подобных, просто чтобы выжить.

2

Солнце клонится к горизонту, но жара не спадает – Корк намеревается сварить меня живьем – но ее чувствую я, жительница мегаполиса, привыкшая к кондиционеру и автоматам с холодной водой повсюду, остальные ее не замечают. После ужина Молли собирается идти к источнику. Путь не близкий, но вода была освящена самим преподобным. Кто бы сомневался!

– Ты почувствуешь разницу с обычной колодезной водой. Вот увидишь, – говорит Молли, ступая по тропинке.

– Ты часто к нему ходишь?

– Раз в неделю – чаще не получается. Отец Кеннел освятил его прошлой осенью в день Вознесения Господня. В этом году он служил водосвятный молебен. Теперь так будет происходить каждый год.

– Наверное, это было торжественное событие.

– Торжественное? Нет. Йенс говорит, что торжество не имеет смысла без цели.

– У торжества есть цель, одна из них – запомнить важный день. Когда ты была маленькой, мы всегда отмечали Рождество и дни рождения. Помнишь, на твой пятый день рождения отец подарил тебе куклу в розовом платье? Ты сказала спасибо и расплакалась, потому что тебе хотелось голубое.

Она прищуривается, задумываясь.

– Нет, я не помню.

Я прекрасно помню тот день: крупные слезы катились по ее пухлым розовеньким щечкам. Я усадила ее на колени, поцеловала и сказала, что мы сошьем кукле другое платье. Мы сделали его из старых тряпок – платье получилось ужасным, я и тогда не умела шить, но оно было голубым, как она хотела. У нас было немного денег, но я всеми силами старалась дать ей желаемое: сэкономить на обедах, чтобы купить мороженое, отдать последнюю конфету, смастерить игрушку, которой она любовалась в витрине магазина. Стоит признать: она никогда не канючила, не жаловалась, не говорила, что мои придумки ни капли не походили на оригинал, – она ценила не то, что получалось, а время. Время, проведенное вместе. Она ценила меня. Больше я этого не ощущаю.

Воцаряется молчание, которое прерывают трели птиц, скрежет пустых ведер в руках и редкий шелест листьев.

– Сегодня я проснулась, – говорит она, – приготовила завтрак и только потом поняла, что все это происходит на самом деле. Что ты здесь. Пока тебя не было, я думала, что ты рядом. Когда ты рядом, я думаю, что далеко. Как называется эта болезнь?

– Тоска.

– Ты тоже ее испытываешь?

– Уже очень давно.

– Из-за него?

Мы обе знаем, о ком речь.

– В том числе.

– Ты полюбила его с первого взгляда?

– Нет.

– Нет?

– Ему пришлось завоевывать мое расположение.

– Йенс говорит, что не существует любви с первого взгляда. Что это лишь симпатия, которая проходит так же быстро, как и зарождается. Это от лукавого.

– Ты часто говоришь с ним об этом?

– Нет. Но мы много читаем Библию.

– Ты уже знаешь, кем хочешь стать?

– Женой и матерью.

– Нет, я имею в виду, чем ты хочешь заниматься.

Она хмурит лоб.

– Ты говоришь глупости.

– Я перегрелась на солнце. Как бы я хотела принять ванну… – я потираю взмокшую шею.

– Мы можем сходить на озеро в любой нечетный день.

– Почему нечетный?

– Это женские даты.

– Что это значит?

– Чтобы мужчины и женщины не встречались у озера, нам отведены даты: четные – для мужчин, нечетные – для женщин. Завтра двадцать седьмое – мы сможем искупаться в озере.

Это правило, как и другие местные, приводит в ступор, но я не решаюсь задавать вопросы. Боюсь, что еще могу раскопать.

Мы добираемся до родника молча. Он журчит внизу, зовет нас. К нему ведет деревянная лестница. Ее тоже сделал Пит? Теперь я буду думать, что все, сделанное из дерева, вышло из-под его рук. Мне нравится так думать, нравится думать о нем – о том, каким трудолюбивым, добрым и честным юношей он стал. Сид, ты бы так им гордился.

Мы спускаемся по деревянным ступеням – они скрипят под ногами. Родниковая струя усеяна гранитными валунами. Молли умывает лицо, а потом и пьет из ладоней.

– Попробуй.

Вода холодная, и я действительно ощущаю разницу: она живительная, после нее становится легко и хорошо. Или все дело в жаре?

– Чувствуешь?

Я киваю. Она подставляет ведра и набирает в них воду. Раньше я не замечала, как сильно она выросла, точнее, у меня не было возможности посмотреть на нее, не боясь, что она окатит взглядом, полным презрения и гнева. Она стала высокой, почти с меня ростом. Ее тоненькая фигурка не лишилась детской неуклюжести, но при этом она уже не совсем ребенок – несмотря на стройность, в ней есть сила.

Она похожа на мать во всем, кроме цвета волос и глаз, – это у нее от отца. Пшеничные волосы и голубые, как летнее небо, глаза – ангел с картины. И пусть я люблю Патрика, я многое отдала бы, чтобы стать дочерью Роберта и Джейн, чтобы по нашим венам текла одна кровь. Может быть, тогда я смогла бы понять потаенные мысли и желания Молли. Сейчас она для меня непостижимая загадка, тайна Бермудского треугольника, круги на полях, которые никак не разгадать. Кто она? Что она? Моя сестра. И все тут. Моя маленькая Молли. И будет ею и через двадцать лет, и через пятьдесят.

– Что стоишь? – она выпрямляется. – Набирай.

Я подставляю ведро и едва не падаю в родник, когда оно заполняется до краев. Молли хватает меня за пояс и тянет назад.

– Аккуратнее!

– Боишься, отцу Кеннелу придется снова служить водосвятный молебен?

По ее лицу пробегает тень улыбки, а потом она вспоминает, что должна держать маску непроницаемости, и нарочито хмурится, сведя брови к переносице.

– Это очень плохая шутка.

– Да, ты права, совершенно отвратительная.

Но, когда она отворачивается, чтобы зачерпнуть еще воды, я чувствую, как отчаянно она пытается подавить улыбку.

3

«Дух бодр, плоть же немощна!» – с этими словами Йенс садится в мою машину и заводит мотор. Единственная ниточка с реальным миром рвется на глазах, а я стою и смотрю, как машина превращается в точку – все меньше и меньше, а после и вовсе исчезает. Он знает, что я хочу сбежать, и знает, что теперь мне придется совершить не меньший подвиг, чем Иисусу во время крестного пути, если я решусь это сделать. Если я смогу убедить Молли это сделать.

Я не имею ценности для Корка. Не учитывая мою молодость и исправно работающую женскую репродуктивную систему, я не обладаю полезными качествами. Я знала об этом и прежде, но в действии все очевиднее. Я не приспособлена ни к одному женскому труду, принятому в общине: мне скучно гнуть голову над пяльцами, невыносимо тоскливо склонять ее же над иглодержателем, следя за ровностью швейной строчки. Терпеть не могу готовить. И пусть Хелен старается научить, я снова и снова проваливаюсь.

Работа в огороде и теплицах не требует особых навыков: поливаю, разрыхляю и удобряю, гну спину целыми днями среди женщин достаточно молодых и здоровых, чтобы проводить время под палящим солнцем.

В общине дамы неразговорчивы – не доверяют мне. Возможно, никогда не будут. Чувствуют, что я из другого теста и не хочу принадлежать их миру. Каждая занята своим делом: кто-то чинит теплую одежду, подшивая карманы и пуговицы. Другие латают брюки и рубашки, порванные в поле. На кухне всегда кипит жизнь: что-то режется, заворачивается, лепится, варится, запекается. Хелен даже не пытается устроить меня туда – там нужно быть расторопной и живой, а я необычайно рассеянна.

Я увядаю. Мозг становится тугим и вязким – в нем тяжело уловить хоть одну мысль. Во время работы на грядках я ни о чем не думаю или думаю слишком много – думаю о том, о чем не хочу. По лбу, шее, спине течет пот. От зноя кружится голова. В ярком свете солнца я едва вижу. Чтобы не схлопотать солнечный удар, снимаю косынку, смачиваю в ведре и надеваю обратно. Вдруг вдали появляется он – рыжие волосы горят огнем, и я не в силах отвести взгляд от этого прекрасного миража. Он соткан из солнечных лучей. И он пришел ко мне. Сид.

– Вёрстайл! Не нравится здесь, отправлю на кухню, – говорит миссис Тэрн, бывшая директриса старшей школы Корка, а теперь учительница в ней же и в летнее время наша надзирательница. Учитывая былые заслуги и почтенный возраст, она не могла претендовать на меньшее – работа в поле ей давно не по плечу, но указывать нам, как трудиться, – ее стихия.

Когда работа в огороде заканчивается, всегда находится другая: убрать на кухне, присмотреть за чьим-то ребенком, отнести обед мужчинам в поле. Круговорот обязанностей бесконечен, и я, не привыкшая к физическому труду, возвращаюсь домой с закатом и падаю замертво. Так проходит день за днем. И я забываю, зачем сюда приехала. Забываю, кто я есть…

– Благословенный вечер, мисс Вёрстайл. Вы другой человек, – говорит Доктор, присев рядом на скамью.

В сумерках церковь выглядит величественно и устрашающе, а Доктор – моложе и опаснее, но я слишком вымотана, чтобы трепетать под его взглядом.

– За эту неделю я провела больше времени на улице, чем за последний год.

– Тяжело?

Я сглатываю, прежде чем ответить. В этом нелегко признаваться, особенно ему, но община загоняла меня до смерти. В Гарварде, где я была вынуждена вечерами сидеть за книгами, а иногда совсем не спать, я не ощущала себя такой разбитой, такой бессильной, такой… слабой. Каждая мышца в теле ноет и болит. Я не могу ни встать, ни сесть, не испытав при этом боли. Я испытываю ее даже во время мытья. Привычно бледная кожа потемнела, кожа предплечий вовсе сгорела на солнце. Я сгораю. Он поджаривает меня на вертеле – с охотой и мастерством – он сожжет меня живьем, если я не возьму себя в руки, если не найду способ противостоять ему.

– Да.

– Хочешь остановиться?

– Нет.

Йенс кивает и устремляет взгляд на распятие.

– И, неся крест Свой, Он вышел на место, называемое Лобное, по-еврейски Голгофа; там распяли Его и с Ним двух других, по ту и по другую сторону, а посреди Иисуса[22], – цитирует он бесстрастным голосом. – Что ты чувствуешь, глядя на него, Флоренс?

– Боль.

– А еще?

– Унижение.

– И?

Он обращает на меня темные глаза, и по спине пробегает холодок. Несмотря на то, сколько убийц и воров я встречала за последние годы, никогда прежде я не видела такого острого человека. Все в нем будто сделано из стекла: острый нос, острые скулы, даже острые губы. Коснись – и потечет кровь.

– Жертвенность.

– И смирение. Четыре составляющие, которые сопровождают истинное освобождение. Он знал, что так будет и что это неизбежно. При кресте Иисуса стояли Матерь Его и сестра Матери Его. Собралась целая толпа, чтобы посмотреть, как его будут раздирать на части. В то время знали толк в унижениях. И будь уверена, он был унижен. Ему было больно. Но он принес эту жертву и был вознагражден. Он отдал меньшее ради большего – свою жизнь за грехи бренного мира. Так поступаем и мы.

– Усмиряете друг друга в боли?

– Проходим болезненные этапы и получаем награду. Если ты захочешь жить, как мы, тебе тоже придется их пройти.

Он ненадолго замолкает.

– Просто не будет, Флоренс. Работа под палящим солнцем, боль в мышцах и усталость лишь верхушка айсберга. Мы распнем тебя, как Христа, чтобы увидеть твое воскресение. Будет больно. Смертельно больно. Все, что ты знала о том мире, исчезнет. Подобно обезумевшей толпе, мы стянем с тебя старую одежду и предрассудки, пронзим копьем прошлое и вырвем из груди. Ты готова к этому?

Я стискиваю зубы. Если бы только он мог вытравить из меня воспоминания и ту боль, которые рвут меня в клочья после смерти Сида. Если бы он смог наполнить меня тем, что я бесследно потеряла в тот день, когда молила вернуть его… Если бы он только мог, я стала бы его вернейшей слугой.

– Да, – шепчу я.

– Флоренс?

– Да, – уже увереннее повторяю я.

– Что ж, в таком случае продолжай работать на благо общины. И приходи ко мне каждое воскресенье. Мы начнем.

– Начнем?

– Твой путь к распятию.

4

В Корке существуют два варианта спасения от изнуряющей жары: прятаться от нее или принять. В Нью-Йорке я выбирала первый, а моими спутниками становились кондиционер, алкоголь, музыка и шум – не важно какой, главное, чтобы не позволял думать. Однако по воскресеньям, если не выпала честь дежурного, заняться нечем, разве что типично женскими делами: шитьем, вязанием, готовкой и пением.

Воскресенье – единственный день в общине, который я не только ненавижу, но и люблю – после службы наступают те редкие часы, когда можно вспомнить, кто ты есть, и выпрыгнуть из постоянно крутящегося колеса.

Свободный день мы с Молли решаем провести на озере. Она приглашает меня. Хочет быть рядом? По своей воле? От этого даже жара менее невыносима. Мы плывем – иначе не сказать – через деревья и кусты в глубь леса, забывая о духоте и липкости вспотевшего тела.

Озеро прячется в скалистом ущелье. Когда мы приближаемся к нему, дышать становится легче. Сверкающая водная гладь ослепляет, но дарит то, чего я давно не ощущала, – покой и приятный трепет. Я окунаю ноги в воду, такая прохладная – тело слишком разгорячено. Наблюдаю, как по-хозяйски Молли раскладывает плед, заботливо достает из корзинки еду. Совсем взрослая. Моя маленькая девочка стала взрослой. Почувствовав мой взгляд, она принимается все поправлять, словно я могу отругать ее. Я смущаю ее? Она боится меня? Это больно.

– Тут красиво, – говорю я, кивая в сторону озера, которое окружает ущелье, будто руки матери, жаждущие оградить ребенка от опасностей внешнего мира.

– Мне тоже нравится.

– Ты хорошая хозяйка, в отличие от меня.

– Это же не наука какая-то.

– Кто-нибудь знает об этом месте?

– Наверное. Но я тут никого не встречала.

– Ты не про это озеро рассказывала?

– Нет. Все выбирают то, что ближе.

Она садится, обхватив колени руками. Я присаживаюсь рядом.

– Часто тут бываешь?

Она съеживается и опускает взгляд.

– Когда хочется… побыть одной.

Я провожу языком по пересохшим губам, во рту горчит. Хочу придвинуться ближе, но не смею.

– Этого не нужно стыдиться.

– Я не стыжусь! – выпаливает она и уже тише добавляет: – Ну, может, немного.

– Почему?

– Община – моя семья. Хотеть быть вдали от семьи плохо.

Я сглатываю, чтобы прогнать ком, появившийся в горле.

– Это неправда. Каждый человек, не важно, где он живет и с кем, имеет право побыть один, и это не делает его плохим. И тебя не делает плохой.

Она задумывается, уставившись на коленки. Брови сходятся к переносице.

– Когда я одна, ко мне приходят мысли, которые мне не нравятся.

– Например?

Она поднимает голову – глаза вспыхивают.

– После похода на озеро мне снится один и тот же сон. Я вижу себя у воды. Она волнами бьется о берег. Это не море – океан. И мне хочется оказаться там. Хотя бы раз… Я когда-нибудь была на берегу океана?

– Да, совсем маленькой.

Это заставляет уголки ее рта приподняться, но она тут же подавляет улыбку.

– Я не должна говорить этого. Так глупо…

– Вовсе нет.

– Я люблю Корк, и он любит меня. Он дал мне все, и я должна отвечать тем же. Я не имею права просить о большем.

– Любить кого-то не значит жертвовать мечтами.

Ее голубые глаза теряют цвет. Она изучает меня, долгим пытливым взглядом блуждая по лицу, словно видит впервые.

– Я не понимаю, кто ты.

– Я Флоренс. Твоя старшая сестра. Всегда была и буду.

Вдруг она вскакивает, стягивает с себя юбку и блузку, оставаясь в легкой тунике по колено. Я удивленно смотрю на нее.

– Что? – спрашивает она.

– Ты пойдешь купаться в этом?

– Да, это купальное платье.

Я лукаво улыбаюсь.

– Только представь, как было бы здорово без мокрой ткани.

– Ты… – она понижает голос, вся поджимается, – ты… ты что, предлагаешь купаться голой?

– А почему нет?

– Это запрещено.

– Тебя все равно никто не увидит.

– Бог видит все, – она тычет пальцем в небо.

– В таком случае от него тебе нечего скрывать.

Она устремляет взгляд на озеро и долго размышляет о чем-то, а потом говорит:

– Но не смотри на меня. Отвернись!

Я примирительно поднимаю руки ладонями наружу и закрываю ими глаза.

– И ты тоже будешь купаться голой, – дополняет она.

– Ты пытаешься меня этим напугать? Можно открывать? – интересуюсь я, слыша, как ее тело разрезает воду.

– Нет!

– А теперь?

Она замолкает, продолжая движение. Я расплываюсь в улыбке, подглядываю через пальцы. Она погружается в воду с головой, на миг гладь становится совершенно спокойной, скрывая ее от мира.

– Можно! – кричит она, выныривая. – Твоя очередь!

– Но ты тоже отвернись. Давай-давай! Мне не чуждо стеснение.

Мне не чуждо стеснение. Но оно здесь ни при чем. Я испытываю страх. Страх, что она заметит шрамы от порезов на груди и бедрах, которые я когда-то наносила себе. Она отворачивается, и я стягиваю с себя одежду. С разгона ныряю и перестаю слышать малейшие звуки окружающего мира.

Вынырнув, я обдаю ее брызгами, заставляя вскрикнуть. Она отплывает в попытке сбежать.

– Вёрстайлы так просто не сдаются! – кричу я ей вслед.

Она оборачивается, пытается держать маску серьезности, которую на нее годами надевал Йенс, но ее рот растягивается в улыбке, и она ударяет по водной глади – брызги разлетаются во все стороны.

Мы плещемся в прогретой солнцем воде. Мне будто снова восемнадцать, а она совсем кроха – и она моя. Она любит меня, доверяет мне. Как же мне не хватает того времени, и как бы я хотела вернуться в него хотя бы на часок. Теперь этого не повторится – пусть я и стараюсь сократить пропасть, что образовалась между нами, до конца ее не засы́пать. И пусть я построю прочный мост – у нее будет возможность закрыть ворота. Она стала взрослой, а я не успела привыкнуть к этому, не успела осознать. Я как родитель, который вынужден отпустить ребенка в колледж, отпустить в жизнь, которая не всегда будет к нему благосклонна.

– Ты боишься смерти? – спрашивает она, когда мы в тишине лежим на воде, глядя в небо.

Я боюсь не собственной смерти, а смерти тех, кто мне дорог. Боюсь потерять Сида еще раз. Потерять даже во снах.

– Да, – отвечаю в итоге я.

– А я нет.

– Нет?

– Йенс говорит, что тем, кто живет по слову Божьему, не стоит опасаться смерти. Для христиан смерть означает пребывание вдали от тела и дома с Господом. К тому же небо слишком красивое, чтобы его бояться.

– Да, небо красивое.

– В твоем мире небо такое же?

– Конечно.

– Значит, с ним не все потеряно.

– С ним точно не все потеряно.

Я закрываю глаза, ощущая себя маленькой и невесомой и в то же время большой и всеобъемлющей, словно я сама природа, словно я повсюду. Краснота под веками – единственное, что не дает отключиться. А потом Молли резко переворачивается на живот и начинает плескаться. Я ухожу под воду, прячу свои шрамы, но она так увлечена игрой, что ничего не замечает, и я подыгрываю ей – защищаюсь не в полную силу.

Я выхожу из воды первая, одеваюсь, почти не вытеревшись, – хочу поскорее прикрыть тело, а после расправляю для нее полотенце и закрываю глаза. Она ступает в него, и я укутываю ее, обнимая через ткань, совсем как раньше, когда она вылезала из ванны, полной резиновых уточек, пахнущая сладостью детского шампуня.

– Флоренс…

Ее тело дрожит в моих руках. Она съеживается, хватается за полотенце на груди, с силой сжимая его.

– Меня кто-то… кто-то укусил, – шепчет она, не в силах пошевелиться.

По ее ноге течет струйка крови.

– Я посмотрю, ладно?

Я опускаюсь на колени и приподнимаю полотенце.

– Что со мной, Флоренс? Это Бог наказал нас за то, что мы осквернили озеро? Он наказал нас за то, что мы ослушались Йенса?

Я выпрямляюсь, поворачиваю ее к себе лицом и кладу руки на плечи.

– С тобой все в порядке. Слышишь? Нас никто не наказывает.

Ее подбородок дрожит.

– Я умру?

– Нет, Пупс. – Я заправляю ее мокрые волосы за уши и беру лицо в свои руки. – Нет. Все хорошо, слышишь? Тебя никто не кусал. И ничего страшного не произошло. Тебе что-нибудь рассказывали про менструацию?

Она испуганно хлопает глазами. Губы становятся бледными, совсем бескровными. Она синеет. Спокойно! Держи себя в руках. Я женщина, и у меня есть сестра, я знала, что рано или поздно так будет. Вдох-выдох.

Я плохо помню детство, но тот день запечатлелся в памяти. Со мной это случилось в двенадцать. Я вернулась из школы и заперлась в туалете, изучала алые капли с дотошностью ювелира или ученого, а потом вышла из ванной и кинула трусы на стол перед Джейн. Так дерзко и смело, думала я.

– У меня кровь, – заявила я с примесью гордости и возмущения.

Я слышала об этом от девочек постарше и понимала, что не только я переживаю подобное, и чертовски злилась из-за того, что мамы не было рядом, чтобы рассказать об этом. Джейн, ощутив мой праведный гнев, подошла ближе и прижала к груди. И я, несмотря на то, как я ненавидела ее в то время, позволила ей. После она усадила меня за стол и рассказала все, что знала. Я приняла это как должное. Но Молли не я. Она не такая – вместо сердца у нее не кусок льда.

– Это случается почти со всеми женщинами на планете. – Я растираю ее плечи в попытке поддержать и успокоить. – Менструация начинается, когда тело девочки формируется в тело женщины.

– И у тебя тоже есть?

– Да.

– Бог так наказывает женщин?

– Порой так может казаться, но нет. Менструация – это хорошо, это значит, что твой организм работает как нужно.

– Из меня всегда будет течь кровь?

– Нет, от трех до семи дней. Обычно это происходит в одно и то же время каждый месяц, но ты еще очень молода, поэтому могут быть задержки – это нормально. Ты нормальная. Все хорошо. Нужно отмечать в календаре, чтобы это не было неожиданностью. Я тебе покажу, это несложно.

– Крови будет много?

– Нет, не очень. Это лишняя кровь. Она тебе не нужна.

– Я вспомнила… я читала об этом в книге Левит: «Если женщина имеет истечение крови, текущей из тела ее, то она должна сидеть семь дней во время очищения своего, и всякий, кто прикоснется к ней, нечист будет до вечера; и все, на чем она ляжет в продолжение очищения своего, нечисто; и все, на чем сядет, нечисто»[23]. Я теперь нечистая.

– Нет. Это не так. Тебе могут говорить, что это постыдно и грязно. Так говорят грязные и неправильные люди. А это естественно, как дышать, и в этом нет ничего стыдного и страшного, но ты не обязана рассказывать об этом, если не хочешь. Это личное, и только ты имеешь право решать, с кем и когда хочешь об этом говорить.

– Как же… как же я буду ходить в женский дом и в школу?

– Не переживай. В женском доме много ткани и у нас дома тоже. Мы обязательно что-нибудь придумаем.

– Живот болит. – Она прижимается ко мне и хнычет, совсем как маленькая. Я целую ее в висок, глажу по волосам.

– Знаю, дорогая, знаю. Это пройдет.

5

Утром я просыпаюсь раньше обычного из-за настойчивого мяуканья Августа. Кто бы знал, как я ненавижу этого кота. После сна боль накатывает с новой силой, все ноет от малейшего движения и прикосновения – при ежедневной работе на солнце бледная кожа сгорает, что ни делай. Мышцы ломит и тянет – раньше я не представляла, что их столько в моем теле. Некоторые из них, кажется, я никогда не использовала до начала работы в огороде. Как правило, адвокаты не применяют физическую силу, если хотят оставаться хорошими адвокатами, моя работа – убалтывать людей. Теперь же никто не слушает – мне нужна сила тела, которую окончательно подавило умение решать все умом.

Спустившись на первый этаж, сажусь на ступеньки и не до конца проснувшимися глазами наблюдаю за котом. Мои руки тоже болят – они в ссадинах и царапинах, под ногтями застряла грязь – маникюр в Корке не делают. Увидев меня, Август прекращает голосить, но продолжает нарезать круги у двери.

Я подбираюсь ближе, пытаюсь приласкать его, несмотря на то что это причиняет мне боль, и погладить по шерстке. Август отпрыгивает и шипит. Он никогда не нуждался в моих проявлениях нежности. Каким бы глупым я ни считала этого кота, одно он усвоил точно: я его ненавижу.

Он бьет лапой по двери, поворачивается, как бы спрашивая, понимаю ли я, что он хочет сказать. Может, он наконец изъявляет желание сбежать? Я бы с радостью организовала его побег, но Молли не простит этого.

Открыв дверь, вдыхаю прохладный предрассветный воздух – через пару часов полной грудью будет уже не вздохнуть. Август отскакивает как от огня – боится улицы. На крыльце ожидает коробка без опознавательных знаков. Я пробегаю взглядом по соседним домам в тщетной попытке выловить в потемках почтальона.

Я открываю коробку на кухне, Август с любопытством мельтешит под ногами, рассчитывает, что ему что-то перепадет. Коробка заполнена письмами: моими письмами к Питеру Арго. Наверху лежит записка, выведенная изящным почерком из прошлого столетия:

«Если хочешь получить остальные, приходи в церковь.

К.».

6

Шаги гулко отдаются в тишине церкви, мягкий свет свечей придает ей мирную, магическую красоту. Полумрак одновременно пугающий и успокаивающий. Несмотря на поздний час, на скамьях сидят прихожане. Одна из них – молодая женщина, ее зовут Сара. Мы работаем с ней на соседних грядках. Она узнает меня, но смотрит сквозь. Возвращается к молитве. О чем именно она просит? Опущенные плечи и голова делают ее такой ранимой, такой трогательной и искренней. О чем бы она ни молила, она хочет этого больше жизни, как хотела когда-то я, стоя на коленях в церкви при больнице.

– Боюсь, вы пропустили вечернюю службу, мисс Вёрстайл.

Я оборачиваюсь. В черном одеянии преподобный едва различим во мраке, и только белоснежная колоратка выдает его присутствие. Мне требуется пара секунд, чтобы восстановить дыхание и вернуть ясность ума. Не дождавшись ответа, он наполняет из оловянного кувшина кропильницу со святой водой, а после отставляет кувшин и подходит ближе.

– Но, если вам нужно Божье слово, я могу сделать для вас исключение.

– Я вас не заметила. Вы повсеместны.

– Мне больше нравится «вездесущ». – Я не вижу этого, но чувствую, как его рот растягивается в улыбке. – Идемте.

Он поворачивается на пятках и широким ровным шагом двигается по главному проходу. Я следую за ним, ощущая небывалую силу, словно он Моисей, раздвинувший передо мной воды моря. Скамья за скамьей, картина за картиной, и мы оказываемся в его кабинете. В кабинете Патрика.

– Не стоило приглашать меня сюда в присутствии прихожан, – отмечаю я, когда он закрывает дверь. На миг его рука задевает мое предплечье. Я отступаю.

– Только так это и делается. Самое сокровенное прячут на виду.

Он проходит в комнату и опирается на стол, жестом приглашая сесть в кресло перед ним, но я не повинуюсь. Эта комната такая знакомая ранее и такая чужая теперь. От внимательного взгляда преподобного в желудке все сжимается, трепещет, дрожит. Он прожигает меня насквозь, в глазах таится что-то опасное, готовое раздавить, разрезать на части – он способен на это. Возможно, я даже не стану сопротивляться. Разве что немного… Хватаюсь за реальность, пытаюсь встрепенуться, сосредоточиться на предметах вокруг, чтобы не сгореть под его взором.

Подхожу к шкафу и провожу по корешкам. Раньше здесь стояли «Убить пересмешника», «451 градус по Фаренгейту», «1984» Оруэлла, но теперь художественных книг на полках нет – в основном религиозные писания, но книг намного больше, чем в школьной библиотеке. Когда-то в доме с фиолетовой крышей тоже было много книг. Сид думал, я умная, потому что читала их, но не знал главного: их нужно не просто читать, но выносить опыт, не наступая на грабли вымышленных персонажей, однако это мне никогда не удавалось. Патрику – тоже. От воспоминаний болезненно сдавливает горло, и я едва не растекаюсь лужицей по полу.

– Когда-то в нашем доме была большая библиотека, – говорю я еле слышно, расплываясь в улыбке, которую он не видит. Я говорю это не ему – я говорю это себе. – Я покупала книги на деньги, сэкономленные на обедах… – Оборачиваюсь, посылая ему напряженный взгляд. – Теперь полки пусты, и все мои усилия ничего не значили.

– В моем кабинете часто бывают люди – я должен держать лицо. Но дома есть другие книги.

– Другие? Неправильные? Доктор знает об этом?

– Да.

– Конечно же. Преподобному позволено читать, пока остальные гнут спины в поле. Все мы равны, верно? Но некоторые равнее других[24].

Его брови сдвигаются к переносице, что делает его старше и в то же время уязвленнее: маска трескается.

– Художественной литературы в Корке почти не осталось – много лет ею топили камины.

– Корк окружен лесом. К чему жечь книги?

– Как-то Доктор поделился с нами озарением от Господа, согласно которому художественная литература вредна для тех, кто идет по пути Божьему, – она занимает ум и душу выдуманными страстями. – В задумчивости он устремляет взгляд в никуда. – Дерево для Корка более ценный ресурс, чем книги. Но сожжение не должно вас беспокоить. Вы ведь знаете, что есть преступления хуже, чем сжигать книги. Например – не читать их.

– Уверена, что есть преступления хуже, чем быть нечитающим фермером. Например – быть лживым священником.

Я делаю несколько шагов вперед, руками опираюсь на спинку кресла.

– Ты солгал мне.

– Я был вынужден.

Его прямолинейность и отсутствие сопротивления обезоруживают.

– Как тебе верить?

Он отталкивается от стола, огибает его, достает из нижнего ящика коробку и, вернувшись на прежнее место, протягивает мне. С опаской поднимаю крышку – коробка доверху наполнена письмами, подписанными моим корявым почерком, – письмами к Патрику.

– Эти я нашел в доме преподобного, а те, которые оставил у тебя на крыльце, не доставил адресату.

– Почему?

Он не отвечает.

– Это ты отправлял письма Джейн?

– Джейн знала, о чем стоит помалкивать. Питер Арго – ребенок, который точно проболтается. Я не мог рисковать. Если бы кто-то узнал…

– Ты бы перестал быть верным псом Доктора.

Он заводит руки за спину.

– Я не его верный пес, но порой вынужден выполнять его поручения, чтобы оставаться тем, кто я есть, и иметь привилегии, которые я имею.

– Книги?

– В том числе.

Он поджимает губы. Его широкие плечи сужаются, и от того мужчины, способного управлять самим Господом Богом, не остается и следа.

– Ты его боишься?

У него на лбу начинает пульсировать жилка, и на короткий миг я представляю, как касаюсь ее губами.

– Я от него в ужасе.

Я закрываю коробку, отставляю и сажусь в кресло.

– Почему?

– Потому же, почему и ты. Когда я приехал в Корк, я искренне хотел быть хорошим священником. И я стараюсь им быть, однако вынужден закрывать глаза на некоторые вещи. Я поступаю мудро, нежели правильно. Но выбор у меня невелик.

Его лицо становится непроницаемым и холодным, как гранит. Он возвращает власть над беседой в свои руки.

– Если противник превосходит силой, то есть только один способ победить его, – тон его голоса уверенный, бесстрастный, точно Кеннел, подобно королю, произносит речь перед войском, которое отправит в бой.

Я посылаю ему вопросительный взгляд.

– Сдаться.

– Сдаться – никогда не было моим выбором.

– Сдаться, чтобы изучить его тайны и оружие, и использовать против него.

– Этим ты и занимаешься?

– Когда не провожу службы или похороны, не исповедую, не навещаю больных и умирающих, не венчаю или не крещу.

– Тогда открой мне тайну. Зачем ты позвонил мне?

– Этого хотела Джейн.

– А на самом деле?

– Это правда. Но не буду отрицать, что Доктор тоже просил меня об этом.

– Зачем?

– Очевидно, хотел, чтобы ты приехала.

– Зачем?

– Это мне неизвестно.

Я беспокойно усмехаюсь.

– Он не посвящает меня во все свои замыслы, – поспешно добавляет он, и уже тише признает: – В малое их количество.

– Он видел их? – я киваю на коробку.

– Нет.

– Почему я должна тебе верить?

– Не должна, но это правда. Твоя интрижка с бывшим преподобным останется в секрете.

От возмущения я цепенею на несколько секунд.

– Интрижка? Так ты обо мне думаешь?

– Я не осуждаю, Флоренс. Говорят, Патрик был очень интересным мужчиной.

– Ты ничего не знаешь о наших отношениях.

– Не знаю, как и сказал, я не читал письма, несмотря на то что они были вскрыты. Но Патрик хранил их с таким трепетом, что я мог предположить лишь одно.

– Патрик был хорошим священником. И хорошим человеком.

– Он был человеком, к тому же мужчиной – это ключевое.

– Каждый судит по себе.

– Юная девушка и священник. Такие отношения зачастую порождают слухи и плохо заканчиваются.

– Но ты не слышал ни одного слуха о нас с Патриком.

– Не слышал. И это вызывает еще больше подозрений.

Я сжимаю челюсти. Как бы я ни хотела его осадить, кинуть ему в лицо эти письма, доказывающие обратное, я приняла решение и не отступлю – моя тайна останется при мне. Наша тайна останется со мной.

– Тебе пора, Флоренс. Прихожане не поймут.

– Не поймут?

– Почему молодая красивая женщина так долго находится наедине со священником под покровом ночи…

Я встаю и подхожу ближе.

– Что ты такое? – спрашиваю я, не зная до конца, что подразумеваю под этим вопросом, но совершенно очевидно, что ему все понятно, – он впивается в меня взглядом.

– Я священник. Священник в церкви Святого Евстафия. А теперь, Флоренс, позволь мне вернуться к делам.

7

Хелен уже несколько недель учит меня шитью. Она не оставляет надежды приручить меня, сделать женщиной, соответствующей правилам и догмам общины. Я не желаю быть частью Корка, но стараюсь оправдывать ее ожидания, потому что… хочу впечатлить ее. Я привязалась к Хелен, как выброшенная на улицу собака к тому, кто кормит с рук. Свободная минутка – и я таскаюсь за ней хвостом, следя, как она выдает указания, слушаю ее мягкий, а порой и строгий голос, наблюдаю за ее ловкими движениями.

Каждая хозяйка в общине обязана уметь обращаться с машинкой, обрабатывать грядки, полоть сорняки, удобрять почву и готовить из того, что осталось в закромах, завтрак, обед и ужин для мужа. И если со всем я худо-бедно справляюсь, то швейная машинка никак не дается.

Я видела, как этот устаревший основательный механизм поддается девочкам возраста Молли, но мне он не подвластен. Когда я сажусь перед машинкой, руки противятся работе. Нитка двоится, не лезет в иглу, рвется. Колесо не крутится, а игла не опускается, и я вынуждена раз за разом возвращаться к началу. Этот вечер не исключение. Хелен наблюдает за мной, не произнося ни слова. В порыве гнева я пытаюсь ударить машинку – ставлю себе синяк – новый экспонат в моей коллекции царапин и ожогов. Хелен кладет руку мне на колено в попытке успокоить. Она не знает, что внутри все кипит и бурлит, – я научилась держать лицо. После работы в огороде ноет спина, печет руки и горят щеки, и меньше всего на свете я хочу сидеть за машинкой.

– Нельзя оценивать рыбу по способности влезать на дерево, – говорю я, смотря в окно. Тепло ладони Хелен ощущается даже через ткань юбки.

– Но ты не рыба.

– Рыба, – я обращаю взгляд на нее, – а это приспособление, очевидно, дерево.

– Я думаю иначе. – Она откидывается на спинку стула. – Девушка, которая окончила Гарвардскую юридическую школу и с успехом защитила сотни людей, подозреваемых в серьезных преступлениях, совершенно точно справится со старой швейной машинкой.

– Вы ничего не знаете о моих успехах.

Ее рот растягивается в бледной улыбке.

– Но они были.

Выполнять работу адвоката непросто, но естественно для меня, за машинкой же я как медведь, которого усадили на велосипед.

– Молли это все дается с такой легкостью, словно она родилась с пяльцами в руках.

– У нее было время, – кивком подтверждает Хелен. – Помню, как увидела ее, когда мы приехали. Она жаждала знаний, и ей очень хотелось нравиться, особенно женщинам. Ей хотелось нравиться тебе. И до сих пор хочется, но она не умеет это показывать.

– Вы научили ее шитью?

– Да. Как и других девочек. Эти навыки пригодятся им в будущем, когда они станут женами и матерями.

– Что, если они не готовы быть женами?

Она подается вперед и опирается на столешницу.

– Я скажу тебе кое-что важное, Флоренс, а ты внимательно выслушаешь, не перебивая. Когда испытательный срок закончится, Йенс поинтересуется у меня и других членов общины, как ты справляешься. Тебе кажется, что ты можешь вечно пропалывать грядки и мыть полы, но, если ты хочешь стать частью семьи, а нам хочется, чтобы ты стала частью семьи, тебе придется выполнять гораздо больше обязанностей, в том числе шить и готовить. И это связано не только с замужеством, далеко не с ним… Такова наша община – во внешнем мире люди обмениваются деньгами, за которые предают и убивают, которые тратят на ненужные им предметы роскоши, мы же помогаем друг другу, не прося ничего, кроме того, что нельзя купить за деньги. И чем больше ты сможешь предложить, тем ценнее станешь для города. Если ты сделаешь заметные успехи, это будет показателем того, что ты готова стать одной из нас. Это повлияет на окончательное решение. – Она умолкает, а после ее тон как никогда серьезен: – Ты хочешь стать одной из нас?

Она жаждет правды. Я вижу это в сверкающих потемневших глазах. Но могу ли я сказать ей? Это может стоить здоровья и жизни. Хелен на моей стороне лишь до тех пор, пока я выгодна, полезна, покорна. Что будет, если она узнает меня настоящую? Когда узнает…

– Да.

Встрепенувшись, она возвращает машинку в первоначальное состояние, оставляя ее девственно чистой от нитей. Шпульку и челнок раскладывает на столешнице.

– Что ж, тогда давай повторим строение и принцип работы этого, как ты говоришь, дерева. Расскажи, как заправить машинку, и сделай это.

Она вкладывает катушку в мою руку. Я выдыхаю. Просто строение предмета. Это не должно быть сложнее законов Соединенных Штатов.

– Основной смысл работы заключается в переплетении двух нитей. Сперва нужно намотать нитку на шпульку – вот она, – я указываю на продолговатый предмет, похожий на большой гладкий гвоздь с двумя плоскими шляпками по бокам. – Но прежде нужно отключить вал, который приводит иглу в движение, повернув малое колесо против часовой стрелки. – Поворачиваю его. Накатывает волна умиротворения и довольства – больше я не проткну пальцы иглой – не сегодня. Прокручиваю маховое колесо, сжав ручку, чтобы убедиться, что получилось. – Игла не двигается, – говорю я себе. – Теперь намотка нитки на шпульку… Устанавливаем катушку на стержень и наматываем на шпульку. Снизу вверх. – Замедляюсь, слыша предупредительное покашливание. – То есть сверху вниз, – поспешно поправляюсь я и наматываю нить правильно. – И вставляем шпульку в намоточное устройство, прижимаем и продеваем нитку через два направителя: задний и передний. Вращая колесо, я смогу намотать нитку на шпульку. – Это я и делаю, ожидая, пока шпулька не станет красной, обернутой в нить.

– Все правильно, Флоренс.

– Похоже на операцию на сердце…

– Нет, – с мягкостью возражает она, – и даже не на роды.

– Сколько детей вы уже приняли?

– В Корке?

– Вообще.

На ее лице появляется улыбка, выражающая радость и боль одновременно.

– Я давно не веду счет. Вначале случалось по четыре младенца в день. Было очень страшно. Меня учили этому многие годы, но, когда дело дошло до практики, показалось, что меня выкинули на поле боя с оружием, из которого я никогда не стреляла.

– А бывало, что… – В горле першит, я не продолжаю, но она и без того понимает, что я имею в виду.

– Да, – признает она не без усилий. – Я знаю, что ты делаешь, Флоренс, но нам все равно придется закончить с машинкой.

– Я не пыталась…

– Продолжай.

Она не знает, но ее судьба по какой-то непонятной причине интересует меня. Возможно, даже слишком сильно.

– Когда на шпульку намотана нить, мы достаем ее из намоточного устройства, поворачиваем малое колесо по часовой стрелке и приводим иглу в движение. Снимаем шпульку и вставляем в эту штуку.

Хелен демонстративно прочищает горло.

– В челнок, – поправляюсь я, – помещаем ее в челнок, опускаем нить в прорезь и проводим до упора вниз, а потом вверх. Отодвигаем пластину и вставляем челнок с нитью в гнездо.

– Нижняя нить готова, – объявляет Хелен, судя по всему, довольная не только мной, но и собой.

– Жаль, что их две.

– Таков принцип работы. Ты сама сказала.

Какое-то время я молчу.

– Можно задать вам вопрос?

– Ты уже задала.

Я еле сдерживаюсь, чтобы не закатить глаза, ведь не раз ловила людей на этот крючок.

– Какой угодно, если он касается работы швейной машинки.

– У вас есть дети?

Она скрещивает руки на груди.

– Нет.

– Могу я поинтересоваться почему?

Она с тяжестью выдыхает, устремляя взгляд сквозь машинку. На лбу залегли глубокие морщины, хотя непохоже, что она не предвидела этого вопроса или не знает ответа.

– Я приняла столько родов, что, кажется, у меня очень много детей. Больше, чем может иметь любая, даже самая здоровая женщина…

– Мне жаль. Вы так обращаетесь с Молли, с другими девушками… Вы были бы хорошей матерью.

– Которая все еще не способна научить шитью.

– Ладно, давайте покончим с этой… – Хочу сказать «дурацкой», но одергиваю себя: – … другой нитью. – Беру катушку в руки. – Устанавливаем нить на правый держатель, а дальше… девять важных шагов, которые мне нужно не перепутать. – Хелен усмехается комментарию. Девять, как кругов ада у Данте, говорю я себе. – Сначала проводим нитку в верхний нитенаправитель, через тарелочки, цепляем пружину, через два средних направителя сбоку, через нижний и иглу. Слева направо. – Медлю, ожидая ее исправлений, но молчание в данном случае хороший знак, поэтому я продолжаю: – Теперь убираем нить под лапку, один раз проворачиваем колесо и достаем нижнюю нить. – Сменяю сосредоточенный тон на отчаянное бурчание: – На которую потратили целую вечность до этого.

Хелен скрывает смешок за покашливанием.

– После обе нити уводим под лапку, закрываем пластину, и готово. – От переизбытка чувств я ударяю по столешнице по обе стороны от машинки.

– Раз уж заправила, может, сделаешь стежок?

Она передает мне обрезок хлопковой ткани, который как карта испещрен неудачными швами всевозможных цветов.

– Если вы настаиваете…

Уже молча я подкладываю ткань под лапку, прижимаю и, направляя ткань, прокручиваю колесо.

– Не так быстро, – останавливает она. – Представь, будто достаешь ребенка из чрева матери: аккуратно и медленно.

Заканчивая стежок, я достаю ткань и, не глядя, передаю ей, но она не берет.

– Оцени сама.

Я укладываю лоскут на стол и придвигаю свечу, чтобы лучше разглядеть. Шов ровный, каждый стежок лег в предыдущий след в след. Убедившись, что это моя лучшая работа, протягиваю лоскут по столу к Хелен.

– Видишь, порой даже рыба может стать рысью.

8

После урока Хелен приглашает к себе на чашку чая. Я так воодушевлена успехом, что не нахожу ни одной причины отказаться – я хочу побыть рядом с ней, в ее тепле еще чуть-чуть. В доме Гарднеров темно и пусто, из-за чего он кажется намного больше, чем есть на самом деле.

– Вот увидишь, – говорит Хелен, ставя чашку на стол передо мной, – через пару месяцев ты будешь печь лучше всех в городе.

И пусть я не готова оставаться в Корке надолго, мне нравится ее уверенность. Вера в меня. Я нередко слышала, как сверстницы рассказывали о времени, проведенном с мамой: будни для многих – праздник для меня. Я была маленькой, когда мама оставила нас, поэтому такого опыта у меня нет, но я жаждала его. Испечь вместе пирог, который пригорит из-за неудачного рецепта, пойти на шопинг и купить дурацкую джинсовую юбку, впервые покрасить волосы (хотя бы прядку) или накрасить ногти лаком, а потом сжевывать его с ногтей, потому что под ним ногти совсем не дышат. Я мечтала о матери и теперь, когда я мертвецки устаю, плывя по течению, вполне могу представить, что Хелен – моя мать. Не помню, чтобы кто-то так открыто и искренне поддерживал меня. Давно не думала о том, как сильно мне это нужно.

– А что это? – я подношу чашку к лицу, принюхиваясь.

– Травы и растения, которые Йенс собрал в лесу. Чабрец, розмарин, ромашка…

– Он часто ходит в лес?

– Да. Лес и церковь – два места, где он может полностью погрузиться в мысли. Это важно для главы общины.

– Вам не обидно?

Она прищуривается.

– Вы много делаете для общины. Но у вас нет власти.

– Ни у кого из нас нет власти – только у Него. – Она воздевает глаза к небу и на миг превращается в восхитительную женщину с картин известных художников – красота зрелости.

Настой приятный на вкус: терпкий и сладковатый. От него по телу разливается тепло, и ноющие после работы в поле конечности становятся невесомыми. Я откидываюсь на спинку стула, глаза в потолок – по нему плывут круги, такие же, как в жаркий день, когда долго смотришь на солнце. Свежий ветерок проникает через открытое окно, створка скрипит, занавеска двигается, как легкие: вверх-вниз, вверх-вниз.

– Мне пора, – говорю я, не узнаю́ свой голос. – Не хочу злоупотреблять гостеприимством.

– Это возможно во внешнем мире, но здесь мы всегда рады друг другу.

Мне пора, но я продолжаю сидеть, не шевелясь. Хелен убирает чашки, ополаскивает их колодезной водой. Я прислушиваюсь к ее тихим, размеренным движениям, к скрипу половиц, к скрипу стула подо мной. Перед глазами постепенно все мутнеет, тускнеет, словно я смотрю на мир через старые линзы. Все начинает кружиться. Я закрываю глаза, покачиваясь на волнах. Не остается сил думать, двигаться, дышать. Темнота.

Я прихожу в себя в полумраке кабинета Доктора. Или не прихожу? Вокруг все плывет, дрожит. Сердце бьется очень медленно. Бьется ли? Я умираю? Я умерла?

Глаза чувствительны к колышущемуся свету свечей. Приходится постараться, чтобы выпрямиться и сосредоточиться на лице Гарднера. Он сидит напротив, сильный и властный, он подобен дьяволу. Его рот изогнут в ухмылке. По-видимому, он находит мой дискомфорт занимательным. Доктор молчит, ожидая, пока я найду точку опоры. Использует тот же способ, что и Кеннел. Может быть, это он его научил? Он молчит, желая разговорить, проверяет, как долго продержится безмолвие. Доктор, вы даже не представляете, но я могу играть в эту игру часами.

– Смотри на меня, и только на меня. Следи за движением губ. Не смей отводить взгляд.

Внутри все переворачивается от его холодного и сурового тона.

– Я буду задавать вопросы. Отвечай честно, или придется начать сначала. Поняла?

Я смотрю на него так, словно вижу впервые. Пытаюсь пошевелить руками и ногами – не выходит. Меня кидает в жар – я знаю, что отвечу. Что бы он ни спросил, я отвечу.

– Ты поняла?

– Да, – отвечаю я не своим голосом.

– Тебя зовут Флоренс Вёрстайл?

– Да.

– Тебе двадцать четыре года?

– Да.

– Ты считаешь себя счастливым человеком?

Я замолкаю в попытке притормозить, обдумать, но тут же выдаю ответ, будто язык больше не принадлежит мне.

– Нет.

– Справедливым?

– Да.

– Завистливым?

– Нет.

Я не думаю. Любое промедление отзывается болью, всеобъемлющим страхом. Я на краю пропасти – ложь может стоить жизни.

– Тебе интересны люди?

– Нет.

– Тебе нравится твоя работа?

– Да.

Я сглатываю. Он ненадолго замолкает.

– Тебе нравится твоя работа во внешнем мире?

– Да.

– Тебе нравится то, чем ты занимаешься во внешнем мире?

– Да.

– У тебя есть наследственные заболевания?

– Нет.

– У тебя бывают беспричинные эпизоды грусти или безразличия?

– Нет.

– У тебя бывают обоснованные эпизоды грусти или безразличия?

– Да.

– Ты теряла близких?

– Да.

– Часто думаешь об этом?

– Да.

– Часто думаешь о прошлом?

– Да.

– Я тебе нравлюсь?

– Нет.

– А моя жена?

– Да.

– Отец Кеннел?

– Да.

– Как зовут твоего лучшего друга?

– Нил. Нил Прикли.

– Почему он?

– Он хороший человек.

– Вы не виделись много лет. Почему он?

– Он верен себе.

– Как зовут человека, из мертвых или ныне живущих, которого ты любишь больше жизни?

– Молли.

– Как зовут человека, из мертвых или ныне живущих, которого ты любишь больше жизни?

– Молли. Моя сестра.

– Ты умеешь подчиняться?

– Да.

– Тебе нравится подчиняться?

– Нет.

– Ты бы подчинилась мне?

– Нет.

– А отцу Кеннелу?

Я не отвечаю. Впадаю в забытье, уставясь на пламя свечи. От него болят глаза. Боль – хочу привести себя в чувство с ее помощью.

– Смотри на меня, Флоренс. Только на меня. Тебе нравится отец Кеннел?

– Да.

– Как человек?

– Нет.

– Как мужчина?

– Да.

– Ты бы подчинилась ему?

– Да.

– Ты можешь причинить себе вред?

– Да.

– Можешь отдать жизнь за другого?

– Да.

– А забрать?

– Да.

– Ты убивала людей?

Я выдыхаю. Губы дрожат, желудок выворачивает наизнанку, виски сдавливает тупой болью.

– Нет.

В его глубоких глазах что-то вспыхивает. Он знает, что я лгу. Его взгляд пронзает, и кровь холодеет.

– Ты убивала людей?

– Нет.

– Ты убивала людей?

– Нет… Что вы… – я закрываю лицо ладонями, – что вы со мной сделали?

– Ладони. Прочь!

Не сразу, но я повинуюсь. Вдыхаю глубже, впиваясь пальцами в подлокотники.

– Ближе.

Придвигаюсь к столу, и он подается вперед так, что наши лица оказываются в паре дюймов друг от друга. Он хватает меня за подбородок и крепко держит, не давая возможности ни отпрянуть, ни отвернуться.

– Ты убивала людей?

– Да.

– Это мучает тебя?

– Да.

– Кто-то знает об этом?

– Да.

– Кто?

– Сид Арго, Синтия и Том Милитанты.

– Что вы сделали?

– Убили их отца.

– Зачем?

– Он был пьян и напал на Синтию.

– Как зовут мужчину, которого ты любишь?

– Такого нет.

– Как зовут мужчину, из мертвых или ныне живущих, которого ты любишь?

– Его нет.

– Как. Его. Зовут?

– Сид Арго.

Слеза течет по щеке.

– Почему вы не вместе?

– Он мертв.

Он утирает слезу, целует меня в лоб и откидывается на спинку кресла.

– Хочешь его вернуть?

– Это невозможно.

– Хочешь?

– Да.

– Хочешь продолжить?

– Нет.

– Хочешь уйти?

– Да.

– Тебя зовут Флоренс Вёрстайл?

– Да.

– Тебе двадцать четыре года?

– Да.

– Твои подзащитные, ты знаешь, когда они виновны?

– Да.

– И все равно защищаешь их?

– Да.

– Считаешь это правильным?

– Нет.

– Тогда почему тебе нравится твоя работа?

– Она приносит много денег.

– Тебе нравится иметь много денег?

– Да.

– Ты любишь деньги?

– Нет.

– Они делают тебя счастливой?

– Нет.

– Что делает тебя счастливой?

– Прошлое.

– Что делает тебя несчастной?

– Прошлое.

– Сид Арго делает тебя счастливой?

– Да.

– И несчастной?

– Да.

– Ты хочешь стать частью общины?

– Да.

– Твое желание стать частью общины искренне?

– Нет.

– Ты хочешь стать частью общины по своей воле?

– Да.

– Ты хочешь стать частью общины ради себя?

– Нет.

– Ради кого?

– Моей сестры.

– Кого ты любишь больше – сестру или Сида Арго?

Я не отвечаю, глядя на него исподлобья. Он становится совсем бледным, неживым.

– Я не буду выбирать.

– Кого ты любишь больше – сестру или Сида Арго?

– Я не могу выбирать.

– Кого ты любишь больше?

– Молли.

– Хочешь закончить?

– Мне все равно.

– Хорошо, – кивает он, встает и обходит стол, скрываясь за моей спиной. – Выпей, – приказывает он, протягивая чашку.

Я нехотя поднимаю взгляд и встречаюсь с его глазами. Его вид избавляет от всех вопросов. Я выпиваю содержимое чашки. Вода. Меня выворачивает на пол, во рту кисло, горло саднит. Йенс помогает мне встать и укладывает на кушетку.

Погружаюсь в небытие.

9

– Во время Миссии у Христа появилось много врагов. Они боялись его и не хотели, чтобы он помогал людям, но он, несмотря ни на что, продолжал помогать тем, кто его любил.

Кеннел рассказывает малышам о Христе с таким благоговением, что те не замечают меня. Все повернуты ко входу макушками – внимают. Усаживаюсь в дальнем ряду.

– Про Христа стали распускать слухи, очень дурные слухи. Говорили, что он преступник, и народ поверил. Люди прекратили любить Иисуса, но он прощал их и ни в чем не винил. Он делал то, что делал всегда: помогал. Но врагам Христа этого было мало. Они лгали о нем, и в итоге… – Он драматично замолкает. Дети перестают дышать. – …ложь о нем достигла главного судьи. Его звали Понтий Пилат. Он знал, что Иисус невиновен, но был вынужден приказать распять Христа.

Светловолосый мальчик поднимает руку, но Кеннел отвечает на вопрос, даже не выслушав его.

– Распятие – это жестокое наказание, которому подвергались только самые опасные преступники. Ноги и руки Христа были приколочены к деревянному кресту гвоздями. Его принесли на гору Голгофу и оставили там. Он страдал и мучился в агонии, но не просил помощи, не кричал, не плакал. Он не злился и не проклинал врагов, он был лучше, чем они. После смерти Иисуса Понтий Пилат приказал похоронить его в гробнице, проявив великодушие и сострадание.

Девочка в первом ряду начинает хныкать. Кеннел обращает взгляд на нее и на мальчишку, что сидит за ней.

– Илай, – в голосе преподобного слышится суровая, но не враждебная строгость.

Плечи Илая опускаются. Я не вижу его лица, но уверена: он трепещет под этими холодными глазами. Даже меня они заставляют трепетать.

– Отец Кеннел, я…

– Говори правду либо ничего.

– Да, отец Кеннел.

– Ты понимаешь, в чем твоя вина?

– Да. Я ущипнул Рут.

– Это причинило ей боль. Ты понимаешь это?

– Да.

– Ты бы хотел, чтобы она сделала так же?

– Нет.

– Что нужно сделать?

– Извиниться.

Кеннел прячет руки за спину в ожидании. Девочка поворачивается, ее щечки горят румянцем.

– Извини меня, Рут.

Она поджимает губы – он причинил ей боль, но она кивает, принимая его извинения.

– Больше этого не повторится. Ни в стенах церкви, ни за ее пределами.

– Да, отец Кеннел.

– Что ж, теперь я могу вернуться к рассказу? – Кеннел растягивает рот в улыбке, и дети расслабляются. Прежде чем продолжить, Кеннел выдерживает долгую тишину, чтобы дети снова сосредоточились на истории.

– На следующее утро Мария Магдалина пришла к пещере. Она увидела, что кто-то отодвинул камень – проход туда был открыт. Она вошла внутрь, но Христа там не было. Куда же пропал Иисус?

– Воскрес, – говорит кто-то в первом ряду.

– Воскрес, – кивает Кеннел, – он явился к Марии, но не был похож на того измученного человека, который висел на кресте. Это был здоровый и сильный мужчина. Он вернулся к жизни и сказал, чтобы Мария объявила об этом остальным.

Когда урок заканчивается, каждый ребенок прощается с преподобным своим способом: кто-то пожимает ему руку, кто-то кивает, некоторым нравится, когда рука священника опускается на макушку, как бы благословляя. Покидая церковь, дети перешептываются, обсуждая услышанное. В доме Божьем они тише воды ниже травы, но на улице позволяют себе побегать и покричать. Кеннел проходит по главному ряду и останавливается рядом со мной, глядя им вслед.

– Ты плохо выглядишь, – замечает он уже обычным тоном и оглядывает так, словно видит каждую пору, морщинку и веснушку на моем лице – изучает этим пристальным, пытливым, томным взглядом, каким умеет только он.

– Не смотри так, – огрызаюсь я и вскакиваю на ноги – ошибка, теперь он еще ближе и все равно возвышается надо мной.

Он склоняет голову набок и едва уловимо улыбается уголком губ.

– Как?

Сглатываю и пробегаю глазами по скамьям, стенам, витражам – провалиться бы сквозь землю. В отличие от меня, он само совершенство – его ничто не сломит. Черт возьми, я не сомкнула глаз этой ночью…

– Ты вообще спишь?

– А ты веришь в него? – Приходится посмотреть на него.

– Полагаю, Евангелие тебя не убедит. Если не вдаваться в подробности, наука придерживается мнения, что библейский Иисус – собирательный образ или очень урезанное жизнеописание одного человека в мифологическом ключе.

– Я не об Иисусе. О Докторе.

Пытаюсь унять сердцебиение – тщетно. Он знает, что случилось. Все знает. Знает, что Доктор сделал со мной.

– Сколько раз я должен сказать: «Не суй пальцы в розетку», прежде чем ты поймешь, что это относится к тебе?

– А что прикажешь делать? Сидеть на месте? – Я теряю остатки бравады. – Я думала, ты преувеличиваешь.

– Я никогда не преувеличиваю. Тебе стоит усвоить это как можно раньше, если хочешь выжить.

– Я не боюсь.

– Это не значит, что ты в безопасности.

– Это не имеет значения.

– Для меня имеет.

– Почему?

– Ты жертвенна, Флоренс, как Иисус. Это погубило его. И погубит тебя, – в его голосе что-то трескается, – но ты не воскреснешь.

– И пусть.

Повисает долгая тишина. Его взгляд полон недоверия, сомнения, жалости и… нежности. Дыхание перехватывает. Не хочу, чтобы он был мил, заботлив и нежен со мной, я не смогу противиться этому, лучше пусть смотрит коршуном.

– Он отвечает на вопросы, признается во всем, но не открывает ничего. Старый магический трюк – блестки, дым, зеркала, музыка, ты думаешь, что он здесь… – Кеннел щелкает пальцами у моего левого уха, – а тем временем он здесь, а ты уже в клетке.

Он протягивает ладонь к моему лицу – на ней лежит шнурок, который еще пару секунд назад висел у меня на шее, на него нанизано кольцо с демантоидом. Меня пронзает до мурашек, когда я представляю, как он коснулся меня, снимая его. Как я могла этого не заметить?

– Отличный фокус, отец Кеннел, – вспыхиваю от негодования, выхватываю шнурок из его руки и сую в карман юбки.

– Не зови меня так. Никогда, – резко суровеет он.

– Отчего же, отец? – я растягиваю рот в зловредной улыбке, задеваю его, но чем именно: нахальством, неверием, пренебрежением к церкви, к нему?

– Ты знаешь.

И где-то подспудно, там, глубоко внутри – в паутине из взглядов украдкой – понимаю, что делаю это намеренно, дразню его. Как бы там ни было, это моя единственная защита и способ вывести его на чистую воду.

– Тебя все так зовут.

– Ты не все.

– Если хочешь знать, я даже ударила бы тебя, если бы смогла дотянуться до твоего самодовольного лица.

– Брось, Флоренс. Во мне всего шесть футов и четыре дюйма[25]. К тому же так ты скорее вознаградишь меня, нежели накажешь.

– Ты ненормальный священник, да?

– Ты сегодня в ударе. Никогда не слышал столько комплиментов разом.

– Доктор. Кто он такой? Обычными словами и без фокусов, пожалуйста.

– Ты заблуждаешься на его счет…

– Он знает все грязные секреты и управляет людьми. Это очевидно.

– Нет, Флоренс, это верхушка айсберга, очень малая его часть. Он держит не кнутом, а пряником, не силой, но страхом.

– Сила и страх. Разве это не одно и то же?

– Сила не может быть сосредоточена в одном человеке, по крайней мере не такая, чтобы удержать город в руках. Для того, чтобы удерживать силой, нужна армия. У Йенса ее нет. Если людей нельзя удержать силой, им надо дать то, во что они могут верить. Так он и поступает: дает людям желаемое и оставляет в холодном поту, угрожая отнять.

– Чего же они хотят?

– Каждый – свое.

Я с силой прикусываю щеку, чувствуя стальной привкус крови во рту.

– Что у тебя? Чего жаждешь ты?

– Власти.

– Власти? Здесь, в Корке? Похоже, тебя крупно надули. Тот, кто обладает истинной властью, никому не прислуживает, а ты прислуживаешь ему.

– Такова официальная версия. Для него.

– А не официальная? Для меня.

– То, чего я хочу… – отвечая, Кеннел сжимает челюсти, – он не может мне этого дать. Я не могу об этом говорить.

– Тогда скажу я. Хочу узнать о нем все! Его секреты, его тайны. Я уничтожу его. Клянусь всеми чертовыми богами!

– Флоренс, не в стенах церкви, – журит он.

Я посылаю ему пренебрежительный взгляд. Он прищуривается. Я продолжаю:

– Если он знает секреты горожан, у нас есть лишь один способ выиграть эту войну – узнать его секреты. Хочешь помочь? Тогда используй свои чертовы привилегии и разузнай о нем.

Он качает головой. Уголки рта тянутся вверх, но на этот раз не похоже, что ему весело.

– Не выйдет. Не здесь. Для общины он свят и неприкасаем – в этом его преимущество.

– Я не сдамся, Кеннел! Сдаться – не вариант для меня. Для нас.

– Нас? Ты же меня презираешь.

– Презираю. Но у меня нет выбора.

Мы оба знаем это. Среди грядок и швейных машинок, вдали от мира, который я знаю, я бессильна. Среди воспоминаний о прошлом, которые накатывают волнами, я ничтожна.

Он присаживается, долго размышляет о чем-то, ладонь под подбородком, плечи опущены – прямо «Мыслитель» Родена.

– Есть идея, но рискованная, – выпрямляется он. – Если поймают, убьют обоих.

– Смерть? И ты пытаешься напугать меня этим?

– Я думал, ты хочешь увидеть, как растет твоя сестра.

– Единственная причина, по которой я еще жива. Ну так что?

Он оглядывается – церковь пуста, за нами наблюдает лишь распятый Иисус, но ему он доверяет.

– Идем. Я расскажу, что придумал…

10

С тех пор как я получила последнее письмо, прошло два года. Я больше не получу от тебя ни строчки, но продолжаю писать в надежде, что когда-нибудь ты прочитаешь, потому что, даже если я не нужна тебе, ты нужен мне.

Я переехала в Нью-Йорк ради моей карьеры, но этот город сводит меня с ума. Поначалу я уставала лишь от того, что выходила на улицу, но быстро привыкла. Я всегда быстро привыкаю. Наверное, тебе неинтересно слушать о моих делах, поэтому скажу, что на работе у меня все хорошо. На прежнем месте я чувствовала себя выскочкой, собственно, так и было. В «Ричардс & Спенсер» я в своей тарелке. Здесь все такие же, как я: трудоголики до мозга костей. Приятно, что я не одна сошла с ума.

Жаль, я не могу узнать, как твои дела. Дома все хорошо? Как Молли, Ленни, Прикли? Хочу верить, что все в порядке.

Прошу, если ты это читаешь, ответь. Не хочешь обо мне слышать? Просто напиши, и я отстану. Но я должна знать, что ты этого хочешь.

Флоренс Вёрстайл

Чтение писем заразительно, похоже на домино: падает одна костяшка – падают остальные, берешься за одно письмо, а в итоге оказываешься в комнате, пол которой устлан мятыми листами и пожелтевшими конвертами. Если бы они дошли до Питера Арго в нужное время, мы не оказались бы там, где мы сейчас. Мне не пришлось бы опять завоевывать его доверие.

Я раскладываю письма по конвертам, сдерживая желание прочитать их снова. Накрываю коробку крышкой, выхожу из комнаты и покидаю дом с фиолетовой крышей. Лучше поздно, чем никогда – я отдам эти письма тому, кому они принадлежат по праву. В сумерках легче обманываться, не замечать изменений, произошедших за последние годы: трещины и царапины на фасадах, прохудившиеся крыши, тусклый свет в окнах.

На первый взгляд дом семьи Арго изменился не больше других. Но почему же тогда охватывает страх, когда я прохожу через калитку? Петли до сих пор скрипят. Холодок пробегает по спине. Когда я оказалась здесь впервые, чтобы вернуть Сиду блокнот, я ощущала себя легкой и живой. Сейчас же на спину свалился груз, который не под силу нести. Я иду медленно, волоча ноги, опустив плечи, – готовлюсь к казни, становясь маленькой и никчемной, прошлое дома поглощает меня, и на миг Сид видится в окне. Мне нравится твое имя… Сид. Сид Арго… И теперь я твой должник… А мы ведь виделись в церкви?.. Флоренс. Флоренс! Он зовет меня, и я оборачиваюсь, но улица пуста. Добираюсь до крыльца, едва не просочившись через трещины в тропинке. Какая же я жалкая! Корк, этот двор, этот дом, в котором мы сказали друг другу первые слова, после стольких лет вызывают… оцепенение.

Когда Питер открывает двери, я растягиваю рот в нерешительной улыбке.

– Извини, что заявилась без предупреждения. Хотела отдать тебе это.

Я вручаю ему коробку, но смотрю мимо него во мрак прихожей, где появляется призрачный силуэт Сида Арго: волосы торчат в разные стороны, на плече висит рюкзак, а в руках он держит баскетбольный мяч. Мой Сид. Мой лучший друг. Парень, за которого я отдала бы все на свете. И даже больше. Если бы только я знала, если бы я все рассказала ему в тот день и позвала с собой, сейчас были бы только мы, его рыжие волосы и оранжевый мяч, томик Шекспира и разговоры о замужестве через десять лет. Флоренс Арго. Мне нравится, как это звучит.

– Ты в порядке?

– Все хорошо.

Он сжимает коробку.

– Хочешь… хочешь войти?

– Твой отец не будет против?

– Он в мастерской.

– Только если я не помешаю. – Пытаюсь улыбнуться, но рот не слушается: мое лицо – маска, получается нечто вроде судороги. Я хочу войти, но нужно ли мне это? Чаще всего это не одно и то же.

– Ты не можешь мне помешать, – отмечает он и улыбается, широко и искренне. Каким же красавцем он стал, и он все еще способен улыбаться.

Отпускать воспоминания о прошлом, заталкивать их вглубь невыносимо. Внутри чешется, зудит, ноет и болит, как старый гнойный нарыв – я приказываю себе не трогать его.

– Хочешь перекусить?

– Нет, спасибо. Я поужинала.

– Что это? – Питер приподнимает коробку, оценивая тяжесть.

– У нее, точнее, у ее содержимого, есть удивительное свойство: оно приковывает внимание каждого, кто ее открывает. Пообещай, что откроешь, когда я уйду.

– Как скажешь. – Он прослеживает за моим взглядом. – Хочешь подняться в его комнату?

– Это разрешено?

– Что именно?

– Оставаться наедине с мужчиной. Не хочу, чтобы у тебя были неприятности.

Питер застывает, и даже во мраке видно, что розовеет до самых ушей.

– Мы в доме не одни.

Я вопросительно наклоняю голову.

– Мама в спальне.

– Она здесь? Как она?

– Ты хочешь попасть в комнату Сида или нет? – ощетинивается вдруг он и уже спокойно добавляет: – Извини, мне… тяжело о ней говорить.

Он такой беззащитный и маленький, как в тот день, во время похорон Сида. Я кладу руку ему на плечо и сжимаю, отчего он замирает, перестает дышать.

Он берет со столика масляную лампу и в ее колышущемся свете провожает до комнаты Сида. Открывает дверь и пропускает меня вперед. Тишина. Ужасно тихо. Часы над дверью не тикают, кровать аккуратно заправлена, зеркало стоит лицом к стене. Я выросла, я повзрослела – мне почти двадцать пять, а Сид Арго, мой Сид Арго, навсегда останется семнадцатилетним. Эта комната навсегда останется такой. Это так несправедливо. На письменном столе лежат старые учебники и тетради – провожу по ним рукой, собирая пыль.

– Мама очень трепетно относилась к этой комнате. Она так расстроилась, когда я взял «Коллекционера». Тогда я так и не прочитал его.

– Но в итоге прочитал?

Он кивает.

– Это любимая книга Сида.

– Понравилось?

– Калибан. Я его понимаю.

– Понимаешь?

– Когда любишь, порой совершаешь плохие поступки.

– Калибан не любил Миранду – он хотел ею обладать. Это не одно и то же.

Он задумывается. Похоже, эта мысль не приходила ему в голову.

Я провожу рукой по одеялу в глупой надежде почувствовать его тепло и запах, словно он вышел несколько минут назад, словно появится за плечом Пита и скажет, что мама приготовила пирог и мы обязаны его попробовать. Я давно не позволяла себе заходить так далеко, думала, воспоминания выветрились. Но я помню.

Это уже не та комната, в которой я нашла его дневник: полки покрылись пылью, страницы тетрадей пожелтели, одежда в шкафу утратила запах хозяина. У него была аллергия на цитрусовые, но он пах апельсинами. Или мне так казалось…

– Тут пыльно.

– Как и в любом музее.

Я поворачиваюсь и встречаюсь с серо-голубыми глазами.

– Зачем ты так?

Он сжимает челюсти.

– Ты винишь его, да?

– Виню?

– За то, что он сделал.

Он опускает взгляд и уставляется в невидимую точку на полу.

– Какая разница, что я думаю…

Я делаю несколько шагов к нему.

– Для меня есть разница.

– Если бы выбирал я, Синтия была бы мертва.

– Если бы выбирала я, мертв был бы лишь Реднер.

– Это уже не имеет значения. Один человек сказал мне, что прошлое – это заколоченный дом и нет нужды к нему возвращаться.

Я сглатываю. Тому, кто живет прошлым, больно это слышать. Ему тоже больно, но он притворяется сильным, храбрится, как мальчишка в картонных доспехах.

– Я уважаю его выбор. Я уважаю выбор Сида, – произношу я, тщательно и четко проговаривая каждый слог.

– Ты ненавидела его за это.

– Это неправда.

– Правда. В тот день, когда ты пришла к нам домой после похорон, ты плакала в этой комнате и говорила, что ненавидишь его. Я слышал.

– Подслушивал.

На миг я прячу лицо в ладонях. Хочу скрыться, спрятаться от него. От себя.

– Я не думала так на самом деле.

– Думала. Знаю, что думала. Потому что я думал так же.

Он отступает, лампа дрожит в его руках, и свет вместе с ней.

– Хочешь увидеть, к чему привело его геройство? Хочешь?

Он быстро сокращает между нами дистанцию, хватает за руку и тянет в коридор.

– Смотри.

Он открывает дверь в спальню, освещенную тусклым светом сумерек. На кровати сидит женщина и раскачивается, как игрушка на приборной панели, словно прекратить это не в ее власти. Взад-вперед. Взад-вперед.

Она не с нами, не в этом мире, но и не во внешнем – в ином, третьем. Я догадывалась о его существовании, но не подозревала, что он доступен живым. Не осмеливаюсь подойти к ней близко и нарушить ее одиночество. В сумраке едва вижу ее черты, но, когда она начинает шептать нечто бессвязное, я узнаю́ голос и в ужасе отшатываюсь. Сердце падает, язык становится тяжелым и сухим. Миссис Арго. Мудрая, теплая, светлая миссис Арго, которая пекла пироги, наливала чай и накрывала мою руку своей, стала призраком прежней себя, сломалась, как фарфоровая кукла, разлетелась на кусочки по комнате – ее не собрать воедино.

– Что с ней? – хриплю я.

– После смерти Сида она не оправилась.

– Все было хорошо, когда я уезжала.

– Это было семь лет назад.

– Я говорила с ней. Я видела, я… Она была сильной.

– Нет. Ее заставили быть сильной. Это не одно и то же.

– Она была самым сильным человеком, кого я знала, – говорю я, и голос срывается от слез. – Она была самым сильным человеком, кого я знала. Самым сильным…

Он прижимает меня к груди, гладя по затылку. В его теплых объятиях я затихаю, дрожь отпускает. Закрываю глаза. Его сердце колотится. Кадры прошлого немым фильмом проносятся в сознании. Пытаюсь остановить их, выбросить кассету, уничтожить, но она продолжает играть. В ушах звенит, и только гулкое сердцебиение Питера, его крепкие руки, удерживающие меня от падения, и запах – дерева, сена, полевой травы – помогают оставаться в этом мире.

– Она понимает, что происходит? – спрашиваю я, нехотя отстраняясь.

– Она не говорит, поэтому мы не знаем.

– Вы показывали ее врачу? Не Гарднеру.

Он поджимает губы.

– Они говорили, что это деменция. Я читал об этом. Сильный стресс может вызывать псевдодеменцию. Она выражается как настоящая деменция и обусловлена функциональными нарушениями – причина в расстройстве психики. Она пыталась убить себя. Отец вытащил ее из петли, и с тех пор она не здесь. Она давно была не с нами, постепенно отстранялась. Со временем от нее ничего не осталось.

– Это обратимо?

– Я не знаю. Но сейчас нам не позволено покидать Корк. Отец не хочет покидать его. Работа для него превыше всего, поэтому он чуть с ума не сошел, когда его лишили ее. Доктор стал для него спасением, вернул в строй. А мама… Он никогда не любил ее так, как она того заслуживала. Он верит, что ей помогут лишь молитвы. Молится за нее перед сном, но, если бы Бог существовал, сделал бы он с ней такое? Если да, то я его ненавижу.

Его плечи опускаются, он пытается проглотить рыдания, засевшие глубоко внутри, но он не плачет и не заплачет – знает, что не может себе этого позволить. Но ему всего семнадцать. Он не должен знать, как физически больно сдерживать слезы, не должен мастерить кресты для могил и работать по двенадцать часов в сутки. Он должен сидеть за партой, влюбляться, получать опыт и знания, которые помогут ему сбежать.

– Пару лет назад умер мой дед, а за ним бабушка. Они оставили нам дом в Огайо.

Я замираю в страхе спугнуть надежду.

– Отец продал его, а деньги отдал Доктору на развитие общины. Конюшня, лошади, вся амуниция и рабочие инструменты куплены на наши деньги, поэтому Гарднер позволяет нам там работать. Когда отец это сделал, мы сильно поругались и с тех пор не ладим. – На миг он поднимает взгляд к потолку, рывком выдыхает, и я улавливаю влажный блеск в глазах. – Пока Гарднер у власти… – Он качает головой. – Пока он здесь… – Снова не то. – Я думал, что ад наступил после смерти Сида, но на самом деле он наступил после приезда Доктора.

Я обнимаю его за шею и прижимаю к себе, глажу по спине. Он дрожит под моими руками. Когда я отпускаю его, он проводит ладонями по сухим щекам, забирает лампу и выходит из комнаты. Его тень удаляется, половицы скрипят. Я следую за ним в его в его спальню, где не была раньше. Останавливаюсь в проеме, не решаясь войти без разрешения. Обстановка спартанская: одинокая кровать у окна, шкаф у противоположной стены. Рядом с кроватью стол, который едва похож на учебный. И только гитара, прикорнувшая в углу, дает надежду. Его душа не должна покрыться пылью.

– Ты играешь?

– Иногда.

Сид не умел играть. Говорил, у него нет музыкального слуха.

– Сыграешь мне что-нибудь?

Его озадачивает моя просьба, но он выполняет ее. Оставляет лампу на столе и присаживается на кровать, положив гитару на бедро. Я устраиваюсь на стуле. Пит проводит по струнам. Не понимаю, как люди укрощают их, но у него получается, и я отдаюсь мелодии: нежной, но тревожной, незнакомой, но будто родной – плыву в оранжевом мареве, пока Пит перебирает струны, так, словно это так же просто, как дышать. Так же, как когда-то делал Сид на баскетбольной площадке, кидая мяч в корзину, почти не глядя. В воображении невольно встает картина: треск костра, запах горящего дерева, шелест листьев, и мы сидим вчетвером вокруг огня – я, Молли, Сид и Питер, и нам так хорошо и спокойно вместе, что мы решаем не возвращаться, остаться в лесу навсегда. Сид, ты бы хотел этого?

– Чья она? – спрашиваю я, когда он откладывает гитару.

– Моя. Я сочинил ее в тот день, когда узнал, что ты приехала.

– Кто научил тебя играть? Отец?

– Нет. Я сам.

– Сам?

– Сам.

Он подходит к столу, достает из ящика что-то, обернутое в льняную ткань, и протягивает мне. Это рамка с фотографией, той самой фотографией, где Пит, нацепивший красный колпак и клоунский нос, кривляется на камеру. Губы Джонатана тронула легкая улыбка. На торте горит свеча – шестнадцать. Тот редкий кадр, где Пит еще радуется жизни, а Сид выглядит как инопланетянин. Провожу по необработанному краю рамки, ощущая шершавое дерево подушечками пальцев.

– Ее я тоже сделал сам.

– Не хочешь оставить себе?

– Я же обещал фотографию.

– Почему ты ее прячешь?

– В общине к фотографиям относятся с опаской. Все втихую хранят старые, но новые делать запрещено, да и нечем.

– Почему тебе не нравится Доктор? Он поил тебя чаем?

Кивок.

– Тебя это не испугало?

– Испугало.

Если людей нельзя удержать силой, им надо дать то, во что они могут верить.

– Он предлагал тебе что-то?

– Да. Но я не согласился.

– Что?

– Ты знаешь.

Этими словами он дает мне под дых. Если бы Доктор предложил мне то, чего я жажду… я не нашла бы в себе сил отказаться.

– Я могу… – я запинаюсь, – … я должна вывести его на чистую воду.

– Как?

– Это не совсем верный вопрос.

Он непонимающе смотрит на меня.

– Главное, кто мне поможет.

– И кто же?

– Преподобный.

Он резко меняется в лице, белеет как полотно, подбородок начинает дрожать то ли от страха, то ли от возмущения.

– Ты ему веришь? Он правая рука Доктора.

– Все не так, как кажется.

Я встаю и подхожу ближе, растираю его плечи в попытке успокоить, унять его дрожь.

– Мне нужна помощь. И только он может мне помочь.

– Я могу, – с горячностью шепчет он, ткнув себя в грудь, – он предаст тебя.

– Просто знай, что я делаю это не ради себя. Я делаю это для Молли. И для тебя.

11

Оцепенение. Ни тела. Ни души. Я как игрушка, из которой вытащили наполнитель. Раз за разом прокручиваю в голове план, и чем дольше я это делаю, тем томительнее становится ожидание. Кроме меня и Кеннела, никто не знает, что мы собираемся сделать. Он может убить меня, вывезти в лес и закопать под табличкой «Добро пожаловать в Корк», и у меня не хватит сил противиться. Он способен на это, но я с нерушимой стойкостью верю ему. Это ненормально. Темнота потолка расходится перед глазами кругами, как от камешка, брошенного в воду. Затягивает бурным водоворотом в бездну. Я лечу в пропасть, не в силах остановить падение.

Я на кладбище среди рядов одинаковых надгробий. «С Богом на земле и с Богом на небесах. Преподобный Патрик, глава церкви Святого Евстафия». Я так и не осмелилась прийти к нему на могилу во второй раз. Мне стыдно перед ним и перед Сидом. Даже если они меня не видят, если нет никакого загробного мира, я нарушила все обещания. Прохожу вдоль надгробий босыми ногами. Трава влажная. На мне длинное белое платье, как у невесты. Вдали у церкви виднеется силуэт, он едва различим, скрывается в темноте ночи, но это он. Он. Бегу к нему, напарываюсь на что-то острое, но не останавливаюсь. У нас мало времени. Прижимаюсь к нему и обнимаю со всей силы. Его сердце не бьется.

Я отстраняюсь, поднимаю взгляд, и сверху на меня смотрят стальные глаза Кеннела. Его лицо. Суровое, холодное, чужое. В руках он держит кожаный ремень и сжимает его с такой силой, что белеют костяшки пальцев. Он хочет напугать меня, но мне не страшно. И вот я лежу поперек его кровати в доме, скрытом кроной деревьев от любопытных глаз. В камине пылает огонь, и его ремень проходится по моей спине, сначала нежно, неуловимо, а потом разрезает пополам. Боль. Острая, жгучая, дурманящая боль, через которую я пытаюсь увидеть Сида Арго, но он ускользает, растворяется в тумане. По телу пробегает дрожь, внизу живота все стягивается, и я просыпаюсь с отчаянно колотящимся сердцем, шепча в простыни:

– Кеннел…

Переведя дух, я замечаю, что дверь в комнату открыта. Август лежит у моих ног и щекочет пятки мягкой шерсткой. Я прижимаю ноги к груди, скручиваюсь калачиком. Я могла бы прогнать его, но не хочу. Его глаза светятся во мраке комнаты. Впервые за долгое время он позволяет себя погладить.

– Ты тоже его видел?

Он поворачивается вокруг своей оси и укладывается под боком.

– Но только сегодня, – с напускной строгостью говорю я.

Утром заставляю себя позавтракать, чтобы желудок не сводило от голода, когда я верну ясность мысли. До женского дома мы с Молли добираемся в полной тишине. Я пытаюсь уловить ее эмоции, понять, о чем она думает, но мысли нетерпеливо разбегаются и выпрыгивают из головы, бесследно исчезая.

Солнце палит с самого утра, поэтому поливать грядки нужно чаще и обильнее. Мы отправляемся за водой к колодцу, набираем столько, сколько можем унести. От тяжести ведер ноют руки и спина, но жаловаться нет смысла – выполнять иную работу я пока не способна. Голова идет кругом. Необходимо нарезать и укоренить черенки ягодных кустарников.

– Уже полуодревесневшие. Идеальны для размножения, – говорит миссис Тэрн, встревая между мной и Сарой. Я не уверена, что речь идет только о побегах.

Пока Хелен работает в доме, миссис Тэрн – наша староста, по сути надзиратель. Она запрягает нас, как лошадей, и погоняет до остервенения, пока кто-нибудь не свалится в обморок – тогда она остывает, но ненадолго.

Мы с Сарой работаем на соседних грядках последние две недели – она неприхотлива и молчалива, выполняет все, что скажут. Сначала я недолюбливала ее за это, а потом будто увидела себя со стороны – я выгляжу так же. Сара переехала сюда с мужем из-за того, что у них не получается зачать ребенка. Она молится в церкви о нем? Они думают, что святость общины и Доктора поможет им в этом? Они живут здесь уже два года, и детей у них все еще нет.

До обеда мы должны прочеренковать смородину, крыжовник, облепиху и жимолость. Черенковать, пасынковать, выкапывать – три кита июля, которые к концу месяца превратят мое тело в жилистое или мертвое. Как повезет.

Хоть Доктор и позволил оставить часы, на запястье я их не ношу – женщины в общине косо смотрят. Считается, что это исключительно мужской атрибут. Прячу их в карман юбки и достаю украдкой, пока никто не видит. Но сегодня миссис Тэрн наблюдает с неуемной энергией, не спускает глаз, подгоняет.

– Поторопитесь, девочки! Господь не терпит праздности.

С замиранием сердца слежу, как высоко солнце поднимается над горизонтом – мне пора. Вызываюсь на пасынкование – единственная деятельность, требующая острого инструмента: ножнички поблескивают в руках. Принимаюсь за работу. Сердце ухает и падает в желудок, когда подушечка пальца скользит по лезвию – заточены на славу. Всего лишь порез. Я делала это и раньше, но не так. Я знаю свой ножик: как надавить, под каким углом, когда отпустить. Сейчас же нажму слишком сильно – прощай, жизнь, недостаточно – прощай, шанс. Срезаю лишние побеги и время от времени провожу пальцами по лезвию, приноравливаюсь, как пловец перед прыжком с трамплина.

Солнце уже высоко, если я не приду, он уедет без меня. Провожу по коже, и острые ножнички разрезают ее, как масло. Ослабляю нажим. Порез печет, горит, но он небольшой, не такой серьезный, как мне нужно. Сжимаю челюсти – еще раз по кровавой мякоти. Пульсация в висках переходит в рану, словно в ней сосредоточено сердце. Багровые капли орошают кусты и землю. Высвобождение.

Сара вскрикивает и зовет на помощь. Редкой толпой вокруг меня собираются женщины во главе с Тэрн. Для пущей убедительности я делаю вид, что теряю сознание.

– Поднять ее. Живо!

Меня берут под мышки и утаскивают в дом.

– Не хватало, чтобы девочки из оранжереи это увидели, – бормочет Тэрн. – Этак тут никто не захочет работать.

Они укладывают меня на скамью на кухне, скрывают порез обрезком ткани. Пока женщины суетятся, причитают, квохчут, я сажусь и мельком кидаю взгляд на часы. Только бы он не уехал без меня.

Хелен появляется в дверях, как ангел. В ней ни капли неуверенности. Я запихиваю часы глубже в карман. Сперва кажется, что, вся в белом, она приходит забрать меня на тот свет.

– Возвращайтесь к работе, – командует она непривычно строго. Женщины тут же рассыпаются по местам.

Хелен не задает вопросов, усаживается рядом, убирает лоскут ткани, закрывающий порез, и осматривает рану. Я резанула сильнее, чем хотела – рана кровоточит, пульсирует, и эта пульсация клокочет в висках. Хелен берет кувшин и ведро, промывает руку с мылом. Печет, но я не подаю виду, сосредоточиваюсь на ее серьезном взрослом лице. Она вскакивает и достает из верхнего шкафчика бутылочку с прозрачной жидкостью.

– Спирт, – объясняет она и наливает немного в чашку, разбавляет водой и протягивает мне. – Не повредит.

Я выпиваю залпом. Не верится, что раньше я делала это каждый день. Тепло быстро расходится по телу, боль и пульсация не исчезают, но приглушаются, словно кто-то убавил звук радио.

Хелен смачивает чистым спиртом кусок ткани.

– Не бойся, я обработаю вокруг.

Я и не боюсь. Если бы я знала, где она хранит эту бутылочку, то точно вызвалась бы на кухню.

– Не дергайся, иначе будет больно.

Она обрабатывает рану.

– Понадобится шов.

Время! У меня нет на это времени.

Хелен зажигает свечу, берет иглу и раскаливает ее на огне, сгибая, пока она еще горячая в форме полумесяца.

– Не смотри. Я сделаю все как можно быстрее.

Крепко зажмуриваюсь. Игла входит в кожу. Покалывает. Щиплет. Кровотечение начинается с новой силой – капли падают на мою юбку, рисуя на ней причудливо жуткий узор.

– Не смотри! – приказывает Хелен.

Я отвожу взгляд.

Игла совсем тоненькая – я видела, но ее вводят в кожу, и она точно увеличивается в размерах. Сжимаю челюсти. Быстрее, быстрее, быстрее… Покончим с этим. Все расплывается и тает. В проходе кухни появляется Сид Арго. Впервые за столько лет я вижу его лицо. Он ни зол, ни грустен и даже ни печален. Он как будто бы здесь, но его нигде нет. Его нет. Этот взгляд ранит меня. Пытаюсь привстать, но Хелен цепко хватает за руку.

– Не двигайся.

Жду. Тишина и пустота спрессовывают боль – я заталкиваю ее вглубь. Если я сдамся сейчас, все будет кончено.

– Все? – спрашиваю я, когда Хелен оборачивает руку импровизированной повязкой из льна.

– Нет. Придется каждый день осматривать рану.

Боль. Так просто. Боль – и Сид Арго передо мной. Если она нужна, чтобы его видеть… что же от меня останется?

– Хочешь чего-нибудь? Воды, чая?

Чая? Я обращаю на нее недовольный взгляд. Не могу простить ей того вечера, когда она опоила меня.

– Ох, Флоренс, – она берет мое лицо в свои руки и прижимает к груди.

Я зла, ужасно зла на нее, но мне так больно, что я не сопротивляюсь. Слушаю, как мерно бьется ее сердце.

– Сегодня с тебя хватит, – говорит она, нехотя отстраняя от себя. – Можешь идти домой. Если хочешь, отпущу Молли тебя проводить. Она в детской, присматривает за малышами.

– Нет, не надо. Не говорите ей.

Я покидаю женский дом через главный вход. Улицы пусты, но кажется, что за мной следят из-за каждого дерева. Перехожу дорогу и скрываюсь в лесополосе, надеясь, что деревья спрячут от любопытных и осуждающих глаз, которые существуют лишь в моей голове.

Даже в тени крон невыносимо жарко: не шелохнется ни листик, ни травинка – не удивлюсь, если кто-нибудь свалится в обморок. Воздух тягучий, тяжелый, проникает в легкие и оседает, не позволяя вздохнуть полной грудью. Перехожу на бег, но не выдерживаю долго – дыхание хрипит в ушах. Тропка заросла, и корни деревьев не видны. Подол юбки цепляется за ветки, поднимаю его. Рука пульсирует, печет, накатывает слабость, но я не сбавляю хода. Не прощу себе, если ничего не выйдет. В лесу тихо, где-то вдали слышны трели птиц.

Быстрее. Быстрее. Быстрее.

Чем сильнее я себя подгоняю, тем медленнее иду. Смотрю на часы – я опоздала почти на двадцать минут. В туфли забиваются мелкие камешки и ветки, натирают ноги, но я не останавливаюсь.

На площади я передвигаюсь перебежками от здания к зданию. Тени здесь не найти. Блузка промокает, как и моя повязка на внутренней стороне ладони. Нечем дышать, я опираюсь на стену, чтобы не упасть. Затылок, как разогретая сковорода. Я рухну на землю, если сейчас же не окажусь в тени.

Машина Кеннела, как мы и условились, ожидает у заколоченного здания, которое я знала как «Пирожки». Черная «Шевроле Камаро» из прошлого века блестит на солнце – слабая, но все же ниточка с внешним миром. Я залезаю в багажник, и Кеннел заводит двигатель, вибрация отдается по всему телу. Внутри жарко, как в печке. Сто градусов[26] на улице превращаются во все сто двадцать в багажнике. Пряди липнут ко лбу. Я приподнимаюсь, хватаю ртом воздух. Сердцебиение слегка унимается, но в висках стучит.

Дороги в Корке оставляют желать лучшего – я ощущаю телом каждую кочку и дыру, особенно сильно трясет на поворотах. Он так не гнал бы, если бы я не опоздала. Цель – не скончаться в духоте багажника – к чему мелочиться? Умерщвление плоти. Но физические неудобства ничто по сравнению с той душевной немотой, ужасом и оцепенением, которые настигли меня этой ночью.

Человек может привыкнуть к чему угодно, и я привыкаю. Размеренное урчание двигателя и тишина кругом успокаивают. Впадаю в дрему, но, когда машина замедляет ход, настораживаюсь. Перестаю дышать, когда Кеннел останавливается. Сглатываю. Сердце падает в район желудка, я вытираю лоб, покрывшийся влажной пленкой. Закрываю глаза, зажмуриваюсь и сжимаюсь. Исчезнуть бы, превратиться в невидимку.

Кеннел выходит из машины и с силой хлопает дверцей – это движение отдается по всему телу, и оно неспроста – он пытается привлечь мое внимание, предупредить об опасности. Прислушиваюсь к его шагам, но едва улавливаю. Тишина: ни шепота деревьев, ни журчания воды.

– Что случилось? – слышится голос Кеннела.

Отвечают не сразу. Кто-то двигается к нам, через шелест… пшеницы. Да, к этому времени мы должны были добраться до полей.

– Что случилось? – повторяет он.

– Лошадь свалилась с ног, – говорит юноша. Не узнаю́ его голос. – Вы едете в город, преподобный?

– Да. Проведу службу для местных. Расскажу, как мы живем.

– Пусть Бог будет с вами.

– И с тобой, Калеб.

– А что это у вас? Открыто вон там.

Сердце пропускает удар. Замираю, словно он может меня увидеть.

– Да, совсем забыл. – Шаги Кеннела приближаются. Руки на металле – багажник захлопывается. – Мне пора ехать, Калеб. Бог не терпит опозданий.

Когда дрожь мотора пронизывает все тело, я с облегчением выдыхаю. Пекло. Котлы в аду холоднее. Закрываю глаза и выравниваю дыхание. Свариться в багажнике старой «Камаро» не худшее, что может случиться в Корке.

Проходит минута, две, а по моим соображениям, и все десять, а машина не сбавляет ход. Воздух, разгоряченный, спертый и вязкий, проникает в легкие и запечатывает их. По виску катится пот, в голове закипает, и я не могу ни пошевелиться, ни закричать. Темнота кружится, расходится кругами перед глазами. Я пытаюсь попросить о помощи, но только безуспешно ловлю воздух ртом, как рыба, выброшенная на берег. Легкие сдавливает. Я закрываю глаза и больно прикусываю щеку в надежде, что боль приведет меня в чувство.

Крышка багажника резко поднимается – я слепну. Крепкие руки хватают за плечи и заставляют сесть. Вдыхаю полной грудью, часто дышу, точно вынырнула из воды.

– Ты как? Жива?

Кеннел легонько бьет меня по щекам.

– Флоренс…

Он дает выпить воды. Капли текут по подбородку, по разгоряченному телу.

– Прости.

Оглядываюсь. По обе стороны дороги расступился лес – мы в безопасности.

– Не мог остановиться раньше. На полях всегда глаза и уши.

Я вытираю вспотевший лоб. Рана пульсирует, и кровь сильнее пробивается сквозь повязку.

– Что с рукой?

Я не отвечаю.

– Я сказал упасть в обморок – не резать себя, – в его голосе неподдельное и праведное негодование.

Не дождавшись ответа, он протягивает мне руку, на подкашивающихся ногах выбираюсь из багажника.

– Готова ехать?

Киваю. Голова мягкая и неподатливая, внутри словно вата.

– Точно?

Я высвобождаю свою руку из его.

– Поехали уже! Нет времени болтать.

– Я пытаюсь позаботиться о тебе.

Я поднимаю глаза – до этого старалась не смотреть на него – и забываю, как дышать. Он смеривает меня настолько интимным взглядом, что щеки вспыхивают, он будто проходит по мне не глазами, но рукой.

– Забота… Это в новинку для меня.

Он прищуривается, пытаясь понять, что за сумасшедшая перед ним. Судя по всему, ответ его не воодушевляет – солнце палит, не щадя, а он белеет как полотно.

Прежде чем вернуться в машину, он закрывает багажник и как-то странно оглядывает мою повязку. Лицо искажается от осознания того, как и почему я нанесла себе рану. Он протягивает руку и едва уловимо касается моего подбородка. Он делает это впервые. Раньше я не позволяла этому случиться. Не выдержу, если он меня коснется. От этого неуместного, но волнующего жеста внутри все переворачивается.

12

От жары и усталости я мигом проваливаюсь в сон без сновидений – лучшее, что со мной случалось за последние дни. Просыпаюсь от звуков города и джазовой песни, которой с упоением подпевает Кеннел. У него красивый голос, и он знает, как им управлять. Еще и певец? Это просто немыслимо! Есть ли что-то такое в этом мире, чего он не умеет? Я бы с радостью на это посмотрела.

When the night has come,

Когда спускается ночь,

And the land is dark,

И все темным-темно на земле,

And the moon is the only light we’ll see,

И луна – единственный свет, видимый нам,

No I won’t be afraid,

Мне не будет страшно,

Oh, I won’t be afraid,

О нет, мне не будет страшно,

Just as long as you stand, stand by me.

Пока ты со мной, со мной[27].

Заметив, что я проснулась, он включает громче, и я не могу сдержать улыбки, но притворяюсь, что возмущена. За окнами проносятся машины, магазины и вывески. Никогда не думала, что буду скучать по признакам цивилизации. В привычной жизни не ценишь такие простые и обыденные вещи, но сейчас они кажутся дикими. Как бы я хотела, чтобы Молли тоже это увидела.

Мы останавливаемся на светофоре.

– Ну же, Флоренс, подпевай!

Я корчу гримасу. Кеннел убавляет громкость, и мы трогаемся.

– Похоже, какой-то вор украл у тебя личность. Этот тип явно не священник, хоть и напялил колоратку.

– По-твоему, священники всегда ходят с серьезными минами и раздают советы?

– Спят и принимают душ в своем черном одеянии. Это же очевидно.

Он усмехается, продолжая отбивать ритм, стуча по рулю. Не хочу смотреть на него, но смотрю – он прекрасен в лучах солнца: синева глаз, золото в волосах, едва заметная щетина, мечтательная улыбка. Он все еще может улыбаться. Он нравится мне таким. Как долго он позволит себе быть таким?

Кеннел останавливает машину у городской библиотеки. Вместо распятия здесь висит американский флаг. В стенах здания меня встретят книги, компьютеры и интернет. Цивилизация! Мне легче дышать, словно город преподносит в подарок еще одну пару легких.

– Справишься? – Кеннел наклоняется над рулем, держа на нем руки, и обводит библиотеку взглядом. – Не нужна помощь?

– Это мой мир.

– Да. Порой забываю. – Он мельком смотрит на часы. – Сейчас одиннадцать двенадцать. У тебя девяносто минут, – строго сообщает он и уже насмешливо добавляет: – Но нет часов.

Я достаю их из кармана юбки. Циферблат бликует в лучах солнца. Кеннел удовлетворенно кивает. Я покидаю салон, но, прежде чем уйти, опираюсь на дверцу и вглядываюсь в его лицо.

– Спасибо.

– Я чуть не убил тебя.

– Убил? Брось. Будем считать, что это было неудачное барбекю.

Я одариваю его скромной улыбкой и взлетаю по ступенькам библиотеки. За компьютером у меня открывается второе дыхание. Восемьдесят пять минут! Быстро проверяю почту. Понимаю, что на это нельзя тратить драгоценное время, – выходит машинально. Рабочий ящик ломится от писем. Значит, я еще жива для этого мира.

По запросу Йенс Гарднер «Гугл» ничего не выдает. И это предсказуемо, ведь я пыталась делать это и раньше. Но теперь это не просто непреодолимое любопытство. От этого зависит моя жизнь. Я опускаю имя, немного меняю фамилию, добавляю профессию, место обучения – без толку! Перелопачиваю норвежские, датские и финские сайты. Ничего! Словно до того как Йенс Гарднер появился в Корке, его не существовало.

Через час у меня пересыхает в горле и глазах, но я с остервенением продолжаю искать, бью по клавишам, кликаю мышкой. Любая глупая или неважная мысль становится зацепкой, которая через минуту рассыпается на тысячи осколков.

Интернет помнит все, и если бы Йенс Гарднер существовал, я бы нашла хоть какие-то крупицы. Понятно одно: человека с таким именем нет в природе. Он выдумал его, смастерил, как Питер – крест на могилу Тритона. Однако никто не мастерит ничего понапрасну. Вопрос в том, сделал он это, чтобы забыть о внешнем мире или чтобы внешний мир забыл о нем?

Совершенно случайно на одном из сайтов, посвященных новостям Осло, я натыкаюсь на фотографию, где изображена молодая и улыбающаяся Хелен. Она была такой красивой, похожей на Синтию. Синтия. Надеюсь, у нее все хорошо, и мы никогда не встретимся, для ее же блага. Статья рассказывает о рождении четверни в небольшом городке под Осло. О Хелен текст не упоминает. Говорится только «акушер-гинеколог» и «врач». Я хватаюсь за эту ниточку, пытаюсь найти еще фотографии и новости, но на этом след обрывается.

– Как дела? – интересуется Кеннел, нависая у меня над плечом.

Я с силой сжимаю мышку от неожиданности, потираю переносицу.

– Они что-то скрывают. И прежде всего свои реальные имена.

– Ничего не нашла?

Я попутно проверяю новые идеи – один тупик за другим.

– Слишком мало, чтобы это что-то значило.

Он берет стул и устраивается рядом.

– Такого не может быть, верно?

– Может, если они все выдумали. Но зачем, если им нечего скрывать? – спрашиваю я скорее у себя.

Еще одна мысль – мимо, а потом еще одна. Не могу остановиться. Кеннел внимательно наблюдает, как я раз за разом бью по клавишам, меняя слова запроса, но не суть.

– Знаешь, некоторые говорят, что безумие – это попытка делать что-то снова и снова, ожидая иных результатов.

– Не некоторые, а Эйнштейн. А еще говорят, куй железо, пока горячо.

Он кидает взгляд на часы.

– Что ж, Гефест, у тебя минут пять. Потом нужно выдвигаться, иначе возникнут подозрения.

Пять минут. Триста секунд. Половину из них я трачу на напрасные поиски. Ладно, стоит признать, что с самого начала этот план был обречен на провал – я пыталась нарыть информацию и раньше и точно так же заходила в тупик, но, похоже, я подверглась безумию. Придется перейти к плану Б – он сработает. Должен сработать. Открываю почтовый ящик и набираю:

Филл, я обещала, что уеду на пару дней, но, поверь, у меня нет выбора. Моя сестра в опасности – я обязана ее спасти.

У меня мало времени, поэтому перейду к сути. Выясни все о человеке, который называет себя Йенс Гарднер. Он хирург, утверждает, что учился в Оксфорде, но, думаю, это неправда. Его жену зовут Хелен (возможно, брак неофициальный). Фотографию женщины прикрепляю (сейчас ей около пятидесяти). Хочу знать о них все: настоящие имена, образование, возраст, места рождения и жительства до того, как они переехали в США. Они норвежцы, а может, это тоже ложь. Мне пригодится любая, даже самая незначительная информация. Как можно скорее.

Спасибо. И прости.

Твоя никудышная правая рука

Видят высшие силы, я не хотела вмешивать Филла во все это. Прежде чем закрыть окно, я показываю его Кеннелу.

– Знаешь, что это такое? – без тени шутки спрашиваю я.

Он сводит брови к переносице.

– Почтовый ящик. Может, я и не пользуюсь техникой последние годы, но я не принадлежу к обществу луддитов[28].

– Запомни имя этого человека, – я выделяю его курсором, – теперь наша судьба в его руках.

13

Когда мы покидаем библиотеку, между мной и Кеннелом снова повисает напряжение – тяжелое, жгучее, томительное – такое сильное, что я ощущаю, как бьется венка на лбу, как крылья бабочки. Он проходит вперед и открывает передо мной дверцу.

– Думаешь, я не могу сделать это сама? – огрызаюсь я.

– Садись, Флоренс.

Какое-то время мы едем молча. Он следит за дорогой, я стараюсь не следить за ним. Все, что есть в нем, привлекает меня, и это глупо отрицать. Но я не хочу, чтобы меня это привлекало. Мне нельзя терять голову. Мне нравится сохранять ясность ума. Нужно найти способ раз и навсегда отвратить себя от него. Он – правая рука Бога, помогает ему поддерживать в мире тот порядок, который я презираю. Он – правая рука Доктора, помогает ему поддерживать в Корке тот порядок, который так или иначе погубил Реднера, погубил моего Сида. Почему он помогает мне? Пытается что-то выведать? Хочет заглушить чувство вины? Вряд ли он скажет правду. Все эти мысли разлетаются в прах, когда он поворачивает голову и смотрит проницательным взглядом. Это ненормально – быть одержимой кем-то едва знакомым так сильно. Это больше чем тяга, больше чем симпатия, больше чем увлечение, больше чем страсть. Безумие, безумие, совершенное безумие. Что-то дикое, всемогущее, неукротимое. Это похоже на… веру. Это не имеет никакого смысла!

Я любила Сида Арго детской любовью, бескорыстной, застенчивой, чистой. В его присутствии трепетало сердце и душа. Кеннел же… В его присутствии трепещет что-то нечеловеческое – животное и такое опасное, что по венам пробегает огонь. Он тоже чувствует это? Для него это не в новинку. Наверняка многие женщины из тех приходов, где он служил, пускали на него слюни. Я не стану одной из них. Не стану? Тогда зачем я раз за разом вспоминаю, как он коснулся моего подбородка? Я до сих пор ощущаю его пальцы на лице.

– Зачем ты это сделал?

– Что – это? – тут же отзывается он.

– Коснулся меня.

– Извини, – вкрадчиво говорит он. От тона его голоса по телу пробегают мурашки. – Я не должен был позволять себе этой вольности. – Он проводит языком по пересохшим губам, и я невольно представляю, как могла бы сделать то же самое. Отвожу взгляд. – Мне просто очень хотелось этого. Прости, если этим я оскорбил тебя.

– Не прикидывайся. Ты знаешь, что не оскорбил.

Мы переглядываемся.

– У меня уже есть женщина, Флоренс. Имя ей – церковь Святого Евстафия.

Я усмехаюсь.

– Я не претендую на место в твоем сердце.

– А в моей постели?

Я бросаю на него взгляд, полный острого, напускного негодования. Живо представляю эту сцену: дыхание на щеках, губы на шее, руки на бедрах…

– Прости за эту скабрезность. Наверное, я перегрелся на солнце и говорю несусветную чушь. В церкви, где я веду службы, очень жарко.

– Ты бы стал миллионером, если бы тебе давали цент за каждое извинение.

– Я не хочу ранить тебя.

– Ты не можешь ранить меня этим.

Это признание выводит его из равновесия.

– Зачем ты проводишь службы в чужой церкви? – продолжаю пробивать его броню.

– Йенс считает это хорошей идеей. Рождаемость падает – Корк вымирает. Нам нужна свежая кровь.

– Ты тоже так считаешь?

– Да.

– Правда?

– Я не говорю, что мне это нравится, но я не могу не признавать очевидного.

– Ты заманиваешь отчаявшихся людей в общину, таких же, как Сара и ее муж. Играешь на их чувствах, их боли.

– Я никого не обманываю, если ты об этом. Я говорю им все как есть, – они сами принимают решение.

– Ты рассказываешь им о школе, книгах, о том, что их дети будут не способны составить конкуренцию никому во внешнем мире?

– В том и суть, Флоренс. Они устали от внешнего мира и хотят сбежать. Тебе ведь иногда тоже этого хочется.

– Ты пытаешься обратить меня в свою веру?

– О нет! Ты не одна из нас. К вере нужно прийти или не прийти. Я не могу заставить людей верить, но могу рассказать, во что верю сам.

– Во что же ты веришь? В Бога? Во всесильного мужика на небе, который управляет всем и вся? Которому нужны жертвы и подаяния и который не терпит малейшего неповиновения?

– Я вижу это иначе.

– Как же?

– Вера – это не только Библия, церковь и молитвы. Это внешние проявления, и они не так важны. Главное – это любовь. Бог есть любовь. Вера есть любовь – к себе и миру. Способность и желание оставаться живым, не покрываясь коркой льда. Любовь движет всем, что мы видим.

– Не думала, что ты опустишься до таких банальностей.

– Я никогда не был оригиналом.

– Где же здесь любовь? Ты прогибаешься под Доктора, чтобы получать жалкие подачки. Живешь в общине людей, которые упиваются прошлым. Ты не любишь их и не можешь им помочь.

– Я люблю их. Я давно сбежал бы, если бы не любил. То, каким ты видишь Корк, – отражение моей многолетней работы и любви. Я двигаюсь медленно, но двигаюсь. От Йенса не избавиться, не сейчас, но я пытаюсь усмирить его. Не хочу хвастаться, но, если бы не я, Корк стал бы адом на земле. Я отдаю жизнь этому городу. Я не заслуживаю тех обвинений, которые ты мне предъявляешь.

В эту минуту я словно слышу Патрика. Приоткрываю окошко, чтобы не потерять сознание. Такие мужчины, как Патрик, как Кеннел, погубят меня. На миг перед глазами все плывет. Монастырь. Аббатство, ради которого мать когда-то оставила нас с Робертом. Ее сердце бьется неподалеку. Я была здесь слишком много раз, чтобы забыть.

– Что там?

Я поворачиваюсь.

– Там?

Его глаза сужаются.

– Это слишком сложно, – качаю головой.

– Уверен, я справлюсь.

– Прошлое.

– Ты сделала это из-за прошлого или настоящего? – он кивает подбородком на мою забинтованную руку.

– У меня не было вариантов.

– Были. Но ты выбрала этот.

Я замолкаю. Он тоже. Его красивое сосредоточенное лицо успокаивает и в то же время заставляет трепетать – хватит смотреть на меня, черт! Это самый длинный путь, который когда-либо приходилось преодолевать: хочу, чтобы он скорее закончился и чтобы не закончился никогда.

– Флоренс…

– Да?

– Нет, ничего.

Я не решаюсь спросить, что у него на уме, – это погубит нас обоих.

Прежде чем мы въезжаем в город, я прячусь в багажник – потею, задыхаюсь, но я жива. Кеннел останавливается на площади у кафе, которое когда-то называлось «Пирожки», хотя пирожков там никогда не продавали. Он поднимает дверцу, и я сталкиваюсь с ним лицом к лицу. Я должна бежать, скрыться в лесу и больше не приближаться к церкви Святого Евстафия. К нему.

– Будь аккуратна, ладно?

– Ты же знаешь, что я не ребенок.

– Пытаюсь позаботиться о тебе.

– Почему?

– Потому что ты мне не безразлична.

– У тебя уже есть женщина, Кеннел. Имя ей – церковь Святого Евстафия.

Он подается ко мне. Его дыхание на моей коже. Хочется дотронуться. Я должна противиться, но не могу.

– Уходи, Флоренс, прошу.

Он не просит – молит, и уйти становится в тысячу раз сложнее. Это не должно быть так сложно. Стальные глаза оказываются так близко, что я могу рассмотреть в них десятки оттенков. Он едва не касается моих губ. Тело немеет, еще миг – и я почувствую его, но вдруг в груди что-то колет – предостерегает меня.

Я срываюсь с места и уношусь прочь.

14

Страх затмевает боль – вернувшись домой, я в очередной раз в этом убеждаюсь. В груди ноет, рана под повязкой горит и пульсирует, словно второе сердце бьется под кожей.

Молли вылетает из кухни и недовольно смотрит на меня.

– Где ты была?

Я шумно сглатываю. В голове гулко и пусто.

– Почему ты не в женском доме?

– Хелен сказала, ты поранилась. Я хотела помочь.

– Мне стало душно в доме, и… я решила пройтись.

– На улице пекло!

Я вспотела, волосы липнут ко лбу и шее. Стоило сочинить что-то правдоподобное, пока я бежала через лес, но мысли были заняты Кеннелом. Его губы почти коснулись моих. Флоренс Вёрстайл, тебе не пятнадцать! Когда ты начнешь думать головой?

Черт бы его побрал! Хотя его это скорее порадовало бы.

– В доме слишком тихо.

Молли знает, что я лгу, на ее переносице залегает морщина. Я подхожу ближе и притягиваю ее к себе, она не сопротивляется, но и не тянется ко мне.

– Все, что я делаю, я делаю ради тебя, – шепчу я ей на ухо, – запомни это.

– Ты вся мокрая, – недовольно говорит она и отстраняется.

– Прости.

Молли как никогда серьезна.

– Ты можешь мне сказать. Я уже взрослая.

– Я была в церкви.

Теперь Кеннел – сердце церкви Святого Евстафия, так что в какой-то степени это правда.

– В церкви?

Я киваю, и ее лицо смягчается.

– Ты видела преподобного?

– Нет. Его не было.

– Да, сегодня среда. Он ездит в город по средам.

Мы проходим на кухню. Она наливает стакан воды, ставит передо мной и усаживается рядом.

– Тебе нравится преподобный?

– Что ты имеешь в виду?

Она пожимает плечами, уставясь в одну точку.

– Он очень хороший человек. Ты так не думаешь?

– Я его совсем не знаю.

– Но иногда… – она мотает головой, отгоняя мысль.

– Продолжай.

– Я не должна.

– Я никому не расскажу.

– Иногда я чувствую в нем что-то – в преподобном Патрике этого не было.

Я замираю от того, как тринадцатилетний ребенок обличает мои тайные мысли в слова. Патрик был посланником Господа, что бы он ни делал, в нем присутствовали стать и благородство. Кеннел, несмотря на то, что он говорит, похож на посланника дьявола. В нем есть что-то нечеловеческое, животное, и порой оно проглядывает из-под крепко натянутой маски. Это пугает и притягивает, вынуждает представлять себя в его объятиях.

– Но ты ему нравишься, – замечает она, выдергивая меня из мыслей в реальность.

Рот растягивается в улыбке, и я одариваю ее таким же взглядом, каким одаривала семь лет назад, когда она запрыгивала на кровать с томиком Шекспира и говорила, что, как только научится читать, прочитает «Ромео и Джульетту».

– Почему ты так думаешь?

Она подается вперед и заговорщицки шепчет:

– Он на тебя смотрит.

– Он на всех смотрит, – шепчу я, копируя ее манеру.

– Я уже взрослая, – она стучит по столу в попытке доказать свою правду. – Он смотрит!

Я легонько бью ее по носу, свожу все к шутке. Если я начну рассуждать об этом, то сдам себя с потрохами. Впервые за долгое время я слышу ее смех. Как это приятно!

– Дай посмотреть, – просит она, унявшись.

Я протягиваю руку. Повязка пропиталась кровью.

– Нужно перевязать, да? – спрашивает она.

– Если найдешь кусочек ткани, я справлюсь.

– Болит?

– Нет. – Я накрываю ее руку своей. – Теперь нет. – Опять ложь, но я не хочу ее тревожить.

Лежу в вечернем сумраке уже с новой повязкой. Рана печет, пульсирует, в тишине охватывает неспокойная дремота. Я куда-то несусь. Или от кого-то. Выбиваюсь из сил, задыхаюсь, покрываюсь испариной.

Я снова на кладбище, но на этот раз здесь никого нет. Брожу в туманном мареве среди надгробий. На мне то же платье, что было прежде, но черное. Я пробегаю глазами по строкам эпитафий. Одна из них такая: «Нелюбимой и нелюбящей сестре. Флоренс Вёрстайл, гори в аду». Земля перед надгробием разверзается, и я проваливаюсь в яму, пытаюсь схватиться, не упасть в пропасть. Ко мне приближается силуэт, я молю о помощи, но он давит мои пальцы каблуком ботинка, и я падаю в бездну. Я обречена падать вечность.

Просыпаюсь, резко открыв глаза. В комнату проникают лучи солнца, и в них мерещатся тонкие белые паутинки. В воздухе пляшут частички пыли. На лбу лежит мокрое полотенце, я убираю его и кладу в глубокую миску, стоящую на прикроватном столике.

Молли входит в спальню и проверят мой лоб, касаясь тыльной стороной ладони.

– У тебя был жар, – объясняет она, – но ничего. Йенс говорит, что на тебя так влияет новая обстановка. Он обработал рану – должно полегчать.

– Он приходил?

– Да. Сегодня утром. Ты не помнишь?

Я теряюсь на миг.

– Сколько времени?

– Уже почти два.

– Почему ты не в женском доме?

– Хелен позволила остаться. Отец ушел в поле. О тебе больше некому позаботиться.

– Это я… Я должна заботиться о тебе.

Она умолкает, задумывается о чем-то.

– Я принесу поесть, – говорит наконец она и покидает комнату.

После обеда я снова впадаю в дрему, легкую и приятную. Просыпаюсь от скрипа, но не открываю глаза, прислушиваюсь к размеренным шагам – это не Молли. Он останавливается у окна.

– Благословенный день, Флоренс. Я знаю, что ты не спишь.

Я открываю глаза и обращаю на него взгляд. В лучах солнца он выглядит инородно, инопланетно, неестественно, но вместе с тем все так же устрашающе. Он подходит ближе, садится на край кровати и вытягивает руку.

– Могу я посмотреть?

Я сажусь, опираясь на спинку, и нехотя протягиваю раненую ладонь.

– Где Молли?

– Я позволил ей пойти в женский дом, Хелен хотела ее увидеть. Она знает, что Мэри нельзя оставлять ни на день, иначе нужно знакомиться заново. Тебе это, должно быть, как никому известно.

Он разматывает повязку и обрабатывает рану. Щиплет, но я не подаю виду. Не при нем.

– Она обеспокоена твоим состоянием.

Он отрывает новый лоскут от хлопчатобумажного свертка и забинтовывает руку.

– У меня заражение?

– В ране скопилось немного сукровицы и гноя, но я все убрал. Если регулярно обрабатывать и менять повязку, то все будет в порядке. Приходи ко мне, и все будет в порядке.

Он поднимает голову.

– Как это получилось? Надрез очень широкий.

– Случайно. Я ничего не смыслю в острых предметах.

Удивительно, у него почти нет бровей, точнее, они есть, но волоски светлые, из-за чего сильнее выделяются каре-зеленые глаза. Они затягивают, словно болото, и я отвожу взгляд, чтобы не погрязнуть в нем. Замечаю тканевую сумку у двери.

– Собираетесь за покупками?

Уголки его рта поднимаются, видимо, он оценил мою плоскую остро́ту.

– В какой-то степени. Я пойду в лес за травами. Тысячелистник и тебе поможет. Настой из него быстрее заживит рану, а прием внутрь окажет противовоспалительное действие. Также тебе не помешает настой чабреца, душицы, валерианы и донника.

– А это зачем?

– Роберт говорит, ты неспокойно спишь. Здоровье ума не менее важно, чем здоровье тела, а подчас и важнее. Несмотря ни на что, я сохраняю свой разум здоровым, в том числе благодаря травам. Не хочешь отправиться со мной? – Он встает с кровати.

– Я не разбираюсь в травах.

– Говорят, я неплохой учитель.

Его губы растянуты в улыбке, но лицо серьезное и бесстрастное, глаза не выдают ни чувств, ни мыслей. У Кеннела похожее мертвецки холодное выражение лица, но иногда маска сползает с него, и я вижу, что там, за стальными глазами, теплится жизнь. За глазами Доктора ничего не рассмотреть. Есть там вообще что-то? Понятно лишь одно: хитростью его не победить, он – ее воплощение.

– Я помню, что вы со мной сделали, – без обиняков говорю я, глупо полагая, что его лицо пойдет трещинами.

– Я хотел, чтобы ты помнила. – Он садится обратно. – Тебе тяжело осознавать, что ты несешь ответственность за сестру?

– Это самая большая радость в моей жизни. И самое большое бремя.

Он кивает.

– В общине более трех сотен людей, и за каждого из них я несу ответственность: за детей и стариков, за мужчин и женщин. На моих плечах колоссальный груз ответственности. Ты представитель внешнего мира, и ты опасна для нас. Неужели ты думала, что я не проверю чистоту твоих помыслов?

– Они чисты. Я сделаю все ради сестры.

– Теперь я это знаю.

– То, что вы сделали… Это нечестно.

– Порой нужно совершить малое зло для большого блага.

– Вы знаете обо мне все, я о вас – ничего.

– Я никогда не скрывался. Спрашивай.

– Чего вы хотите?

– От тебя?

– От общины.

– Я уже получил от общины все, что хотел. Я создал честную и трудолюбивую семью, где каждый заботится о другом, как и обещал много лет назад.

– Но вы хотите запереть их здесь.

– Когда ты приезжала, разве ты видела ограждения вокруг города?

– Вы знаете, что я имею в виду.

– За последние пять лет из Корка не уехала ни одна семья. Они остались не потому, что им некуда идти. Они остались потому, что знают: нигде не будет лучше.

Он отбивает любой вопрос, как профессиональный теннисист. Что бы я ни спросила, он готов, он отобьет его даже с закрытыми глазами, даже с руками, завязанными за спиной.

– Почему вы запрещаете людям покидать Корк?

– Я не запрещаю – советую. Внешний мир нарушает ту гармонию, которую мы достигли за эти годы. Ты не могла не заметить, с твоим приездом покой в городе пошатнулся.

– Люди перешептываются.

– Конечно, ты для них диковинка – как снег в июле. Но они верят моему чутью, а я верю в тебя.

– Почему?

– Я верю во всех людей, пока они не дают повода для обратного. – Он встает и протягивает мне руку. – Пойдем, Флоренс, в комнате такая духота, и ты белее простыни. Тебе необходимо подышать свежим воздухом, погреться на солнце.

Я встаю и одеваюсь. Мое тело болит – на этот раз от долгого лежания.

Доктор молчит, позволяет насладиться звуками леса. Оцепенение? Ступор? Смятение. Я пытаюсь подобрать верное слово, так вот вернее всего – смятение. Лес – своего рода мегаполис, только здесь гудят не машины, а насекомые, поют не вывески магазинов, а птицы. Шелест листвы и хруст веток под ногами сливаются и превращаются в музыку, которую не услышишь в городе. Лучи солнца пробиваются сквозь крону деревьев, рисуя причудливые узоры на траве и стволах – точно карта, и Доктор знает, как ею пользоваться.

– А вот и тысячелистник.

Он подходит к полянке, усеянной белыми цветками, похожими на корзинки, достает ножик, под корень срезает стебли и складывает в сумку. Следующий срезанный цветок протягивает мне.

– По одной из версий, латинское название тысячелистника Achillea произошло от имени древнегреческого героя Ахилла, участника Троянской войны. Если помнишь, он был полководцем и лечил тысячелистником раны солдат. По иной версии, это перевод видового латинского millefolium, что дословно означает «тысяча листьев». Он широко используется в медицине для лечения разных недугов – от расстройства желудка до бессонницы.

– Насыщенный запах.

– Обычно тысячелистник не источает такого запаха, только в жару – это обусловлено наличием в нем эфирного масла.

Он идет дальше, в полутени деревьев находит растение с прямыми опущенными стеблями и большими лопастными листьями. Среди буйства зелени проглядывает мелкий невзрачный зеленовато-белый цветок.

– Гидрастис канадский, – объясняет Доктор. – Попросту говоря, желтокорень, или золототысячник. Он содержит изохинолиновые алкалоиды, значит, обладает противомикробными и вяжущими свойствами, его основное свойство – кровоостанавливающее. Он отлично справляется с любым видом кровотечений, в том числе желудочных и гинекологических. У него много полезных свойств: антибактериальное, тонизирующее, сосудоукрепляющее. Он также может использоваться для обезвреживания некоторых ядов и токсичных веществ.

– А выглядит таким невзрачным.

– Внешность обманчива, не так ли? – Он срезает еще несколько стеблей.

– Откуда вы столько знаете о растениях?

– Я изучал фармакогнозию в университете, а потом углубился в это сам. Многие недооценивают дикие растения, хотя их дает Бог – стоит только протянуть руки.

– Вы знаете растения, которые могут убить человека?

Сквозь крону деревьев на половину его лица падает солнечный свет: правый глаз совсем темный, а левый – желтый, как у Августа в ночи. Дихотомия добра и зла.

– Конечно. Даже желтолист в больших количествах может быть токсичным.

– Вы убивали кого-нибудь с его помощью?

– Нет.

Он проходит дальше, мы натыкаемся на заросли темно-зеленых листов. Неподалеку журчит ручей.

– Уртика уренс, – говорит он.

– Крапива.

– Да, ее ты знаешь. – Он достает из сумки перчатку и надевает на руку. Присаживается и срезает стебель, не касаясь листов.

– Почему не срезаете листья?

– Если хорошенько просушишь их – три-четыре часа – они перестают обжигать кожу, и тогда можно будет их оборвать.

Он срывает несколько стеблей и прячет их в сумку, а после снимает перчатку. Пока он изучает зелень леса, его лицо становится более мягким, умиротворенным. Он нашел то, что искал, здесь, в Корке. Так почему не могу я? Зачем так отчаянно бороться, чтобы стать частью всего лишь одного мира? Почему не взять лучшее от них обоих, как сделал он? Эта мысль залезает глубоко под кожу, заставляет онеметь.

– А вот и то, ради чего мы пришли.

Перед нами в тени дубов и кленов расстилаются ковром растения с резной листвой и тонкими стеблями с ярко-красными мясистыми плодами.

– Панакс квинквефолиум, или женьшень.

Он срывает пару ягод, закапывает их чуть поодаль и возвращается на место.

– Женьшень – довольно редкое растение в наших широтах, поэтому нужно восстановить баланс и посадить ягоды, чтобы выросли новые, – объясняет он и достает лопатку с острым концом. – Самое главное здесь – это корень. Именно он обладает целебными свойствами. – Он осторожно выкапывает его, чтобы не повредить и не задеть другие растения.

– Похож на человечка, – замечаю я, когда он извлекает корень из земли.

– Да, своим названием он обязан виду. С китайского жень – «человек», шень – «корень». Есть и пословица: «Тигр – царь зверей, женьшень – растений».

– Его ягоды можно есть?

– Нет, все части женьшеня в непереработанном виде несъедобны, а плоды ядовиты. Его используют как общетонизирующее средство и адаптоген, он повышает сопротивляемость организма к стрессу и усиливает иммунитет.

Он поднимается на ноги, я – за ним. У ручья он промывает лопатку и, отряхивая от капель воды, прячет в сумку.

– Что вы подсыпали мне в тот вечер?

Он оборачивается, на его губах играет улыбка.

– Это не имеет значения. Без моего участия это не сработает.

Мы углубляемся в лес: он – уверенными широкими шагами, я семеню за ним.

– Без вас?

– Задай вопрос правильно, если хочешь получить ответ.

– У вас есть способности?

– С детства я открыл в себе небывалый дар убеждения. Я могу дать человеку все, что он хочет. К сожалению, себе я долго не мог этого дать.

– Как вы это делаете?

Он резко останавливается и поворачивается, я едва не утыкаюсь ему в грудь. Он возвышается надо мной на голову, но мелкая я не поэтому.

– Присядь вон туда, – он указывает на большой камень справа от себя.

– Вы заставите меня говорить правду?

– Это ни к чему – все, что мне нужно, я уже знаю. Я дам тебе то, чего ты хочешь.

– Чего же я хочу?

– Сида Арго. Разве не так?

Его имя, произнесенное из его уст, обезоруживает. Я лечу в пропасть, а потом он щелкает пальцами перед моим лицом и указывает на камень. Я повинуюсь, он становится за моей спиной.

– Закрой глаза.

Слышу шорох, он что-то достает из сумки.

– Съешь, – он вкладывает мне в руки плотный шершавый лист.

– Что это?

– Тебе нужно довериться, иначе ничего не выйдет.

Доверяю ли я ему? Нет. Хочу ли я увидеть Сида Арго? Да я отдала бы жизнь за него – брешь в собственной гордыне не великая потеря. Я кладу лист в рот, надкусываю, морщусь от горечи сока, глотаю, не пережевывая. Погружаюсь в темноту и тишину леса. Доктор опускает руки мне на плечи и надавливает, заставляя сесть прямее, его дыхание щекочет кожу.

– Прислушайся к звукам природы.

Я сглатываю, пытаясь прогнать горечь во рту, сжимаю челюсти сильнее, борясь с желанием откинуть его руки.

– Прислушайся. Это несложно.

Когда он отпускает, тело обмякает, словно в нем не остается ни одной кости. С трудом удерживаюсь, чтобы не рухнуть на землю.

– Что слышишь?

– Ветер в листве.

– Еще?

– Шорох в траве.

Голова кружится. Я теряю ощущение пространства. Разговаривая, Доктор перемещается, и складывается впечатление, что он вездесущ, его слова раздаются одновременно со всех сторон, как голос Кеннела в церкви.

– Тебе нравятся звуки леса? – голос, спокойный, настойчивый и гипнотический, погружает в особое состояние отрешенности.

– Да.

– Сосредоточься на них.

Без возможности видеть я оторвана от земли. Отрезана от мира. Все нереально. В подобной темноте человек особенно уязвим и способен признаться в чем угодно. Эта мысль страшит меня. Птиц тоже – они затихают, ждут подвоха. Но вместе с тем раскрываются более тонкие звуки леса: деревья оживают – они не просто шелестят, они шепчут, свистят, вздыхают, шуршат и скрипят, боятся приближающегося шторма и цепляются за землю корнями в надежде остаться в ней.

– Сид Арго. Каким он был?

– Добрым, честным, надежным. У него не было дурных помыслов. В нем не было ни капли лицемерия. Он… – Я замолкаю. В горле встает ком.

– Он знает, что ты помнишь о нем. Стремится к тебе, но ты не слышишь. В борьбе с миром ты перестала его слышать. А он всегда был здесь. И будет, потому что нуждается в тебе так же, как и ты в нем.

Он сжимает мои плечи, просит открыть глаза, и я открываю.

– Молчи, – шепчет он. – Смотри.

Стволы деревьев сливаются, все кружится, расплывается, а потом я вижу, как Сид выходит из гущи деревьев. Он выглядит как прежде: очень бледный, но здоровый, пышущий жизнью. Стоит протянуть руку – и я смогу коснуться рыжих волос, щек в веснушках. Я всхлипываю, пытаюсь вскочить, стремлюсь к нему, но он отдаляется. Доктор с силой удерживает меня на месте.

– Не надо, – говорит он тоном, способным пронзить насквозь, но я борюсь, вырываюсь, падаю на землю, а когда поднимаю голову, Сид уже исчезает.

– Верните его!

– Я велел тебе слушать. Ты этого не сделала.

Я встаю на ноги и усаживаюсь обратно спиной к нему.

– Я буду слушать. Верните его. Мне так много нужно ему сказать.

– Не сегодня. Лист, который я тебе дал, токсичен, он может вызывать неприятные последствия, если им злоупотреблять.

Я открываю рот, чтобы поспорить, но тут же захлопываю.

– Со временем, если захочешь, если будешь слушать, станет лучше. Ты сможешь видеть его чаще, говорить, даже касаться.

– Как вы это делаете? – По спине пробегает холодок.

– Говорю же, я могу дать тебе все, что ты хочешь. Стоит лишь попросить.

– Что взамен?

– Взамен?

– Что вы хотите взамен?

– Следование Законам Божьим.

– Бог есть?

– Бог есть.

– И вы его слышите?

– Слышу.

Он отступает. Не идет – плывет.

– Ты можешь его вернуть. Ты можешь воскресить Сида Арго.

Теперь знаю, что могу. И хочу этого. Но нужно ли мне это?

– Ты можешь вернуть и покой, и Сида.

– Вы ничего о нем не знаете.

Он склоняется надо мной.

– Я знаю тебя – этого достаточно. Я воскрешу его здесь, – он касается моего лба. – И тут, – касается груди, где неистово бьется сердце, жаждущее отдать ему все, что он попросит, если это окажется правдой. – Тебе больше не придется разлучаться с сестрой и отцом, защищать негодяев, которых втайне презираешь, ради денег, которые тебе не нужны.

Услышать и обрести себя, увидеть, как растет сестра, быть с Сидом – вот чего я жажду, таково мое счастье, и оно возможно в Корке. Возможно ли?

Он выпрямляется, и меня словно снимают с крючка.

– Пойдем, – как ни в чем не бывало говорит он, протягивая мне руку, – здесь еще есть на что посмотреть. И главное – что послушать.

«Воскрешу его здесь. И тут», – эхом отдается в голове. Другие мысли растворяются и исчезают, как рисунок на песке. Я следую за ним, словно кобра за повелителем змей.

15

После того, что со мной сделал Доктор, что бы он ни сделал, я не сплю. Совсем. Если впадаю в дрему, мне мерещатся силуэты в темноте, но среди них нет Сида Арго. Моя жизнь скудна, и если раньше она была скудна только на эмоции, то теперь – на все остальное. Я ем безвкусную кашу на завтрак, обед и ужин. Единственная радость – хлеб, холодная вода и несколько минут в тени. Каждый третий день я хожу за водой к колодцу, который когда-то был выкопан с разрешения Доктора. Моюсь в озере или в ванне с помощью кувшина. Процент жира в моем организме – он никогда не был высоким – достиг минимума. Я стала сильной и жилистой, темной и тусклой, а мои волосы выгорели на солнце.

Порой, когда я работаю в огороде, пропалывая грядки на солнцепеке, я поднимаю голову и принимаю макушку девушки, что работает рядом, за макушку Сида. Я цепенею на миг, а потом прихожу в себя от криков Тэрн: она не любит, когда прохлаждается кто-то, помимо нее. Она бьет нас, нечасто, но мы не знаем, когда ее охватит беспричинный гнев. В один из особо жарких дней Сара теряет сознание. Вот стояла передо мной, а тут падает, как срубленное дерево, и я кидаюсь к ней, чтобы закрыть от солнца, поливаю ее лицо и косынку водой, бью по щекам.

– За работу! Живо! Я сама разберусь, – кричит мне Тэрн и уводит ее в женский дом.

Я ненавижу Корк в такие минуты.

Я ненавижу его и… люблю. Пока солнце плывет над горизонтом, в голове воцаряется каша, я не способна думать. Я – существо, выполняющее волю хозяина. Мой хозяин – Корк.

На день, два, неделю я теряюсь в небытии. Умом осознаю́, что приехала сюда ради Молли и обязана спасти ее. Но сердцем… Я не могу и не хочу отказываться от Сида Арго. Я жила без тебя столько лет, я погибала без тебя столько лет. Я не в силах отвернуться от тебя. Не сейчас.

Теперь я частая гостья в доме Доктора. Мы читаем Библию в его кабинете, точнее, читаю я – он слушает. Он приручил меня, посадил на цепь, как дикое животное, я податлива, покорна. Стоит ему кивнуть, приподнять руку, качнуть головой, и я тут же в его власти. Он источник того, что мне нужно. Я, как наркоман, выбираю неправильный путь, знаю, что он погубит меня, но подчиняюсь ему за дозу. За минуту эйфории, которая держит на плаву. Для того, кто жаждет власти, он поступает мудро: не дает дозу каждый день, лишь приоткрывает занавес перед тем, что у него есть для меня.

– Бог есть любовь, не так ли? – спрашивает он.

– Любовь долготерпит, милосердствует, не завидует, не превозносится, не гордится, не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла, не радуется неправде, а сорадуется истине; все покрывает, всему верит, всего надеется, все переносит. Любовь никогда не перестает[29]…

Я выучила эти строки наизусть, научилась предугадывать его вопросы. На самом деле не важно, что я думаю. Я отвечаю так, как он хочет, и жду, что он бросит мне кость.

– Значит, Бог любит нас, но вместе с тем наказывает?

– Если человек не знает скорбей, значит, он забыт Богом. Истинно говорю вам: вы восплачете и возрыдаете, а мир возрадуется; вы печальны будете, но печаль ваша в радость будет[30].

– Хорошо, Флоренс, очень хорошо. Ты идешь семимильными шагами. Я горжусь тобой.

Я замираю в страхе спугнуть его намерение дать мне желаемое. Он молчит так долго, что становится трудно дышать. Вдруг он кивает, и я мысленно выдыхаю – он даст мне то, что нужно. С тех пор как он позволил увидеть Сида в лесу, прошли две недели. Он мучил меня, истязал.

Он просит встать с колен и лечь на кушетку. Я повинуюсь. Если бы он сказал прыгнуть, я бы спросила, как высоко. Прежде чем начинать, он поит меня терпким, уже остывшим настоем. Я не могу критически мыслить.

– Закрой глаза.

Я закрываю. Он проводит по моим векам, словно я тело без души. Живой я себя точно не ощущаю.

– Представь себя в том месте и времени, в каком тебе хотелось бы сейчас оказаться. Представь, но не говори мне.

Я лежу в темноте. Перед глазами идут круги…

Смотрю в потолок. Оглядываюсь. Это моя спальня – такая, какой она была семь лет назад: стол завален учебниками, рядом на кровати лежит телефон, в наушниках играет Мэрилин Мэнсон. Дверь приоткрывается, и из комнаты выплывает Август.

– Я не вижу его…

– Молчи.

Я сжимаю челюсти. Сердце разорвется, если ничего не выйдет.

Я поднимаюсь с кровати, на пол падает мамин дневник, и из него вываливается страница, я запихиваю ее в блокнот, дневник прячу в ящик прикроватного столика. Музыка отдаленно звучит в наушниках. Я смотрю на календарь: пятница, двадцать седьмое апреля. Сегодня утром в восемь часов три минуты Брэндон Реднер войдет в старшую школу Корка с пистолетом Glock 26 и начнет стрельбу. Сердце сжимается. Если бы только я могла обратить все вспять…

Вдруг в окно кто-то стучит. Я оборачиваюсь, за стеклом улыбается раскрасневшийся Сид Арго. Я открываю створку, затаскиваю его внутрь и прижимаюсь всем телом. Он теплый, его сердце бьется. От него пахнет апельсинами.

– Эй! – он отстраняет меня от себя. – Все в порядке?

– Ты не представляешь, как я рада тебя видеть.

Он непонимающе хлопает глазами.

– Правда? – он смущенно почесывает затылок.

Я увлекаю его к кровати, усаживаю напротив себя.

– У меня мало времени. Просто послушай, как бы безумно это ни звучало. Завтра Реднер устроит бойню в школе. Мы должны всех предупредить. Должны сообщить Патрику и…

Он смотрит на меня так, будто видит впервые.

– Это не шутка, Сид.

– Откуда ты знаешь? Он сказал тебе?

– Я видела это… во сне.

В его взгляде читается сомнение.

– В восемь ноль три. Через главный вход. Он возьмет Glock 26 из сейфа своего отца. Ты же знаешь, мои сны реальны. Так было с отцом Синтии. Я пережила это. Прошу, поверь мне!

– Хорошо, ладно, – он вскидывает руки в примирительном жесте, – но сейчас за полночь, что мы можем сделать? Пойдем туда пораньше и разберемся со всем.

– Нет! Пообещай, что, как бы все ни обернулось, ты не пойдешь завтра в школу. – Я хватаю его за грудки. – Пообещай мне!

– Я обещаю. – Он накрывает мои ладони своими. – Хотя порой думаю, что лучше так, чем уехать отсюда без тебя.

– Я поеду за тобой на край света.

Я привстаю и обнимаю его. Дыхание на коже. Хочу поцеловать его в щеку, но он поворачивается и поцелуй приходится в губы.

– Только не бей меня, ладно?

– Только если попросишь.

Я снова касаюсь его губ, запускаю руки в волосы – они мягкие. Я заставляю его лечь на спину и забираюсь сверху. Покрываю его лицо поцелуями. Он теплый, он все еще теплый. Спускаюсь к шее, ощущаю пульс губами.

– Мы должны остановиться, – хрипит он.

Я перекатываюсь на кровать, встаю и закрываю дверь.

– Ты говорила, что…

– Ничего не будет, если ты не хочешь, – предупреждаю я, хотя по блеску в глазах вижу, что он больше всего на свете хочет именно этого.

– Ты не должна, если не готова. Я ведь уважаю тебя и…

– Замолчи, Сид Арго!

Я тянусь к нему и уже через секунду лежу под ним, чувствуя каждый дюйм его тела.

– Я… я никогда раньше не делал этого. Ни с кем.

– Это не важно, – шепчу я, целуя его в уголок губ. На глаза наворачиваются слезы.

– Я боюсь причинить боль. Я не знаю, что делать…

– Это просто… – Я забираюсь рукой под его клетчатую рубашку и провожу по животу. – Касаешься там, где хочешь касаться, и целуешь там, где хочешь целовать.

– И все?

– Думаешь, столько людей занимались бы этим, если бы это было невероятно сложно? – Я продолжаю путь рукой от живота к груди. Он резко перехватывает руку и поднимает ее над моей головой, прижимая к кровати.

Я выдыхаю, привстаю и целую его – так, как не целовала никогда. Свободной рукой расстегиваю его рубашку, бледная кожа светится во мраке комнаты. Его тело усыпано веснушками. Я медленно провожу рукой по груди – его сердце гулко бьется. Оно бьется.

– Да, я похож на труп…

Я опускаю его губы на свои и шепчу в них:

– Раздень меня.

Он серьезно смотрит на меня, как делает каждый раз, чтобы удостовериться, что я не шучу.

– Для меня это очень много значит. Больше, чем ты можешь представить.

Он прижимается лбом к моему. Сглатывает.

– Я влюблен в тебя с тех пор, как увидел в церкви. Я думаю о тебе непрерывно. Я одержим тобой. Ты мне снишься… Я просыпаюсь лишь с мыслью о тебе и точно так же засыпаю. Я молился за тебя еще до того, как мы узнали друг друга. Когда тебя нет рядом, я говорю с тобой. Хочу тебя с тех пор, как увидел. Боже, я так хочу тебя…

По виску течет слеза.

– И ты меня получаешь…

– Ты знаешь, что я хочу не только тело.

– Моя душа давно твоя, Сид Арго. Столько лет твоя…

Я всхлипываю, задыхаюсь, слезы катятся из глаз. Он опускается на кровать и бережно прижимает меня к груди, как младенца. Не хочу быть больше нигде, кроме как в его объятиях. Я не хочу быть.

Дрожащий свет свечи бьет по глазам. Мне так плохо, – исчезнуть бы! Я сажусь на кушетке, меня колотит. Захожусь в рыданиях, и уже Доктор прижимает меня к груди. Его сильные руки обхватывают меня, как удав добычу. Оцепенение.

Слезы высыхают на щеках. Неморгающим и невидящим взглядом я смотрю в пространство. Мысли ускользают, растворяются в воздухе. И все, что остается в сознании, это имя Сид и тяжелые руки Доктора, обвитые вокруг безвольного тела.

16

– Через Христа, со Христом и во Христе Тебе, Богу Отцу Всемогущему, в единстве Духа Святого всякая честь и слава во веки веков, – произносит Кеннел, стоя у алтаря.

– Что с тобой? – спрашивает Прикли, выдергивая меня из воспоминаний.

– Не понимаю, о чем ты.

– Спасительными заповедями наученные, божественными наставлениями вдохновленные, дерзаем говорить…

– Ты вообще спишь?

– Иногда.

Его холодный оценивающий взгляд пронзает насквозь.

– Ты согласилась, – решительно заявляет он, и внутри у него все обрывается, я вижу это по его опущенным плечам.

– Нет.

– Но раздумываешь.

– Избавь нас, Господи, от всякого зла, даруй милостиво мир во дни наши, чтобы силою милосердия Твоего мы были всегда свободны от греха и ограждены от всякого смятения, ожидая исполнения блаженного упования и пришествия Спасителя нашего Иисуса Христа…

– Я… – голос на миг пропадает, – я видела его, Нил.

– Его?

– Он был таким же, каким я его помню. Я сказала ему про Реднера.

Его брови сходятся к переносице.

– Что бы ты ни видела, это был не он.

– Но это было так реально. Я так давно… так давно хотела этого.

– Это в прошлом, Флоренс, а прошлое – это заколоченный дом. Нет нужды в него возвращаться.

Я окидываю его удивленным взглядом, вспоминая, как эту же фразу мне сказал Питер Арго.

– Тем более когда впереди есть будущее. У тебя оно есть.

– Господи Иисусе Христе, Ты сказал апостолам Своим: «Мир оставляю вам, мир Мой даю вам». Не взирай на наши грехи, но на веру Церкви Твоей и по воле Твоей благоволи умирить и объединить ее. Ты, живущий и царствующий во веки веков…

– Молли… Она не хочет уезжать. Когда я начинаю этот разговор, а я начинала его столько раз, она даже слышать не хочет. Упертая!

– Вся в тебя. Но знай, если поддашься ему, я стану твоим самым страшным кошмаром, я не позволю тебе остаться.

– Потому что обещал?

– Потому что это правильно.

– Мир Господа нашего да будет всегда с вами…

– И со духом твоим, – говорит Нил и все присутствующие.

– Приветствуйте друг друга с миром и любовью.

Он поворачивается ко мне всем телом и говорит:

– Мир тебе.

Я шепотом вторю ему, после говорю то же самое Роберту, стоящему по левую руку от меня.

– Питер, твоя работа? – почти беззвучно спрашиваю я.

– Не понимаю, о чем ты.

– Твое влияние на него слишком велико, этого не скрыть. Не от меня.

– Не сейчас, Флоренс, – обрубает он, и я ловлю на нас взгляд миссис Тэрн.

– Тело и Кровь Господа нашего Иисуса Христа, соединенные в этой Чаше, да помогут нам, принимающим их, достичь жизни вечной.

17

Вечера, проведенные в доме Доктора, лишают возможности ощущать время. Я не успеваю понять, как жаркие летние дни сменяются чуть менее жаркими осенними. Доктор создал для меня календарь – я живу по нему, но порой он отпускает поводок, и я становлюсь самой собой – по крайней мере в той степени, которая мне доступна.

Сбор урожая подходит к концу, еще несколько недель – и община избавится от этого бремени. Дети пойдут в школу (на месяц позже, чем во внешнем мире), женщины все так же будут готовить и шить одежду, а мужчины займутся плотничеством, колкой дров и ремонтом домов к зиме. В конце сентября Корк ждет радостное событие – свадьба. Восемнадцатилетний Том Милитант женится на шестнадцатилетней Мии Степфорд. И это злит и возмущает до дрожи. Такие молодые ребята не должны связывать себя узами брака, не должны брать на себя ответственность, которая им не по плечу. И, судя по лицу Тома, которое я вижу на службах, он думает так же. Надеюсь, он знает, что я на его стороне. Он знает.

Воскресенье – один из немногих дней, когда в общине можно услышать смех. Он доносится из кухни, когда я возвращаюсь после урока шитья. Я давно не слышала смеха в доме с фиолетовой крышей. Подкрадываюсь к проему. Пит и Молли сидят ко мне спиной, между ними два ведра: они достают ягоды из одного, очищают их и кладут в другое.

– Я испеку самый вкусный пирог с брусникой, – говорит Молли.

– Давай признаем, что даже я пеку лучше, чем ты, – отвечает Питер, явно посмеиваясь над ней.

– Я должна хорошо печь, точно получше, чем ты, если хочу выйти замуж.

– Может быть, твой муж будет хорошо готовить.

– Какая разница? Он будет днями пропадать в поле или… – она запинается. – К тому же готовка – это не мужское дело.

– Ну ничего себе! Что я тогда, по-твоему, тут делаю?

– Помогаешь перебирать бруснику. А что же еще? Я отличная хозяйка, тому, кто женится на мне, очень повезет.

Я не вижу выражения лица Пита, но он качает головой. Волоски на его макушке стоят дыбом, словно у него связь с высшими силами. Со спины он кажется юным, но когда обернется, то тут же повзрослеет лет на пять – его выдадут глаза.

– Тебе рано об этом думать.

– Мне? – возмущается она, как пятилетка. – Да я младше тебя всего на четыре с половиной года! Мие только исполнилось шестнадцать, а она уже полгода обещана Тому. На их свадьбе я прыгну через костер. Вот увидишь, в этом году точно прыгну.

– А если загоришься?

– Ничего не загорюсь, – возражает она и уже тише вкрадчиво спрашивает: – А если загорюсь, ты меня потушишь?

– Потушу, конечно. Я не люблю человеческое мясо.

Она хватает со стола полотенце и ударяет его по плечу. Он пытается увернуться и заливается смехом, таким открытым и искренним, что сжимается сердце. Я помню этот смех, Сид смеялся так же, но редко – у него было мало поводов.

Я прохожу на кухню и громко прочищаю горло, чтобы сообщить о своем присутствии. Они оборачиваются, и улыбки сходят с порозовевших лиц. Молли отводит взгляд, Пит же, напротив, смотрит в упор. Он встает и неуклюже вытирает грязные пальцы о брюки, к счастью, они темные, поэтому пятна незаметны. Молли тоже поднимается на ноги.

– Что делаете? – спрашиваю я.

– Мы собрались варить варенье, – простодушно отвечает Пит и вспыхивает еще сильнее. Внутри екает от осознания того, как в этот миг он похож на брата.

– Эллен разрешила нам взять немного ягод, а Пит помог донести. Мы сделаем варенье, а из того, что останется, испечем пирог.

– Брусничное варенье, значит? Я могу помочь?

– Да, – кивает он, – если хочешь.

– Что нужно делать?

Пит и Молли переглядываются.

– Ты никогда не варила варенье? – брови Молли ползут вверх.

– Я его покупаю. В магазине, знаете, в красивых баночках. – Я подхожу ближе, беру стул и ставлю возле ведер.

– Бруснику нужно подготовить, – говорит Пит, – убрать раздавленные, гнилые и недозрелые ягоды. – Его взгляд опускается на мою руку – рана уже затянулась, но шрам скверный. – Уверена, что сможешь?

– Да, я справлюсь.

Мы принимаемся за дело, но из-за моего появления задушевные дружеские разговоры сменяются тишиной. Пит неловко поджимает губы, Молли картинно молчит – злится на меня за что-то.

– Я краем уха слышала, что вы говорили о Томе и его невесте.

– Ее зовут Мия, – встревает Молли.

– Да, я знаю. Так необычно для людей их возраста играть свадьбу.

– Что здесь необычного? – ощетинивается Молли.

– В том мире, во внешнем, молодые люди в этом возрасте только оканчивают школу. Они выбирают, что делать дальше со своей жизнью. У них все впереди – нет смысла торопиться.

– Ты говоришь так, будто брак – это что-то плохое.

– Я хочу сказать, что это очень важное решение и к нему надо подойти ответственно, что едва ли вероятно в возрасте Тома и Мии.

Молли вся подбирается, но Пит не позволяет ей съязвить, прерывая фразу на полувздохе:

– Они не сами его приняли. Мие недавно исполнилось шестнадцать, а значит, она может и должна выйти замуж.

– Кому должна?

Пит тушуется, признавая поражение.

– Общине, Йенсу и Господу, – продолжает Молли, – даже себе. Женщине нельзя жить одной, это очень губительно.

Да что с ней такое? В один день она само очарование, и ее можно гладить, подобно Августу, в другой же – шипит на меня и царапается. Я никогда не знаю, какую из своих личностей она выберет через пять минут.

– Я обожаю свадьбы, – уже благосклоннее признается Молли. – Церемония в церкви, они всегда такие… такие… И общее застолье. Мы едины, когда вместе.

– Признайся, что тебе просто нравится танцевать и водить хороводы у костра, – вмешивается Пит.

– Да, нравится. Но это не преступление.

– А для кого пирог? – спрашиваю я.

– Для Хелен.

– Ты любишь для нее готовить?

– Мы готовим друг для друга. Так поступают в семье.

– Ну ты чего, Молли? В городе это не принято. Для Флоренс это непривычно.

– Тот мир ужасен. – Она сверкает глазами. – Там никто никому не нужен.

– Это неправда.

Она куксится – едва помнит тот мир.

– Семья есть семья. В любом месте.

– И как часто твоя городская семья готовит что-нибудь для тебя?

– У меня нет никакой другой семьи, кроме вас.

Уязвленно опустив взгляд, она продолжает перебирать ягоды. Пальцы липкие из-за брусничного сока, к ним с легкостью пристает пыль, грязь и листья, но я бы делала это вечно, лишь бы вот так сидеть с ними – с единственной семьей, которая у меня осталась.

– Мы и тебе испечем, если хочешь. – Пит улыбается очаровательной мальчишеской улыбкой.

– Не откажусь!

– Не хочу хвастаться, но я отлично пеку, – говорит он и становится выше от того, как выпячивает грудь.

– Вы только поглядите на этого павлина, – подтруниваю я.

– Вот и поглядите! Эй, Молли, выше нос, – он кидает в нее ягоду.

– Я сегодня полдня мыла полы, – возмущает она, поднимает ягоду с пола и бросает в ведро.

– Я все уберу, а потом испеку самый вкусный брусничный пирог.

Молли затихает, прикрываясь шторкой из волос, но время от времени украдкой выглядывает из-за нее, – Питер в свете ее прожекторов. И только он. Моя маленькая сестренка влюбилась по уши. Трудно винить ее в этом.

– Ну уж нет, – вдруг говорит она, – мы будем готовить все вместе – я должна знать рецепт великого повара семьи Арго.

– Вообще-то… – Пит потирает нос, под ним остается след от брусничного сока, похожий на усы, – нет никакого секретного рецепта, поэтому я буду рад, если вы мне поможете.

– Конечно, – я кидаю чистую ягоду в ведро, – для этого и нужна семья.

18

Свадьба – лучшее событие, которое может произойти в Корке, особенно в конце сбора урожая. Это символ того, что следующий год будет таким же плодотворным и благоприятным. На церемонию Тома и Мии собирается вся община. Невеста и жених выглядят как ягнята на заклание. Лицо Тома белее мела, а нависшие веки почти полностью закрывают и без того небольшие глаза. Невеста, шестнадцатилетняя Мия, смотрит на мир так, словно видит его впервые. Юное и свежее лицо, не обремененное опытом, становится у́же. Ее подбородок дрожит, когда отец ведет ее к алтарю. В тишине молодые обмениваются клятвами, Кеннел скрепляет их брак, а после Доктор уводит их в сердце церкви – кабинет священника. Что он делает с ними?

Свадьбы в Корке случаются редко, поэтому их отмечают с особым размахом. Стол ломится от еды – последние дни все силы в женском доме были положены на приготовление праздничных блюд. По местным меркам это расточительство.

День свадьбы – лучший период для неженатых мужчин найти себе невесту и попросить разрешения на ухаживания у ее отца или брата. Во время празднования можно петь и танцевать – считается, чем веселее община отметит торжество, тем счастливее будет брак. Невиданный аттракцион щедрости от доктора Гарднера.

– Тебе нельзя тут сидеть, – говорю я, когда Нил устраивается за столом рядом со мной.

– Я сижу с Робертом, моим лучшим другом.

– Да вы же просто не разлей вода.

– И ты тому свидетель.

Во главе стола, подобно королю или Богу, сидит Доктор, по его правую руку – Хелен и Кеннел, по левую – миссис Тэрн, Сара и Дин. Почти апостолы с «Тайной вечери». Интересно, кто из них Иуда?

– А где молодожены? – шепчу я, украдкой осматриваясь.

– Им не положено здесь быть.

– На своей же свадьбе? Почему?

– Лучше тебе этого не знать.

Он невольно проводит по левому безымянному пальцу, на котором больше нет кольца, но след от него отчетливо виден, словно он только что его снял.

– Как думаешь, почему Сара и Дин сидят так близко к Доктору? Они ведь не родственники ни Милитантам, ни Степфордам.

– Говорят, у них благая весть.

Я вскидываю брови.

– Ну какая благая весть может быть у молодой супружеской пары?

В самом деле, сглупила.

– Не лучшее место для этого.

– Они ради этого и приехали. До того как Сара стала членом общины, у нее случилось несколько выкидышей. – Он подается ближе и почти беззвучно говорит: – Многие считают, что она одержима бесами.

– И ты?

Он бросает на меня уничижительный взгляд. Я поджимаю губы, снимая вопрос.

– Про тебя так тоже говорят.

– Не понимаю, какой смысл злословить? Хочешь насолить – говори правду.

– Они не злословят. Не совсем… Не знаю, как в женском доме, но в поле о тебе нередко заходит речь.

Я застываю с глиняным бокалом в руке.

– В Корке мужчин в три раза больше, чем женщин, – припоминает он.

Я обращаю взгляд на Кеннела. В льняной рубашке он кажется моложе, но не проще – все равно походит на произведение искусства, римскую скульптуру со страниц учебника. Я его избегаю: мчусь из церкви, будто меня преследуют все гончие ада, когда он появляется в поле зрения. Он ничего мне не должен, я ему – тоже. Но, боюсь, он узнает, насколько я одержима другим мужчиной. Мертвым мужчиной. Мертвым мальчиком. И боюсь, это усложнит все еще больше. Я и без того не понимаю, что между нами происходит, но это растет, ширится, подспудно давит на меня – я не в силах сопротивляться.

Вдруг он поворачивается, и наши взгляды сталкиваются. Я должна опустить глаза – этого требует все: гордость, разум, здравый смысл, но не делаю этого, словно встречаюсь лицом к лицу с Господом Богом. Проходит несколько секунд, прежде чем он отворачивается. Однако после, спрятавшись за бокалом, я чувствую, что он продолжает смотреть, и сердце подскакивает к горлу, внизу живота все стягивается, трепещет, дрожит. Это ненормально. У меня есть Сид, у него – церковь Святого Евстафия. Ни к чему прожигать меня до черной корки, преподобный.

Доктор встает, и общий гул резко стихает.

– Мы собрались сегодня ради молодых людей, которые стали одним целым, ради Томаса и Мии Милитант, которые воссоединятся по воле Божьей под одной крышей, как и положено мужу и жене. Господь не устает благоволить нам – я получил весть и хочу как можно скорее поделиться с вами. – Он жестом просит Сару и Дина встать. – Эта молодая пара ждет пополнения в семействе.

– Что, если она потеряет его и в этот раз? – шепчу я.

– Не сейчас, Флоренс. – Нил растягивает рот в улыбке.

Я перехватываю его взгляд – за нами наблюдает Кеннел.

– После стольких неудачных попыток и мучений Бог наконец ниспослал этим двоим свою благодать. Будьте уверены, мы идем в верном направлении, эта благая весть тому подтверждение. Давайте поздравим будущих родителей!

Руки, держащие глиняные бокалы, поднимаются в воздух. За столом воцаряется радостный гам. Зарождение новой и такой желанной жизни – это хорошо. Но что будет дальше? Что будет, когда ребенок покинет чрево матери? В какой обстановке он вырастет? Вечного страха и непрестанного раболепия? Во что превратится Корк через двадцать-тридцать лет, когда в нем не останется таких, как Прикли, когда его заполонят Молли и дети, не бывавшие во внешнем мире? Я не хочу знать ответов.

– Освободитесь в этот особый день: пейте, гуляйте, танцуйте – приветствуйте благие вести, но не забывайте, кто даровал их нам. Никогда о Нем не забывайте. За процветание общины и за светлое настоящее и будущее.

– За процветание общины и за светлое настоящее и будущее!

Вино кислое и слабое, но я выпиваю залпом, надеясь немного опьянеть.

– Что ты с ним сделала? – спрашивает Прикли.

Я хмыкаю, уставясь на дно пустого бокала.

– С отцом Кеннелом. Он с тебя глаз не сводит.

– Может, он не сводит их с тебя.

Он лениво растягивает рот в улыбке, но она быстро сползает с лица. Он говорит куда-то в пространство, едва шевеля губами:

– Дело молодое. Но не стоит, Флоренс, мы не знаем, что у него на уме.

Я так и не решилась рассказать ему про нашу с Кеннелом аферу. Если бы я это сделала, он понял бы, насколько я очарована преподобным. Эта тайна камнем висит на шее, но я не способна его снять. Если я скажу об этом вслух, это станет правдой, от которой я больше не смогу убегать.

– Я даже не знаю, что на уме у меня.

Ощущаю взгляд Кеннела на себе – он прожигает меня, стараюсь сохранять невозмутимость. Нил продолжает:

– Я давно не испытывал этого чувства, но до сих пор помню, каково это.

– Этого чувства?

– Ревности.

Я наливаю еще вина. Сегодняшний вечер – единственная возможность забыться, хотя бы немного. Этот вечер – единственный за последнее время, который я смогу вспомнить, не содрогаясь.

Взрослые предпочитают оставаться за столом, многие из них знатно захмелели. Маленькие дети бегают вокруг, а подростки разводят костер, прыгают через него и, когда чья-то штанина или подол загораются, смеются до упада, пока кто-нибудь поумнее не возьмет ведро и не потушит загоревшегося.

– Я хочу, и я пойду, – заявляет Молли, когда я прошу ее не поддаваться безумию.

– А если загоришься?

– Пит меня потушит, правда же? – Она с надеждой смотрит на него.

– А что мне остается?

– Если я скажу нет, тебя это не остановит? – спрашиваю я.

Она качает головой и превращается в ту Молли, которую я уговаривала не брать у Барри самые дорогие шоколадки.

– Придется ходить в платье с подгоревшим подолом.

– Я перешью подол. Я отлично шью – забыла?

Она кидается прочь по склону, где ребята прыгают через пламя.

– Береги ее, – прошу я Пита.

– Не переживай, это все проходят. Никто еще не умер.

– И ты?

– Было дело. – Он прочищает горло. – Я хотел кое-что отдать… в смысле подарить тебе.

– Мне?

– У тебя же сегодня день рождения.

Двадцать шестое сентября – день моего рождения, но я не отмечаю его в это время. Я слилась с Сидом Арго и хочу, чтобы о нем помнили.

– Двадцать шестое сентября. Две чертовы дюжины – жди беды. Но откуда ты это знаешь?

– Просто знаю.

– Лучшим подарком будет твоя забота о Молли – я не переживу, если она загорится.

– Я тоже. Так… я подарю его позже, чтобы никто не видел. Хорошо?

Я киваю, и он уходит вслед за Молли – поникшие плечи, волосы, торчащие в стороны, голубая рубашка. Сид, ну почему ты не с нами?

– День рождения? – шепчет Прикли. – Почему не сказала? Я бы… не знаю, поставил тебе пятерку.

– Ты никогда не ставил пятерки за это.

– И то правда. – Он позволяет себе смешок и отпивает из бокала, а потом обращает на меня взгляд, полный нежности и родительской… гордости. Этот взгляд говорит то, о чем нельзя говорить вслух. – С днем рождения, мисс Вёрстайл.

– Спасибо, мистер Прикли.

На миг мы возвращаемся в то время, когда он был просто учителем, а я просто старшеклассницей. Я скучаю по тем дням, он – тоже.

– Сестра все еще тебя не слушается?

– Боюсь, она не в том возрасте, чтобы слушать кого-то. По крайней мере, я утешаю себя этим.

Я ищу Кеннела глазами, но его нет на месте – внутри все холодеет.

– Позволите украсть вашу собеседницу? – вдруг раздается его голос.

Я оборачиваюсь.

– Я полагаю, моя собеседница вправе сама принимать такие решения, – отзывается Прикли и опустошает бокал.

Я скрываю улыбку. Прикли! Никогда не разлюблю его.

Кеннел протягивает мне руку – теперь в Корке можно касаться друг друга. Сид, ты представляешь? Медлю, но все же хватаюсь за нее. Он тянет меня по склону холма. Его кожа так близко к моей, между ладонями покалывает от напряжения. Он беззастенчиво поглаживает костяшки моих пальцев, и это так интимно, так хорошо ощущается, что я вырываю руку – слишком опасно – что он творит?

– Куда вы меня приглашаете, преподобный, позвольте узнать? – спрашиваю я делано серьезным тоном.

– В амбар, конечно же. Там сейчас главное веселье.

– А я думала, священникам нельзя веселиться.

– Ох, Флоренс, – выдыхает он, – и откуда ты такая появилась?

Я едва не охаю, когда он открывает передо мной двери. Амбар выглядит волшебно в свете свечей, деревянные колонны украшены гирляндами из тканевых цветов, Ленни мучает расстроенное пианино, но, несмотря на состояние инструмента, играет сносно. Я впервые вижу, как люди в Корке танцуют, и это самое прекрасное, что я когда-либо видела. Живые лица пылают от радости. Они не разучились чувствовать? Как бы я хотела, чтобы Сид тоже это увидел, чтобы его лицо тоже горело и болело от улыбки.

– Не знала, что Ленни умеет играть.

Он наклоняет голову набок, и я понимаю, что он слегка захмелел. Внутренние мышцы бедер сводит, когда я представляю, о чем он думает, переводя взгляд с моих глаз на губы.

– Ты многого не знаешь.

– Как и того, что преподобный умеет танцевать?

Он проводит языком по пересохшим губам и кивает – туше.

Танцы в Корке не такие, как в обычном мире. Как бы свободны мы сегодня ни были, танцевать парой нельзя. Касаться талии и спины нельзя. Прижиматься друг к другу, не оставляя место для Святого Духа, нельзя. Можно лишь водить хороводы, кружиться и прыгать до упаду. Но молодежь благодарна и этому. Мы с Кеннелом вплетаемся в общую цепь и кружимся, скачем и смеемся до боли в животах и лицах. На время я перестаю ощущать гнет испытательного срока, прошлого и будущего. Он – тоже. Этим вечером на него не смотрят как на божество. Он не священник. Мы не принадлежим Корку, сливаясь с ним. Странное, но приятное чувство.

– Почему молодожены не с нами? – спрашиваю я, опираясь на деревянную колонну, когда мы выныриваем из хоровода. Впервые вижу краски на лице Кеннела.

– Они наедине под крышей общего дома. Им не положено веселиться.

– Почему?

– Считается, что все, что мы сейчас делаем, отгоняет от молодоженов бесов, ниспосланных дьяволом, чтобы расстроить их неокрепший союз. Вино, музыка, танцы, даже костры – вульгарные развлечения, которые любят бесы. Они повеселятся с нами и не причинят молодым вреда.

– Ничего глупее не слышала. Бедный Том, бедная Мия.

– И ты тоже. Две чертовы дюжины?

– Священнику не пристало подслушивать.

– В свое оправдание скажу, что эта информация была известна мне и ранее.

– Откуда? В Корке есть какая-то газета, о существовании которой мне неизвестно?

– Разве тебе это не льстит? – он растягивает рот в лукавой улыбке, в глазах пляшет пламя свечей.

– Смотря что ты мне подаришь.

– Стоило ожидать, – усмехается он, – но сюда я не мог это принести. Такой ответ тебя устроит?

– Надеюсь, это эликсир молодости.

– Тебе двадцать пять.

– Я старая и дряхлая. Меня выпотрошили.

– Что уж говорить обо мне?

– Да, в пятьдесят все гораздо сложнее.

– Метко-метко, мисс Вёрстайл, – по-стариковски бурчит он.

– Ну а сколько тебе? – я прищуриваюсь.

– Тридцать три.

– Иисус, начиная Свое служение, был лет тридцати[31]…

– И по истечении шестидесяти двух седмин предан будет смерти Христос, и не будет[32].

– В это ты можешь играть бесконечно.

– Играть? Это Библия, Флоренс, а я католический священник.

– И ты великолепен в своем деле – так мастерски давишь на чувство вины.

Он улыбается уголком губ и становится еще более притягательным. Я одергиваю себя, чтобы не коснуться его лица. Не нужно было пить вино. Не нужно было пить, пока он так близко.

– Филл не ответил?

– В основном он спрашивает, во что ты ввязалась и когда вернешься, ничего важного. Скоро я отправлюсь в город, возможно, нам повезет.

– Не говори так.

– Что именно? Возможно?

– Нам. Это слово… дарит надежду.

– На что?

– Ты знаешь.

– Передать ему что-нибудь?

– Напиши, что я в порядке. Только не притворяйся, что пишешь от моего имени. Я не хочу ему лгать.

– Преподобный, я прыгнула через костер два раза и не обожглась! – восклицает Молли, вбегая в амбар.

– Вижу, – отвечает Кеннел, намеренно задерживая взгляд на почерневшем подоле ее платья.

– Ну же, потанцуйте с нами!

Она хватает меня за руку и тянет в общий круг, фамильярничать с преподобным не решается. Вино, пусть и слабое, все же ударило в голову.

Приятно, когда все кружится в танце.

19

Сид больше не говорит со мной. И, как я ни прогибаюсь, как ни прислуживаю, как Доктор ни старается погрузить меня в транс, Сид противится этому. Йенс утверждает, что в этом нет ничего удивительного – мои вера и желание примкнуть к общине пока недостаточно сильны, однако если я одержу победу над демонами, над всем мирским и порочным, отрекусь от того, что было дорого в том мире, и воскресну после распятия, подобно Христу, то стану частью семьи и смогу видеть Сида, когда пожелаю. Мое сердце хочет ему верить, а разум не верит.

Две последние ночи мне снится преподобный. Он протягивает мне гостию и бокал с вином – в нем оказывается чья-то кровь, но я понимаю это, лишь попробовав. Просыпаюсь рывком. Почему я его вижу? Зачем думаю о нем? У него есть церковь Святого Евстафия, у меня – Сид. Все так, как и должно быть.

Раздается стук. На часах почти девять вечера – непривычное время для визитов. Спускаюсь на первый этаж. Молли уже открыла дверь, на пороге стоит бледный Ленни.

– Он к тебе, – говорит Молли.

– Что случилось?

– Отец Кеннел передал это тебе, Флоренс, – он протягивает Библию.

– Говорю же, ты ему нравишься, – шепчет Молли так громко, что слышно всем.

– Он священник, Мэри. Это отвратительно.

– Нравишься как человек.

Я забираю книгу у Ленни.

– Спасибо. И спасибо, что играл нам на свадьбе.

– За это мне хотелось бы извиниться перед всем городом.

– Нет, ты сделал этот вечер лучше. Поверь.

– Спасибо, Флоренс.

Он уходит, и я с минуту смотрю ему вслед. Кто или что так ранило этого парня, что он решил посвятить себя Богу, отказавшись от всего, что мир может ему предложить? На некоторые вопросы лучше не знать ответов.

– Ленни станет следующим преподобным, – говорит Молли, когда я останавливаюсь в проеме гостиной.

– Да, я слышала.

– Отец Кеннел учит его богословию. Ленни помогает ему в церкви.

– Он слишком молод, чтобы принимать такие решения.

– Но он точно станет священником. Йенс позволил ему не иметь невесты – однажды он заменит отца Кеннела.

Я поднимаюсь в спальню, сажусь на кровать и провожу рукой по обложке. Едва ли Кеннел надеется, что я прильну к Господу. Открываю ее и пролистываю, между страницами спрятан вчетверо сложенный лист. Кеннел слишком хитер для священника. Вверху подписано его старомодным почерком:

Нам повезло.

Слово «нам» обведено несколько раз. Далее приведен печатный текст:

Флоренс, во что ты ввязалась?

Мне пришлось приложить немало сил, чтобы найти информацию об этом человеке. Его настоящее имя Оскар Алвер. У него есть медицинское образование, но он не хирург, а психиатр. Женщина на фотографии – Ада Алвер, и она в самом деле акушер-гинеколог. Она приходится Оскару сестрой. Они родные брат и сестра. В семье был третий ребенок (Ханна Алвер) – она погибла. Несчастный случай, такова официальная версия.

Оскар вел терапию в течение многих лет, работал с пациентами, имеющими суицидальные наклонности. Семь из них покончили с собой после его сеансов. В итоге разгорелся скандал – его обвинили в намеренном доведении до самоубийства. После этого он сбежал из Норвегии. В суде его вина не была доказана, но они сменили имена – это похлеще любых показаний. Мне удалось связаться с родственниками людей, которые были его пациентами. Они говорят, он владеет чем-то вроде гипноза, он заставлял их переводить на его счета баснословные суммы. Флоренс, этот человек очень опасен. Что бы там ни было, скорее возвращайся. Я беспокоюсь. Напиши мне, как только сможешь, иначе я буду вынужден ехать в Корк. Будь аккуратна.

Твой на что-то годный босс,

Филл Ричардс

Внешний мир существует. Он реален. Я не выдумала его!

Я перечитываю письмо несколько раз, прижимаю к груди и наконец выдыхаю. Хелен – сестра Йенса? Родная сестра? Что приводит в большее замешательство: их кровное родство или его убийственная практика? Но теперь мне есть с чем работать. Наш с Гарднером счет не сравнялся, но на моей стороне не полный ноль. Я мечусь по комнате, не в силах усидеть на месте. Молли… Поверит ли она в это? Как заставить ее поверить? Я прячу письмо под матрас.

Я предлагаю Молли читать Библию вместе. Один вечер, второй, третий – и она в моих руках. Но это иллюзия, ведь Молли переменчива и неспокойна, как океан. Лишнее движение – и волны накроют и поглотят без остатка. Молли с упоением рассказывает мне про Бога, Моисея, чудеса, совершенные Христом.

– Если Бог так хорош, – спрашиваю я, – почему он допускает страдания, боль и ежедневные зверства?

– Йенс говорит, что это происходит от того, что люди не следуют Божьим заповедям.

– Почему он решает, что хорошо, а что плохо? Может быть, он нас обманывает.

– Не говори так. – У нее на лбу залегает морщина, пряди выбиваются из косы. – Ты же раскаиваешься? Раскаиваешься в том, что сказала?

Я не отвечаю. Последние ночи я не сплю, вкупе с усталостью после работы в женском доме, кажется, что я постоянно тону.

– Он дарует прощение раскаявшимся, – шепчет она, гладя строчки на пожелтевших страницах.

– Тогда зачем он создал ад?

– Бог не создавал ад. Адам и Ева попали в ад, когда отвернулись от Бога. Ад – это состояние человека, который потерял Бога.

– Но в чем цель ада? Если он должен исправлять, зачем оставаться там навсегда?

– Бог устанавливает правила, а мы выбираем, что нам делать со своей жизнью. Небеса для тех, кто хочет дружить с Богом, он дал выбор Адаму и Еве, он дает его и нам: принимать или отвергать его дружбу. Если люди не принимают ее, они отворачиваются от Бога. Бог не заставляет любить.

– Как я могу любить того, кого не знаю?

– Бог повсюду. Бог – это любовь.

– Да, отец Кеннел тоже так говорит. Тогда почему во имя Бога совершается так много зла?

Она оставляет закладку между страницами и закрывает книгу.

– Почему ты это делаешь?

Я поднимаю брови.

– Пытаешься все извратить.

– Просто задумайся. Зачем свободная воля, если мы не можем ею пользоваться? Почему он требует беспрекословного подчинения, а неугодных отправляет вечно гореть в аду? Разве это справедливо? Каков выбор? Какой выбор дает нам Йенс?

Ее лицо перекашивает гримаса отвращения. Ко мне?

Я становлюсь перед ней на колени.

– Он дорог тебе, но ты дорога мне гораздо больше. Он пытается спасти себя, а я – тебя. Но он мучает меня. Молли, он так мучает меня, я не в силах спастись от этого…

Круглое детское личико белеет, в глазах читается сожаление.

– Тогда ты можешь ехать, – ее голос острый как нож, холодный как лед. Детская жестокость – самый коварный вид. Невозможно противостоять.

– Ты знаешь, что не могу. Не без тебя.

– Здесь все, что я знаю. Все, кого я люблю.

– Ты любишь их больше, чем меня?

Я обхватываю руками ее ноги, сжимаю, пытаюсь привести ее в чувство.

– В том мире, во внешнем мире, тоже есть Бог. Если ты веришь в него, он будет с тобой где угодно. Он будет, если ты этого захочешь.

Она становится жесткой, неподатливой. Звонкий, игристый ручеек покрывается толстым слоем льда. Я разобью лоб и руки в кровь, если продолжу молить ее. Если для того, чтобы она услышала, нужно разбить их – я разобью. Да будет так.

– Как я могу тебе доверять? – шепчет она. – Как я могу тебе верить после всего, что ты сделала? Когда ты уехала, я спала в твоей кровати. Я думала, ты ушла, как Сид Арго. Он исчез точно так же: без прощаний, без предупреждений, но он не был мне дорог, а ты была. Ты была для меня всем. Я плакала и молила, чтобы Бог вернул тебя ко мне. И он вернул. Он услышал меня. Он есть. Йенс служит ему. А кому служишь ты?

– Себе. Тебе. Я вернулась не благодаря Богу, я вернулась, потому что хотела забрать тебя, потому что я люблю тебя и потому, что об этом меня попросила твоя мать.

– Она ничего не понимала. В последние недели она даже своего имени не помнила.

– Это неправда. Она просила меня об этом задолго до того, как заболела. Когда ты была еще совсем ребенком.

– Я думала, ты нашла Бога. Ты говорила, что хочешь остаться. Здесь, со мной, но все это было ложью. Ты всегда лжешь, потому что все, чего ты хочешь, – это вернуться туда.

– Да, хочу! Но только с тобой! Хочу вернуться туда с тобой. Я люблю тебя и желаю лучшей жизни. Я люблю тебя. Люблю тебя. Люблю… Неужели не видишь?

Стена между нами становится осязаемой. Даже если я превращусь в кровавое пятно на ней, она не двинется, не треснет. Сердце нестерпимо ноет. Молли тыкает в него иглами без промедления и сожаления. И я позволяю ей, ползаю у нее в ногах, не смея сопротивляться.

– Знаю, в это трудно поверить, но Йенс не тот, за кого себя выдает. Во внешнем мире он делал ужасные вещи. Вещи, которые Бог не одобряет. Он не служит ему – он служит себе.

– Ты же знаешь, что лгать – страшный грех.

– Я не лгу.

– Йенс говорит, в тебе сидят бесы. Много бесов, как в Марии Магдалине, но она стала лучшей ученицей Иисуса, поэтому он дает тебе возможность и считает, что для тебя тоже не все потеряно.

– Молли…

– Та коробка. Что в ней было?

– Коробка?

– Которую ты прятала под кроватью.

– Ты открывала ее?

– Нет. Я хороший человек. Но на миг меня охватили бесы, и я хотела открыть. Что в ней было?

– Письма.

– Какие?

– Которые я писала Питеру Арго.

Она словно опадает, уменьшается.

– Ты писала ему…

– Да, какое-то время.

– Он отвечал?

– Какое-то время.

– Зачем?

– После смерти брата ему нужен был друг.

– После твоей смерти мне тоже нужен был друг.

– Я не умирала.

– Но тебя нигде нет. Ты не в этом мире. Не с нами.

– Я в этом мире ради тебя. Ты единственная, ради кого я остаюсь в этом мире.

– Если бы это было так, ты приехала бы. Тебя не было столько лет…

– Знаю, я знаю, что поступала неправильно, но ты не представляешь, как сложно вернуться сюда снова. Ты не представляешь, что этот город делает со мной.

– Не он с тобой, ты – с ним. Корк – хорошее место.

– Молли, – я выдыхаю, на миг прикрывая глаза, – мой испытательный срок почти подошел к концу…

Она смотрит на меня, замерев.

– Я должна принять решение и озвучить Йенсу. Надо выбрать: уйти или остаться. Я хочу уйти, но не могу, если ты не пойдешь со мной.

Она отбрасывает мои руки, вскакивает и отходит к окну. Я встаю, пытаюсь приблизиться к ней, но Август не позволяет: выгибается и шипит. Этот кот ненавидит меня, но боготворит Молли, принимает за себе подобного.

– Я люблю тебя и хочу увезти отсюда, пока не поздно. Поверь, я здесь ради тебя и хочу тебе добра.

– Нет! – она оборачивается. – Если бы ты не вернулась, то не отняла бы у меня Питера.

– Что?

– Ты совсем ничего не видишь? Он одержим тобой!

– Это неправда. Он мой друг.

– До того как ты вернулась, он был моим другом. Моим… моим…

– Послушай, Доктор опасен, он не живет по тем правилам, которые придумал для остальных. У него в доме есть телефон. Я слышала, как он звонит.

– Ты пытаешься разрушить мой мир, потому что разрушен твой.

– Я хочу спасти тебя.

– Единственная, от кого мне надо спасаться, это ты. Ты все портишь. Йенс и Хелен заботятся обо мне, они моя семья! – По ее щекам текут слезы. – Где ты была все это время? Где? – с надрывом вопрошает она. – Корк – все, что у меня есть. Все, что я знаю. Не отнимай меня у Гарднеров. Не отнимай у меня Пита.

Она просит так болезненно и обреченно, что я не могу произнести ни слова. Она верит, что я могу отнять их и причинить ей боль. Она не верит в меня.

– Я очень люблю тебя, – сдавленным голосом говорю я. Внутри так болит, я едва не падаю в обморок.

– Да что ты знаешь о любви?

Я опираюсь на кровать, чтобы не упасть. Слушаю, как Молли всхлипывает. Тонкая фигурка. Плечи опущены. Я должна прижать ее к себе и молить до рассвета… и после него, но она не позволит.

– Ты сбежишь, как сбежала тогда. Ты всегда сбегаешь.

Повисает долгая тишина. Я сдерживаю слезы, это граничит с физической болью.

– Пит… он… одержим тобой, как был одержим Сид. Я знаю его, он не умеет лгать. Он делает вид, что ему безразлично твое возвращение, но, когда он так делает, это значит, что для него это важнее всего на свете.

– Что мне сделать, чтобы ты поверила? Скажи, что мне сделать, и я сделаю.

– Уходи, уезжай и не возвращайся. Забудь о нас: о Корке, о Гарднерах, о Питере и обо мне. Знаешь, мы с ним обещаны друг другу, и я хочу быть обещанной ему. Мой дом здесь. Моя семья – тоже. И ты больше не ее часть.

20

Гнев. Животный гнев закипает внутри. Я пылаю – мне не спастись от адского пламени. Я гневаюсь на всех вокруг, но прежде всего на себя. Я разорвала бы себя на части и скормила диким псам, развеяла бы собственный пепел по миру. Может быть, так я смогла бы облегчить эту нестерпимую боль, что горит в груди.

Я мчусь в церковь в глупой надежде встретить Патрика. Знаю, он мертв, я не совсем спятила, но он мне нужен. Нужно ощутить его присутствие. Его покой. Он всегда знал, как поступить правильно, даже когда положение казалось безвыходным. Свежий вечерний воздух приводит меня в чувство. Слезы высыхают на щеках, и я снова держу себя в руках. Это стоит нечеловеческих усилий. Но это ощущение обманчиво, зыбко: как бы холодна я ни была, мозг постоянно в агонии.

И вот я у алтаря, там, где молился Патрик. Я хочу вернуться в те дни, когда видеть его было обычным делом. Хочу встать с ним на колени перед распятым Христом, в которого не верю. Но я верила в Патрика и в то, что он делал. Этого было достаточно.

– Знаешь, у Патрика имелось необычайно сложное представление о людях и мире, – говорю я преподобному.

Я точно знаю, что это Кеннел – он двигается так же, как когда-то двигался Патрик: тихо, неспешно, но в последнюю секунду его что-нибудь выдает. В этот раз пристальный немигающий взгляд, который обжигает спину огнем, как пышущий пламенем дракон. Сердце трепещет в груди, бьется о ребра, как обезумевшая птица, но я сохраняю бесстрастное лицо. Я знала, что рано или поздно нам придется встретиться.

– Он верил в Бога, но не заставлял молиться, не рассказывал об Иисусе, пока я сама не просила.

Распятие. Оно все еще сильно, способно раздавить, не падая.

– Патрик говорил, что судьба каждого человека похожа на Святую Троицу, где есть Бог Отец, посылающий страдания, Сын, покорно им подчиняющийся, и Святой Дух, дающий силы их перенести. Он был моим святым духом.

– Твой Патрик кажется… интересным, – отзывается Кеннел, становясь вровень со мной.

– Он никогда не был моим. Одно из проклятий Корка – он забирает все, что ты любишь. Но да, Патрик был интересным.

– Ты любила его?

– Я любила его. – Сердце пропускает удар, а после начинает биться чаще – впервые говорю это вслух, и глаза влажнеют. – Но не так, как ты думаешь. – Я замолкаю, вспомнив, как мы проводили время вместе, как было спокойно с ним. – Патрик говорил, что Иисус – единственный, кто когда-либо дарил ему чувство полного упокоения. Он успокаивал и меня.

– Патрик или Иисус?

Я поворачиваюсь. Наши взгляды встречаются, я тону в его глазах, блестящих в свете свечей.

– Ты меня избегаешь, – заключает он.

– Да.

– Почему?

Я качаю головой. Если я скажу это, если буду думать об этом, все станет слишком сложным.

– Ты передумала?

Я сохраняю молчание.

– Ты передумала, – подытоживает он. – Йенс переубедил тебя.

– Меня бы здесь не было, если бы он переубедил меня.

– Тебя бы здесь не было, если бы не переубедил.

– Молли говорит, что они с Питером Арго обещаны друг другу? Что, черт возьми, это значит?

– Только ты можешь в рядом стоящих предложениях говорить об Иисусе и дьяволе.

– Так что?

– Ничего не решено. Мэри всего тринадцать, и ей нравится представлять себя невестой мальчика, который ей симпатичен. Может, это успокаивает ее, – он делает акцент на последнем слове.

– Что значит «обещаны»?

– После того как ей исполнится шестнадцать, она сможет стать полноценным членом общины. Если она выберет остаться, а судя по всему, она выберет именно это, то получит все права и обязанности взрослых. Одна из них – замужество. Она будет обещана жениху отцом.

– Они поженятся?

– У нас это называется обрядом слияния – мужчина и женщина становятся одним целым. Но да, если говорить на твоем языке, то поженятся.

– По закону штата она все еще будет несовершеннолетней.

– Этот брак неофициальный и действует только в пределах Корка, пока существует общая договоренность.

– Но беременность станет реальной. Это же то, чего хочет Доктор, – заселить Корк как Землю обетованную.

– Если ты станешь членом общины, то тебе тоже придется пройти обряд слияния.

– И кто выберет мне мужа? Ты?

Его глаза вспыхивают, но лицо непроницаемо.

– Окончательное решение принимает Доктор как старейшина и твой отец как единственный родственник мужского пола.

– Мое мнение, конечно же, неважно.

– Оно не станет решающим.

– И ты позволишь им. – Это не вопрос – утверждение.

– Я уже женат, Флоренс.

– Да, на церкви.

– Как бы ни хотел, я не смогу им помешать, – шепчет он, и от его голоса по телу пробегает дрожь.

– Не переживайте, преподобный. – Я позволяю себе пренебрежительный, злобный тон: – На вас это никак не отразится.

– Обряды слияния провожу я.

– Лишь очередная галочка в вашем большом послужном списке.

Повисает долгая тишина. Я обращаю глаза к распятию. Кажется, оно кровоточит.

– Осталось мало времени, вскоре ты должна принять решение: стать членом общины или навсегда покинуть ее. Что ты решила?

Я перевожу взгляд на его четкий профиль, но не отвечаю – он и так знает ответ. Разворачиваюсь на пятках, чтобы уйти. Сбежать. Выбросив руку с молниеносной скоростью, он хватает меня за локоть, утаскивает в коридор и припечатывает спиной к стене. Во мраке серые глаза чернеют.

– Подумай, для чего ты это делаешь.

– Ради Молли. Без нее я не уеду. Без нее я ничто.

– Молли, говоришь? Тогда почему, смотря в твои глаза, я каждый раз вижу призрака?

К горлу подкатывают слезы, но я не дам им воли. Не сейчас.

– Фло…

– Никогда. Никогда не называй меня так.

Фло в прошлом. Она умерла в тот же день, когда погиб Сид Арго, и не вернется, но я не скажу ему об этом.

Я с силой зажмуриваюсь. Его разгоряченное дыхание на моей коже. Рука на шее. Длинные пальцы слегка сжимают ее, отчего внутри все стягивается в тугой узел. Это хорошо. Непростительно хорошо. Он может задушить, растоптать и сломать меня пополам. Не хочу бороться. Не могу бороться. Не с ним…

– Прошу, Кеннел, – я открываю глаза, – мне и без того сложно приходить сюда, говорить и видеться с тобой. Не нужно усложнять.

Он ослабляет хватку.

– Прости. Мне это тоже непросто дается.

– Непросто? – усмехаюсь я. – Не думала, что для тебя хоть что-нибудь бывает сложным.

Он убирает руку и отступает. У меня едва не вырывается стон. Я разливаюсь лужицей по полу от разочарования и мучительного напряжения.

– Ты не единственная, у кого обо мне не лучшее мнение.

– Разве?

– Прикли.

– Не вреди ему.

– Это он меня презирает, не я его.

– Не притворяйся, будто не знаешь, какое впечатление производишь. Увидев тебя впервые, я подумала, что ты божество.

– С тех пор много воды утекло.

– Я по-прежнему так думаю.

– Раз так, скажи мне, Флоренс… – Он приближается снова. Внутри все натягивается. Я задерживаю дыхание. – Что Йенс дал тебе? Или, лучше сказать, кого?

Я отвожу взгляд, сглатываю.

– Что бы это ни было, – шепчет он, сжимая мое предплечье, – помни: прошлое не изменить, его лучше избегать.

– Не могу. Прошлое – все, что у меня осталось.

– Ты хоть представляешь, через какой ад он заставит тебя пройти, если согласишься?

– Я в аду, Кеннел. Уже очень давно.

Я отбрасываю его руку и мчусь прочь из церкви.

Часть 3. Торг

Любовь любит тишину.

Иногда она так и остается не выраженной в словах.

Это неплохо. Любви до́лжно находить выражение в поступках.

Из сочинения Томаса Милитанта «О любви»

1

Доктор требует безукоризненного знания Библии. Девять самых важных, по его мнению, глав Ветхого и Нового Заветов он заставляет выучить наизусть. К счастью, память у меня цепкая, но времени мало – приходится учить по ночам.

Единственное, что мешает сосредоточиться, – боль в коленях, на которые Йенс приказывает встать перед алтарем в церкви Святого Евстафия, и возвышающееся надо мной распятие. Йенс, как обычно, бесстрастен, холоден, серьезен – уже приготовил для меня крест.

– Я Господь, Бог твой, – начинает он, – Который вывел тебя из земли Египетской, из дома рабства; да не будет у тебя других богов пред лицом Моим…

– Не делай себе кумира и никакого изображения того, что на небе вверху, и что на земле внизу, и что в воде ниже земли; не поклоняйся им и не служи им, ибо Я Господь, Бог твой, Бог ревнитель, наказывающий детей за вину отцов до третьего и четвертого рода, ненавидящих Меня, и творящий милость до тысячи родов любящим Меня и соблюдающим заповеди Мои. Не произноси имени Господа, Бога твоего, напрасно, ибо Господь не оставит без наказания того, кто произносит имя Его напрасно[33].

– Избавь меня, Господи, от человека злого; сохрани меня от притеснителя: они злое мыслят в сердце, всякий день ополчаются на брань…

– …изощряют язык свой, как змея; яд аспида под устами их. Соблюди меня, Господи, от рук нечестивого, сохрани меня от притеснителей, которые замыслили поколебать стопы мои[34].

– Если есть какое утешение во Христе, если есть какая отрада любви, если есть какое общение духа, если есть какое милосердие и сострадательность…

– …то дополните мою радость: имейте одни мысли, имейте ту же любовь, будьте единодушны и единомысленны; ничего не делайте по любопрению или по тщеславию, но по смиренномудрию почитайте один другого высшим себя. Не о себе только каждый заботься, но каждый и о других. Ибо в вас должны быть те же чувствования, какие и во Христе Иисусе[35].

– Если мы живем духом, то по духу и поступать должны…

– …не будем тщеславиться, друг друга раздражать, друг другу завидовать[36].

– Слушай, Израиль: Господь, Бог наш, Господь един есть…

– …и люби Господа, Бога твоего, всем сердцем твоим, и всею душою твоею, и всеми силами твоими. И да будут слова сии, которые Я заповедую тебе сегодня, в сердце твоем; и внушай их детям твоим, и говори о них, сидя в доме твоем и идя дорогою, и ложась и вставая[37].

Колени горят, но я стою, не двигаясь, прикованная к полу взглядом Доктора. Я впадаю в транс, гипноз, забытье, и строки сами льются изо рта.

– Все реки текут в море, но море не переполняется: к тому месту, откуда реки текут, они возвращаются, чтобы опять течь…

– Все вещи – в труде: не может человек пересказать всего; не насытится око зрением, не наполнится ухо слушанием. Что было, то и будет; и что делалось, то и будет делаться, и нет ничего нового под солнцем[38]…

– Разве ты не знаешь? Разве ты не слышал, что вечный Господь Бог, сотворивший концы земли, не утомляется и не изнемогает? Разум Его…

– … неисследим, – продолжаю я. – Он дает утомленному силу и изнемогшему дарует крепость. Утомляются и юноши и ослабевают, и молодые люди падают, а надеющиеся на Господа обновятся в силе: поднимут крылья, как орлы, потекут – и не устанут, пойдут – и не утомятся[39].

Он склоняется надо мной.

– Будь тверд и мужествен; ибо ты народу сему передашь во владение землю, которую Я клялся отцам их дать им…

– …только будь тверд и очень мужествен, и тщательно храни и исполняй весь закон, который завещал тебе Моисей, раб Мой; не уклоняйся от него ни направо, ни налево, дабы поступать благоразумно во всех предприятиях твоих[40].

– Я – Господь. Не враждуй на брата твоего в сердце твоем; обличи ближнего твоего, и не понесешь за него греха…

– Не мсти и не имей злобы на сынов народа твоего, но люби ближнего твоего, как самого себя. Я – Господь[41].

Он выпрямляется. Стряхивает меня с кончика ножа. Он удовлетворен? Он понимает, что знание не означает веру? Он понимает, что я не верю? Думаю, он понимает. Но это формальность. Ему не нужно, чтобы я верила в Бога. Ему нужно, чтобы я верила в него, зависела от него, была покорной, и я завишу от него – он может дать то, чего я жажду.

– Очень хорошо, Флоренс. – Он устраивается на скамье в первом ряду и проводит рукой рядом, прося сесть с ним. Я повинуюсь. Наши взгляды устремлены на распятие.

– Он знал, что так будет. Все знал, но не бежал от этого, – говорит Йенс. – Ему было страшно. И нам бывает страшно. Нет ничего постыдного в том, чтобы бояться. В Гефсиманском саду Иисус был так напуган, что молил Господа об избавлении от страданий, выпавших на его долю, и молил усердно. И был пот Его, как капли крови, падающие на землю[42]. Но он принял все, что ему было уготовано, поэтому на его лице не изображают ни страха, ни унижения, лишь боль, упокоение и смирение. Так делаем и мы – отдаем меньшее ради большего, жизнь в смирении и послушании за вечное упокоение после нее.

– Рай, я знаю.

Рай. Но я не могу уйти. А рай, из которого нельзя уйти, – это ад.

– Наши жертвы болезненны, но не так болезненны, как те, что принес Иисус. Физическая боль постепенно отступает и сменяется душевным покоем в усердной работе и любви к членам общины.

– Да, все так бескорыстны.

– И что же, Флоренс? Ты прошла первый этап инициации. Но я вижу сомнение в твоих глазах. Ты хочешь продолжить?

– Да.

– Если ты захочешь стать частью общины, тебе придется следовать правилам.

– Я это знаю.

– Тебе придется выучить Библию. Не девять глав – все. От корки до корки.

– Я выучу.

– И работать на благо общины.

– Я знаю.

– И выйти замуж, чтобы приумножать наши силы, почитая Бога.

– Знаю.

– Последние месяцы выдались сложными для тебя?

– Да.

Он поворачивается, пристально заглядывая в глаза.

– Проще не будет, Флоренс. Я уже говорил это и скажу снова: подобно Христу, мы распнем то, что тот мир сделал с тобой, чтобы воскресла обновленная ты. Будет больно, когда все, что ты знала о том мире, придется оставить позади. Ты уверена, что хочешь этого?

Он как заведенная кукла. К черту его, к черту Бога и к черту Иисуса! Если бы только он в самом деле мог выполнить обещания, избавить от воспоминаний и боли, которую они приносят… Но он не может. И Бог не сможет.

– Да.

– Следующий этап – исповедь. Исповедуйся отцу Кеннелу и отпусти грехи, которые носишь в сердце. Здесь им не место. Исповедуйся, покайся и стань ближе к общине и Господу. Ты готова?

– Да.

– Хорошо.

Йенс встает. Я – за ним. Он берет мое лицо в свои руки и по-отечески целует в лоб.

– Если исповедь пройдет удачно, если ты будешь честна и искренна, завтра вечером мы примем тебя в свои ряды.

2

Я исповедовалась прежде, но никогда – человеку, которого так безрассудно желаю. Конфессионал в церкви Святого Евстафия сделан из дерева. Раньше его не было. Интересно, его смастерили Пит и его отец? Я сажусь на скамейку, прижимаюсь спиной к стене, надеясь, что Кеннел не увидит меня через перегородку с решетчатым оконцем, отделяющую нас друг от друга. Долго молчу, не решаюсь начать, ощущая присутствие Кеннела. Его незримое присутствие, словно я снова у алтаря в церкви при больнице, где когда-то остановилось сердце Сида Арго.

– Значит, ты остаешься.

– Остаюсь.

Я слышу, как он выдыхает, отпуская разочарование. Во мне?

– Ваше слово, отец, тоже имеет вес. – Я сглатываю. – Кеннел, ты позволишь мне остаться?

– Ты уверена, что нет иного выхода?

– Нет. Ты знаешь это.

Он молчит.

– Мне не в чем каяться, преподобный. Я грешила: завидовала, печалилась, прелюбодействовала, подвергалась чревоугодию, алчности и гневу. Но сейчас мои намерения кристально чисты.

– И каковы же они? – его голос становится чужим и далеким.

– Спасти мою сестру, чего бы это ни стоило.

Он приближается к решетке – вижу его лицо – и спрашивает уже обычным голосом:

– Ты же знаешь, что не обязана этого делать?

– Быть здесь или исповедоваться?

Он отодвигается.

– Доктор пользуется моим служебным положением. Таким образом он выведывает чужие тайны.

– И ты выдаешь их?

– Столько, сколько необходимо, чтобы заслужить его доверие.

– И мои выдашь?

– Столько, сколько необходимо, чтобы заслужить его доверие. – Он замолкает. – Расскажешь мне что-нибудь… безопасное?

Я задумываюсь в попытке выудить воспоминания, которые не резали бы на части.

– Мой босс Филл запрещает засиживаться допоздна перед важными делами, потому что когда я так делаю, то напиваюсь кофе, чтобы не заснуть в зале суда, и у меня подскакивает давление. Но я его не слушаю. И вот перед одним важным делом, я засиделась до полуночи, мозг тек из ушей тонкой струйкой, и я вышла на улицу проветриться. У моего дома стоит фудтрак со всякой гадостью. Я купила хот-дог и попросила заправить его самой острой горчицей, что у них была. Той ночью мне приснилось, что Филл приехал в зал суда на кентавре, а вместо судьи за столом сидел жираф с соской во рту. Я верила, что в этом есть какой-то смысл, и рассказала Филлу, а он ко всему прочему запретил мне наедаться фастфудом перед сном.

– Похоже, у твоего босса нет никакого уважения к учению Фрейда.

Я вздыхаю, погребенная под тяжестью воспоминаний о далеких буднях.

– Однажды я так сильно напилась, что не могла вспомнить даже своего имени. Я устроила дебош в баре…

– Дебош? И почему я не удивлен.

– А должен бы! У меня нет привычки решать конфликты кулаками. Но один мудак… – я запинаюсь, – один представитель мужского пола начал распускать руки. Я защищала свою честь или то, что от нее осталось, и зарядила кулаком ему в нос. У меня очень тяжелая рука, если хочешь знать.

Он сдерживает смех.

– Ты ненормальный священник, да? – огрызаюсь я.

– И что было дальше? – спрашивает он бесстрастным голосом.

– А дальше… меня забрала полиция. И Филл примчался в участок посреди ночи и спас мою задницу.

– И когда твой босс успевает работать? Он так печется обо всех сотрудниках?

– Он влюблен в меня. И это единственная причина, по которой он взял меня в свою фирму практически без опыта. Может быть, я вообще никакой не адвокат, может быть, я ужасна и обязана за все симпатичному личику.

– Даже если так, разве это плохо?

– Я не хочу, чтобы это было так. Я отдала слишком много, чтобы доказать, что я не кукла…

– Насколько мне известно, Гарвард не учитывает внешность при отборе кандидатов.

– Нет, но… я виновата перед Филлом.

– В чем?

– Пользуюсь его благосклонностью, хотя не могу ответить взаимностью.

– Флоренс, ты слишком красива, чтобы быть еще и умной. Но, к счастью для тебя и к несчастью для других, ты умна. Я говорил тебе об этом. И я не шутил.

– Этого хватит?

– Давай что-нибудь еще.

– Тебя забавляют мои истории, да?

– Совсем немного. Ты не можешь винить меня в этом.

Я прикусываю губу. Вся жизнь, теперь, когда я сижу в этой коробке, похожей на клетку, превращается в один сплошной грех. Когда-нибудь я одержу победу над тиранией религии, но не сейчас и не в Корке.

– Тот парень, который много лет назад устроил стрельбу в школе, я знала его.

– Вы учились вместе.

– Я его терпеть не могла. Можно сказать, мы были почти врагами.

– Почти?

– Он был той еще занозой, серьезно доставал меня, но… он мне чем-то нравился, точнее, я понимала его – какую-то его часть. Мы были похожи больше, чем кто-либо мог представить, поэтому не находили общего языка. Окажись я в Корке раньше, и меня постигла бы та же участь. Я плохой человек, да?

– В этом и дело, Флоренс, не существует исключительно плохих и хороших людей, есть только выбор. И порой за тебя его делают обстоятельства.

– Не оправдывай его! Я… – Не могу продолжить. Я опустилась на дно. Стояла на коленях и молила Бога вернуть Сида. И встала бы снова, если бы это помогло. Променяла бы жизни тысячи людей и свою на его. Похоже, я выбор сделала и к свету не стремлюсь.

– Спустя столько лет эта трагедия важна для тебя. Ты потеряла кого-то в тот день?

– Мой отец, – продолжаю я, – он не с нами. Молли, словно Маугли, прожила в диких джунглях много месяцев, пока болела Джейн. Он никогда не был словоохотлив, но сейчас он тень себя прежнего. Живет в мире, которого не существует.

– Как и ты.

– Ты хочешь, чтобы Ленни стал священником?

– Этого хочет он.

– Ты переубедишь его?

– Едва ли, его намерение серьезно.

– А пытался?

– Да. И ты не ответила на мой вопрос.

– Это нечестно. Ты знаешь обо мне намного больше, чем я о тебе.

Он замолкает.

– Почему ты стал священником, Кеннел?

– Это твоя исповедь, Флоренс.

– Скажи мне, что случилось? Почему тебя отправили сюда? Это же сродни убийству для человека, который верит, что Бог есть любовь.

– Скорее, самоубийству.

– Ты что-то сделал? Что-то ужасное?

– Я пытался быть хорошим человеком. Иногда быть хорошим человеком и хорошим священником не одно и то же. Зачастую не одно и то же.

Я затихаю, боюсь спугнуть его.

– Мне не по душе игра в одни ворота, Кеннел. Ты знаешь о моем прошлом, возможно, о моем будущем. Ты заставляешь выворачиваться наизнанку, но сам не говоришь ничего. Твои тайны умрут со мной – мне некому открывать их.

Повисает долгая тишина. Он борется с собой.

– В моем прежнем приходе была девушка, дочь моей прихожанки… Я слишком сильно с ней сблизился.

Юная девушка и священник. Плоть слаба. И дух тоже. Жажда запретного. Яблоко с древа познания. Встречи украдкой, случайные касания, поцелуи в темноте. Кожа на коже. Одежда на полу. А после отмаливание грехов. Так и знала!

– Сблизился, – усмехаюсь я. – У вас это так называется?

– Я порол ее. Порой до крови. Чаще всего до крови. Бил, пока она не отключалась.

А вот это что-то новенькое.

– Против ее воли?

– Нет.

– Так ты… доминант? – я морщусь, так нелепо это звучит.

– Садист. Однако я предпочитаю не навешивать на себя такие ярлыки. Я не принадлежу ни к какой субкультуре. Но если для твоего понимания так будет проще, то да. В последний раз это длилось полгода, пока ее мать не заметила шрамы на спине.

– Тебя не лишили сана. Почему?

– Для церкви это была очередная интрижка очередного священника. Католическая церковь веками закрывает на это глаза.

– Она была совершеннолетней?

– Нет.

– Сколько ей было?

– Семнадцать.

– Тебя могли посадить.

– Она убедила родителей не предъявлять обвинений. И, к счастью или к сожалению, священников не сажают. Их переводят, избавляются, пряча подальше их грязные секреты. Мое пребывание здесь – католическая метафора стояния в углу. Я здесь, чтобы подумать о своем поведении.

– И как успехи?

– Они есть.

Я прикусываю язык, чтобы не сказать: «Как жаль».

– Я не горжусь тем, что делал, и не считаю, что то, где нахожусь, худший исход для меня.

– Зачем?

– Зачем я бил ее? – Он задумывается. Уже знает ответ, но ему нужны силы, чтобы произнести его. – Потому что я хотел этого и она хотела этого.

Я замираю на пару секунд.

– Ее семья была очень религиозной, следила за ее невинностью и чистотой, но она хотела испытывать боль и принадлежать тому, кто подарит ее ей.

– Ты спал с ней?

Он выдыхает смешок.

– Иногда я забываю, что ты из того мира, Флоренс. Ты не можешь представить подчинения без секса, верно?

– Не могу представить, что семнадцатилетняя девушка не была влюблена в молодого священника.

– Ты тоже говоришь, что не была влюблена в Патрика. Тебе было семнадцать, когда вы познакомились.

– Поздравляю, преподобный, вы хорошо выполнили домашнее задание.

– Нет, Флоренс, все было не так. Секс здесь ни при чем. Это сложно.

– Уверена, я справлюсь.

– Нет. В твоих вопросах заключается глубокое непонимание личности садиста.

– Не увиливай от темы!

– Я не спал с ней и никогда бы этого не сделал.

– Потому что ты священник?

– Потому что она была несовершеннолетней. И я не любил ее, – он запинается, – не любил как женщину.

– Как же тогда?

– Как дочь, сестру, подругу – выбери любое слово, которое тебе нравится.

– Мне не нравится представлять, что я бью свою сестру.

– Как я и говорил, в мире нет исключительно плохих и хороших, а сам мир не черно-белый… Боль – зло, но порой необходимое. Боль – это жизнь. Для нее она была жизнью. Ее душевная боль превосходила физическую. Она потеряла сестру в автокатастрофе. Они были в машине вместе, но ей повезло, сестре – нет. Она говорила, что после ее смерти от нее словно оторвали часть.

– Она пробовала терапию?

– А ты?

Мне ставили разные диагнозы: посттравматическое стрессовое, депрессивное, тревожное, обсессивно-компульсивное расстройство – полки в ванной заставлены антидепрессантами, транквилизаторами и нейролептиками – я больше не принимаю их. Может, стоило бы? Я ходила на терапию и в группу для людей, страдающих посттравматическим расстройством. Им помогало. Я видела, как они сменяли друг друга, и хотела верить, что им помогло. Но не все шрамы можно залечить. Некоторые из них слишком глубоки. Даже для слез. И не все сломанные системы подлежат восстановлению. Я не подлежу. Единственное, что помогает, – это работа, алкоголь и воспоминания о прошлом. Но так как сейчас в арсенале только последнее, я вишу на волоске от того состояния, из которого вылезала годами после смерти Сида. Кеннел не должен знать о нем. Я стану более уязвимой, если он узнает.

– Если мне удастся спасти Молли, я буду счастлива и здорова. В той степени, которая мне доступна. Но речь не обо мне. Мы не должны говорить обо всем этом дерьме из моего прошлого.

– Мы в доме Господнем, Флоренс, – по-отечески журит он.

Я закатываю глаза.

– И ты хочешь, чтобы мы поговорили обо всем этом дерьме из моего прошлого?

– Мы в доме Господнем, преподобный, – подначиваю его я. – Так что было дальше?

– Она отказывалась от терапии. Когда-то она сидела так же, как и ты, по ту сторону и грозилась выброситься из окна, если боль не отпустит. До этого она пыталась уйти из жизни два раза. Я понимаю, это было неверным решением. Но тогда я верил, что моя тяга поможет облегчить ее боль…

– И это помогало?

– Да. Когда я бил ее, было больно, но не ее душе. Она нуждалась в физической боли, думала, что заслуживает ее. Но в итоге я просчитался и нарушил самое важное правило.

– Какое?

– Причинять боль – не вред.

– Разве есть разница?

– Боль – это синяки, кровоподтеки, шрамы – внешние проявления. Вред – оставлять синяки, кровоподтеки и шрамы душевные.

– Каким же образом ты нанес ей вред?

– Сделал зависимой от боли. И…

– И?

– Она влюбилась. Когда все вскрылось, я испытал облегчение в какой-то степени.

– Ты не мог это прекратить?

– Не хотел, но должен был.

– Почему?

– Потому что мне нужно было причинять боль.

– Тебе нравится насилие?

– Это неверный вопрос.

– Какой же верный?

– Это было моей сутью. Такой же, как твоей – неверие.

– Ты делал это только с ней?

– Нет.

– Ты причинял боль ради… удовольствия?

– Да.

– Значит, тебе нравится насилие, – заключаю я.

– Оно мне не нравится, но моей темной стороне – да. Она требует его.

– Ты ей потакаешь?

– Уже нет.

– Почему?

– Я никому не могу помочь таким образом. В итоге все становится только хуже. Я причиняю вред. Это отдаляет меня от Бога, от того представления о Боге, в которое я верю.

– Любовь, да? Но порой насилие и есть любовь, если обе стороны согласны и нет никаких препятствий…

– Но они были. Ее состояние и ее возраст – серьезные препятствия: она не знала, что творит, и не была к этому готова.

– Ты понимал это тогда?

– Нет.

– Но сейчас понимаешь. Ты хочешь к этому вернуться?

– Я не вернусь.

– Почему?

– Ты не знаешь этого, но насилие очень важный аспект моей жизни. Моя мать была жертвой насилия.

– Как это произошло?

– Это произошло за семь месяцев до моего рождения.

Этим заявлением он словно наступает ботинком мне на грудь и одновременно сдавливает шею.

– Как ты узнал об этом?

– Она мне рассказала. Она ненавидела меня за то, что была вынуждена родить. Ее родители не признавали аборты, а она была слишком молода, чтобы иметь слово.

– Кеннел, мне… мне так жаль.

– Это пугает тебя?

– Нет.

– Нет? Существуют же какие-то рамки нормальности.

– Я видела не меньше насильников и убийц, чем ты. Нет никаких рамок нормальности.

– Но закон есть. И тебя пугает, что я совершал насилие над женщинами.

– Ты великолепен в своем деле, Кеннел. Но ты не можешь внушить мне страх, который я не испытываю. Я не боюсь.

– Почему?

– Это не было насилием. Я уверена, они сами хотели этого.

Потому что я тоже этого хочу.

– Но это не значит, что я не нанес им вреда.

Он умолкает. Внутри все натягивается. Я упаду в обморок или взлечу – в зависимости от того, что он скажет дальше.

– О чем ты подумала, когда увидела меня впервые?

– Что ты божество.

– Это второе, а первое?

– Что ты посланник дьявола. Но это не так.

– Откуда ты знаешь?

– Ты примкнул бы к Доктору, если бы это было так.

– Дело не в нем. Не только в нем. Это во мне. Оно привлекает тебя, но это опасно.

– Почему?

– Потому что каждый день я борюсь с собой, со своей природой. Я произвожу впечатление сильного человека, но это не так. Я несу свой крест, но не знаю, как долго протяну. Ты решила, что я посланник дьявола, – уверяю, Флоренс, твое первое впечатление было правильным. Все, что я совершаю, – жалкие попытки избавиться от вины.

– Я больше не виню тебя. – Я запускаю пальцы в решетку. Сердце скачет галопом, во рту так пересохло, что мне больно говорить, но я не могу не сказать: – Кеннел, ты… ты можешь сделать это со мной?

За стенкой тишина, а потом слышится скрип. Его тень пробегает по решетке и исчезает.

3

Здесь холодно и темно. И даже ряд серых надгробий не такой устрашающий, как вакуум, зловещая тишина вокруг. Что-то приближается, и оно может поглотить меня. Я прислушиваюсь, пытаюсь понять, откуда оно движется.

– Пойдем! – Сид хватает меня за руку и тянет через надгробия подальше от церкви. Его рука ледяная, но мне нравится. Подол платья и ноги в грязи, я продрогла и не ощущаю пальцев на ногах, но я с ним, и это все, что мне нужно. Почти все.

– Сид! Я…

– Молчи! – Он указывает пальцем в небо. – Он все слышит.

– Он? Бог, что ли?

– Говорю же, молчи – он услышит тебя. Он не должен знать.

– Да кто – он?

– Доктор, – это слово и то, как он его произносит – с настороженной, тревожной ноткой – вселяет благоговейный ужас.

– Ты знаешь его?

– Я знаю все, что знаешь ты. И немного больше.

Сид ведет меня в пристройку за церковью – я не сопротивляюсь. Я пошла бы за ним на край света, я пошла бы за ним в ад. И ниже.

Он толкает массивные двери, и мы оказываемся в пристройке. Раньше зал был заставлен скамьями и длинными столами. Теперь здесь пусто – дерево и голые стены, крест без распятого Христа. Внутри круга из свечей на коленях стоят существа (люди?) в светлых одеяниях, испачканных в крови, – не видно ни лиц, ни тел – лишь руки, прижатые ладонями друг к другу. Они в исступлении просят о чем-то у окровавленного креста, но слов не разобрать.

– Что они делают?

– Молятся. Вам принесли благую весть, но это дурно закончится.

– Почему ты не приходил ко мне? Почему оставил меня?

– Послушай…

– Сид.

– Прекрати! – он с силой дергает меня за руки, пытаясь привести в чувство. – Я не вернусь. Не могу! Этот мир мне не принадлежит. Ты должна оставить попытки найти меня. Ты должна оставить этот город. Он лжет.

– Он помог нам встретиться, разве ты не рад?

Он прижимает меня к себе и целует холодными губами в лоб.

– Прошлое – заброшенный дом. Нет смысла к нему возвращаться.

Он тянет меня в середину зала, где стоит огромная чаша, похожая на купель для крещения.

– Зачем это? Зачем это, Сид?

Она заполнена водой до самых краев. Он хватает меня за волосы и окунает в нее лицом. Я упираюсь в бортики, сопротивляюсь, но тщетно. И вот я уже полностью в воде. Мужские руки не позволяют вынырнуть, но это не руки Сида. Чужие руки. Слишком большие. У Сида никогда не было таких рук. Мужчина что-то говорит и продолжает давить на плечи, погружая меня глубже в воду. Его не победить, я знаю это, как и то, что планеты крутятся вокруг Солнца, но все же пытаюсь.

Безысходность. Смертельное чувство безысходности. Они все видят, но не помогут. Он всесилен и вездесущ. В груди печет, пылает, разрывает. Мне не удержаться. Он хочет моей смерти. И он ее получает. Погружаюсь на дно.

Сид!

Я просыпаюсь рывком и притягиваю к себе Августа, спящего в ногах. Он сопротивляется, мяукает, царапает руки, но мне нужно что-то живое. Бьющееся сердце под пальцами. Себя я живой точно не ощущаю.

Сид, забери меня к себе!

4

Посещение религиозных собраний – одна из важнейших частей инициации. Раньше их проводили в третий вторник месяца, теперь – каждую неделю. Все горожане, достигшие шестнадцати лет, включая женщин, собираются в пристройке за церковью. Развитие, но не то, которого мы хотели с Патриком.

Мы с Робертом покидаем дом на закате. Умирающие лучи солнца окрашивают небо в кроваво-красный цвет, они выглядывают из-за угла дома с фиолетовой крышей, будто врата ада. Кто бы из них ни появился, надеюсь, он утащит меня с собой.

Роберт был у Доктора – сегодня он не вернется в этот мир. Он берется за ручки дверей, окованных железом, и мы входим внутрь. Скрип старых петель. Оцепенение. Я погружаюсь в оцепенение, тихо и неумолимо. Зал освещают свечи, как в моем сне. Скамей нет, все стоят на коленях на полу и ожидают, пока Йенс возьмет слово. У каждого свое место, и Роберт тоже знает свое. Я устраиваюсь рядом. Он мужчина и мой отец. Я его собственность, пока на меня не предъявил права кто-то другой. У северной стены стоит огромный деревянный крест, но распятого Иисуса на нем нет. Они в поисках нового?

Йенс проходит уверенным шагом на импровизированную сцену у креста.

– Я очень рад, что вы пришли. Здесь нет места ни злу, ни бесам, ни дурным помыслам. Бодрствуйте и молитесь, чтобы не впасть в искушение: дух бодр, плоть же немощна. Давайте начнем вечер с молитвы.

Он складывает руки в молитве, прижимая кончики пальцев к подбородку. Только он способен это сделать – коснуться себя и ни порезаться, ни обжечься. Я помню, какова его кожа на ощупь: твердая и холодная, но прожигает так, что кровь стынет в жилах.

– Святой Михаил Архангел, защити нас в битве. Будь нашей защитой от зла и ловушек дьявола. Пусть Бог упрекнет его, мы смиренно молимся, и ты, о князь небесных воинств, силой Божьей низвергни в ад сатану и всех злых духов, которые рыщут по миру, ища гибели душ. Аминь.

Все вторят ему, едва шевеля губами. Когда он затихает, Хелен встает с колен, подходит к нему и передает что-то, замотанное в хлопковую ткань. В зале почему-то становится тесно, воздух можно резать ножом – все напряглись в ожидании. Доктор разворачивает ткань, кидает на пол – в ней прятался револьвер. Из кармана Йенс достает патрон, показывает его присутствующим, а после открывает барабан, вставляет патрон, раскручивает и закрывает с характерным щелчком.

– Я продолжу так, как делаю всегда. Господь Бог, если ты видишь и слышишь нас, а я знаю, что так и есть, покажи свою благодать. Дай ответы на вопросы. Выполняю ли я твои наказы? Достоин ли я места старейшины этой святой общины? Туда ли я веду свою семью? Если так, защити от погибели. Убереги, чтобы я и дальше жил согласно твоим законам и вел этих благородных и трудолюбивых людей к процветанию.

Все глаза устремлены на Доктора. Никто не двигается, не произносит ни звука. Кожа на жилистых руках Доктора натягивается, когда палец ложится на курок. Он приставляет револьвер к виску, воздевая глаза к потолку, и спускает курок. Холостой выстрел. По залу волной проносится облегчение. Некоторые крестятся и целуют распятия, до этого спрятанные под рубашками и воротничками платьев.

Доктор беззвучно благодарит Господа и отдает револьвер Хелен.

– Теперь можем начать, – говорит уверенно, словно Господь в самом деле подарил ему неделю жизни. – Еще одна благая весть не заставила себя долго ждать. Флоренс, подойди, пожалуйста! – он протягивает мне руку.

Я плыву через толпу в мареве свечей. Сырость, тонкий древесный аромат. Йенс берет меня за плечи и поворачивает к толпе лицом.

– Эта молодая женщина прибыла к нам несколько месяцев назад. Она усердно работала на благо общины и на благо Господа, прошла его испытания и готова стать одной из нас. Сегодня она впервые присутствует на собрании, помолимся же за нее. – Он сжимает мои плечи сильнее, пытается забраться под кожу. Он уже там.

Все складывают руки для молитвы. В толпе я ловлю взгляд Нила, его ладони прижаты друг к другу, но он не молится. В глазах читается полнейший ужас, недобровольное, но осознанное принятие. Он знает, что я в полном смятении.

Том Милитант на меня не смотрит, но он тоже не поддается общему помешательству. Я вижу это по тому, с какой силой он сжимает челюсти.

Питер. Мой милый Питер. Его глаза полны слез. Его глаза становятся его глазами. Мой Сид плачет и скорбит по мне, но он должен понять. Не выдержу, если и ты меня осудишь.

Сильнее всего говорит отсутствие преподобного. Так же, как всегда говорит его молчаливое присутствие.

– Всемогущий Господь, прими душу этой рабыни, как принял наши. Пошли ей свою благодать. Мы принимаем ее в общину, даруем ей место в семье, в Божьей семье, подчиняющейся твоим законам и наказам. Да не будет у нее злых помыслов, как нет их у нас, ибо теперь она часть наша и неотделима от нас, как неотделимо сердце от груди, мозг от черепа и душа от тела, пока не разлучат их смерть и твоя райская благодать.

Он поворачивает меня к себе и по-отечески целует в лоб.

– Да будет Господь с тобой, дитя мое.

Он отпускает меня на место, и я растекаюсь лужицей по полу и долго сижу, не шевелясь. Он ничего не сделал – ничего – но меня выпотрошили, словно чучело. Кто я? Что я?

– Флоренс Вёрстайл теперь часть нашей общины, и нам, ее новой семье, необходимо помочь ей выполнить главное предназначение любой женщины – стать женой и матерью. В нашей семье много достойных одиноких мужчин, один из которых сможет стать для нее хорошим мужем по Божьим законам. Чтобы выказать свои намерения, вы должны обратиться ко мне и к ее отцу Роберту Вёрстайлу. Пусть Господь будет с нами!

Прихожане складывают руки в молитве и шепчут что-то себе под нос, раскачиваясь в такт собственным словам. Я посылаю Прикли отчаянный, встревоженный взгляд. Он тихонько качает головой, как бы говоря: «Не надо». Он не знает, что я не способна ничего сделать, как бы ни хотела: я не ощущаю тела. Отрезана от мира. Полая фигурка.

– К сожалению, не все вести благие. Ибо Господь, кого любит, того наказывает; бьет же всякого сына, которого принимает[43]. Несколько дней назад член нашей семьи, Сара, потеряла плод. Ее дитя не увидит света. Это был четвертый выкидыш за два года. Я и ее муж Дин пришли к очень тяжелому, но важному решению, которое мы обсуждали с тех пор, как они стали нашей семьей. Пожалуйста, Дин!

Дин встает и поднимает за собой Сару, тянет ее к Доктору и передает в его руки. Сара бледна как полотно, ни жива, ни мертва. Губы бескровные, лицо почти синее.

– После стольких неудачных попыток и потерь мы поняли, что Господь говорил нам долгие месяцы: эта женщина одержима бесами, и поэтому Бог не позволяет ей выносить в своем чреве новую жизнь. – Доктор гладит Сару по волосам. – Не волнуйся, дитя, мы освободим тебя от грязных помыслов и намерений, которые порождают в тебе бесы, поселившиеся в твоем теле и душе. Мы освободим тебя от них, и ты выполнишь свое главное предназначение. Я изгоню из тебя бесов, и ты вернешься к вере.

Мужчины из первых рядов встают и выносят к кресту огромную чашу, которая до этого стояла в углу, накрытая тканью. Она наполнена водой. Купель – как в моем сне. Доктор жестом приказывает Саре залезть в нее, и она, несмотря на сомнение и страх, повинуется. Он всесилен. Всемогущ. Все знают, но никто не придет ее спасти.

– Мне потребуется ваша помощь, – говорит Доктор, – молитесь и просите Господа вместе со мной. Своей любовью и верой мы поможем этой женщине избавиться от зла.

Он опускает руки на ее плечи и погружает под воду. Он погружает под воду и меня. Я задерживаю дыхание.

– Боже Вечный, избавь род человеческий от пленения дьявольского, избавь рабу Твою Сару от всякого действа духов нечистых, повели нечистым и лукавым духам же и демонам отступить от души и от тела рабы Твоей Сары. Аминь.

Он позволяет ей вздохнуть (и мне тоже), а после снова надавливает на плечи, окуная в воду. Молитва разносится по залу – гул мужских и женских голосов. Тела раскачиваются, кланяются до пола, ударяясь головами. Я держу руки в молитвенном жесте, но не могу произнести ни слова. Мое тело и душу охватывает чувство, название которому я не придумала. Всемогущество Доктора – я и раньше знала о его существовании, осознание его силы, прямое доказательство его безграничной власти над людьми заставляет онеметь, покрыться коркой льда. Я не могу вздохнуть. Я не могу дышать.

– Изгоняем тебя, дух всякой нечистоты, всякая сила сатанинская, всякий посягатель адский враждебный, всякий легион, всякое собрание и секта дьявольская, именем и добродетелью Господа нашего Иисуса Христа, искоренись и беги от Церкви Божией, от душ по образу Божию сотворенных и драгоценною кровию Агнца искупленных.

Сара бьется под водой, машет руками. Дин встает на ноги, Доктор бросает на него грозный взгляд, и он тут же опускается обратно. На мои плечи давят сильные руки.

– Не смеешь более, змий хитрейший, обманывать род человеческий, Церковь Божию преследовать и избранных Божиих отторгать и развеивать, как пшеницу. Повелевает тебе Бог всевышний, Коему доныне уравняться желаешь в великой своей гордыне; Который всех людей хочет спасти и привести к познанию истины. Повелевает тебе Бог Отец; повелевает тебе Бог Сын; повелевает тебе Бог Дух Святой.

Вода расплескивается из чаши на пол, и шум разносится по залу, но Йенс не прекращает.

– Повелевает тебе величие Христа, вечного Бога Слова воплощенного, Который ради спасения рода нашего, завистью твоею падшего, смирил Себя и был послушен даже до смерти; Который Церковь Свою поставил на камне крепком и обетовал, что врата ада не одолеют Ее, ибо Сам с Нею пребудет до скончания века. Повелевает тебе таинство Креста и всех тайн веры христианской благородство.

Сара вырывается, но лишь на миг, вбирает немного воздуха, и Доктор снова погружает ее в воду.

– Повелевает тебе высокая Богородица Дева Мария, Которая надменнейшую главу твою с первого мига непорочного Своего зачатия в смирении Своем поразила. Повелевает тебе вера святых апостолов Петра и Павла, и прочих апостолов. Повелевает тебе кровь мучеников и всех святых мужей и жен благочестивое заступничество. Посему тебя, змий проклятый и легион дьявольский, заклинаем Богом живым, Богом истинным, Богом святым, Богом, Который так возлюбил мир, что отдал Сына Своего единородного, дабы всякий, верующий в Него, не погиб, но имел жизнь вечную: прекрати обманывать людей и изливать на них яд вечного проклятия; перестань вредить Церкви и свободу Ее облагать оковами.

Сара ослабевает, больше не борется. Я опираюсь на руки перед собой, чтобы не упасть. С глаз спадает пелена. Он же убьет ее! Он утопит ее! Я пытаюсь подняться с колен, но Роберт хватает за локоть и с силой сжимает, удерживая на месте.

– Изыди, сатана, измыслитель и хозяин всякой лжи, враг спасения человеческого. Освободи место Христу, в Котором не найдешь ты ничего тобою сделанного; освободи место Церкви Единой, Святой, Вселенской и Апостольской, Христом же ценою Крови Его приобретенной. Склонись под всемогущей Десницею Божией; трепещи и беги, когда призываем мы святое и страшное имя Иисусово, от коего ад содрогается, коему Силы, Державы и Власти небесные смиренно поклоняются, коему Херувимы и Серафимы непрестанно славу воспевают, взывая: Свят, Свят, Свят Господь Бог Саваоф. Помолимся. Боже небес, Боже земли, Боже ангелов, Боже архангелов, Боже патриархов, Боже пророков, Боже апостолов, Боже мучеников, Боже исповедников, Боже дев, Боже, власть имеющий жизнь по смерти и отдых по трудам даровать, ибо нет иного Бога, кроме Тебя, и не может быть иного, ибо Ты есть Создатель видимого всего и невидимого, и царствию Твоему не будет конца: смиренно пред величием славы Твоей молим, да благоволишь освободить нас властию Своею от всяческого обладания духов адских, от козней их, от обманов и нечестия и сохранить нас целыми и невредимыми. Через Христа, Господа нашего. Аминь.

Дин помогает Доктору вытащить Сару из воды и уложить на холодный пол. Хелен склоняется над ней, пытается прощупать пульс.

– Теперь эта женщина свободна от бесов. От любых нечистых помыслов, – говорит Йенс, воздевая руки к небу.

Хелен делает искусственное дыхание: надавливает на грудь, запускает воздух в легкие через рот, но все тщетно.

– Ее душа услышала молитву, ее тело пережило испытание, которое бесы не способны перенести. Она чиста и готова выполнить свое предназначение. Молитесь! Молитесь, чтобы оградить себя от них, ибо сейчас они рядом, но общей молитвой мы сможем их изгнать.

Я не в силах молиться, не в силах думать. Закладывает уши. Бездыханное тело Сары, ее мертвенно-бледные руки с сеткой голубых вен… Каждая секунда дается труднее предыдущей. Дин подлетает к Йенсу и в порыве гнева хватает за грудки, но вдруг Сара приходит в себя, вода рывками покидает легкие.

– Вера, молодой человек! – Доктор отбрасывает от себя его руки. – Вам не помешало бы иметь больше веры. – Он переводит взгляд на толпу. – Вера. Только вера спасет нас от погибели. Давайте же помолимся, дети мои.

5

Холостяки Корка словно сговорились, каждый день на нашем пороге появляются новые дары: корзинка яиц, ведро яблок, даже мертвые кролики и куропатки – странные способы ухаживания, которые считаются в общине совершенно нормальными.

– Ты молода и красива, Флоренс. Многие мужчины хотят взять тебя в жены. И, будь уверена, я выберу лучшего, – говорит Доктор, когда я прихожу почитать Библию. Он не дает мне Сида Арго. Держит на поводке? Или знает, что не может его дать?

Я научилась кротко улыбаться в ответ, но мысленно посылаю его к черту. Я не верю ему ни на грамм. Что бы он ни сказал, я не верю ни единому его слову. Сара ходит призраком по женскому дому. То, что он с ней сделал… больнее унижения, позорнее порки, губительнее смерти. Предсмертная агония, что поглотила ее в тот вечер, разрушила ее до основания, ничего не оставив взамен. Я вижу это по ее глазам – оливковые ранее, теперь они темные и тусклые.

– Такой милый мальчик, – говорит она, сидя в детской. Пока другой работы для нее нет: мы не позволяем ей брать в руки ни ножи, ни иглы. – Я так его люблю, – шепчет она и полоумно улыбается, глядя в угол комнаты. Он пуст.

Когда я вижу Йенса, то представляю, как вонзаю нож в его сердце – прокручиваю, и не раз. Если оно у него есть. А потом я окунаю его в огромную чашу – крещу посмертно, держу там, пока он не перестает дышать. И после этого.

– Йенс говорит, что к тебе собирается свататься Сэм Артон, – усмехается Молли, отрываясь от вышивки. Ее воодушевляет предсвадебная кутерьма, и это единственное, о чем она готова говорить со мной сутки напролет. Это единственное, о чем она готова со мной говорить.

– И что в этом смешного? – спрашивает Пит, отводя взгляд от окна. Лоб расчерчен морщинами.

– Он едва с косой управляется, какая ему жена? К тому же Флоренс для него слишком взрослая. Как думаешь, кого выберет Йенс?

Пит не отвечает, сжимает руки в кулаки и прячет их в карманы.

– Надеюсь, он будет нестарым. – Напускная благосклонность. Искренняя усталость. Закричать. Я хочу закричать.

Миссис Икс. Замужество. У меня будет муж? Мысль, что мне придется отказаться от всего ради мужчины, ненавистна мне. Не для этого я корпела над учебниками и шла по головам, заключая сделку с совестью. Не для этого я давала клятву, обещая себя Сиду Арго. И только ему. Но к чему подробности? Я притворяюсь – с вечера инициации все время притворяюсь, ведь я познала Господа. Вымениваю мнимую покорность на возможность подслушать, подсмотреть, завоевать доверие.

– Хотя это не важно, – продолжает Молли, – главное, чтобы он был добрым, трудолюбивым и честным мужчиной, а в Корке все такие, поэтому, какой бы выбор ни сделал Йенс, ты будешь счастлива.

– Да, Молли. Спасибо.

Она вдруг вся подбирается и чуть ли не подпрыгивает на месте.

– Ужин на плите!

Она откидывает вышивку, вскакивает и убегает на кухню.

– Ты хочешь замуж? – спрашивает сухим тоном Пит в тишине, которую разрезает лишь тиканье часов.

– Полагаю, это не имеет значения.

– Для меня имеет.

В одночасье он взрослеет лет на десять. Его глаза становятся темными – зла в них нет, но и добра тоже. В них читается нечто иное… Я не хочу знать, что это.

– Нет, не хочу, – отвечаю я.

– Молли знает?

– Ты же видишь, как это радует ее. Мне нравится видеть ее улыбку.

– Они что, и с тобой это сделали?

– Нет. Я притворяюсь.

– Молли не понимает, насколько все серьезно.

– А ты понимаешь?

– Мои родители столько лет прожили без любви. Я не хочу этого для тебя.

– Мои тоже. Точнее, это была игра в одни ворота.

– Флоренс, я…

Продолжаю вышивание, хотя и получается скверно, намного хуже, чем у Молли, чем у любой девушки в женском доме, но, когда я усаживаюсь с пяльцами рядом с ней, мы становимся менее чужими друг другу.

– Если нужно, я… – Я настороженно поднимаю взгляд. Он проводит языком по пересохшим губам. – Я женюсь на тебе.

Я прыскаю от смеха, но это не веселый смех, а какой-то натужный, надрывный, больной, словно я вообще не способна держать себя в руках. Сломанный автомат. Кнопки мигают – толка нет.

– Думаешь, я слишком молод?

– Я не думаю, что ты слишком молод. Ты в самом деле слишком молод.

– Этой зимой мне исполнится восемнадцать. Я смогу быть мужем.

Я ловлю его взгляд и понимаю: он не шутит. Внутри все обрывается. Он не шутит! Он не может, не может так поступать со мной. Сид, скажи ему!

Я откладываю пяльцы.

– Это здесь ни при чем, – признаю я после долгой тишины.

– Что бы Молли ни говорила, все они ужасны. Старики, годящиеся тебя в отцы.

Он подходит ближе и садится на диван, достает что-то из кармана.

– Вот. Я сделал это к твоему дню рождения, но никак не находил правильного времени, чтобы отдать. – Он кладет мне на ладонь фигурку из светлого дерева.

– Весы?

– Ты же юрист. Правосудие, справедливость и все такое.

– А я думала потому, что я Весы.

– И это тоже.

– Спасибо. Я буду ее хранить, поставлю на прикроватный столик.

– Нет, лучше спрячь. И вот еще что… – Он достает из кармана лист, сложенный в столько раз, что тот становится размером с игральную карту. – Я давно нашел это. Сид вырвал его из блокнота, но, думаю, ты захочешь это прочитать.

Я прячу подарки в карман, пытаясь совладать с непреодолимым жжением внутри прочитать прямо сейчас.

– Спасибо.

В его глазах вспыхивает огонек надежды, и он тянется ближе.

– Ты выйдешь за меня?

– Нет!

– Я не шучу, Флоренс. Выходи за меня.

– Что бы ни было, я не позволю тебе этого сделать.

– Почему?

– Потому что ты мой друг. Ты брат Сида, и потому что… – я запинаюсь, – потому что это будет значить для тебя слишком много.

Он сглатывает, кровь отливает от его лица, точно я пырнула его ножом в живот.

– Значит, ты знаешь, что я к тебе чувствую?

– О чем ты?

– Флоренс, я влюблен в тебя.

Сид, что он творит? Что он говорит? Мой мир разлетается на части, но все отголоски, что сопровождали нашу дружбу: крепкие объятия, бешено колотящееся сердце, взгляды украдкой, благоговейный трепет, музыка, что он сочинил в день, когда я вернулась, рамка с фотографией – складываются в общую мозаику. Я вскакиваю с места как ужаленная, стряхиваю с юбки невидимые пылинки. Бестолковое копошение.

– Вздор! – Я выпрямляюсь. Стать старше. Стать старой. Просто гормональный всплеск. Мимолетное увлечение. Такое бывает с юношами. С Сидом не было.

– Я одержим тобой с того дня, как увидел в церкви двенадцатилетним мальчишкой. Ты была такой красивой в тот день. Я решил, что ты ангел…

– Неправда! Ты меня даже не знаешь, – ощетиниваюсь я.

Причинять боль – не вред. Но я причиняю ему вред.

– Я храню все твои письма. Я знаю о тебе больше, чем любая из твоих соседок в Гарварде. Знаю, что ты любишь шоколадное мороженое и историю права, что терпеть не можешь кошек и не ешь цитрусовые, потому что у Сида на них была аллергия. И также я знаю, что чувствую, потому что я чувствую это уже очень давно.

– Ты лишь дитя.

– Я работаю с четырнадцати лет, Флоренс. Может быть, в твоем мире я ребенок, но не здесь. Я ухаживаю за матерью последние пять лет. Я рос как трава, потому что, с тех пор как Сид погиб, до меня никому нет дела. Но кое в чем я преуспел: я знаю себя. И знаю, что люблю тебя.

Этими словами он дает пощечину – сильную, оглушительную, сбивающую с ног. Режет без ножа. Рубит без топора. Убей меня! Покончим с этим!

– Не меня. Ты любишь не меня, а образ семилетней давности и те дни, когда Сид был жив. Я тоже люблю все, что с ним связано. Даже чертового Реднера не могу ненавидеть, потому что воспоминания о нем связаны с Сидом. Сейчас, когда в Корке не осталось никого, кому он дорог, ты… ты решил… Ты заблуждаешься.

Я поворачиваюсь к нему спиной, обнимая себя руками в попытке исчезнуть. Он подходит ближе, наклоняется ко мне.

– Я часто вспоминал наш разговор, – его дыхание щекочет мои волосы, – когда ты объясняла мне, как я должен отстаивать себя.

– Тебе было десять.

– Уже одиннадцать. И я помню твои слова. Как и в тот день, когда ты выбежала из церкви на похоронах Сида, чтобы поддержать меня. Я до сих пор храню твою визитку.

– Прекрати.

Он пытается притянуть меня к себе, но я не даюсь.

– Я хочу помочь.

– Нет, Пит, я не выйду за тебя. Не смей предлагать, не смей даже думать об этом. Ты мальчишка и не понимаешь, что говоришь.

– В тот день, когда ты пришла к нам домой, когда принесла письма – я все прочитал, – ты сказала, что я мужчина. Помнишь?

– Нет, ты ребенок. Ребенок, которого я хочу защитить так же, как и Молли. Ты знаешь, что нравишься ей, верно?

– Она мой друг.

– Она так не считает. Она по-детски, но очень сильно влюблена в тебя. Ты слишком умен, чтобы этого не заметить. И она считает, что я краду тебя у нее, и ненавидит меня за это. Есть тысячи причин, по которым то, что ты предлагаешь, невозможно.

– Какая же главная? Любовь к моему умершему брату?

Его слова приковывают меня к полу. Неосознанная, детская жестокость. На намеренную он не способен – не хватает опыта. Но бывает ли больнее? Разве что на кресте. За чьи грехи он вынуждает меня расплачиваться?

– Не говори со мной о нем. Не так.

– Я знаю, что ты видишь его, глядя на меня. – Он подходит ближе, загоняя меня в угол. – Мне столько же, сколько было ему, когда вы познакомились.

– Но я теперь гораздо старше.

– Это не имеет значения.

– Прекрати, пожалуйста. – Я зажмуриваюсь, закрываю лицо ладонями.

– Я уже мужчина, Флоренс. Такой же, каким был Сид. И я могу тебя защитить.

Я подаюсь вбок, выныриваю из его слабой ловушки – убегаю, как вампир от распятия и святой воды. Трепыхаюсь в смятении, точно пчела под стеклом. Не видеть. Не слышать. Не думать. Сажусь обратно, возвращаюсь к шитью.

– Прошу, не говори так. Никогда и никому. Никому не говори. Из нас двоих я взрослая, и я все улажу.

6

Кевин Рэм. Идеальный Кевин Рэм. И идеальная ты. Я должен был это понять. И пусть ты оттолкнула его, мне хочется что-нибудь сломать. Мне хочется кричать. Но я слишком труслив, слишком мал и незначителен. Когда я вижу тебя, мне хочется коснуться, хочется признаться, насколько меня окрыляют и одновременно убивают мои чувства.

Ты в классе. Задания только раздали, но ты уже все выполнила. Лучшая ученица. Я в замешательстве. Я где-то на последних партах. Слишком мал и незначителен. Ты сосредоточена. В церкви тебя не бывает, но и на уроках мистера Прикли тоже – ты уносишься в другой мир, который понятен только тебе и ему. Ты всегда так внимательно слушаешь его. Не увлечена ли ты им?

Иногда я представляю, как класс пустеет, город пустеет – остаемся лишь мы. И я обнимаю тебя, целую, стягиваю с тебя мешковатую одежду. Хочу узнать, из чего ты сделана. Я покрываю поцелуями твое лицо и тело, и ты отвечаешь мне, не отталкиваешь, как Кевина.

Господи, Флоренс, если ты оттолкнешь меня, я погибну. Если ты уедешь, я погибну. Я вижу тебя каждый день, но я погибаю. Погибаю от тоски по тебе.

Я люблю тебя, Флоренс Вёрстайл. Больше, чем жизнь. Больше, чем Бога.

Этот неуверенный, но такой родной почерк. Я вдыхаю запах листа. Кажется, он пахнет тобой. Мне хочется что-нибудь сломать. Мне хочется кричать. Прижимаю лист к груди, сворачиваюсь калачиком и даю волю слезам.

Мое сердце принадлежит тебе. Оно принадлежит тебе, Сид Арго. Проблема лишь в том, что ты этого никогда не узнаешь.

7

В день смотрин любой неженатый мужчина может предложить себя в качестве мужа, и старейшина и ее отец обязаны учесть его кандидатуру. Перед приходом гостей Молли сама не своя: ворчит, причитает, мельтешит по дому, то поправляя занавески, то вытирая пыль. Девочка в маминых туфлях.

– Если все узнают, какая ты хозяйка, меня тоже никто не возьмет замуж.

Приготовив питье и закуски, она берется за меня – внешне я словно неживая, но внутри все скручивает, болит и ноет. Не удивлюсь, если меня унесет ветром и развеет над голыми полями. Я готова упасть в обморок. В очередной раз Молли тащит меня к зеркалу: причесывает и щиплет за щеки, чтобы на них появился румянец, расправляет юбку. Я беру ее за запястья и притягиваю к себе.

– Не переживай. Все будет в порядке.

Бледная улыбка, сердце падает в желудок. «Я делаю это ради тебя», – мысленно говорю я. Но слышит ли она?

– Не волнуйся, – она заправляет выбившуюся прядь моих волос за ухо, – у тебя будет лучший муж.

Где же она? Где моя Молли, которая мечтала о странствиях и большом мире? Которая восхищалась «Холодным сердцем», где младшую сестру Анну спасает не принц и даже не нищий, а старшая – Эльза. Где Молли, которая рисовала красками, подаренными на Рождество, носилась по дому с Августом на руках и плюхалась ко мне на кровать в груду книжек? Она где-то там, мне нужно помочь ей выбраться. Она там – застыла в глыбе льда, но я могу растопить ее силой любви. Или так бывает лишь в сказках? Я должна в это верить. Я приду в дом Доктора и без сожалений попрошу усыпить себя – пусть вколет мне что-нибудь, если я пойму, что это не так.

Роберт ходит как в воду опущенный. Он не в восторге от шумихи – ему плевать, где я буду жить, пока на столе перед ним оказываются готовые завтраки и ужины. Когда-то он любил меня. Любил ли?

Раздается стук в двери, и Молли, как радушная хозяйка, спешит открыть. Целует Доктору руки. Я никогда к этому не привыкну.

– Благословенный день, – говорит он.

– Благословенный, – отзываюсь я. Его фальшивая благодать затягивает, как черная дыра.

Роберт, Доктор и я, как Святая Троица, усаживаемся за кухонным столом. Доктор – в центре, мы по бокам. Но меня там нет – я здесь не для того, чтобы принимать решения, я товар – и меня надо показать лицом.

– Это должен быть достаточно взрослый мужчина, – начинает Йенс. – Флоренс давно вышла из подросткового возраста. Возможно, уже с детьми, чтобы она могла научиться быть матерью до того, как родит сама. Таких в Корке полно. – Он на миг накрывает мою ладонь своей. – Ты будешь с ним счастлива. Я делаю это не первый раз. Ни один созданный мной союз не распался, потому что мне помогает Господь.

Или потому, что такого понятия, как развод, в Корке не существует. Но к чему подробности?

– Флоренс станет отличной женой, а главное – хорошей матерью моим детям. Мои дочери еще малы, чтобы уметь готовить и шить. В доме не хватает женской руки.

Алрой Ровелл. Ему за пятьдесят, не старик по меркам любого из миров, но двигается так, словно ему нужна трость. Он овдовел десять лет назад и воспитывает четверых детей. Когда-то он работал вместе с Джонатаном Арго.

– Я буду отличным мужем. Умею делать все по дому, готов стать отцом. Хочу, чтобы у меня было пятеро детей. А лучше шесть. Я буду очень хорошим отцом.

Сэм Артон. Ему восемнадцать, и он может стать мужем, но не готов к этому. Это очевидно даже для Доктора.

– Какой прыткий юноша, – отмечаю я, когда Сэм покидает комнату.

– Все еще юноша.

Один вдовец сменяет другого: их лица, слова, движения сливаются воедино. Им нужна верная жена, трудолюбивая хозяйка и мать детям. Их привлекают моя молодость, внешность, мнимая покорность, но никто из них не знает меня настоящую. Впрочем, я этого не ждала. В течение долгих лет я была одна. В далеком прошлом я пользовалась мужчинами, а они – мной. Никто из них не испытывал ко мне чувств, я к ним – тоже. Мы приходили за сексом и расставались, получив его, – это была честная сделка. Никаких претензий. Сейчас же меня выставили на витрину: не совсем свежий, но съедобный кусок мяса, и его нужно побыстрее продать, пока на него не слетелись мухи.

Иметь жену в Корке – выгодное вложение: она делает работу по дому, сохраняет уют, рожает детей и присматривает за ними. В Корке всегда не хватало женщин, но после запрета на выезд их количество сократилось вдвое. Женщины чаще умирают от болезней и в родах. Те, кому везет, сбегают, как Синтия Милитант. Остальные умирают, как умерла Джейн. Чахнут, как чахнет в стенах спальни Оливия Арго. Становятся жестокими и озлобленными, верными режиму, как миссис Тэрн. Полагаю, она всегда мечтала сделать из Корка общину, чтобы получить больше власти. Таких людей, как она, не пугают запреты – они не затронут ее, давно проросли корнями у нее в голове.

Женщина в Корке, что чемодан, понесет все, что в него положат. Безропотное существо, призванное обеспечивать желания мужа, который предан общине и учениям Доктора в такой степени, что можно сказать, я выйду за Гарднера. Я стану его женой. Он будет обладать мной. Он жаждет, чтобы все души были его, в том числе моя.

Положение мужчин в Корке тоже незавидно. Они ненамного переживают женщин. Худые и жилистые, от тяжелой работы в поле они не протянут до шестидесяти.

Облысевшие и бородатые, низкие и высокие, брюнеты и блондины смотрят на меня, но как бы сквозь меня. Что ж, меня это устраивает. Их бы ужаснуло то, что у меня внутри.

Но вдруг среди них появляется лицо. Такое знакомое и в то же время такое чужое – бескровное пятно в темноте коридора. Его волосы приглажены, но все так же отдают рыжиной в умирающих лучах солнца. Я встречаю его свирепым взглядом, способным прожечь насквозь. Не послушал! Он меня не послушал!

– Благословенный вечер, Питер.

– Благословенный, мистер Гарднер, – отвечает он и садится так прямо, словно проглотил кол.

– Что привело тебя сюда?

– Мне семнадцать, и я не могу ни на что претендовать. Но этой зимой мне исполнится восемнадцать. Осталось совсем недолго.

– И ты полагаешь, что этой зимой будешь готов к женитьбе?

– На Флоренс – да.

Я закрываю глаза, сжимаю челюсти в холодном гневе – так сильно, что становится больно. Зачем он это делает, Сид? Зачем говорит это? Зачем он говорит это ему?

– Что ты хочешь этим сказать?

– Я люблю ее, мистер Гарднер. И если вы подождете, я стану для нее лучшим мужем.

– Ты же понимаешь, что брак в общине означает продолжение рода? Ты готов стать отцом?

Он тянет с ответом, потому что очевидно, что ни в каком мире – ни в этом, ни в том – семнадцатилетний юноша не готов воспитывать детей.

– Да, я готов.

– Твой отец знает о твоем решении?

– Нет.

– Это нехорошо, Питер, – по-родительски журит Доктор. – Тебе стоило ему сказать.

– Я скажу. Мое намерение серьезно.

– Я понимаю. Спасибо, что оказал нам честь.

Я не могу вздохнуть еще несколько секунд после его ухода.

– Ты произвела настоящий фурор, Флоренс.

Какие мысли крутятся в его голове? Почему, черт возьми, его рот изогнут в улыбке? Мне хочется ударить его. В комнату входит другое лицо – чужое и бесстрастное.

Багровые сумерки медленно, но неотвратимо превращаются в черную ночь, и мои силы иссякают: рот болит от натянутой улыбки, спина – от многочасового сидения прямо, даже пальцы болят от того, что я каждый раз сжимаю руки в кулаки, когда осознаю́ бедственность положения. Я бесконечно слушаю о том, как стану женой и матерью, смотрю в пустые глаза.

Когда долго вглядываешься в лицо зла, зло начинает вглядываться в тебя в ответ.

Приняв всех желающих, Доктор собирается восвояси. Сегодня он победил и знает это. На его лице торжество палача. Убийца моего достоинства. Но вдруг в тишине дома раздается скрип половиц. Мое сердце замирает. Я узнаю́ его шаги до того, как он заходит в комнату. В проходе появляется мистер Прикли, усаживается и выжидающе смотрит – внутри у него что-то умерло. Он принял это решение не сейчас, не сегодня, и оно далось ему нелегко.

Доктор откидывается на спинку стула. Похоже, происходящее его не на шутку забавляет.

– Какая неожиданная встреча, Нил.

– Для меня тоже.

– Можно узнать, почему ты решился? Ранее ты не был ни на одних смотринах.

– Моя жена умерла семнадцать лет назад – пора двигаться дальше.

– Флоренс, насколько мне известно, ты хорошо знакома с мистером Прикли.

– Да. Он был моим учителем.

– Пути Господни неисповедимы, верно? Но, Нил, ты в самом деле готов? Общине нужен не просто брачный союз, но продолжение рода.

– Я это понимаю.

– Ты готов стать отцом?

– Готов.

– Позволь спросить, почему в первом браке у вас не было детей?

– Моя жена не могла родить.

– Мне очень жаль это слышать – страшная трагедия для семьи. Но все же почему ты решился именно сейчас? Ты завидный холостяк, и, если бы ты попросил, мы нашли бы невесту среди девушек помоложе.

– Мистер Гарднер, мне пятьдесят два года. Мне не нужна жена, которая едва окончила школу.

– Что ж, мы рады, что ты пришел. Я объявлю решение, как только оно будет принято.

– Надеюсь, оно будет правильным, – говорит Нил, и в его привычном тоне явно различима угроза.

8

Неспокойно. В Корке всегда неспокойно, но сегодня больше обычного. Нил пытается спасти меня. Но эта жертва слишком велика, я не готова ее принять. Я не готова ее принять! Это погубит его, уничтожит ту часть, которую он так долго оберегал, которая после стольких лет помогала ему оставаться на плаву.

Под покровом ночи я мчусь в его дом. Он не позволяет постучать и, как только я оказываюсь на пороге, открывает двери и затягивает внутрь, в прихожую, слабо освещенную дрожащей лампой в его руках. Дверь тут же запирается.

– Тебе нельзя здесь быть.

– Ты не сделаешь этого!

– Ты пришла сюда в два ночи, чтобы сказать об этом?

– Ты не погасил лампу до двух ночи. Ждал, что я приду рассказать тебе об этом?

– Не мог уснуть, – признается он, проходя в гостиную, и устраивается на диване. Лампу он оставляет на полу.

Привалившись плечом к косяку, я складываю руки на груди.

– Что мне оставалось? – спрашивает он и потирает переносицу, приподнимая очки.

– Например, рассказать мне до того, как заявляться к Доктору и Роберту.

– Чтобы ты убедила меня этого не делать?

– Да.

Я прохожу ближе, сажусь рядом с ним.

– Я уже не ребенок, Нил. Я способна пережить этот брак, если нужно. Но я не хочу, чтобы это делал ты.

– Потому что веришь в мой умерший брак?

– Потому что я верю в тебя. Ты мой лучший друг, знаешь?

Он неохотно кивает.

– А знаешь почему? Сколько бы лет ни прошло, что бы ни случилось, ты верен себе. И ей.

– И я буду верен ей. Этот брак ничего не изменит.

– Ты знаешь, что изменит.

Он снимает очки, кидает их в кресло и прячет лицо в ладонях.

– Твои воспоминания о ней, твоя любовь к ней – немногое из того, что у тебя осталось. Я уважаю это.

– Не надо! – он убирает руки от лица. В темных глазах отражается отблеск лампы. – Не надо уважать меня, Флоренс. Мы с тобой больше не в школе.

– Ты был моим любимым учителем… – с улыбкой вспоминаю я, но она быстро сползает с лица. – Ты не понимаешь, во что ввязываешься.

– Это ты не понимаешь! Думаешь, эти вдовцы будут считаться с твоим мнением? Если бы ты только знала, что они говорят в поле, когда им кажется, что никто, включая Бога, которому они молятся, не слышит. Вы останетесь наедине, и заветы Господа забудутся. Что бы ты ни делала и как бы ни использовала свои таланты, тебя будут брать силой снова и снова, пока ты не выполнишь главного предназначения.

– Я не могу стать матерью, Нил. У меня внутриматочная спираль.

Он сводит брови к переносице. Во взгляде читаются испуг и неподдельное удивление.

– Почему?

– Когда у меня наконец появились деньги, я решила осуществить две самые главные и дорогостоящие мечты и одновременно избавиться от двух самых главных страхов. Я сделала лазерную коррекцию, чтобы больше никто не мог оставаться незамеченным, смотря с пренебрежением мне в глаза. Когда после операции зрение восстановилось, мир показался таким мерзким в четкости… А потом я поставила спираль, чтобы никогда не услышать голоса, который называет меня мамой. Я с детства знала, что мне не суждено стать матерью.

Это признание заставляет его притихнуть, задуматься, погрустнеть. В голове оно звучало менее… жалким.

– Значит, ты будешь вечной жертвой насилия. И чем больше ты будешь сопротивляться, тем сильнее оно будет. Этого ты хочешь?

– Убивать твою душу я тоже не хочу.

Он тяжело выдыхает.

– Это не убьет меня – меня убьет бездействие.

– Я никогда не хотела тебе дурного.

Он обхватывает мое лицо ладонями. Шершавые, но теплые.

– Знаю, Флоренс. – Он прижимает меня к себе и долго гладит по волосам, пока я слушаю размеренное биение его сердца. – И я не хочу тебе дурного.

В его объятиях уютно и спокойно, как было когда-то в объятиях Патрика. Что, если мы могли бы сидеть так до рассвета? Ни движений, ни разговоров – любовь, как она есть. Семья – это не только кровь.

Становится физически плохо, когда он отстраняет от себя.

– Я обещал твоему отцу позаботиться о тебе.

– Не думаю, что он имел в виду это. Но ты не отступишь, верно?

– Не отступлю. Однако, прежде чем ты уйдешь, я хочу показать кое-что. Кое-что очень важное. Брак со мной может поставить тебя в определенную опасность, если мы не будем осторожны.

– Ты не сможешь меня испугать.

– Пойдем.

Он шагает в прихожую, скручивает ковер, хватает круглую ручку в полу и тянет дверцу вверх. Она беззвучно отворяется – старые петли хорошо смазаны. В темноту ведет деревянная лестница. Он возвращается в гостиную за лампой.

– Я пойду первым. Будь аккуратнее – лестница довольно крутая.

Стылость льнет к коже. В подвале прохладно, но не сыро, не как в обычных подвалах. Он проходит вглубь и ставит лампу на стол. Все вокруг занавешено тканью, как в музее, закрытом на реставрацию.

– Что там?

– Сама посмотри.

Я стягиваю полотно – легко поддается, лужицей падая на пол: шкаф с книгами. Я дергаю следующее. Еще один. Постепенно подвал превращается в библиотеку.

– Это те книги, которые ты вынес из школы?

– И не только. Посмотри-ка сюда. – Он дотягивается до верхней полки и передает мне «Под стеклянным колпаком» Сильвии Плат. На форзаце в правом нижнем углу выведено моим детским почерком: «Эта книга принадлежит Флоренс Вёрстайл».

– Где ты ее взял?

– Когда я понял, что Доктор попытается избавить дома от книг, я пришел к Роберту и нагло воспользовался положением учителя, сказав, что школе срочно нужны книги. Он не был против.

Я с нежностью глажу пожелтевшие страницы, текст истерся, но это все еще книга, и она таит в себе мудрость и знание.

– Когда-нибудь эти книги вернутся в библиотеку, и их снова будут читать, – мечтательно говорю я.

– Их читают.

– Кто?

– Ученики моей школы.

– Ты же сказал, что… – Я замолкаю, на меня снисходит озарение. Оно едва не сбивает с ног. – Твоя школа? Здесь?

– Согласен, не лучшее место.

– И много у тебя учеников?

– Нет, но они очень умные ребята, которые достойны лучшего.

– Кто они?

– Леонард Брэдсон, Томас Милитант и Питер Арго.

Мое сердце пропускает удар. Искра надежды. Она умрет последней.

– Диктатор, да, – усмехаюсь я, вспомнив, как удивилась, когда Пит использовал это слово при нашей первой встрече.

– Мы говорили об этом после прочтения «1984». Его злят антиутопии, просто бесят, но он продолжает их читать.

– Сколько ты этим занимаешься?

– С тех пор как они были вынуждены покинуть школу. Покинуть слишком рано.

– Ты учишь их читать?

– Ну что ты, они достаточно большие, чтобы уметь читать. Я учу их понимать прочитанное, а самое главное – умению критически мыслить. Это пригодится им, когда культ Доктора падет. Рано или поздно это произойдет. Возможно, к тому времени меня уже не будет в живых.

– Не говори так.

Я провожу взглядом по корешкам, золотые потертые буквы блестят при свете лампы.

– И ты думал, меня это отпугнет?

– Если все вскроется, меня могут убить и тебя тоже, если ты станешь моей женой. Но я не откажусь от этого. Ты понимаешь?

– Да, мистер Прикли, я понимаю, – я отдаю ему книгу, – и для меня будет огромной честью стать вашей женой.

9

Подполье. История знает случаи, когда что-то очень хорошее приходилось скрывать. Такие светлые пятна в темные времена появлялись во многих странах в разные периоды. «Подпольная железная дорога» в США, которая занималась переправкой негров-рабов из рабовладельческих штатов Юга на Север. Бухенвальдская школа, организованная в одном из самых страшных и жестоких мест того времени – немецком концлагере Бухенвальд. Ее лидер, учитель истории по образованию, Николай Кюнг не только создал подпольную школу, но и успешно прятал ее от фашистов, достал канцелярские принадлежности и школьную доску. Вопреки всеобщему мнению о подпольщине, для того чтобы заниматься подобным, нужны не только смелость и железные яйца, нужна цель. Настолько значимая, великая и всеобъемлющая, что твоя жизнь становится песчинкой. И она стала.

Уроки в школе Прикли проходят ночью в обстановке строжайшей секретности. Нельзя говорить о ней за пределами подвала. Нельзя выносить книги, тетради и даже карандаши. Есть четкое расписание, которому все должны следовать, и система действий на случай облавы. Школа существует долгие годы – работает как часы, но напряжение не отпускает. Полностью оно никогда не отпускает.

Ленни, Томас и Питер стали лучшими друзьями, когда я покинула Корк. До сих пор не понимаю, как они умудрились поладить, но Прикли увидел в них что-то общее, – тягу к знаниям, ради которой они жертвуют сном и жизнью.

Первым по лестнице спускается Питер Арго и останавливается как вкопанный, заметив меня за столом с Прикли. На него наталкивается Ленни.

– Что там такое? – бурчит Том сверху.

Пит прочищает горло и пропускает друзей вперед. Подвал Прикли тесноват для пятерых, я лишняя, но меня веселит удивленное лицо Пита. Я не без труда скрываю улыбку – лучше я буду улыбаться, иначе я наваляю ему за то, что он устроил перед Доктором.

– Не что, а кто – Флоренс Вёрстайл, – говорит он другу.

Томас тоже застывает, но если Пит приятно удивлен, то Том белеет от ужаса.

– Проходите, ребята, не стесняйтесь, – просит Прикли и встает.

Ленни и Том усаживаются напротив, а Пит – по мою правую руку.

– Сегодня у нас, как вы заметили, особый гость, разбирающийся во всех аспектах права. Мы обсудим очень важную тему – права человека. – Прикли лезет на полку за потрепанным экземпляром.

– Почему не сказала? – шепчет Пит.

– Могу задать тебе тот же вопрос.

Он поджимает губы.

– Жаль, что Молли не с нами. Я хочу, чтобы она была здесь.

– Она не готова. Я пытался. Много раз. Осторожно намекал, но ей это явно не понравилось бы.

– Можно я прерву вашу беседу, молодые люди? – Нил протягивает мне Конституцию США. – Мисс Вёрстайл, нам будет интересно послушать ее историю, а заодно узнать суть.

Я беру книгу из его рук, кладу на стол и открываю.

– Конституция США – основной закон Соединенных Штатов Америки, имеющий высшую юридическую силу.

– Что значит «юридическую силу»? – спрашивает Ленни.

– Эти законы применимы ко всем, кто живет на территории Соединенных Штатов. Она была принята 17 сентября 1787 года. Включает семь статей, за время ее существования были приняты двадцать семь поправок, сейчас действуют двадцать шесть.

– Почему?

– Восемнадцатой был принят сухой закон, а спустя тринадцать лет его отменили двадцать первой. Но суть не в этом. В основе Конституции США лежит принцип разделения власти между тремя ветвями: законодательной, исполнительной и судебной. Один человек не имеет права в одиночку управлять страной – это называется монархией, но в чистом виде ее почти нигде в мире не осталось. Хотя тут скорее имеет место диктатура.

– Помните, что это? – спрашивает Прикли.

– Форма государственного правления, осуществляемая с помощью методов насилия, при которой власть сконцентрирована в руках одного человека или группы лиц, – отвечает Питер.

– Да у вас тут свой знаток, – отмечаю я.

– Я кое-что читал об этом, – признается он, порозовев.

– Вся власть в Корке принадлежит Доктору, – подытоживает Прикли.

– Одна из важнейших целей Конституции, – продолжаю я, – гарантия справедливости и общественного порядка, но в Корке не действуют принципы Конституции.

– Из-за Доктора? – спрашивает Ленни.

– Благодаря Доктору. Ни один человек не должен вступать в брак вопреки своему желанию, ни один человек не обязан ходить в церковь вопреки своему желанию. Каждый может покинуть город или страну, если ему хочется, и вернуться без порицания.

– Хорошая эта штука, Конституция, да? – не без смешка отмечает Прикли.

– Согласно первой поправке, каждый имеет право на свободу слова и религии.

– А Доктор знает о Конституции?

– Конечно, он слишком умен и образован. К тому же в Норвегии тоже есть Конституция. Но ему невыгодно давать нам свободу – ему нужны рабы. Но рабство отменено тринадцатой поправкой. Никто никем не владеет, никто никому не принадлежит. И мы не принадлежим Йенсу, как бы он ни пытался убедить нас в обратном.

– Но принадлежим, – говорит Том. – И если нас найдут…

– Четвертая поправка – запрет произвольных обысков и арестов.

– Мне все больше нравится Конституция, – отмечает Ленни.

– Жаль, она не работает, – говорит Пит.

– Значит, Устав не имел силы? – спрашивает Том.

– Нет, юридической силы он не имел.

– После смерти Патрика мы голодали несколько лет. Не было ни урожая, ни дождей, – говорит Питер, – тогда Доктор убедил нас, что мы живем неверно, что Бог противится Уставу и, если мы пойдем за ним, все наладится.

– Наладилось?

– Да, – отвечает Том. – Поговаривают, что поля были обработаны чем-то, что не позволяло побегам всходить. Когда в Доктора все поверили, он перестал травить землю, и она снова начала давать плоды.

– Кто-то может это подтвердить? – спрашиваю я.

– Никто не станет. Доктор сделал участникам этой аферы выгодные предложения, от которых они не смогли отказаться.

– Я думаю, дело не только в этом, – отмечает Пит. – Он обеспечил людей работой. После закрытия фабрики многим это было нужно.

– В том числе твоему отцу, – добавляю я.

– В том числе ему.

– А там, – вдруг спрашивает притихший Ленни, – во внешнем мире эти законы действуют?

– Не всегда, но в большинстве случаев за их нарушение следует наказание.

– Но ты делаешь так, чтобы не следовало, – продолжает Том.

– Делаю так, чтобы наказание было менее суровым.

– Зачем? – спрашивает Ленни.

– Это моя работа. Во внешнем мире, как и здесь, в Корке, нужно выполнять работу, чтобы получать деньги.

– Это звучит как тема следующего урока, – говорит Нил. – Хотя я давно не видел в Корке франклинов.

– Поверь, с тех пор они не изменились.

– Что ж, спасибо за краткий экскурс, мисс Вёрстайл. Практически великолепно.

– Практически? – хмыкаю я. – Да я прирожденный учитель.

– А теперь поговорим о том, как нарушались права в разных странах в разные периоды истории. И начнем мы с моего любимого, – его рот растягивается в недоброй улыбке, поверх Конституции приземляется «Моя борьба» Гитлера, – с фашистской Германии.

10

Доктор окидывает всех испытующим внимательным взглядом. Он похож на хищную птицу, но раньше я не знала, на какую именно. Ястребы караулят жертву, а затем стремительно и резко атакуют, хватают мощными лапами и пронзают острыми когтями. Соколы заставляют жертву взлететь, потому что знают: в небе по силе и скорости им нет равных. А он гриф. Не атакует, не догоняет, но ждет. Ждет, пока жизнь покинет тело, а затем разрывает на части. Он знает, что я умираю, и ждет, когда я сдамся.

– Приветствую всех на одном из самых важных событий недели – воскресной мессе. Прошлым вечером во время молитвы Господь говорил со мной. Спасибо Тебе, Господи. Язык мой будет проповедовать правду Твою и хвалу Твою всякий день[44]. Он видит, как хорошо мы трудились и трудимся, как честны и чисты наши помыслы. Он убережет нас от холода и голода. И дабы доказать нам это, он ниспослал нам нового члена общины – Флоренс Вёрстайл.

Кеннел опирается руками на кафедру, сжимает ее.

– Вскоре она закончит инициацию и станет верной женой, а после и матерью. Посовещавшись с ее отцом… – Он не говорил с Робертом даже в день смотрин. – …мы пришли к решению, что ее мужем станет Нил Прикли. Бог верит, что это будет удачный союз. Он поистине благоволит общине. Давайте же начнем службу и поблагодарим его за это.

Кеннел еще ни разу не посмотрел на меня сегодня, хотя я не спускаю с него глаз. Он злится, что я выйду замуж, словно не знает, что я делаю это не по своему желанию. Будь моя воля, меня бы здесь не было.

Я становлюсь в очередь за гостией и вином последней и, когда Кеннел протягивает круглый кусочек хлеба, шепчу ему:

– Посмотри на меня.

Он поднимает глаза, но в них пусто, как в доме, который давно покинули хозяева. Он скармливает мне гостию – безмолвное мучение, холодный гнев – он готов запихать ее мне в глотку.

Уже вечером я возвращаюсь в церковь в надежде на объяснение, поддержку, помощь. Хоть что-нибудь. Он так нужен мне. На коленях у алтаря. Кому молиться? Патрику? Сиду? Бог, даже если он существует, забрал у меня слишком много.

– Тебя не было на религиозном собрании, – говорю я.

Его всегда что-то выдает – на этот раз тень. Он становится на колени рядом.

– У меня было занятие с Леонардом.

– В тот единственный вечер в неделе?

– Я не хотел на это смотреть.

– Не хотел?

– Не мог. Когда я сказал Йенсу, что ты готова к инициации… Ты не представляешь, что со мной было. Это мой главный страх.

– Какой?

– Что ты увидишь меня таким, каким я вижу себя.

– Мне хотелось бы увидеть.

Он обращает на меня самый холодный и острый взгляд, который я когда-либо встречала.

– Уверяю, Флоренс, ты бы не захотела.

Он опасен. Он разорвет меня в клочья. Мне стоит уйти. Мне стоит бежать. Он ждет, что я убегу. Он намерен напугать меня до смерти, отвратить от себя. Но нет! Там, где-то очень глубоко, все еще теплится жизнь, и я хочу понять, что заставляет его прятать ее от всех. От меня.

– Потому что я не готова?

– Потому что я не готов.

Это признание выбивает почву из-под ног. Он не хочет отдавать меня другому? Но разве я когда-либо принадлежала ему? Принадлежать ему. Сердце бьется чаще только при мысли, что я могла бы принадлежать кому-то настолько… недосягаемому.

Он отворачивается, я обращаю на него долгий взгляд: не изучающий – я и без того знаю каждую черточку на его прекрасном лице, но пристальный, очень внимательный. Его ресницы попадают в свет пламени свечи, и я могу сосчитать каждую. Они такие длинные. Это так нелепо! Мне двадцать пять лет, я атеистка, у меня диплом Гарвардской юридической школы и куча выигранных дел за спиной, а я преклоняю колени в церкви Святого Евстафия, затая дыхание, наблюдаю за молящимся священником тридцати трех лет, который ничего мне не обещал и не пообещает. Он не может. Он не принадлежит себе.

– Злишься? – шепчу я.

– Решение принято.

– Да. Спасибо.

– За что?

– Это ведь ты уговорил Доктора выдать меня за Прикли.

– Напротив, я просил этого не делать. Йенс впервые меня не послушал. Моя кандидатура была иной.

– Какой же?

– Питер Арго.

– Что?

Он поворачивает голову.

– Так это ты надоумил его устроить этот спектакль?

– Он хотел этого сам. Я лишь подтвердил, что это отличная идея.

– Да он в жизни не пришел бы к тебе за советом.

– Он и не приходил.

– Что?

– У меня в кабинете сломалось кресло…

– Кресло?

– Да, такой предмет мебели, на котором сидят.

– Сломалось?

– Возможно, я ему немного помог. Мне тридцать три – память ни к богу, ни к дьяволу. Я позвал Питера починить – у него золотые руки. Тебе это известно. И вот слово за слово…

– Слово за слово, значит?

– Я есмь, что я есмь, Флоренс.

– Как ты мог?

– Пораскинь мозгами. Тебе же есть чем раскинуть.

– Ты сделал это за моей спиной, даже не посоветовавшись.

– Я уважаю твою чуткость, Флоренс. Клянусь, это так. Но она погубит тебя, а я, если ты не заметила, пытаюсь сохранить тебе жизнь – подвиг похлеще крестного пути, должен сказать. Отбросив эмоции, ты поймешь, что Арго – безопасный вариант. Во всех отношениях.

– И что это значит?

– Ты знаешь, что это значит.

– Я бы ни за что не поступила так с ним. Питер очень чувствительный юноша – он бы не пережил этого.

– Это пережила бы ты.

– Я?

Его глаза сверкают в свете свечей. Он старается сохранять холодность, но внутри разгорается пожар. Его что-то волнует. Но что?

– Давай без обиняков: Йенс ни в чем не подозревает Питера Арго – это безопасно. Насиловать тебя он бы не стал – это безопасно вдвойне.

– Нил тоже не станет этого делать.

Его лицо напрягается, и на миг он прикрывает глаза, словно ему больно смотреть на окружающий мир.

– Ты ревнуешь?

– Ревность здесь ни при чем.

– Тогда что?

– Я усвоил урок: Йенс ничего не делает просто так. Он не позволил бы вам пожениться лишь потому, что вы попросили. У него есть план на каждого.

– Какой же у него план на меня?

– Не на тебя – на Прикли.

– Что?

– Йенс его не выносит – он не способен им управлять. Но он не может избавиться от него долгие годы – Прикли хорошо заметает следы. Позволив тебе попасть в его дом, он рассчитывает выведать его тайны. Йенс видит в нем угрозу, он хочет устранить его с твоей помощью.

– Я не стану ему помогать.

– Тебе и не придется.

– Думаешь, он снова подвергнет меня гипнозу?

– Это мне неизвестно. Нам нужно быть осторожнее. Тебе нужно быть осторожнее, Флоренс.

Опасения Кеннела не лишены смысла, они справедливы, но уже слишком поздно – я вынуждена играть в покорность, пока не пойму, как вызволить отсюда Молли, как заставить ее слушать.

– Этот фокус с револьвером. Неужели Гарднер в самом деле готов вышибить себе мозги?

– Йенс не стал бы подвергать себя такой опасности.

– Так оружие неисправно?

– Полагаю, что так. Скорее всего, он подпилил ударник, чтобы избежать соприкосновения с капсюлем.

– То есть он не выстрелит, даже если барабан будет полон?

– Да.

– Но это значит, что и в других он стрелять не может?

– Возможно, у него их несколько. Лучше бы тебе это не проверять, Флоренс.

Он встает и скрывается в темноте коридора, оставляя меня наедине с распятием.

11

Перед обрядом слияния – в последнюю ночь в доме с фиолетовой крышей – разражается страшная буря. Весь дом дрожит и скрипит под порывами ветра. Слепящие молнии разрывают небо в клочья, ливень нещадно колотит в окна, и вдалеке, как предвестник чего-то еще более ужасного, гремит гром, такой тяжелый и раскатистый, что, будь я верующей, решила бы, что на землю спускаются всадники Апокалипсиса.

Свадебное платье призраком висит на дверце шкафа – это платье Джейн. Именно в нем она когда-то вышла за Роберта – это было ошибкой, но она не знала этого. Ребенком я злилась на нее, ненавидела, хотела наказать – она заняла место матери, которую я так отчаянно ждала. Но в глубине души я всегда знала, чувствовала, что она любит его. Джейн любила Роберта и любила меня. Любила Молли.

В свете молнии комната становится светлой, как операционная, но лишь на миг. Раздается очередной раскат грома. В ярких вспышках я прокрадываюсь в комнату Молли.

– Можно мне поспать с тобой?

Она лежит ко мне спиной. Не шевельнется, точно мертвая.

– Помню, в детстве ты ужасно боялась грозы.

– Я уже выросла, – отзывается она бесцветным тоном.

– Пожалуйста.

– Как хочешь.

Я укладываюсь, стараясь не задеть ее. Мы лежим в тишине, слушая раскаты грома.

– Тебе страшно? – спрашиваю я.

Если бы она нашла в себе силы обнять меня, стало бы легче.

– Мне грустно.

– Почему?

– Мне грустно, что ты уезжаешь. Ты ведь только приехала.

– Не в другой же город.

– Да, но… – Она поворачивается ко мне лицом и понижает голос до шепота: – Я хотела, чтобы ты вышла замуж, потому что боялась.

– Боялась?

– Что ты отнимешь у меня Пита.

– Этого никогда не случится. Питер – мой друг.

– Теперь ты снова покидаешь нас – лучше бы ты осталась.

– Хочешь, чтобы я осталась?

– Хочу.

Я притягиваю ее к себе и целую в лоб, и она не сопротивляется. Впервые после той ссоры не противится мне, и я пользуюсь этой редкой возможностью: обнимаю, целую снова и снова, глажу по волосам.

– Ты можешь приходить, когда захочешь, – шепчу я. – Я никуда не денусь. Я здесь ради тебя.

– Правда?

– Правда-правда. – Я улыбаюсь от того, какая она маленькая и беззащитная в моих объятиях, как раньше. – Ты будешь приходить ко мне, а я к тебе, и мы будем печь пироги, шить и… все, что захочешь.

Она отстраняется.

– Ты рада, что выйдешь за мистера Прикли?

– Он хороший человек.

– Но он… – Она замолкает в попытке подобрать слово.

– Что?

– Старый.

– Старый, говоришь?

Я щекочу ее, она пытается защититься, заходясь от смеха. Щекочу, пока она не начинает задыхаться. Укладываюсь близко-близко к ее лицу, чтобы чувствовать ее дыхание.

– Я хочу спросить.

– Спрашивай.

– Что случается между мужем и женой, когда они остаются одни?

– Смотря чего им хочется.

– Нет. – За окном сверкает, она пристально наблюдает за мной. – Девочки говорят, что муж должен заявить права на жену и познать ее, как Адам познал Еву. Что это значит?

– Ты имеешь в виду брачную ночь?

Она кивает.

– Это значит, что муж и жена должны вместе лечь в постель.

– Как мы с тобой?

– Не совсем. Они должны заняться любовью.

– Как это?

– Это объятия, поцелуи и проникновение.

– Проникновение?

– Мужчины в женщину.

– Это больно?

– Это может быть больно, но не должно. Если мужчина любит и заботится, он постарается не причинить боли.

Она опять затихает.

– И вы будете делать это с Прикли?

Я усмехаюсь – даже мысль об этом нелепа. Но я не знаю, насколько сильна власть Доктора над ней.

– Это должно остаться между нами. Между мной и Нилом.

– Я очень боюсь брачной ночи.

Я нахожу ее руку в темноте и сжимаю.

– Не сто́ит. Тебе рано об этом думать, а когда время придет, ты найдешь человека, который будет очень сильно любить тебя и не причинит боли.

За окном раздается гром, и она вздрагивает. Я укрываю ее одеялом до самого подбородка, как делала, когда она была крохой.

– Преподобный Кеннел мог бы стать тебе хорошим мужем.

Дыхание перехватывает. Непредвиденная катастрофа. Несусь к земле, как сбитый летчик, а за мной клубится тревога. Порой я забываю, что Молли уже не ребенок, видит и замечает намного больше, чем я представляю.

– Почему ты так говоришь?

– Потому что я так думаю. Мне казалось, тебе нравится, когда я говорю искренне.

– Да, я ценю это.

– Он тебе нравится… как мужчина?

Как бы я хотела ей все рассказать. Все. Но что? Мне бы немного смелости, чтобы порыться в этом шкафу. Чертоги разума – опасный лабиринт.

– Он не мужчина, Мэри, – он священник. Сан свят для него.

– Целибат, я знаю. Мне придется покаяться за это во время исповеди, но я думаю, что это несправедливо.

– Он сделал свой выбор и посвятил себя ему.

– Ленни тоже хочет стать священником. Значит, у него никогда не будет жены?

– Скорее всего, так.

– Но почему… почему нельзя любить Господа и человека? Служить Господу и человеку?

У меня нет ответа. За окном снова раздается раскат грома, и я прижимаю Молли к себе, глажу по волосам, пока она не начинает мирно сопеть под боком. Я не даю волю слезам, вспоминая, что порой это граничит с физической болью.

12

Я никогда не представляла себя невестой, а тем более женой. Ничьей, кроме Сида Арго. Я мечтала, как мы поженимся: без нарядов и пышной церемонии – только мы вдвоем. Я позволяла себе эти минуты слабости перед сном, в том состоянии, когда вот-вот выпадешь из реальности. Мое сердце восприняло те редкие минуты мечтаний слишком буквально. Я пообещала себя ему, пусть и не вслух. Я предаю его, пусть и не сердцем.

Невеста в Корке встает с рассветом. В доме собираются замужние женщины, включая жену старейшины. Хелен заплетает мне косы, скручивает их в узоры на затылке. Иногда наши взгляды встречаются в отражении, мне легче представлять ее матерью, которая собирает дочь в школу. Обычно это делала Джейн.

Хелен и Молли помогают надеть платье. Крой очень простой – все скрыто, глазу не за что зацепиться. Лишь по краю фаты Хелен вышила белые цветы, которые символизируют будущее плодородие брака. Во время сборов женщины молятся и поют, но без слов. Они излишни. Меня провожают не в церковь – меня провожают на войну.

– Все будет хорошо, – шепчет Молли.

Я киваю, но на самом деле хочу ослабить пояс, сорвать с себя платье, распустить волосы. Хочу кричать о том, как люблю ее, и о том, как ненавижу то, что делаю ради нее. Неужели ты не видишь?

Устремляю взгляд на отражение. Оно расплывается перед глазами. Я не в силах узнать себя. Я так молода, непозволительно молода для брака. Забранные наверх волосы открывают круглое лицо, а отсутствие косметики подчеркивает неутраченную гладкость кожи. Двадцать пять – невеликий возраст, но раньше у меня был хотя бы он. Теперь я – как вчерашний подросток в мамином платье, ребенок, который ничего не решает и ни на что не способен. Хелен прикрепляет фату – через нее я вижу все словно в дымке.

Мы покидаем дом с фиолетовой крышей женской процессией. Несколько рядов старших женщин, включая Хелен, идут впереди. За ними я – в гордом одиночестве невесты, а за мной девочки вроде Молли. Большинству из них нет и десяти, и это событие их будоражит. Солнце давно поднялось над горизонтом, но тепла не дает. Тонкие пряди выбиваются из прически, отчего я мысленно выдыхаю. Косы затянуты так туго, что болят корни волос.

– Ты будешь очень счастливой, Флоренс, – говорит Хелен у входа в церковь. – Нил – достойный мужчина. Это правильный выбор.

– Это были вы… – шепчу я.

Может быть, Доктор хочет использовать меня и уничтожить Прикли. А может, нет никакого подвоха, и это она убедила его в правильности этого решения.

– Порой отсутствие страданий и есть счастье. – Она целует мою ладонь.

Когда Хелен скрывается за дверью, Роберт берет меня под руку.

– Всегда думал, что скорее разверзнется ад, чем ты выйдешь замуж.

Все встают при нашем появлении. Кеннел статуей замирает у алтаря в красно-белой мантии. Нил стоит ко мне спиной. Напряжен. Натянут как струна. Если ему повезет, он сможет представить на моем месте свою жену… Роберт оставляет меня у алтаря и усаживается на скамью в первом ряду. Нил поднимает фату. Выглядит он неважно, но держится стойко. Наверное, за это я и полюбила его: что бы ни было, он держится. Мне не хватает этого в последнее время.

Я встречаюсь со стальными глазами преподобного. С каждой секундой он мрачнеет, рассыпается на части. Боюсь, к концу обряда слияния от него ничего не останется. Он жестом просит гостей сесть, за нашими спинами раздаются шорох и скрип, а потом все затихает. Кеннел смотрит на меня и долго молчит в попытке собраться с мыслями, потом его лицо становится совершенно непроницаемым, а голос чужим:

– Возлюбленные братья и сестры, мы собрались сегодня в церкви Святого Евстафия перед лицом Господа и всех собравшихся, чтобы соединить этого мужчину и эту женщину священными узами брака, известными в нашей общине как обряд слияния. Брак – досточтимый институт, учрежденный самим Господом, подарившим нам таинство завета между Христом и его церковью. Первое чудо, совершенное Христом, было совершено во время брака в Кане Галилейской, который он почтил своим присутствием, как говорит об этом Священное Писание. Не следует вступать в брак бездумно, неосмотрительно, ради удовлетворения плотских страстей. Вступать в брак следует возвышенно, по здравому размышлению, обдуманно. И в страхе Господнем, помня о тех целях, ради которых был учрежден брак. Брачные узы созданы, во-первых, для размножения рода человеческого по воли Господней, ради детей, которых следует воспитывать в страхе Божьем, во славу его святого имени. Во-вторых, брак был создан для того, чтобы природные устремления, свойственные человеку, направить на правильную стезю. Чтобы те, кого Господь соединил в браке, жили в праведности и чистоте. В-третьих, брак создан для блага всего общества и утешения его, ибо крепкая семья делает и общество крепким: и в час процветания, и в час испытания. И сейчас эти двое соединятся узами брака. Пусть тот, кто знает вескую причину, по которой им нельзя сочетаться браком, скажет о ней сейчас или пусть хранит молчание отныне и навеки.

Я молю, чтобы Питер Арго не совершил глупостей. Ну же, Кеннел, произноси свою святую чушь, и покончим с этим. Мы оба знаем, что промедление не спасет меня.

– Я заклинаю вас и спрашиваю вас как в судный день, когда все тайное станет явным. Если кто-то из вас знает о каком-нибудь препятствии, которое не позволяло бы вам сочетаться законными узами брака, признайтесь в этом сейчас, ибо знайте, что брак, заключенный вопреки воле Господней, не является законным ни в глазах Господа, ни в глазах людей. Нил Льюис Прикли, берешь ли ты эту женщину в свои законные жены, чтобы жить с ней по Божьему установлению в святом браке, будешь ли ты любить, утешать и почитать ее и заботиться о ней в болезни и здравии, и, отказавшись от всех других, хранить себя только для нее одной, пока смерть не разлучит вас?

– Да.

Его «да» рубит его на части. Безжалостно и необратимо.

– Флоренс София Вёрстайл, берешь ли ты этого мужчину в свои законные мужья, чтобы жить с ним по Божьему установлению в святом браке, будешь ли ты любить, утешать и почитать его и заботиться о нем в болезни и здравии, и, отказавшись от всех других, хранить себя только для него одного, пока смерть не разлучит вас?

В горле так сильно пересыхает, что трудно даже открыть рот. Я киваю.

– Ты должна сказать это вслух, Флоренс, – подавшись вперед, шепчет Кеннел.

– Да.

Кеннел подходит ближе, окутывая запахом ладана, фимиама и леса. Как бы я хотела оказаться в лесу. Одна. Преподобный берет меня за руку и кладет ее в ладонь Нила. Мы поворачиваемся друг к другу лицом. Мне так больно смотреть на него, что глаза влажнеют. Я сжимаю его руку – я здесь.

– Я Нил Льюис… – начинает Кеннел.

– Я Нил Льюис… – вторит Прикли.

– Беру тебя, Флоренс София…

– Беру тебя, Флоренс София…

– В законные жены…

– В законные жены…

– Чтобы с этого дня быть рядом с тобой…

– Чтобы с этого дня быть рядом с тобой…

– В радости и в горе…

– В радости и в горе…

– В богатстве и в бедности…

– В богатстве и в бедности…

– В болезни и в здравии…

– В болезни и в здравии…

– Чтобы любить и лелеять тебя…

– Чтобы любить и лелеять тебя…

– Пока смерть не разлучит нас…

– Пока смерть не разлучит нас.

Моя клятва проходит словно в тумане. Я уношусь прочь – не хочу быть ответственной за это, повторяя слова преподобного. Лицо Нила размывается, и я представляю перед собой Сида Арго – такого, каким я его помню. Мальчишкой с рыжими волосами и сияющими серо-голубыми глазами. Я отдаю себя тебе. Где бы ты ни был, надеюсь, ты знаешь об этом.

– Пока смерть не разлучит нас… – произношу я, и на белой рубашке Сида появляется красное пятно. Оно растет, увеличивается. Во рту привкус крови. Нил с силой сжимает мою руку, и пелена спадает с глаз.

– Благослови Господь тех, кто дает эти клятвы, чтобы они хранили верность друг другу и жили в мире и любви до конца своих дней именем Господа нашего Иисуса Христа и мессии Господней святой общины Йенса Гарднера. Аминь.

Присутствующие встают, а место преподобного занимает Доктор.

– Обряд слияния подходит к завершению. Последнее таинство совершится в присутствии супругов и Господа Бога с моим участием и без лишних свидетелей. Воспойте этот союз, дабы благословить молодых на счастливую жизнь.

Хор начинает петь, и остальные тихо вторят ему. Йенс уводит нас в кабинет преподобного. Здесь горячо, как в печке. Он просит встать на колени перед пылающим камином.

– Последнее таинство включает обмен особыми символами, свидетельствующими о вашем единстве. Вместо колец мы выбираем символы единства, которые останутся с вами навечно.

Он берет из подставки длинный металлический прут, похожий на кочергу, с тонким, едва заметным полукругом на конце и опускает его в огонь, раскаливая докрасна. Я сглатываю, ноют колени и спина. Его метки скрепят нас вечными узами, как скрепили когда-то Тома и Мию.

Он вытаскивает прут из огня и подходит ко мне.

– Сначала дама…

Я закрываю глаза и уношусь под потолок, выпархиваю из кабинета в общий зал, где поет хор. В проходе стоит Сид Арго и протягивает мне руку, но я не успеваю коснуться. Все расплывается и чернеет.

13

Нил открывает двери, и я захожу внутрь – теперь это мой дом, но я не ощущаю его своим. Осматриваюсь, словно я здесь впервые, впрочем, при свете дня я тут никогда не была. Я миссис Прикли. Это даже в мыслях звучит неправильно, но переживать на этот счет я буду позже, когда кожа на безымянном пальце перестанет пылать. На нем появился кровавый ожог – вечное кольцо, которое ни у кого из нас, что бы ни случилось, не получится снять. Шрамы останутся с нами навсегда – мы поклялись принадлежать друг другу и должны помнить об этом.

Нил проходит на кухню, а я – в гостиную. Кидаю фату на диван.

Нил приносит две кружки с холодной водой, одну отдает мне, а во вторую опускает руку. Я делаю то же самое, так мы сидим несколько минут, наслаждаясь незначительным облегчением боли.

– Ты можешь занять мою комнату или… детскую.

– Я не стану выгонять тебя из супружеской спальни.

– Значит, детская.

– Прости меня.

Он запрокидывает голову на спинку дивана и облизывает пересохшие губы.

– Не надо, Флоренс. Это был и мой выбор.

– Сильно болит?

– Будто руку в аду поджаривают.

– У меня тоже.

Он выпрямляется.

– Будем надеяться, что подвижность вернется. Хотя у нас и без того еще целых девять пальцев. Надеюсь, Молли оценит твои жертвы.

Я прочищаю горло.

– Можешь считать меня идиоткой, но я верю, что мы выберемся…

– Я тоже хочу в это верить. Главное, чтобы тебя не затянуло.

– Не затянуло?

– Духовка Сильвии Плат. У твоей матери определенно был писательский талант. Так точно определить суть этого места… Когда-то я вернулся и остался здесь ради жены. Ее мать болела – она не хотела ее покидать, а потом все закрутилось. Шел год за годом, но и после ее смерти я не смог покинуть город.

– Меня не затянет.

– Даже преподобный?

Я посылаю ему недоверчивый взгляд.

– Священник… У тебя всегда была какая-то странная тяга к служителям церкви. Но будь осмотрительна. Мы не знаем его мотивов. Не знаем, какую игру он ведет.

– Думаешь, он играет?

– Даже если так, то играет великолепно, потому что сердцем я ему верю.

Я выдыхаю, вспоминая, как стальные глаза смотрели на меня в церкви.

– Полагаю, он ненавидит меня, – продолжает Прикли.

– Почему?

– Потому что больше всего на свете хотел сегодня оказаться на моем месте.

– Ты не можешь этого знать.

– Мы уже проходили это, Флоренс, с твоим отцом.

Он вынимает руку из кружки и встает.

– Постой, я должна кое-что сказать. Не знаю, правда ли это, но Кеннел считает, что Доктор выдал меня за тебя, чтобы выведать твои секреты.

– Это не новость. Я тоже так думаю, почти уверен в этом.

– Тебя это не волнует?

– Я буду делать то, что делаю, чего бы мне это ни стоило. – Он морщится, глядя на израненный палец. – Ладно, пойдем. Покажу тебе твою комнату.

Мы поднимаемся на второй этаж в спальню в конце коридора, маленькую, но светлую. У окна стоит кровать, но больше мебели нет – комната завалена коробками. Я открываю одну из них и нахожу там рамку с фотографией женщины: молодая блондинка улыбается, сидя на крыльце дома.

– Она была такой красивой.

– Да, – кивает он, – но я любил ее не за это.

Он забирает рамку из моих рук и всматривается в фотографию – этот печальный взгляд из иного мира.

– Она никогда не сдавалась. Была очень доброй, милосердной, мне всегда этого не хватало.

– Ты добрый, просто боишься это показывать. Почему ты хранишь ее в коробке?

– Пытаюсь сохранить рассудок.

Рамку с фотографией Сида Арго я держу в ящике прикроватного столика.

– Я уберу эти коробки, пока тебя не будет.

– Не будет?

– Ключи от черного входа на кухонном столе.

Я непонимающе смотрю на него.

– Ты же не считаешь меня настолько идиотом, чтобы верить, что ты не побежишь этой ночью утешать израненное эго преподобного.

– Нил…

– Я тебе не указ, Флоренс, но будь аккуратна. Это все, чего я прошу.

14

Я пробираюсь через черноту ночи, как преступник прячусь за деревьями. Звезды холодные и далекие. Сердце бешеной птицей колотится в груди. Палец нестерпимо печет, и жжение усиливается, словно наказывает за ослушание. Огибая церковь Святого Евстафия, заглядываю в окно: внутри никого – сегодня все празднуют нашу свадьбу. Алтарь освещает маленькая лампада. Деревянный Иисус висит на кресте, продолжая расплачиваться за людские грехи.

Я выхожу на тропинку, скрытую кронами деревьев, она ведет в место, где мне хочется быть больше всего, – в дом преподобного. Я часто бывала здесь раньше с Патриком, но теперь этот дом порождает во мне иные чувства, хотя выглядит так же, как и много лет назад. Укрытый рощей из старых вязов и дубов, он величаво стоит в тишине ночи. Двухэтажный готический коттедж сменил не одного хозяина, но всем обеспечивал прекрасный вид и уединенность.

Света в доме нет, горит лишь камин на втором этаже, даря слабое свечение. Кеннел не спит или заснул у камина? Я поднимаюсь на крыльцо и тихо стучу. Дверь тут же отворяется, и сильная рука втягивает в темноту, быстро закрывает двери и впечатывает в стену.

– Тебе нельзя здесь быть.

Его озабоченный тон вызывает улыбку.

– Тебе тоже. Разве ты не должен пить вино за общим столом?

– Нельзя, чтобы кто-то увидел.

– Ты сумасшедшая, Вёрстайл.

– Мне больше нравится «нестандартная». Ты сделаешь это со мной?

– Нет. – Его «нет» холодное и четкое, но он не в одеянии священника – в его броне зияет брешь.

Он отпускает меня и садится в кресло. Я прохожу в глубь комнаты, проводя пальцами по корешкам книг. В его доме так много книг…

– Этой ночью ты должна быть с мужем.

– Чтобы он познал меня, как Адам познал Еву? Ты знаешь, я не желала становиться его женой.

– Мы говорили об этом, Флоренс. Ты должна быть осторожна.

– Злишься?

– Нет.

– Злишься, я же вижу. Это мне не в новинку – Нил тоже злится на меня.

– Почему?

– Потому что он влюблен в другую.

Глаза Кеннела мерцают во мраке, как у редкого и опасного зверя.

– Это правда. И пусть он отрицает, для него этот день много значил. Полжизни он клялся в любви другой женщине и был одержим ею. И это не я. Он думает, что предал ее, и корит себя за это. У меня потрясающий дар разрушения. Разрушения тех, кто мне дорог.

– Он тебе дорог?

– Да.

– Почему?

– Он мой друг.

– Староват, чтобы быть другом, не находишь?

– Не ревнуй, – поддеваю его я.

– Я не думаю, что он злится на тебя. Он достаточно взрослый, чтобы принимать взвешенные решения.

– Да, в чем-то ты прав – прежде всего он злится на себя. Это еще хуже. – Я сглатываю. – Знаешь, я нашла ее фотографию. Понимаю, почему он не оправился. Она… она совершенна, Кеннел.

– Для него. Но для меня, Флоренс, совершенна ты.

Мое сердце начинает гулко биться. Комната сужается в такт.

– Зачем ты говоришь это?

– Потому что это правда. Когда ты вошла в церковь, я перестал дышать. Ты хоть представляешь, насколько больно было осознавать, что ты шла не ко мне?

Мир вокруг затихает, словно даже стены хотят услышать нашу беседу.

– Ты не просил. Не просил идти к тебе.

Он сжимает челюсти.

– А ты бы пошла?

– Ты лишил нас этой возможности. Много лет назад.

– Ты единственная, кого я мог бы об этом попросить.

– Ты пытался оттолкнуть меня.

– Пытался. Но ты здесь.

– Ты знаешь, для чего я пришла…

Я сажусь на подлокотник кресла, кладя руку на спинку, задевая его самого.

– Я не давал на это согласия, Флоренс.

Я беру его за подбородок и поднимаю так, чтобы он смотрел мне в глаза. С виду гладкий – под пальцами колючий.

– Но тебе это нужно. Я тоже нуждаюсь в этом после всего, что было. – Мои глаза наполняются слезами. – Прошу…

Я не говорю всей правды. И не скажу. Не сейчас. Сид Арго – все, что мне нужно. Я не могу увидеть его сама, не посмею получить его с помощью Доктора, и преподобный – единственный, кто может дать его через боль.

– Ты рассказал мне о прошлом. Ты знал, что я не отвернусь.

– Ты не знаешь, о чем просишь.

– Кеннел…

Он убирает мою руку.

– А если я не вернусь?

– Это не важно.

– Тебе придется делать все, что я скажу, а ты не умеешь подчиняться.

– Умею.

– Ты хочешь подчиняться?

– Тебе – да.

– Зачем?

– Боль – зло, но порой необходимое зло.

– Я не хочу делать это с тобой.

– Не говори, что настолько сильно меня уважаешь.

Используем друг друга. Плевать.

– Уважение тут ни при чем. Но да, я уважаю тебя, Флоренс.

– Тогда сделай это из уважения.

– Будет больно.

– Знаю.

– Это будет насилием.

– Нет, я согласна.

– Надо мной.

– Ты сам говорил, что душевная боль может быть хуже физической. У меня внутри… – Я выдыхаюсь. Отхожу к окну. Отсюда видно кладбище, но не надгробие на могиле Сида. Это хорошо.

Кеннел останавливается за моей спиной.

– Если ты не облегчишь мою боль, я могу сделать что-то очень плохое. Если ее не облегчишь ты, мне придется возвращаться к нему… – Мы оба знаем, что речь идет о Йенсе.

Шантаж. Купится или нет? Кеннел долго молчит. Так долго, что, кажется, он больше никогда не заговорит.

– Поднимайся в спальню и раздевайся до пояса, – приказывает он и выходит из гостиной.

Я подчиняюсь. Поднимаюсь в спальню, снимаю кардиган, блузку и ткань, которой женщины в Корке перетягивают грудь. Здесь не носят привычного белья. Я грязная в этих тряпках, словно рабыня, гнущая спину в поле, и одновременно чистая, точно Ева, не вкусившая яблока. Кеннел возвращается с веревкой и ремнем в руках. Ремень он кидает на кровать. Глаза пробегают по мне, и в них вспыхивает огонь, но не из-за моей наготы. Подчинение – он предвкушает его.

– Ремень? – хмыкаю я. – Как любительски.

– Извини, пришлось выкинуть все плети и трости, чтобы стать преподобным Корка.

Шутка ли это? Вполне могу представить его с плетью в руках.

– Протяни руки.

– Будешь меня связывать? Мы садомазохисты?

– Садомазохист здесь один. И это я. Руки.

Его лицо серьезное и непроницаемое, как маска. Он связывает мои запястья так быстро и умело, что я едва не охаю.

– Каковы правила?

– Я главный.

– И у меня нет права голоса?

– Разве не этого ты хотела? Мою темную сторону. Если так, то подчиняйся, или закончим с этим – другого варианта не будет.

Его глаза блуждают по мне, цепляются за шрамы на груди.

– Кто сделал это с тобой?

– Я. Хочешь увидеть все?

– Нет. Зачем ты это делаешь?

– Боль, Кеннел. Она высвобождает.

Он снимает пиджак, кидает в кресло и расстегивает пуговицы на запястьях. Я наблюдаю за тем, как открываются его жилистые предплечья с каждым отворотом манжеты. Прежде чем подойти, он ослабляет огонь в камине, погрузив комнату во мрак. Подозревает ли он, насколько прекрасен в этих простых действиях? Я представляю, как его сильные руки с длинными пальцами коснутся меня, и заливаюсь краской. Агония чувств. К счастью, теперь это нелегко рассмотреть.

– Повернись спиной.

Я разворачиваюсь. Он подается ближе, подносит рот к моему уху.

– На колени.

Дрожь по телу. Я становлюсь в коленопреклоненную позу, опираясь на кровать. Он берет ремень.

– Так зачем ты пришла, Флоренс?

– Чтобы отдать себя тебе.

– Ты хочешь подчиняться мне?

– Да, Кеннел.

– Сэр.

– Да, сэр.

– Всецело?

– И полностью, сэр.

Его дыхание щекочет кожу. Знает ли он, как влияет на меня?

– Стоп-слов не будет, Флоренс. Практика показывает, что в последний миг оно может вылететь из головы. Если почувствуешь, что я перехожу грань, просто скажи «стоп», и я остановлюсь. Поняла?

– Да.

Он дергает меня за волосы.

– Да, сэр.

Он целует меня в макушку, перебрасывает волосы через плечо и отстраняется. Я закрываю глаза. Предвкушение боли пугает и завораживает. Он знает это, знает, чего я жажду, а я знаю, чего жаждет он: обладать. Может, не мной, но ему нравится иметь власть над людьми. Он не стал бы священником, если бы не нуждался в этом.

В ожидании удара я начинаю медленно и глубоко дышать. Я вдыхаю носом, заполняя кислородом легкие, выдыхаю через рот. Я часто делала так во время первых дел в суде, когда к горлу подкатывал съеденный завтрак. Обычно это помогало, притупляя острое волнение. Но не сегодня. Я разучилась правильно дышать? Или пугающих событий стало слишком много?

Он не бьет. Его терзают сомнения. Я чувствую это, даже не видя его. Он хочет власти, но разучился ею обладать. Слышу его дыхание и шаги за спиной. Под ним скрипят половицы. Я отчаянно напрягаю слух, чтобы уловить каждое движение. Он молчит. Это хорошо – любое слово разрежет тишину безвозвратно, и он передумает. Около десяти минут проходят в бездействии. Я не смею торопить его.

Когда он вдруг касается кончиками пальцев моей кожи и проводит сверху вниз по линии позвоночника, по телу пробегает дрожь. Прикосновение настолько неожиданное и нежное, что у меня вырывается стон. Негромкий, едва слышный. Но он слышит и отдергивает руку. Он хочет прикоснуться еще, но отстраняется. Я снова начинаю медленно и глубоко дышать.

Первый удар приходится между лопаток. Болезненный и острый. Но я не вздрагиваю, не кричу – за то время, что он мне дал, я успела подготовиться к худшему. Второй оказывается сильнее, я плотнее сжимаю челюсти. За вторым следует третий, четвертый, пятый. Спина горит, словно он кинул меня, как тряпичную куклу, в камин. После десятого я теряю им счет. В тишине и мраке комнаты время останавливает бег и идет вспять: один удар за другим, один за другим. Каждый из них равносилен часу в аду. Я не кричу, но и молчать больше не могу, вгрызаюсь в одеяло, мычу, сжимая его. Пытаюсь превратить боль в нечто прекрасное. Пытаюсь купить на нее время с Сидом.

Я утыкаюсь в одеяло, сношу удары покорно и стойко. Кеннел увеличивает их силу. Мне так больно, что я не могу даже мычать. Я задерживаю дыхание и растворяюсь в агонии, в пожаре, что разгорается на спине. Не выдержу, если он продолжит, но умру, если остановится. Страдание и боль возвращают тело к жизни. То же самое было с Иисусом, которого он почитает?

Я быстро учусь, и извлекать из боли удовольствие я тоже умею. Оно переплетается с жаром, что пылает на спине, отзываясь трепетом внизу живота. Изо рта вырывается стон, и удары прекращаются. Я молю его продолжить: то ли мысленно, то ли вслух. Последний удар выходит настолько сильным, что тело разрезает на части. Это он – тот самый удар, который должен положить всему конец. Я должна положить всему конец. Боли слишком много. Даже для такой, как я. Глубокая, чрезмерная, опьяняющая, интимная – она больше, чем поцелуй, больше, чем секс. За гранью понимания. На кончиках пальцев. Но я не останавливаю его, и он ударяет еще. Вскрикиваю и открываю глаза, но ничего не вижу. Чернота затягивает. Темная бездна. Я теряюсь в небытии. Ни боли, ни страха, ни удовольствия. По щекам проходится легкий ветерок, растрепав волосы, собранные на затылке.

Передо мной появляется бело-красный шатер цирка Сида Арго. Флоренсид.

Я врываюсь в темноту – шорох тента – у меня мало времени. Лечу, мчусь и стремлюсь. К нему. Пусто. И только в углу манежа лежит одинокое тельце попугая. Ара – один из немногих видов, умеющих говорить. Птичку зовут Жак. Красно-сине-зеленые перышки потеряли блеск. Глазки-пуговки закрыты. Он спит?

– Он мертв.

Я оборачиваюсь на голос. Бросаюсь к Сиду в объятия, прижимаюсь, чтобы почувствовать его тело и тепло, запомнить запах и размеренное дыхание. Но он ничем не пахнет, не дышит. Нехотя отстраняюсь и поднимаю взгляд к его лицу, бескровному, отдающему синевой и чистому – без единой веснушки. Он белый, как полотно, холодный, как смерть. Но это он. Это все еще он.

– Сид… Я… я… – голос раз за разом срывается, но я не оставляю попыток продолжить, – я так скучала по тебе. Тебя так долго не было.

– Ты должна отпустить меня, Флоренс Вёрстайл. – Он прижимается ледяными губами к моему лбу – дрожь пробирает до костей.

– Я никогда не отпущу тебя. Никогда не позволю тебе остаться одному.

– Ты с самого начала знала, что это неправильно. Тебе нельзя возвращаться сюда.

– В Корк или Флоренсид?

Он отступает, оглядывая манеж грустными выцветшими глазами.

– Я был счастлив здесь, пока ты была счастлива там. Но в последнее время в цирке не было представлений. Никто не приходит. Ты убиваешь себя, Флоренс Вёрстайл.

– Я начала это задолго до возвращения в Корк.

– И я не хочу на это смотреть.

– Я думала, что так смогу увидеть тебя. Если бы ты только пришел, если бы сказал…

– Я здесь, – он указывает на мое сердце. – И тут, – дотрагивается до виска. – Тебе не нужно видеть меня, чтобы знать это. И если ты хочешь, чтобы я был счастлив, отпусти меня – верни свою жизнь.

Из уголка глаза течет слеза. Лишь одна, но я корю себя даже за нее. Я не вправе плакать. Не перед ним.

– Ты бы мог… иногда приходить ко мне… хотя бы… хотя бы во снах, Сид. Я…

– Прошло семь лет, Флоренс. Это ненормально – скорбеть так долго.

– Ты не можешь залезать ко мне в голову.

– Я и есть твоя голова.

Прожекторы гаснут, и он испаряется, как дымка. Навсегда?

Я снова падаю в темноту, лечу, как Алиса в кроличью нору, в глубине души мечтая, что внизу ожидают бесконечная пропасть или стальные копья – вечный покой. Необъятный простор. Небытие.

Тишина и темнота прерываются слабым ударом по щеке. Еще одним. Сначала они неуловимые, осторожные, но со временем усилививаются. Открываю глаза. Кеннел развязывает мои запястья, откидывает веревку в угол комнаты и протягивает стакан воды.

– Верни меня. Верни. Прошу.

Он молча заставляет взять стакан. Когда я допиваю, принимается изучать мою спину. Жар возвращается. Кеннел мельтешит по комнате в поисках чего-то, оставляя меня сидеть у кровати на полу, где я обмякаю и едва не впадаю в беспамятство. Когда он прижимает к спине что-то холодное и влажное, я вздрагиваю.

– Знаю. Но я пытаюсь помочь.

– Что это, черт возьми?

– Вода. Просто вода.

Сжимаю одеяло, чтобы не закричать. По ощущениям со спины будто содрали кожу, но я не решаюсь спросить, как все обстоит на самом деле.

– У ремня есть преимущества. Если бить правильно, им довольно трудно повредить кожу, зато можно причинить такую боль, от которой все будет пылать.

Проходит целая вечность, пока он смачивает мою спину. Я расслабляюсь. Острая боль слегка отпускает и становится пульсирующей. Кеннел приносит чистую рубашку и помогает надеть ее.

– Сделай это. Сделай это снова.

– Нет.

– Пожалуйста.

– Я не должен был соглашаться, а ты должна была остановить меня. Должна была сказать «стоп», прежде чем я избил тебя до потери сознания. Ты меня слушаешь? Ты себя слушаешь?

– Прошу. Я должна увидеть его.

Он застывает у окна, смотря в ночную даль. Он нереален, как ангел, как демон, как мифическое существо, и он может дать то, что мне нужно.

– О ком речь? О Патрике? – Затихает в презрительном безмолвии. – Или о Сиде Арго?

Наши глаза встречаются. Я приношу ему вред. Клинок вошел на всю длину. Оставлю – он умрет медленно, вытащу – тут же истечет кровью.

– Как ты… – начинаю я, потрясенная до дрожи, но понимаю, что это глупый вопрос. Все как на ладони. – Я не хотела, чтобы ты знал.

Сид, мои воспоминания о нем должны быть только моими, хотя бы после его смерти я имею на это право.

– Я знал с самого начала. Ждал, когда ты откроешься. Но, видимо, я не вхожу в твой список доверенных лиц.

– В этом списке нет даже меня.

Его взгляд становится суровым, укоризненным. Бессильная ярость.

– Он погиб во время стрельбы в школе?

– Да.

– И ты любила его?

– Я люблю его.

– Почему не сказала?

– А должна была?

– Да. – Он садится на край кровати. – Расскажи о нем.

– Что ты хочешь знать?

– Почему в тот день тебя не было в школе?

– Прогуливала.

Он не верит мне.

– У вас были общие планы?

– Да. Он собирался в Бостонский, а я – в Гарвард.

– И ты бы вышла за него?

– Да.

– И словила бы ту пулю за него?

– Да.

– Почему ты любила его?

– Он был хорошим человеком. Лучше всех, кого я знала.

– Он закрыл кого-то собой от пули. И этим кем-то была не ты.

– Да.

– И ты принимаешь его выбор?

– Принимаю.

– Не злишься, что он оставил тебя?

– Нет.

– Принимаешь его выбор быть хорошим человеком, а мой – нет.

– Сид не умел и не мог быть плохим, поэтому был хорошим, а ты умеешь быть плохим, но подавляешь эту часть себя. Это разные вещи.

– Черно-белая мораль.

Он в чем-то прав. Он во всем прав. Сид, я могу позволить тебе больше, чем себе, больше, чем кому-либо. И я должна защищать тебя.

– Ты не любишь его, – отрезает он.

– Люблю!

– Ты его почитаешь. Почитаешь прошлое как святыню. Бережешь как алтарь, которым никогда не воспользуешься.

– Это одно и то же.

– Нет. – Он подается ближе. – Я почитаю Бога, но никогда не встречу его – не в этом мире, не приближусь к его святости, потому что он не человек. Сид больше не человек. Тебе пора отпустить его.

– Ты так легко решаешь за других. Поразительно.

Он тяжело выдыхает, сжимая одеяло, и встает с кровати.

– Не надо было лгать, Флоренс.

– Я не лгала, просто не все сказала.

– Я думал, ты хочешь боли… Но нет, ты гоняешься за призраками через боль. В этом я тебе не помощник.

– Но ты помог и не представляешь, как я благодарна тебе за это.

– Мне не нужна благодарность.

– Что же тебе нужно?

– Ты не можешь мне этого дать… не захочешь. – Он опирается на спинку кресла. – Ты видела его?

– Да.

– Ты же понимаешь, что это не он?

Я давно знаю ответ, но не хочу произносить вслух. Спасительный самообман. Он треснет, и после этого будет уничтожена единственная часть моей души, которая осталась несломленной.

– Я ненавижу себя за то, что сделал это. И тебя за то, что ты заставила меня это сделать.

– И пусть.

– Ты не понимаешь, да? Я приехал сюда, чтобы искупить грехи, и посвятил себя Богу, чтобы стать лучше. И я не хочу себя ненавидеть. Я не хочу тебя ненавидеть! Я хочу помочь тебе.

– И помогаешь.

– Я не стану тем, кем должен, если буду тем, кто тебе нужен. Что ж, надеюсь, это того стоило.

Я встаю с пола, не поморщившись, не хочу давать ему лишний повод злиться на меня. Усаживаюсь в кресло. В холодном гневе Кеннел разводит огонь, пламя пляшет в его глазах. Челюсти сжаты.

– Ты наконец расскажешь о Патрике?

– Он был моим любовником. Брал меня в своем кабинете на столе до исступления, а потом и в этом доме на всех Библиях, что у него были.

Кеннел одаривает меня ледяным взглядом.

– Ты же так думаешь.

– Не важно, что я думаю. Я хочу знать правду.

– Если я скажу, что романа между нами не было, тебе этого хватит?

– Нет.

– Почему?

– Потому что я живу в городе и доме этого человека, занимаю его пост и постель и хочу знать, кем он был. Я мог сделать это через те письма, но не стал. Да, мне приходилось тебе лгать, но я не раскрывал твои тайны. Я рассказал тебе свои самые грязные секреты и в последнее время только и делаю, что рискую всем ради тебя. Я заслужил немного доверия, Флоренс.

Он снова прав. Но я не могу. Я и без того осталась голой перед ним – ни ткани, ни кожи: он знает о Ниле, о Молли, о Питере, даже о Сиде. Я просто не могу. Не могу обнажиться, как делала это перед Сидом. Не выдержу, если придется переживать потери.

– Он был моим другом.

– Другом? Семнадцатилетняя ты и сорокапятилетний священник?

– Другом моей матери. После стрельбы в школе… у меня случился личностный кризис. Он помог мне. Вот и все. Жаль, если тебя не устраивает такой ответ.

– Тебе нравится дружить со священниками, верно?

– Скорее, это им нравится дружить со мной. Не понимаю, почему. Я ни во что не верю.

– Мы оба знаем, что это неправда.

– После того как умер Сид, я пыталась верить в себя и какое-то время преуспевала, потом я пыталась верить в Бога, даже ходила в церковь. Казалось, это приблизит меня к Сиду. Я хотела верить, очень хотела, но чем больше меня это засасывало, тем сильнее я ненавидела себя – с верой покончено. Но я понимаю, почему люди находят в ней покой.

– И почему же?

– Никакой ответственности. Если все предопределено и даты смерти давно известны, то никто ни в чем не виноват.

Он молчит.

– Ты поэтому стал священником?

– Чтобы избежать ответственности? Напротив, если относиться к этому серьезно, ответственность может раздавить. Порой я не понимаю, почему люди возлагают ее на меня. Я всего лишь человек.

– Но ты хороший человек, Кеннел, что бы ты о себе ни думал.

– Нет, Флоренс. Понадобятся недели, чтобы ты смогла лечь на спину. Хорошие люди не совершают такого с теми, кто им дорог.

15

Нил со свечой в руке что-то ищет на верхней полке дальнего шкафа и так самозабвенно бубнит себе под нос, как старикашка, что меня так и подмывает подойти к нему, взъерошить волосы и сказать: «Не притворяйся таким древним, тебе всего пятьдесят».

– Похоже, Том не в восторге от меня, – говорю я Питу, сидящему по мою правую руку. Ленни поднимает глаза от «Джейн Эйр». В свете лампы их лица кажутся совсем детскими.

– Не обращай внимания, он в последнее время сам не свой.

– Может быть, он не придет, – говорит Ленни.

– С чего ты взял? Он всегда приходит, – отвечает Пит.

– Ему это будто в тягость.

– Это из-за женитьбы? – предполагаю я.

– В том числе, – отвечает Пит. Эта мысль заставляет его лицо погрустнеть. – Он не любит Мию.

– Это он тебе сказал?

– Нет, ему не нужно говорить. Я просто знаю. Синтия приезжала за ним, просила, чтобы он уехал с ней, пока не стал членом общины, но он отказался.

– Почему?

Пит пожимает плечами.

– Тем, кто вырос здесь, гораздо сложнее покинуть Корк.

– И тебе?

Он не отвечает.

– Он привязан к нам, – отмечает Ленни. Пару секунд он и Пит переговариваются взглядами, которые понятны только им двоим, а потом Ленни возвращается к выцветшим строчкам.

Дверь открывается, и по лестнице спускается Том.

– Простите.

Нил окидывает его недобрым взглядом.

– Томас, – в его голосе неподдельная суровость, – ты же знаешь, почему все устроено так, как устроено.

– Извините, мистер Прикли. Я не мог уйти раньше. Ждал, пока Мия заснет. Я единственный, кто живет в доме фанатика.

– Не единственный, – шепчет Пит.

– Садись. Но в следующий раз, если ты опоздаешь, не важно – на пять секунд или двадцать минут – окна и двери моего дома будут для тебя закрыты. Ты понял?

– Да, сэр.

Нил кивает, позволяя Тому занять место рядом с Ленни.

– Ты ей не скажешь? – спрашивает Пит.

– Она член общины до мозга костей. Я попаду на религиозное собрание, если она узнает.

– И мы все вместе с тобой, – заключает Нил, морща лоб, но злится не на Тома – на обстоятельства.

Нил кладет на стол книги, перед Питом – «Чтеца» Бернхарда Шлинка, перед Томом – «Анну Каренину» Толстого, и присаживается на низенький стульчик во главе стола.

– Сегодня, джентльмены и леди, – он чуть подается в мою сторону, – немного отвлечемся от истории и поговорим о любви. Перед вами три… – он также указывает на книгу в руках Ленни, – классических романа о любви. Какое впечатление у вас сложилось после прочтения?

– Что любовь убивает? – предполагает Том.

– Анна умерла скорее от недостатка любви, нежели от избытка, – отвечает Нил.

– Разве? Ее съела собственная страсть, – говорит Ленни.

– Нет, Анна пребывала в тяжелом психологическом состоянии беспомощности. Отчаяние – одно из самых ужасных чувств, и когда оно охватывает человека – а именно оно охватило Анну, – он способен на поступки, которые не сделал бы в обычном состоянии.

– Но это был ее выбор, – отмечает Ленни.

Том качает головой.

– Ее загнали в угол, и она увидела единственный выход – покончить с собой. Все от нее отвернулись, даже человек, которого она любила, тяготился ею.

– Томас понимает, – говорю я.

Наши взгляды ненадолго встречаются. В его серых глазах клокочет боль. Отводя их, Том смотрит на Питера, и этот взгляд полон всего: нежности, заботы, верности, готовности рабски поклоняться и умереть в его руках. Вот дьявол! И как я не замечала этого раньше? Видит ли это кто-то еще?

– Чувствуешь себя так же? – вдруг спрашивает Питер.

Том сглатывает.

– Да. Порой.

– Ладно, давайте поговорим о чем-то более воодушевляющем, – просит Нил.

– Сами же выбрали тему, – хмыкаю я.

– «Джейн Эйр». Специально подобрал этот роман для вас, парни, чтобы вы хотя бы одним глазком заглянули в прелестную девичью душу.

– Мне не понравилось, – говорит Пит.

– Почему же?

– Джейн такая… – он замолкает, чтобы найти слово, – жертвенная. Рочестер хамит ей, называет ведьмой, унижает, подавляет, заставляет делать то, что ей не нравится, и, конечно же, она в него влюбляется.

– Потом он сказал, что делал это из-за любви, чтобы показать чувства и вызвать в ней ответные, – парирует Том.

– Такой себе способ. Рочестер приносит Джейн боль – ни одна нормальная девушка в такого не влюбится.

Ох, Питер, мой милый Питер.

– Но не забывайте, – Прикли назидательно поднимает палец, – у Джейн особое восприятие себя, мира и нормы человеческих отношений. Она не знала, что значит быть любимой, и поэтому считает поведение Рочестера проявлением любви.

– Это лишь мое мнение. Здесь я ведь имею на него право?

– Ты имеешь на него право где угодно, но за пределами этих стен об этом лучше помалкивать, – отвечает Нил. – Но я выбрал эту книгу не только потому, что она противоречива. Один аспект в ней очень важен и показателен. Никогда не позволяйте себя унижать и знайте, что вы достойны счастья. Вы достойны лучшего. И это лучшее можно построить даже здесь, в Корке.

Все затихают и задумываются. На лбу Пита появляются морщины. Беспокойное озеро. Что творится в этих глубинах?

– И последняя книга по порядку, но не по важности, – Нил стучит по обложке «Чтеца». – Мистер Арго, у вас на все есть свое мнение.

– Будто это плохо.

– Я отвечаю за то, что говорю, но не за то, что ты слышишь. Напротив, я считаю это очень хорошим качеством. Тебе понравился роман?

– Я не знаю… Я бы не поступил, как Михаэль.

– Да, – говорит Том, – ты у нас всегда за справедливость.

– Разве это плохо?

– Нет такого понятия, как справедливость.

– Это тема для еще одного урока, – встревает Прикли в попытке задушить в зародыше нарастающий конфликт.

– Как это нет? – огрызается Пит.

Серо-голубые глаза встречаются с темно-серыми, и несколько секунд разговор продолжается без слов. В комнате становится жарко от того, как эти двое пожирают друг друга глазами. Точнее, это делает Том, а Питера это просто злит. Гормоны лезут из ушей. Безумие какое-то!

– Когда Ханна предстала перед судом, – говорит Пит, он отводит взгляд первым, – Михаэль мог спасти ее. Мог убедить признаться в том, что она была неграмотна и не составляла тот рапорт. Но он предпочел сохранить свою шкуру, не желая сознаваться в связи с женщиной, участвовавшей в геноциде.

– То есть ты считаешь, что он должен был ей помочь? – спрашивает Нил.

– Я поступил бы именно так, если бы любил.

– Он не любил ее к тому времени. Прошло много лет, – припоминает Ленни.

– Она много значила для него, и он обошелся с ней дурно.

– Но она была надзирательницей в Освенциме и стала причиной гибели сотен людей, – говорит Ленни.

– Если бы тот, кого я люблю, поступил бы так же, я не перестал бы его любить. Если бы ты убил сотню людей, я бы все равно считал тебя своим другом.

– Неправда, – Ленни качает головой, – ты слишком справедлив, чтобы простить такое.

– Я просто знаю, что этого не сделаешь, – он улыбается, – святоша.

– Удивительно, мистер Прикли, что вы не подобрали ни одной книги про священника. Ленни не помешало бы узнать свое будущее, – говорит Том.

– Я знаю свое будущее. Я приму сан и буду служить в церкви Святого Евстафия.

– Почему? – спрашиваю я.

– Я уже говорил: я хочу посвятить себя Богу.

– Но почему?

– Потому что это единственный вариант, который я для себя вижу.

– Ты не сможешь жениться.

– Я знаю.

– И иметь детей.

– Знаю.

В его взгляде ни разу не возникает ни сомнения, ни страха – это пугает, но восхищает.

– И тебе придется ждать лет сто, пока отец Кеннел отдаст концы, – отмечает Том.

– Не говори о нем так, он хороший человек, – просит Ленни без злобы, но с непреклонной убежденностью в сказанном.

– Знание языков и религиозных догматов не делает его хорошим человеком, – парирует Том.

– Я его боюсь, – признает Питер.

– Да, мне от него тоже не по себе, – подтверждает Том.

– Это потому, что вы его не знаете. Тот, кто его знает, не боится его.

– И кто же это? Ты, что ли? – спрашивает Том. – Пару уроков богословия в неделю не делают тебя знатоком его души, если она у него вообще имеется.

– Она у него есть, – мягко настаивает Ленни.

– Он уверен в своем выборе, – говорит мне Пит, легонько толкая плечом. – Ленни всегда верит в свой выбор. Ему трудно его сделать, но если что-то вобьет себе в голову – пиши пропало.

– Кстати, о письме. – Нил кладет на стол линованные листочки.

Его инициатива встречается вздохами и причитаниями.

– Опять, – бурчит Пит.

– Сочинение на основе любого из прочитанных романов, джентльмены! Тема – «О любви».

Я протягиваю Нилу руку.

– И леди. Бумагу и ручку, пожалуйста.

16

В коровнике пахнет навозом, сеном и деревом. Сено хрустит под ногами. Мое появление остается без внимания. Буренки вытягивают шеи из стойл и жуют сено со спокойствием и медлительностью – знают, что их накормят три раза в день, что бы ни случилось. Том заливает воду в поилку.

– Питера здесь нет, – говорит он, стоя ко мне спиной.

– Я пришла не к нему.

Он опускает ведро, и ручка со скрежетом падает. Том оборачивается и оглядывает меня с ног до головы – этот взгляд, пристальный, внимательный, оценивающий соперника. Похоже, не только я успела что-то рассмотреть в глазах Питера.

– Я тебе не враг, – говорю я, подходя ближе. – Я принесла обед.

– Спасибо.

Я вешаю льняной мешочек с едой на гвоздь, вбитый в деревянную балку.

– Чего ты хочешь?

В этой прямоте я узнаю́ Прикли. Решаю не ходить вокруг да около.

– У вас с Питером все хорошо? Между вами вчера было какое-то… напряжение. Или мне показалось?

Он хватает вилы и опирается на них.

– Тебе-то что?

– Боюсь, это может повлиять на то, о чем мы не говорим.

– Не повлияет, мы делаем это много лет и как-то справляемся.

Я не спускаю с него взгляда. Он выдыхает.

– Мы с Питом друзья, но не совсем. Не такие, как Пит и Ленни.

– Потому что ты влюблен в него?

– Это неправда.

– Нет?

– Я не влюблен – я люблю его.

– Он знает?

– Чертовски умен, чтобы не знать. Но он предпочитает женщин, точнее, одну женщину. И это, я полагаю, тебе уже известно.

– Я его друг.

– Но он тебе – нет. Он одержим тобой, как и ты своим священником.

– О чем ты?

Я отчаянно пытаюсь сохранить лицо. Но трещины отдаются эхом.

– Я видел вас в церкви.

– Да, мы иногда разговариваем.

– Не беспокойся, я не любитель болтать – ваша тайна умрет со мной. Я похоронил это глубоко в сердце. Я знаю, кто я есть, и знаю, кем должен быть.

– Мужем?

– Если кто-нибудь еще заговорит со мной об этом, я проткну его этими вилами.

– Почему? Мия вроде ничего.

– Только на вид.

– Что это значит?

– Она чтит Доктора и его устои. Все, что она делает, она делает по воле Господа. Ленни убил бы меня за такие слова, но в голове у нее полная каша из того, что она услышала на службах и прочитала в Библии. Такая же, как когда-то была у Синтии. Но она это переросла – Мия не перерастет.

– Почему?

– Она не увидит внешнего мира.

– Почему они решили вас поженить?

– Не они, она – моя тетка. Она хотела, чтобы я поскорее женился, и напела об этом в уши Доктору. Они – две стороны одной медали.

– Зачем ей это?

– Рассчитывала меня исправить. Думает, я поехавший.

– А ты поехавший?

– Я постоянно один и что-то прячу.

– Тогда я тоже поехавшая.

– Многие так думают.

– Почему ты не уехал? Пит говорит, что Синтия возвращалась, чтобы забрать тебя.

– Это было два года назад.

– И?

Он задумывается. На скулах ходят желваки, рука сильнее сжимает вилы. И в этом лице, сосредоточенном и серьезном, внезапно проглядывает призрак Синтии – мне хочется верить, что жизнь, наполненная испытаниями, дается только особенным людям.

– Здесь моя семья – мои друзья. Они все для меня. Знаю, это звучит глупо…

– Нет, вовсе нет. Я понимаю. Я тоже осталась бы ради некоторых людей.

– Ты и остаешься. Ради некоторых людей.

– Вы с Синтией общаетесь?

– Раньше общались, но тайно: тайные звонки, тайные письма. Моя тетка считает ее предательницей. С тех пор как она уехала в последний раз, мы утратили связь. Думаю, и она теперь считает меня поехавшим.

– Нет, она так не считает.

– Откуда ты знаешь?

– Она же верующая, – говорю я, и мы оба усмехаемся. – Она ведь все еще верит?

– Да, но перестрелка в школе подкосила ее, и внешний мир поубавил ее пыл.

– Она вернется?

– Вряд ли.

– Да, у нее всегда это было.

– Это?

– Знание, когда нужно удалиться.

– Я люблю ее. Не потому, что она моя сестра. Просто она хороший человек. Я рад, что она осталась жива. Иногда мне кажется, что… – Он качает головой.

– Нет, скажи. Пожалуйста.

– Что Сид винил себя в смерти нашего отца, считал себя убийцей и пожертвовал жизнью, чтобы расплатиться за грехи. Но, наверное, это полный бред.

– Мы этого уже не узнаем. Но это не лишено смысла. Сид был…

– …братом Питера. И он тоже любил его.

– Поэтому он отдалился от тебя?

– Не только поэтому, но в том числе. В голове Питера существует очень сложная схема. Мне неизвестны все ее ответвления, даже ему самому неизвестны.

– Почему ты так честен со мной?

– Я помню, что ты сделала для нас в тот День благодарения. Ты и Сид. И я ценю это.

– Я не хотела его смерти. Я этим не горжусь.

– Как и я.

– Когда я была у Доктора, он вынудил признаться в убийстве.

– И меня.

– Он как-то использовал это против тебя?

– Нет, я нелюдим, послушен. Он будет молчать, пока я буду покорен.

– Но что, если все узнают?

– Тогда мы попадем на религиозное собрание или на кладбище, смотря как он это представит.

– И тебе не страшно?

– Меня бы уже не было в живых, если бы я боялся всего, что может совершить Йенс. К тому же… Этого не стоит говорить, но все, кто остается в Корке, готовы к смерти.

17

Лампа горит на первом этаже в гостиной. Я улыбаюсь сама себе. Кеннел ждет меня. Дверь открыта, и я беспрепятственно вхожу в дом. Когда-то Патрик говорил, что это и мой дом тоже, и на миг я это ощущаю: во всем есть его частичка – в корешках книг, в старой посуде, в эркерном окне и в пламени камина. Кеннел шуршит на кухне. В кресле покоится книга «Жизнь Христа» Фултона Шина. Кеннел приносит две чашки и ставит их на столик.

– Отравишь?

– Только если попросишь.

– Твоя настольная книга? – я беру ее в руки, поворачивая обложкой к нему.

– Нет. Вообще-то это твой подарок на день рождения. Все никак не мог отдать.

– Ты не оставляешь попыток обратить меня в веру?

– Вера здесь ни при чем. Открой.

Я тщетно пытаюсь подавить едкую улыбочку, но она тут же сползает с лица, когда я вижу, что на первой странице написано: «Духовка Сильвии Плат».

– Но как?

– Я переклеил обложку. На всякий случай. Так что никто не заподозрит, что ты читаешь запрещенную литературу.

– Где ты ее откопал? Их выпустили таким ограниченным тиражом, что, наверное, даже не всем авторам достался экземпляр.

– Да? – хмыкает он. – Тебе стоило сказать мне об этом раньше, потому что я искал новый экземпляр, когда выезжал в город, но не нашел. Этот принадлежал Патрику. Посмотри на загнутые страницы.

Кеннел садится в кресло, я устраиваюсь в соседнем, подавляя желание поморщиться от боли – спина все еще болит, – и пролистываю до тех страниц, которые когда-то загнул Патрик.

– Это, – голос срывается, – мои стихи.

– Да, текст прилично стерся. Он часто перечитывал их.

Я захлопываю книгу и выдыхаю, прикусываю губу чуть ли не до крови. Я не знала, что у него есть экземпляр. Он никогда не говорил об этом.

– Ты читал их?

Его лицо приобретает озорное выражение, и он цитирует, глядя в пространство:

Над крышей взметнулась душа, погибает,

Божественный свет вдали замечает,

Стремится к нему, но не поспевает

И падает, плачет, на дне загнивает,

Надеется выбраться, в веру ныряет,

Впитает все то, что по слухам спасает;

Все молится, просит пощады, не знает,

Что жизнь такова и добро проиграет.

– Замечательная работа, преподобный.

– Ты пишешь?

– Нет, это было временное помешательство.

– Помешательство? В тебе есть потенциал.

– Я написала эти стихи, потому что была под большим впечатлением от… города. – Я хочу назвать имя, но прикусываю язык.

Улыбка сходит с его лица – он знает, что я хотела сказать на самом деле. Я откладываю книгу и отпиваю глоток чая в попытке подавить внезапную неловкость.

– Спасибо, Кеннел. Это очень ценная книга.

– Почему он так много значит для тебя? Сколько ты его знала?

– Около восьми месяцев.

– Около восьми, – кивает он. – Семь лет назад ты была знакома с юношей в течение восьми месяцев, и он до сих пор тебя не отпускает?

– Все не так.

Он вскидывает брови.

– Технически, конечно, так, но он был единственным человеком, который осознанно и бескорыстно любил меня. Он вообще любил людей. У него был порок сердца. Врачи говорили, что он не доживет и до пятнадцати. Но он хотел помогать тем, кому в этой жизни повезло меньше. Он не жаловался. Не жалел себя. Ни капли. И считал, что ему дали гораздо больше, чем он заслуживает, потому что встретил меня. После его смерти часть меня – очень большая часть – умерла. Он был единственным, кто оставил меня, не желая этого. Он был надежным, умным, любознательным, веселым, честным и еще тысяча эпитетов, которые я не озвучу и до конца столетия. Он был моим лучшим другом. Я не думала, что могу быть такой, какой я была с ним.

– Какой?

– Лучше.

– Вы были бы вместе, если бы он не погиб?

– Мы не были вместе – я отталкивала его. Я боялась довериться. Даже ему. И об этом я тоже жалею. Но да, мы были бы вместе.

– Я-то думал, что придется бороться за твое внимание с Прикли, а оказывается, с мальчишкой, погибшим семь лет назад. Я не смею надеяться, верно?

– Тебе не нужно бороться. Я здесь.

– Ты не видишь себя со стороны, но, когда я смотрю на тебя во время служб, я тебя не вижу.

– Это правда. Во время служб в церкви меня не бывает.

– Где же ты?

– Это слишком больно – быть там. Раньше я уносилась в другие места, а теперь я просто отключаюсь. Иногда я смотрю на тебя и…

– И?

– Почему ты стал священником?

– Чтобы подавить темную сторону. Я всегда знал, что она у меня есть, но долго не мог понять, как ею управлять. Мои бабушка и дедушка старались воспитывать меня в католических традициях, но у них не выходило. Они не понимали главного.

– Чего же?

– Бог есть любовь. Они не любили ни мою мать, ни друг друга. Впервые я встретил истинного католика в храме. Это здание манило меня много месяцев, пока я наконец не решился войти. Священник того прихода был лучшим человеком, которого я когда-либо знал. Его образованность в сочетании с добротой, мудростью и преданностью сану усмирили меня. Я почувствовал призвание. После этого я переехал и больше его не видел, но он оказал на меня такое сильное влияние, что в девятнадцать я начал обучение в семинарии.

– И все?

– Да, Флоренс. Прости, если разочаровал, но у меня нет истории о пешем паломничестве в Иерусалим.

– И ты ни капли не жалеешь?

– Что стал священником?

Я киваю.

– Я думаю об этом каждый день, но каждый день выбираю им быть. Значит, меня что-то держит.

– Чье-то присутствие?

– Скорее, отсутствие. Я с рождения был одинок. Я стал бы очень плохим человеком, если бы не принял сан. Я стал бы очень плохим…

– Твоя мать была рада тому, что ты принял сан?

– Она об этом не знает. Я давно ее не видел. Она оставила меня, когда мне было шесть. – Он надолго замолкает. – Поэтому я и стремился к Богу и церкви. К тем, кто примет в семью, которой у меня не было.

– Тебя растили бабушка с дедушкой?

– Нет. В итоге они решили, что не потянут такую ответственность. Я пробыл в приюте полгода, а потом меня определили в семью.

– Но ты не называешь их родителями?

– Их было десять или одиннадцать. Я сбился со счета. Каждый год мои ровесники меняли классы, порой школы, а я – семьи.

– Почему? Ты был сложным ребенком?

– Нет. У меня были сложные опекуны. Все имели свои цели, но цели полюбить и воспитать ребенка у них не было. Я никому из них даже кактус не доверил бы, не говоря о человеке. Но меня было некому защитить.

– Это мне знакомо. Я жила в семье, но… словно одна. Когда-то все было иначе, но длилось недолго. Когда мама ушла от нас, я разучилась верить в людей. Может быть, поэтому я отталкивала тех, кто оказывал мне внимание, и в то же время тянулась к ним.

– Ты говоришь о Сиде?

– В том числе.

Я закрываю глаза, пытаясь вспомнить его лицо: рыжие волосы и милые веснушки, особенно сильно обсыпавшие лоб и щеки, но образ расплывается в памяти. Я могу четко увидеть его лишь на фотографии.

– И все равно не понимаю, тебе было всего девятнадцать. Неужели ты никогда не хотел иметь отношения, жениться, родить детей, заниматься…

– …сексом? – продолжает он. – У меня хорошее настроение, Флоренс, поэтому, если пообещаешь никому не говорить, я открою тебе страшную тайну. – Он многозначительно замолкает. – Я не девственник.

Я пытаюсь подавить улыбку.

– На это я и не рассчитывала.

– Правда?

– Ты ведь не родился священником. Точно так же, как я не родилась юристом. К тому же ты для этого слишком привлекателен.

– По-твоему, все непривлекательные люди девственники?

– Ты знаешь, что я имею в виду.

– Да, Флоренс. Я тоже считаю тебя привлекательной, но ты и так это знаешь.

– Ты священник, Кеннел, – напоминаю я самой себе.

– Священники обязаны оставаться целомудренными, а не слепыми. После твоего ухода я планировал прочитать Евангелие от Матфея.

Я напрягаюсь в попытке его вспомнить.

– Глава шестая, стих тринадцатый, – припоминает он. – Да не введи нас в искушение, но избавь от лукавого.

У меня перехватывает дыхание. Нельзя отрицать того, как он вводит меня в искушение, появляясь в поле зрения.

– Хочешь, прочитаем вместе?

– Ох, Флоренс… – он тяжело выдыхает и на миг прикрывает глаза, – я буду звать тебя валькирией.

– Нет, я не хочу прислуживать воинам за столом.

– Валькириям даруется право решать исход битвы.

– Только иногда.

– У них есть доспехи, щиты и копья.

– Думаешь, умно вооружать такого человека, как я, острыми предметами?

– Я смогу попросить тебя оставить меня на поле боя.

– А ты хочешь остаться?

– Вся моя жизнь – поле боя, но ранее никто не искушал меня так, как ты. Никогда я не чувствовал, что плоть настолько слаба.

– Но желание не грех.

– Не грех. Желание – подарок Бога. Оно возносит нас к недосягаемым высотам. Но с тобой… боюсь, я не смогу остановиться на неудовлетворенном желании. Боюсь, это желание низвергнет меня в пропасть.

Во рту пересыхает. В груди теснит. Губы ощущаются как листы наждачной бумаги. Каждое слово, что земля с лопаты, – накрывает меня все сильнее.

– Как давно это было? – спрашиваю я.

Он садится прямо и долго молчит.

– Давно.

– А точнее?

– Тебя испугает арифметика.

Я посылаю ему настойчивый взгляд.

– Пятнадцать лет назад.

– Пятнадцать лет, – эхом отзываюсь я. – Тебе было восемнадцать, когда ты принял это решение. Ты еще не был семинаристом.

– К тому времени я уже знал, что хочу стать священником. Я намеренно избегал этого.

– Значит, ты не нарушал целибат?

– Нет.

– Но как же те женщины…

– …которых я бил? Тебе интересно, проникал ли я в их тела? Нет, только в души.

– То есть до того как стать священником, ты имел единичный опыт?

– Нет, девушек было несколько.

– Разве ты не любил никого из них?

– Нет.

– Они были настолько плохи?

– Нет. Просто я не подходил им, а они мне. Любовь – очень сильное слово. Я не думал, что могу любить женщину как мужчина. Эта душевная немота – одна из причин, по которой я стал священником.

– Кеннел…

Он встает. Двери в откровенность закрылись. Не проскользнет и полоска света.

– Уже поздно, Флоренс. Тебе пора.

– Больше не хочешь меня видеть?

– Напротив, я хочу видеть тебя слишком сильно. Прошу.

– Да, преподобный, у вас обет.

Я тоже поднимаюсь на ноги и провожу по обложке «Жизни Христа», лежащей на кофейном столике между нами.

– Возьми ее.

– Нет, пусть будет у тебя. Можешь перечитывать ее, когда снова захочешь увидеть меня слишком сильно.

Он смотрит исподлобья. Его взгляд, красивое, но бескровное лицо. Раненый мальчишка. Мне хочется утешить его.

– Да, Флоренс. Ты права. В твоем присутствии я забываю, что я священник. Однако я священник.

– Тогда, преподобный, я оставлю вас наедине с вашими молитвами.

Он пытается взять меня за руку, удержать, но я не позволяю. То уходи, то останься. То ближе, то дальше. Меня укачивает.

– Ты прогоняешь меня и сам же вынуждаешь остаться.

– Не прогоняю. Я хотел бы, чтобы ты осталась, но мы оба знаем, что не готовы к этому.

– Потому что ты священник?

– Нет. Потому что ты тоже хранишь обет.

18

Согласно Данте, те, кто попадают на девятый круг – предатели родных, родины и близких, – вмерзают в лед по шею. Не в силах пошевелиться, они страдают от вечных мук холода. И Корк знает об этом. Знает, что я предатель. Зима наступает резко – все заваливает снегом, покрывается коркой льда, что блестит в редких солнечных лучах. Нил не успевает сбивать сосульки с крыши. Топить камин круглые сутки нельзя – дров много, но запас не бесконечен. Я кутаюсь в старые свитеры Джейн, во все, что дала Хелен, – я обречена мерзнуть здесь навеки.

Сдаться. Кеннел считает это хорошим решением. И порой я сдаюсь зиме. Выхожу на улицу, ничего не надевая поверх свитера, и стою на крыльце до тех пор, пока не немеют пальцы и щеки. Вдыхаю морозный воздух в попытке промерзнуть до костей. Может быть, так ты заберешь меня скорее? Я любила тебя. Я люблю тебя. Но по ночам мне снится преподобный Кеннел. Его руки, его лицо – его прекрасное лицо. Он становится передо мной на колени – хочет быть в моей власти. Я тоже этого хочу, но боюсь причинить Сиду боль. Боюсь причинить боль себе, той части себя, которая празднует дни рождения двадцать второго июня, не ест цитрусовые и читает Шекспира. Она уйдет, если я сдамся Кеннелу? Если она уйдет, что же от меня останется?

Миссис Прикли. Теперь я замужняя дама, и местные женщины допускают меня в свой круг. Они не доверяют мне, но по крайней мере не затыкаются сразу же, когда я появляюсь в поле зрения. Я больше не угроза. Только самой себе.

Впрочем, к общению с местными я не стремлюсь. Разве что с Сарой. Она важна для меня. Чем бы это ни было – предсмертной агонией или клинической смертью, мы пережили это вместе. Хелен знает, что, если поставить нас в пару, мы сделаем все быстро и тихо. С того религиозного собрания, не учитывая приветствия и прощания, мы сказали друг другу семь слов – я считала, но каким-то неведомым образом между нами возникла странная, безмолвная, но очень прочная связь. Я готова слушать, но она пока не готова говорить, и я жду. Буду ждать, сколько потребуется.

Камин в доме Нила – я не решаюсь назвать его нашим – держит на меня зуб. Я не могу развести огонь, пытаюсь уложить бревна то так, то этак – подбрасываю новые, но пламя вспыхивает и тут же затухает.

– Тебе помочь?

– А разве не видно, как отлично я справляюсь?

Я передаю ему кочергу, и через каких-то пять минут огонь разгорается и, что самое главное, не тухнет.

– Магия вне Хогвартса.

– Всегда пожалуйста, – он улыбается уголком губ – улыбка никогда не добирается до глаз.

– Прости меня.

Мой голос заставляет его остановиться в проходе и обернуться.

– За то, что оставила невымытую тарелку в раковине и все присохло?

Я извиняюсь перед ним каждый день, и каждый день он использует остроумие, чтобы не говорить со мной о том, что болит, что разрывает его на части.

– Ты знаешь за что. Ты не спишь по ночам. Я слышу, как скрипят половицы, когда ты встаешь.

– Я уже немолод, Флоренс.

– Не нужно, Нил. Не держи оборону. Только не со мной.

– Ты знаешь, что это был и мой выбор.

– Да, мистер Прикли.

– Да, миссис Прикли.

Если бы семнадцатилетней Флоренс Вёрстайл сказали, что этот суровый учитель литературы и английского станет ее другом, а потом и мужем, она бы покатилась со смеху. Но сейчас это так правильно, так естественно: две разбитые души под одной крышей. Мы погибли бы от тоски по призракам прошлого, если бы оказались порознь.

Я быстро сокращаю расстояние между нами, прижимаюсь к его груди, к кремовому свитеру – он такой мягкий – в его объятиях так хорошо. Его сердце мерно бьется. Он растерян, но все же опускает руки на мою спину.

– Я хочу кое-что сказать, – говорю я, нехотя отстраняясь.

– Флоренс… нет. – Он пытается оттолкнуть меня, отступить, но я хватаю его за плечи.

– Нет, послушай. Я не сказала этого очень многим людям. Тем, кто был мне по-настоящему дорог. Но тебе скажу. – Я знаю слова, но ищу смелости, чтобы их произнести. – Я люблю тебя.

Его глаза влажнеют.

– Это предназначается не мне.

– Тебе, Нил. Тебе! Я ценю все, что ты сделал для меня, и все, что делаешь. Это не просто слова… я…

Он прижимает меня к себе, не позволяя больше сказать, но я не противлюсь. Его сильные, но нежные отцовские объятия – все, что мне сейчас нужно.

– Я тоже люблю тебя, Флоренс, – говорит он почти неслышно, но я слышу. Его дыхание щекочет мои волосы, а потом он отстраняется и мигом утирает скупые слезы.

– Ты можешь поплакать, если хочешь…

– У меня нет любимых учеников, мисс Вёрстайл. И я все еще жду вашего сочинения, – опять отшучивается он, но на этот раз по-доброму, без камня на сердце.

Надеюсь, мое признание поможет ему. Мне помогло.

Вдруг раздается стук в двери. Мы переглядываемся.

– Притворимся, что нас нет дома? – шепчу я. – Что мы занимаемся бурным супружеским сексом?

Остро́та не вызывает у него ничего, кроме картинного сдвига бровей к переносице. Он открывает дверь – на пороге стоит раскрасневшийся, но ужасно привлекательный в своей юности Питер Арго.

– Добрый день!

– Вечер, молодой человек. Что вам угодно? – нарочито строго спрашивает Прикли, и я едва сдерживаю смех.

– Ну я хотел позвать Флоренс играть в снежки.

– Во-первых, без «ну», а во-вторых, какие еще снежки? Вам сколько лет?

– Ну… ну, мистер Прикли, это несмешно. – Он переводит взгляд на меня. – Флоренс, пойдешь?

– Конечно, пойдет. – С улицы мне в плечо прилетает снежок, и за спиной Пита появляется Молли. Такая румяная, такая прелестная в ярко-желтом шарфе. Я купила его в секонд-хенде на деньги, сэкономленные на обедах, – духота, душок формальдегида, вешалки, погнутые от тяжести вещей. Она до сих пор его носит?

– Вы можете поиграть вдвоем, – говорю я, стряхивая с себя снег.

– Это была ее идея.

– Да, это была моя идея, – соглашается Молли. – Одевайся – и на выход. Мы ждем!

Меня укачивает от смены ее настроения, но я люблю ее больше жизни.

– Только если мистер Прикли пойдет с нами.

Он недоумевающе смотрит на меня.

– Мне пятьдесят два года. Можете вы оставить старика в покое или нет?

Но через десять минут он забывает, как бурчал о старости, и вовсю бросается снежками в Пита и Молли – мы с ним в одной команде. Мне заряжают снежком в голову, однако я стряхиваю снег и бегу дальше. После всего, что я пережила, я не чувствую боли – заведенная кукла, и только Нил замечает рану у меня на лбу. К счастью, льда здесь хоть отбавляй, а мой навык убеждения божественен: я говорю, что со мной все в порядке. Так оно и есть, точнее, не совсем, но причина тому не снежок.

После снежного боя Молли принимается за снеговика, и Нил приносит ей морковку. Вместо рук они вставляют в верхний шар карандаши. Снежный Франкенштейн.

– Он даже больший ребенок, чем Молли, – усмехается Пит, пока мы наблюдаем за ними с крыльца.

– Не хочешь полепить с ними?

Он переводит взгляд на меня, на царапину на лбу. Неприкрытая жалость. Трогательная нежность. Ну хватит!

– Да ладно тебе, со мной все будет в порядке. Видел мой палец? – Я показываю безымянный палец, метка на котором сделала меня миссис Прикли навечно.

– Было больно?

– В моей жизни столько боли, что это – как укус комара.

И зачем я это говорю? Не хочу посвящать его в свой мир – в ту его часть, где все плесневеет и гниет.

– Ты болеешь, да?

– С чего ты взял?

– Когда мы играли, ты упала на спину и так сильно поморщилась, хотя приземлилась в сугроб … Мне показалось, тебе больно.

Мой милый, милый Питер. Ты не хочешь этого знать. Сид, не позволяй ему узнать.

– Нет, это просто судорога.

– Ты не обязана лгать мне, как Молли, чтобы защитить. Знаешь?

– Я не лгу. Все хорошо. Пока вы со мной, все будет хорошо.

– Это Доктор, да? Он что-то делает с тобой.

– Делал. Больше нет.

– Так ты… – его глаза расширяются, – ты получила, что хотела?

– Нет. Разве что на время.

– Как это было?

– Я видела его, Питер.

Он замирает.

– Я его видела.

– Все ощущалось реальным?

– Более чем.

Он опускает взгляд, надолго погружаясь в себя. И только мое прикосновение выводит его из забытья.

– Когда он предложил мне это, мне было пятнадцать. Я был один. Не мог ни с кем поделиться.

– Но ты сказал «нет».

– Но ты не представляешь, как сильно я хотел сказать «да». Я так скучал по нему. И пусть он был старше всего на семь лет, он был мне как отец. Всегда заботился, отвечал за меня перед родителями. Он находил, что сказать, когда, казалось бы, говорить уже не о чем и незачем.

– Ты знал его лучше, чем кто бы то ни было.

– Нет, – он качает головой. – Та, кто знала его лучше всех, больше не говорит со мной. Она больше не говорит. Знаю, он был ее любимчиком, и понимаю почему. Но неужели я не достоин, если не любви… то хотя бы милосердия?

– Ты достоин всего на свете.

Мне хочется взять его лицо в свои руки, но я не посмела бы, даже если бы мы были наедине.

– Но ты тоже любишь его, а не меня.

Питеру в плечо прилетает снежок.

– Хватит отдыхать, Арго! – кричит ему Нил. – Физкультура полезна для здоровья.

Нил берет его под руку и уводит лепить нового снеговика. Я так и не успеваю сказать ему главного: я люблю его. Не так, как Сида, но люблю.

19

– Как твоя спина?

Теперь я постоянно вижу жалость в глазах Кеннела. Она убивает меня быстрее, чем могла бы жестокость. На спине в последнее время я не сплю, но я не скажу ему, какую боль он мне причинил, – я просила ее. Я нуждалась в ней, и он дал ее мне, несмотря на все свои обеты.

– Все хорошо, Кеннел. Я способна это пережить. – Сажусь в кресло и для пущей убедительности откидываюсь на спинку. Это не больно. Почти. – Не удивлюсь, если ты топишь камин даже летом, – усмехаюсь я, глядя на то, как он разводит огонь. В его доме почти всегда горит камин. В его доме всегда тепло.

– Нужно развести как можно быстрее, иначе станет прохладно.

– А я думала, ты пригласил меня в спальню с иной целью.

Он бросает на меня недовольный взгляд. Я подавляю улыбку.

– Ты сегодня допоздна был в церкви?

Его брови поднимаются.

– Ты все еще в одеянии священника.

Он мигом осматривает себя, будто видит впервые.

– Да, я так часто ношу его, что уже не замечаю.

– Свою броню.

Он одаривает меня взглядом, полным сначала удивления, а потом признания – я попала в яблочко. Он оставляет кочергу в подставке и устраивается в кресле, не отводя глаз от языков пламени, я же не отвожу глаз от него. Внезапно жар камина просачивается через одежду, через кожу, так глубоко, что я и сама не подозревала, что во мне таятся такие глубины. Я сгорю в нем.

– Любишь огонь? – спрашиваю я.

– Да, мне нравится на него смотреть.

– Значит, если бы ад существовал, он бы тебе тоже понравился.

Он поворачивает голову, серые глаза чернеют.

– Ад существует. Но не тот, который ты представляешь.

– Я знаю, что это не преисподняя с пылающими котлами. Я живу в аду последние семь лет.

– Я тоже так думал в свое время.

– Неужели? Разве служение Богу не наградило тебя вечным спокойствием и одухотворенностью?

– Как ты и говорила, я не всегда был священником.

– Хотела бы я встретить тебя до того, как ты им стал.

– Когда я поступил в семинарию, тебе было одиннадцать.

– Хочешь сказать, мы обречены?

Его челюсти сжимаются. Слегка, почти незаметно. Но я замечаю. Соскальзываю с кресла, подобно шелку, быстро и беззвучно, и кладу голову ему на колени. Мне хочется быть у его ног, хотя бы ненадолго. Принадлежать кому-то, кто мне не безразличен.

– Встань, прошу, – шепчет он, берет мое лицо в руки и поднимает так, чтобы я смотрела ему в глаза.

– В тот вечер… когда ты причинил мне боль, ты не сделал ничего дурного. Нам это было нужно. Не отрицай этого.

– Ты можешь простоять на коленях вечность, но я не сделаю это снова.

– Почему?

Он встает и, обхватывая мои запястья, поднимает за собой. Как жнец смерти, забирающий душу с поля боя, он унесет меня туда, где будет хорошо и спокойно. А даже если нет, это лучше одиночества.

– Мне не нравится причинять тебе боль. Я не хочу этого.

– Хочешь, но боишься.

– Я не буду, Флоренс. Это та часть меня, которую я не стану выпускать.

– Тогда просто будь со мной.

У него на лбу выступает вена. Я подаюсь ближе, хочу накрыть ее губами, но он слишком высокий и все еще противится мне.

– Без темной стороны. Без всего этого. Только ты и я.

Я провожу рукой по его груди, ощущая, как часто бьется сердце. Внутри все пылает – умру, если он оттолкнет меня.

– Ты нужен мне, Кеннел. Пожалуйста. – Опускаю руку до его ремня, провожу по пряжке. Он мертвой хваткой цепляется за мое запястье, но не отбрасывает.

– Не заставляй меня умолять…

Но я готова умолять, ползать в ногах, просить до самого рассвета… и после него. Подписать контракт кровью, продать душу дьяволу лишь за ночь с ним. Пожалуйста, Кеннел. Пожалуйста! Что он делает со мной? Кто я? Что я? Это так глупо.

– Я священник, Флоренс. Ты должна это понимать.

– Понимать? Что именно? Как ты прячешься за своим священством? Тебе тридцать три, Кеннел, и ты соблюдаешь целибат чертовых пятнадцать лет, хотя ты самый красивый мужчина, которого я когда-либо встречала. Возможно, ты даже самый красивый мужчина на свете. Ты можешь получить любую женщину, можешь жениться и завести детей. Или заниматься сексом с кем угодно и где угодно. Ты можешь быть кем угодно. Ты можешь править миром, если пожелаешь. И мир не будет против. Я ненавижу подчиняться, но тебе я бы подчинилась, вошла бы за тобой в горящее здание, если понадобилось бы, и вынесла на себе, если пришлось бы. Принимаю ли я, что ты священник? Да. Понимаю ли я, почему ты стал священником? Да. Но понимаю ли я, почему ты до сих пор священник? Нет. Никогда не пойму.

– Зачем ты испытываешь меня? – в его голосе мольба. Но о чем? Уйти или остаться?

– Все дело в твоем обете, но ты не станешь плохим, если нарушишь его. Бог не создал бы нас такими, если бы это было плохо. Разве это не гордыня – противиться его замыслу?

– Нет, дело не в обете. С тобой дело никогда не было в обете.

– Ты боишься Бога?

– Нет, я боюсь себя, потому что…

Я прикладываю палец к его губам, заставляю замолчать. Встаю на цыпочки и касаюсь носом его щеки, исследую лицо, ощущая кожу под кожей. Он не шевелится, закрывает глаза и задерживает дыхание. Я заберу его с собой в ад, но не за эту ночь. Он знает это.

Я провожу кончиком носа по его шее, пытаясь запомнить его запах. Он пахнет ладаном и фимиамом, соснами и зимой. Я отстраняюсь, и его губы тут же накрывают мои. От неожиданности и напора у меня вырывается стон. Он целует меня долго, глубоко, властно, но нежно. Никто прежде не целовал меня так, словно был внутри моего тела, а не только рта. Темнота под опущенными веками начинает кружиться, я лечу. Его сильные руки сжимают мое лицо, пальцы проводят по скулам.

Отстранившись, он оставляет меня задыхаться и стремиться к нему. Взглядом умоляю не покидать меня. Обхватив мой затылок, он снова впивается в губы и толкает назад. Улыбаюсь сквозь поцелуй – капитуляция – он сдался мне. Вместе мы падаем на белые простыни. Я едва сдерживаю стон – спина пылает. Если сосредоточиться на боли в полной мере, то на время можно отделить ее от тела и разума – новый трюк для управления болью, и сейчас я использую его. Но недолго. Он заставляет забыть о ней.

Его губы спускаются к щеке, к уху. Под покровом ночи и под треск бревен в камине он шепчет о чувствах и одержимости, которая таится в сердце и которую он не должен испытывать и не испытывал ни к кому прежде. Глаза наполняются слезами. Я не могу отдать ему себя навсегда, но на этот вечер мне это необходимо. Ему тоже. Сид, мне это нужно. Прошу, пойми!

Он покрывает поцелуями мое лицо и тело и наконец возвращается к губам. Он целует так, словно всегда принадлежал мне, а я ему. С тех пор как умер Сид, я никому не принадлежала. Мне не хватало человека такого же сильного, как я, и такого же хорошего, как Сид. В Кеннеле это есть. Может быть, поэтому я… Нет, не стоит произносить этого даже про себя. Это слово – «любовь», такое же, как «папа» – острое, как бритва, и тяжелое, как топор. Оно убьет меня, если я буду думать о нем слишком часто. Если я буду думать о нем…

Всего лишь поцелуй. Но целует он так, будто мой рот принадлежит ему, мои губы и язык в его власти. Я в его власти, и не хочу быть нигде, кроме как здесь. Под ним. В моем раю. Адом будет каждый миг после.

Он отстраняется, а я лежу, выгнув спину, пытаясь быть ближе к нему. Я притягиваю его за волосы, опускаю его губы на свои. Он хватает мои запястья, поднимает над головой и прижимает к кровати, заставляя задыхаться и молить о большем. Целуя меня снова, он проводит рукой от шеи до живота. Запускает руку под платье. В бедрах возникает приятное напряжение, внизу живота образуется узел, невидимой нитью притягивая меня к потолку. Если бы я могла вобрать его в себя, я бы это сделала. Если бы я могла раствориться в нем, оставшись у него под кожей, я бы это сделала. Я закрываю глаза и отдаюсь ему.

– Посмотри на меня, – приказывает он, проводя теплой рукой по щеке к подбородку, и слегка сдавливает, не оставляя возможности отвернуться. – Кого ты сейчас видишь: его или меня?

– Я всегда видела тебя.

Он касается носом моей щеки, вбирает мой запах.

– Я оставил бы сан ради тебя, Флоренс Вёрстайл, потому что ты важнее Бога. Ты важнее всего, что у меня есть. Я…

Я закрываю его рот поцелуем. Если он скажет это, пути назад не будет. Но, когда солнце встанет из-за горизонта, мне понадобится путь отхода. Он тоже это знает, поэтому не пытается закончить фразу. Закрываю глаза и растворяюсь в его прикосновениях и поцелуях – растворяюсь в нем. В эту ночь он впервые за много лет не будет одинок. И я тоже.

Сегодня все будет иначе.

20

Я кидаю быстрый взгляд на огонь, а после возвращаюсь к шахматной доске. Никак не соберусь с мыслями – передо мной сидит чертов греческий бог, и мерцающее пламя подчеркивает каждую линию, каждый изгиб его стройного тела.

– Надень рубашку! Я не в силах сосредоточиться.

В стальных глазах пляшет огонь.

– С радостью, но она на тебе.

– Я раскусила твой стратегический ход.

Тянусь к доске и передвигаю пешку на две клетки вперед.

– Злишься на меня? – спрашивает он.

– За секс?

Его губы едва уловимо трогает улыбка.

– За то, что я выигрываю.

– Немного.

– Это последняя партия. Завтра, точнее, уже сегодня, у меня много дел, в том числе несколько исповедей.

– Надеюсь, у преподобного найдется время и для меня. Она мне тоже понадобится.

Он делает ход конем.

– Ты можешь рассказать сейчас, если хочешь.

Я выпрямляюсь и выдыхаю, застегиваю верхнюю пуговицу рубашки. Кеннел серьезно смотрит на меня. И хотя на нем только брюки и ничего больше, я знаю, что мужчина исчезает, и теперь я сижу перед священником – бесполая добродетель.

– Надеюсь, Господь смилуется надо мной, грешницей.

– Не две ли малые птицы продаются за ассарий? И ни одна из них не упадет на землю без воли Отца вашего[45].

– Благословите меня, отец, ибо я согрешила. – Я закрываю глаза на несколько секунд, но успеваю уловить его недовольную гримасу. – С чего же начать?.. Я отлынивала от работы в женском доме. Специально заправляла нить в машинку неправильно. Когда Тэрн приходила, она так злилась. Ее гнев веселит меня – не удержаться. – Затихаю. – Я вышла замуж за человека, которого не люблю как мужчину, и он не любит меня как женщину, но я поклялась в обратном Господу Богу.

Его лицо – непроницаемая маска.

– А ты времени зря не теряла. Что еще?

– Я пришла в дом священника, соблазнила его и вынудила заняться со мной любовью.

Это признание приводит его в оцепенение. Произнесенное вслух, оно воспринимается иначе.

– Что еще?

В его голосе слышится ожидание. Он знает, есть нечто большее, в чем трудно признаться.

– Я могу довериться тебе?

– Ты знаешь, что можешь.

– Мы с Нилом делаем что-то очень хорошее, но опасное. Если все пойдет прахом, если что-то случится, ты поможешь нам скрыть это?

– Что именно вы делаете?

– Книги. Мы читаем их. И дети. Мы учим их.

– Плохому?

– По мнению Йенса, да.

– Значит, он был прав, когда подозревал Прикли?

– Похоже, что так. Так ты поможешь нам?

– Я сделаю все, что в моих силах. Я всегда делаю все, что в моих силах. Но ты тоже должна кое-что пообещать.

– Что именно?

– Если все вскроется, ты не станешь брать вину на себя. Слышишь? Ты сделаешь вид, что ничего не знала, а я сделаю вид, что поверю тебе. Ты не станешь вмешиваться. Только так я смогу защитить тебя от города.

– Кто же защитит Нила?

– Это он втянул тебя в это.

– Я была не прочь втянуться.

– Обещай мне. – Это приказ, суровый и решительный.

– Обещаю.

Его глаза устрашающе сверкают. Он не верит мне, я и сама себе не верю.

– Что-то еще?

– Да, я солгала. Когда ты спросил, кого из вас я вижу… Я видела тебя. Но его я тоже видела. Я помню о нем и буду помнить до конца своих дней, но я наконец позволила себе хотеть тебя и получить. И я ни о чем не жалею. Если бы эта ночь повторилась снова, я сделала бы то же самое, и, если у меня будет такая возможность опять, я сделаю то же самое.

Кеннел пристально изучает меня в свете камина. Сердце разрывается от мысли, что этой ночью я могла причинить ему боль, что я могла причинить ему вред. На миг он опускает взгляд на доску. Передвигает своего черного ферзя – шах и мат.

– Я тоже ни о чем не жалею, Флоренс.

Желудок скручивает. Я встаю на колени и приближаюсь к нему. Беру его лицо в свои руки.

– Я не успел отпустить тебе грехи.

– Я готова совершить следующие…

Я запускаю руки в его волосы, прижимаюсь своим лбом к его.

– Только знай, что в шахматах я хороша, и в следующий раз заставлю тебя надеть рубашку и надеру тебе задницу.

– Не сомневаюсь.

Я укладываю его на спину и сажусь сверху.

– Давай сыграем в игру. Я буду задавать вопросы и, если ты ответишь правдиво, поцелую тебя.

– Куда?

– Куда захочешь.

– Ладно.

– Во сколько лет ты впервые поцеловался?

– В шестнадцать.

– Ложь!

– Почему?

– Слишком поздно. Для тебя.

– За кого ты меня принимаешь? Я рос скромным юношей, и это был серьезный шаг для меня.

– И как ее звали?

– Это уже второй вопрос. – Он тычет в свою правую щеку, и я целую ее.

– Ну так как?

– Кажется, Дженни.

– Кажется, – усмехаюсь. – Серьезный шаг, говоришь?

– Мне не очень понравилось. Мы не знали, что делаем.

Я целую его в подбородок.

– Когда у тебя день рождения?

– Десятого февраля.

– Я поздравлю тебя, если… – Мне не нужно продолжать, мы оба знаем, что можем не дожить до февраля.

– Ты меня поздравишь, – решительно говорит он. Я хочу в это верить.

Он касается указательным пальцем своей ключицы, и я целую ее и провожу по ней языком. Он вздрагивает подо мной, закрывает глаза и сглатывает.

– Ладно, следующий вопрос. Кем бы ты стал, если бы не поступил в семинарию?

– Попробовал бы на следующий год.

– Хорошо, переформулируем. Кем бы ты стал, если бы священников не существовало?

– Кардиналом при Папе? – улыбается он. – Ладно, Флоренс, я понял. Наверное, учителем.

– Учителем чего?

Он указывает на грудь, и я целую.

– Музыки.

– Музыки? Ты играешь?

– Да, Флоренс, я играю. Играл очень долгое время.

– На чем же, кроме моего терпения?

– На пианино.

– Почему ты никогда не играешь тут?

– Знаю, что не захочу останавливаться… Ты задолжала мне три поцелуя.

Я спускаюсь ниже. Целую в грудь, в живот и в низ живота.

– Сколько языков ты знаешь?

– Четыре.

– А Ленни говорит, что пять.

– Леонард очень умный юноша, но во всем, что касается меня, он предпочитает прибегать к умышленному невежеству. Он посчитал английский.

– Почему ты зовешь его Леонард?

– Потому что однажды он должен им стать, если хочет быть священником.

– Друзья зовут его Ленни.

– Мы не друзья. Я его наставник. – Он выдыхает. – Как меня только ни называли за тридцать три года: Кенни, Кен, Нел. Все перекраивали меня на свой лад, но я ничто из этого. Сан – это бремя и ответственность. Священник должен обеими ногами стоять на земле, быть сильным в те времена, когда все остальные слабы, не сомневаться – прежде всего в том, кто он есть. И для этого ему, помимо прочего, нужно имя.

– Но разве Леонард не прав? Ты говоришь по-английски.

– То, что достается без усилий, не считается.

– Какие еще языки ты знаешь?

Он выжидающе смотрит на меня. Улыбаясь, я прикусываю его плечо и касаюсь губами.

– Латынь, итальянский, французский и ирландский.

– Ирландский?

– Мои бабушка и дедушка часто говорили на нем, пока мы жили вместе, я успел нахвататься. И, несмотря ни на что, я учил его позже, уже сам. Мне нравится, как он звучит.

– Скажи мне что-нибудь на ирландском.

– Is breа́ liom tú an oiread sin gortaíonn sе́.

– Мне лучше не знать, что это значит.

– Ты уже знаешь.

Я дарю ему нежный, почти невесомый поцелуй в губы.

– Есть что-то такое в этом мире, чего ты не умеешь?

Он смеется таким опьяняющим открытым смехом, что я едва сдерживаюсь, чтобы не закрыть его рот долгим поцелуем.

– Много чего. Я не умею плавать и ездить на велосипеде, не разбираюсь в моде, отвратительно готовлю и – никому не говори – я ужасен в технике.

– В технике?

– Компьютеры, планшеты, телефоны. Я совершенно ничего в этом не понимаю. Единственная машина, с которой мне удалось подружиться, – «Шевроле Камаро», и то только потому, что ей больше полувека и я вынужден ездить на ней уже пять лет.

– Откуда она у тебя?

– Йенс отдал ее мне. Хотел, чтобы я выезжал в город.

– Вербовал новых членов для общины?

Он кивает. Я поднимаю его руку и целую ладонь.

– Что ты подумал, когда впервые услышал мой голос в трубке?

– Что он довольно мягкий. Я представлял его иначе. И тебя тоже.

– Выше?

– В том числе.

Я целую его в шею, ощущая, как бьется пульс.

– Как же?

– Учитывая, что я знал, мне казалось, ты более… жесткая.

– Ты даже не представляешь, насколько жесткой я могу быть.

Я кусаю его за мочку уха.

– Если ты не заметил, я напрашиваюсь на комплименты.

– Я заметил.

– Тогда ответь, что ты подумал, когда увидел меня впервые?

Выражение его лица становится блаженным, одухотворенным.

– Какая прекрасная разбитая душа.

– Ложь.

– Нет. Я увидел это в твоих глазах. Тебя всегда выдают глаза, как и всех хороших людей. Но еще ни у кого я не видел таких прекрасных глаз, как у тебя, Флоренс Вёрстайл.

Я спускаюсь ниже, оттягиваю его брюки и провожу языком внизу живота. По его телу пробегает дрожь, он запрокидывает голову, и из горла вырывается приглушенный стон. Ничто иное не отзывается во мне сильнее, чем этот звук, его прикрытые глаза, вздымающаяся грудь. Вот так просто я делаю этого сурового и холодного, как зимняя ночь, мужчину таким уязвимым, таким податливым, таким… слабым.

– Пытаешься усыпить мою бдительность? – хрипит он.

– А она тебе нужна?

– С тобой? Всегда.

Я прищуриваюсь.

– Какая твоя любимая поза в сексе?

– Я католический священник, Флоренс. Очевидно раком. Причем я всегда внизу.

Его смех разливается по мне теплом. Когда он затихает, я упираюсь подбородком ему в грудь, глядя в глаза. Он заправляет прядь мне за ухо.

– Это было преступлением, – шепчу я.

– Что?

– Делать тебя священником.

Он невесело усмехается.

– Можешь не верить, но все эти годы я нечасто думал о сексе.

– И даже в период твоей темной стороны?

– Особенно в тот период. Моя темная сторона не требовала секса или романтической привязанности, она хотела рабского повиновения, власти над их душами и насилия над их телами. Мне нравилось приносить им боль – не удовольствие. Я был не способен на секс, ведь он одна из форм проявления любви или попытка ее получить. Я желал лишь насилия. Но после случая, о котором я тебе рассказывал, я запер это внутри себя, подавил – и это правильно. Теперь я поступаю правильно. После встречи с тобой я все чаще об этом думаю.

– О насилии?

– О сексе.

– После встречи со мной, значит? А говоришь про прекрасную душу.

– Ты спросила про первую мысль. Не вторую.

Я дарю ему невинный поцелуй в лоб.

– И какая же была вторая?

– Я представил, как приглашаю тебя в свой кабинет и усаживаю на стол, а потом раздвигаю твои ноги и целую там, пока ты не начинаешь кричать и умолять меня. Потом я несу тебя к алтарю и беру у подножия креста на глазах у всех святых и самого Иисуса Христа. Я говорю им, что ты моя. Они верят.

Это признание – первобытное и животное – он произносит как молитву, и я на миг теряюсь, перестаю дышать. Вот так просто он делает меня уязвимой, податливой и слабой.

– Как жаль, что тебе не хватило смелости это сделать.

– Смелость здесь ни при чем.

– Твои обеты?

– Я нарушил их. И тебе даже не пришлось умолять. Дело не в этом.

– В чем же?

– Я не хочу подвергать тебя опасности.

– Да, именно поэтому ты скажешь, что мне пора идти. Пока не рассвело.

– Скажу. Через полчаса. – Он приподнимается на локтях, запускает руку в мои волосы. – Еще поцелуй… Еще немного, Флоренс.

– Решил отыграться на мне за все пятнадцать лет?

– Не притворяйся, что тебе это не нравится. К тому же я прошу ради тебя не ради секса.

– Не ради секса? – картинно возмущаюсь я. – Ну это просто оскорбление!

Я пытаюсь встать, но он притягивает меня обратно. Огонь в камине гаснет. Бледный свет луны освещает комнату. Он проводит по моей щеке, берет мою руку и целует ладонь, касается губами кончиков пальцев – меня словно пронзает чем-то острым.

– Флоренс…

– Да?

Он шепчет мое имя снова и снова, как молитву, и расстегивает пуговицу на рубашке. Еще одну и еще. Глаза изучают меня так, будто видят впервые. Чистое желание.

– Я попаду в ад, Флоренс.

– Не переживайте, преподобный. Мы будем там вместе.

21

Покидаю постель, пока он спит. Едва прикрытый одеялом, он выглядит как бог. Но не тот, в которого он верит. Его кожа отличается от кожи любого мужчины в Корке: слишком белая и нежная. В полумраке он светлее и тверже, точно сделан из мрамора. «Давид» Микеланджело. И тень, как праща[46], на плече. Чтобы убить меня? Может, поэтому он и верит в Бога? Такое совершенство не могло возникнуть само по себе.

Двигаюсь на цыпочках. Собираю одежду с пола и натягиваю на себя. Дрожащие колени. Разжижение мозгов. Трепет и страх. Восторг и ужас ненасытности. Все. Теперь он мой? Как поселиться у него под кожей? Украсть что-нибудь. Что-нибудь, что будет напоминать о нем. Об этой ночи. В комоде нахожу хлопковый платок. На нем вышита Дева Мария с младенцем на руках и слова: «От Мэри Вёрстайл преподобному Кеннелу». Он нравится Молли. Могу ли я забрать этот подарок? Не думаю.

Ради этого мужчины я предала то, во что верила столько лет. Впервые почувствовала что-то, ощутила, что имею на это право и что таким образом я не предам Сида. Знает ли он, как долго я боролась с собой, чтобы позволить случиться сегодняшней ночи? Как долго я убеждала себя, что поступаю правильно? Понимает ли он, что я отказалась от всего, что было мне дорого, ради того, чтобы быть с ним? Пусть даже одну ночь.

Когда мы с Молли сбежим отсюда, ему нужно будет воспоминание о ней. Обо мне. Рядом с иконами крестик на шнурке. Никогда не видела, чтобы он носил его. Снимаю крест и нанизываю на свой шнурок, а ему оставляю кольцо с демантоидом. Надеюсь, он будет помнить обо мне. Об этой ночи.

Я буду.

22

Я работаю в швейном зале. Обычно мне претит монотонность звуков и стежков, но сегодня она успокаивает, вводит в приятный сон наяву. Стальные глаза, пылающие в серебристом свете луны, руки и губы, блуждающие по моему телу – каждому уголку, – учащенное дыхание и мое имя, слетающее с его уст. Мои щеки вспыхивают, когда я вспоминаю о той ночи. Нашей ночи. Эта одержимость – я не сплю, не ем, вечно думаю о нем – убивает меня, но в то же время поддерживает во мне жизнь.

– Я хочу с тобой поговорить! – Миссис Тэрн появляется в проходе, от нее веет уличным холодом.

Я оборачиваюсь и замечаю, что в зале никого не осталось, а я сделала лишний ряд стежков.

– Что вам угодно, миссис Тэрн?

Я поднимаю лапку и откладываю ткань. Тэрн садится и выдерживает непозволительно долгую паузу, глядя на меня.

– Мэри, – говорит она наконец. – На прошлой неделе она без разрешения попыталась выйти из класса, и, когда я сделала ей замечание, она сказала, что у нее уже начались месячные, и раз она женщина, то ей можно покидать класс без спроса.

Я прикусываю щеку, чтобы не выдать себя улыбкой.

– А сегодня во время перерыва она рассказывала девочкам, откуда берутся дети.

– Интересно послушать, учитывая, что она знает об этом не больше, чем о жизни на Марсе.

– Тебе это кажется смешным?

– Нет, миссис Тэрн. Но это дети, и они хотят знать, откуда возникли, так же как и все мы дети Божии, и нам хочется понять, как возникли мы.

– Это написано в Библии.

– Но мы не перестаем задаваться вопросами.

– У меня в классе не только подростки, но и маленькие дети, и я не хочу, чтобы Мэри рассказывала им такие вещи.

– Да, потому что о таком им должны рассказывать вы. Разве нет?

– Может быть, в твоем мире, погрязшем в пороке и разврате. Но такое поведение не подобает благочестивым женщинам и девушкам, тем более в стенах школы.

– Чего вы хотите?

– Чтобы Мэри перестала говорить об этом. Знаю, она волнуется и переживает. В моем доме тоже когда-то жила девочка-подросток. Но до ее обряда слияния еще как минимум три года – ей не стоит думать об этом.

Мне отчаянно хочется накричать на нее, поспорить, но до нее не достучаться. Не мне, не так.

– Хорошо, миссис Тэрн. Я с ней поговорю.

Она идет к выходу.

– Но не будьте к ней предвзяты из-за меня.

Мой голос заставляет ее остановиться в проходе и повернуться. Лицо все такое же напряженное – прошито морщинами, – но в нем больше нет ненависти и злобы.

– Эта девочка святая. Всегда была. Но сейчас с ней творится что-то неладное, Флоренс. И если она дорога тебе, ты выяснишь что.

После этого разговора неспокойно и тревожно. В доме с фиолетовой крышей непривычно тихо, обычно Молли гремит на кухне или шьет и поет в гостиной. Тишина гнетет. Я поднимаюсь на второй этаж и стучу в ее дверь. Жду, пока она позволит войти.

На прикроватном столике лежит Библия, а на ее коленях – неподвижный Август. Этот кот и прежде не отличался активностью – разве что когда шипел на меня, но теперь выглядит как кусок мертвой шерсти.

– С ним что-то не так, – говорит мне Молли, аккуратно поглаживая его голову, словно младенческую.

Я присаживаюсь на край кровати.

– Может, это зима на него так действует? – интересуется она.

– Либо он просто очень-очень старый кот.

Она кидает на меня неодобрительный взгляд. Тот, кто оскорбляет это безухое существо, имеет дело с ней. И дела эти не самые приятные.

– Как школа?

– Все хорошо. – Она прикусывает щеку. Я знаю, что это значит: ничего хорошего. Я что-то упустила. Снова!

– Тебя обижают?

– Что? Нет. Девочки милые.

– Тогда что?

– Я же говорю, все в порядке.

– Миссис Тэрн кое-что рассказала мне…

Ее глаза влажнеют, а губы начинают трястись. Я подсаживаюсь ближе и беру ее за руку.

– Я не буду тебя ругать. Я никогда и ни за что не буду тебя ругать. Мне лишь хочется понять.

– Ты говорила, я не должна это скрывать.

– Не должна. С тобой все в порядке.

– Другие девочки тоже должны знать.

Я провожу по ее щеке, такой розовой, такой мягкой. Она совсем дитя.

– Это не твоя забота.

– Не у всех из них есть мамы, чтобы рассказать. А даже если есть… они не рассказывают.

– Да, я знаю. – Я накрываю ее ладонь, которая лежит на едва дышащем Августе. – Когда-нибудь ты будешь вольна говорить все, что хочешь, о чем хочешь, и люди будут слушать. Но сейчас я хочу, чтобы ты кое-что пообещала.

– Что?

– Береги себя. А я справлюсь со всем остальным.

Я остаюсь ночевать в ее спальне, позволяю ей устроиться у меня под боком, плотнее укутываю в одеяло в попытке уберечь от мира. В эту же ночь дом с фиолетовой крышей посещает всадник Апокалипсиса – имя ему Смерть. Сердце скоттиш-фолда Августа перестает биться.

23

– Опять опаздывает, – говорит Пит, мечась по подвалу.

– Сядь, – я хлопаю по месту рядом с собой, и он садится.

– На Тома это не похоже. Он же обещал не опаздывать – он всегда выполняет обещания.

– Ты ведь знаешь, почему так происходит, – отмечает Ленни, – ему надо дождаться, пока Мия уснет. Глубокий вдох, глубокий выдох. Спокойствие.

Я сдерживаю улыбку, глядя на то, как рассудительный Ленни пытается успокоить взвинченного Пита. В эту минуту различия между ними разительны, точно они с разных планет. Низкий и крепкий Ленни со светлыми волосами и ресницами – оплот мудрости и надежности, и высокий и стройный Питер с взъерошенными волосами и огнем в глазах. Я до сих пор вижу их мальчишками семилетней давности: Питер кидается на защиту Ленни, потому что тот слишком миролюбив, чтобы постоять за себя.

Вдруг раздается стук в двери.

– Он не стал бы стучать, – говорит Пит.

Без промедления Нил хватает ткань и накрывает один из шкафов, мы с Питом и Ленни укрываем остальные в глубине комнаты. Питер залезает в шкаф, а Ленни забирается под лестницу – в самый угол. Все отточено, все предусмотрено – мы не можем попасться. Нил берет лампу, и мы выходим из подвала. Он беззвучно закрывает дверцу и прячет ее под ковром. Я привожу волосы в творческий беспорядок, будто только встала с постели.

Нил открывает двери, и в дом вламываются Доктор и Кеннел – несмотря на поздний час, видно, что оба еще не ложились.

– Господа, могу ли я поинтересоваться причиной столь позднего визита?

– Думаю, вы знаете, мистер Прикли, – голосом, полным холодной ненависти отвечает Йенс.

Доктор окидывает внимательным взглядом прихожую, а Кеннел осматривает в гостиную, а затем кухню.

– Давайте не будем притворяться. Твое сопротивление не имеет смысла, Нил.

– Флоренс, поднимайся, – стальным тоном просит Нил, выставляя руку передо мной.

– О нет, что ты, – отзывается Доктор, расплываясь в опасной улыбке. – Полагаю, миссис Прикли тоже будет интересно на это посмотреть.

Кеннел возвращается из кухни – колоратка, прямая спина, лицо-маска – давно он не казался таким далеким и чужим. Доктор проходит по коридору, и дверь в полу предательски скрипит под ним.

– С ковра. Вон!

Мы отступаем, он наклоняется и резким движением стягивает ковер. У меня внутри все замирает. Он распахивает дверь – петли все так же молчат – вырывает у Нила лампу и спускается в подвал, Кеннел и Нил идут за ним. Нетвердыми шагами я ступаю по скрипящим ступенькам. Доктор ставит лампу на стол. На несколько секунд я теряю способность видеть, когда представляю, как они найдут Ленни и Пита… Доктора привлекают занавешенные шкафы.

Когда я подаюсь вперед, Нил хватает меня за локоть и сжимает. Так больно, что я едва сдерживаю стон. Он знает, что ничего не спасти, и пытается защитить меня. Доктор сдергивает ткань одним вызывающим движением. Мы замираем, оправдания бессмысленны. Доктор обнажает всю контрабанду, и каждое падение отзывается как выстрел, хлещет, словно удары плети. Прикли отводит взгляд, а я, напротив, поднимаю подбородок – горжусь тем, что мы делали.

В глазах Кеннела ни капли сострадания или жалости – отстраненный, безразличный – будто видит меня впервые. Совсем чужой. Неужели я придумала ту ночь? Поленья в камине. Слова, что он шептал мне на ухо, прижимая к кровати. Его руки на мне. Он на мне. И внутри меня… Животный страх, переполнявший минуту назад, сменяется праведным гневом, и я сжимаю руки в кулаки, до боли впиваясь ногтями в кожу ладоней. Не могу ни размышлять, ни планировать, ни изворачиваться – хочу вцепиться в него и расправиться с особой жестокостью. И только Пит и Ленни, прячущиеся в своих убежищах, останавливают от этого глупого шага.

Сердце начинает колотиться с удвоенной силой, когда я замечаю под столом тетрадь Питера. Я стараюсь не смотреть на нее, но она то и дело приковывает взгляд. Нил тоже замечает ее и пытается подкрасться, чтобы спрятать.

– Стойте, где стоите, мистер Прикли, – приказывает Кеннел.

Окончательно раскрыв шкафы, Доктор проходится вдоль полок, пробегает глазами по названиям романов и авторов: Шекспир, Толстой, Байрон, О. Генри, Брэдбери, Оруэлл. На следующей полке его взору открываются запрещенные учебники по химии, истории, биологии и английской словесности. Но среди всего многообразия одна книга выделяется сильнее остальных – ее изрядно истертый и потрепанный корешок привлечет внимание даже человека, видящего библиотеку впервые.

– Конституция США, – произносит Доктор, проведя пальцами по позолоченным буквам. – Занятно. Когда ты успел собрать такую библиотеку, Нил? – Его глаза сверкают с холодностью рептилии.

– Я уже не молод, мистер Гарднер. Это мои книги, я не пытался ничего утаить.

– Почему же они спрятаны?

– Я хотел сохранить их в хорошем состоянии. Я учитель, знания дороги мне в любом виде.

– Значит, твои? – переспрашивает Доктор.

– Мои.

– Почему же на них стоят печати школы Корка? – отмечает Кеннел, поворачивая раскрытую «Джейн Эйр» с печатью лицом к нам.

– Я учитель в школе Корка.

Кеннел возвращает книгу на место и двигается к шкафам в глубине подвала. Если он это сделает, я убью его. Клянусь, я убью его.

– И зачем тебе это все, позволь спросить?

– Мне нравится читать. Не думал, что это грешно.

Перед глазами все плывет, когда преподобный открывает шкаф и встречается взглядом с Питером Арго.

– Эти книги не достойны внимания такого уважаемого члена общины, как ты, Нил.

– Я буду иметь это в виду.

– Здесь пусто, – заключает Кеннел, демонстративно закрывая дверцу шкафа перед носом Пита.

– Все проверил?

– Да, – как ни в чем не бывало отзывается он. Кто он такой? Что он такое?

– Что ж, Нил. Мы поговорим наедине в другом месте, а не то твоя супруга упадет в обморок от ужаса.

– Она здесь ни при чем.

Кеннел хватает Нила за руки и уводит из подвала. Ни намека на сопротивление.

– Нил…

– Замолчи! – рычит он на меня.

От Доктора веет холодом. Он подходит так близко, что я покрываюсь коркой льда.

– Куда вы его ведете?

– Познать волю Господа.

Я сглатываю, ощущая, как падает желудок.

– Вокруг тебя всегда что-то происходит, Флоренс. И я тебя прощаю. Скажи спасибо своему ангелу-хранителю.

– У меня его нет.

– Ты ошибаешься. Это прелестное дитя любит тебя больше жизни. И только благодаря ей и моей безмерной любви к ней ты все еще жива. И именно поэтому я прощу тебя и на этот раз, но знай, в дальнейшем я не буду столь добр.

Когда он уходит, я сваливаюсь на ступени и даю волю слезам. Бледные лица Питера и Ленни мельтешат перед глазами. Я не слышу их голосов. Лестница расходится под ногами. Я вот-вот рухну. Просочусь через ступени. И буду падать вечно – вечно вниз.

24

Я фурией врываюсь в дом священника, отталкивая Кеннела плечом. Нила не стали бы держать здесь, но я все равно осматриваюсь. Я должна что-то делать.

– Где он?

– Флоренс, ты злишься, но гнев – не выход. Гнев застилает глаза, заставляет забыть об осторожности. Неосторожность приводит к смерти.

– Что вы с ним сделали?

– Несколько дней он пробудет взаперти.

– Я знаю, что это сделал ты. Ты рассказал обо всем Йенсу.

– Не обо всем. Но да, это сделал я.

– Я доверилась тебе, Кеннел. Как ты мог так поступить со мной? С ним?

Он подходит ближе и пытается притянуть к себе, но я не даюсь.

– У меня были причины так поступить.

– Какие же?

– Мия проследила за Томом и узнала, что делает Прикли. Она рассказала мне во время исповеди, и я убедил ее молчать. Но я знал, что все не закончится так просто. Рано или поздно она снова проснулась бы в пустой постели и поняла, что муж сбегает по ночам. Она пошла бы к Доктору, и он узнал бы, что я, его правая рука, утаивал нарушение от него. Но это полбеды. Йенс знает о нас с тобой. Я должен был объяснить ему наши отношения, не выдав себя. Для этого мне пришлось выдать Прикли.

– Ты выбрал себя вместо него.

– Выбор никогда не стоял между мной и Прикли, – отзывается он с особым сожалением в голосе. – Выбор стоит между Прикли и тобой.

– Когда я рассказывала тебе обо всем в ту ночь, ты уже знал.

– Да, знал. И я высоко ценю твое доверие.

– Ты должен был посоветоваться со мной.

– Я не предпочел бы его благополучие твоему. Йенс ждет, что я разговорю тебя. Он понимает, что Прикли действовал не один.

– Он думает, я доверюсь тебе после случившегося?

– Я должен убедить тебя, что не имею к произошедшему отношения.

– Почему же ты этого не делаешь?

– Потому что ты дорога мне.

Все, что он говорит, все, что делает, не имеет никакого значения, пока Нил сидит взаперти.

– Где он?

– В Корке немало заброшенных домов – обычно Йенс держит неугодных там, подальше от чужих глаз.

– Ты знаешь, где именно?

– Знаю. Но не скажу.

– Почему?

– Я не хочу подвергать тебя лишней опасности.

– Его пытают?

– Возможно.

– Что с ним будет?

– Он предстанет на религиозном собрании.

– Что с ним сделают?

– Я не знаю.

– Его убьют?

– Йенс очень зол из-за того, что Нилу удавалось так долго скрываться у него под носом. Его эго не стерпит этого.

Я сжимаю руки в кулаки.

– Его убьют?

– Возможно.

Я подхожу ближе, кладу руки ему на грудь. Я в бешенстве и хочу ударить его, но это не выход – у меня нет выбора.

– Не допусти этого, прошу, Кеннел, прошу!

– Это не в моей власти.

– Йенс в твоей власти. Убеди его не причинять ему боль. Прошу, убеди его. Ты сделаешь это? – Я провожу рукой по его груди, льну к нему, шепнув: – Я стану приходить к тебе каждую ночь, мы будем заниматься любовью и каяться, как только захочешь.

Он останавливает мою руку.

– Не извращай, Флоренс, – в его голосе сталь, какой я давно не слышала вне служб. – Все было не так. Здесь нет хозяев и рабов, как не было и насилия. Впервые в моей жизни насилия не было. Не в ту ночь. Я бы не сделал этого с тобой, чтобы дать иллюзию безопасности. Ты не в безопасности. Я тоже. Никто не в безопасности. Я поговорю с Йенсом. Я сделаю все – и я имею это в виду – все, чтобы спасти его. Но я не могу обещать, что получится. Я сожалею, Флоренс.

Я с силой вырываю руку.

– На хер твое сожаление, Кеннел. И на хер тебя!

Он хватает меня за локоть и притягивает к себе, не позволяя высвободиться.

– Я рискую жизнью ради тебя, положением, церковью… Я рискую всем, что строил столько лет, ради тебя. Я отказался бы от сана и умер ради тебя. Неужели ты этого не понимаешь?!

– Но ты предаешь меня. Раз за разом. Никогда не советуешься, строишь козни, плетешь паутину за моей спиной. Подвергаешь риску тех, кто мне дорог, оправдываясь моей безопасностью. И я все тебе прощаю. Но каждый раз задаю себе один и тот же вопрос: как после этого тебе доверять?

– Я всегда был на твоей стороне. Но я не могу рассказывать тебе всего – то, что я делаю, слишком опасно. Мне нужно было что-то дать ему…

– И ты отдал ему Прикли.

– И я отдал ему Прикли.

– Потому что ты его ненавидишь.

– Нет, я ему завидую. С тех пор как увидел вас вместе. Завидую тому, что ты живешь под его крышей. Но ненависти я к нему не испытываю. Напротив, я глубоко уважаю этого человека. Но я сделал так, потому что это единственное безопасное решение для тебя. Я поступил так, потому что он попросил меня.

– Ложь.

– Нет. Нил нечасто посещает церковь, но даже он вынужден исповедоваться. И он просил меня защитить тебя и его учеников, если потребуется.

– Я тебе не верю. – Но я верю ему, и на глаза наворачиваются слезы.

– По какой еще причине я закрыл глаза на Питера Арго, сидящего в шкафу? Я выдал бы его и остальных, если бы хотел навредить.

– Вот уж подвиг. Вы необычайно благородны, преподобный.

– Я не думаю, что это смешно.

– А я не смеюсь, Кеннел. Отпусти меня, я ухожу.

Он ослабляет хватку.

– Когда ты вернешься ко мне?

Его голос заставляет остановиться в проходе. Я рассыпаюсь на части. У меня нет сил, чтобы обернуться и встретиться взглядами, сказать ему в лицо, что я больше не хочу его видеть, потому что это неправда.

Я берусь за ручку.

– Нил – мой лучший друг, как показывает практика, он мой единственный друг. И теперь его накажут из-за тебя. Его лишат дела жизни из-за тебя. Скажи Доктору, что он просчитался, потому я не вернусь.

25

– Мы признаемся, – говорит Пит, подняв глаза.

– И чем ему это поможет? – интересуется Том, отворачиваясь от окна.

– Почему ты не сказал нам про Мию? – удивляется Ленни.

Том бросает взгляд на меня, знает про мои отношения с Кеннелом, но не выдает – сейчас не место мелким спорам.

– В стороне мы не останемся, – продолжает Пит. – Завтра состоится религиозное собрание, и кто знает, что придумает для него Доктор.

– Моя соседка, миссис Энкельс, по просьбе Йенса ходила в заброшенный дом, где держат мистера Прикли. Она сказала, что все эти дни ему не давали ничего, кроме воды. Он истощен, – говорит Ленни.

– Он может не перенести наказания, – заключаю я.

– Я не думаю, что признаваться – хорошая идея, – отмечает Том. – Да, это будет честно, но будет ли это умно?

– Что ты имеешь в виду? – спрашивает Ленни.

– Он учил нас столько лет, – продолжает Пит, – рисковал собой ради того, чтобы мы получили образование, а ты думаешь о том, что умно.

– Да, Пит, я думаю, как поступить мудро, а не импульсивно. Признаемся и окажемся в том же доме в соседних комнатах. Нам нужно пораскинуть мозгами, чтобы вытащить его, а не угробить себя.

– Том прав, – говорю я.

– Что? – хором отзываются Пит и Ленни.

– Нил хотел, чтобы вы были умнее и мудрее. И он точно не обрадовался бы, узнав, что вас тоже схватили. Я его жена и должна разделить с ним все тяготы, а вы не вмешивайтесь. И если что-то случится… – я перевожу взгляд на Пита, – позаботься о Молли.

– Нет! Что за бред? Мы мужчины, и мы не останемся в стороне. Я не останусь в стороне. Он там из-за нас.

– Он там, потому что таков был его выбор! И мы должны уважать это.

– Если уважать – значит быть последними мерзавцами, то я не хочу такого уважения.

– Лучше час побыть последним мерзавцем, чем навсегда стать праведным мертвецом, – говорит Том. – Если Доктор все узнает, мы не сможем собираться.

– Как будто мы продолжим после произошедшего, – тихо встревает Ленни.

– Продолжим. Даже без Прикли, – отвечает Том. – Должны продолжать то, что он начал, – менять наш город, вот это будет истинным уважением.

– Как же Мия? – спрашивает Пит.

– Я заставлю ее молчать.

– Как? Убьешь ее, что ли?

– Я ее муж. Жена должна уважать мужа. Я воспользуюсь правилами Корка нам на благо.

– Раньше это не особо работало, – отмечаю я.

– Раньше я нарушал правила – они претят мне. Впрочем, пока рано об этом говорить. Нам нужно придумать, что делать сейчас.

– Тут и думать нечего. Мы взрослые и возьмем удар на себя.

– Я не согласен, – выдает Пит.

– Что же ты предлагаешь? – спрашивает Том.

– Признаться. Да, нас накажут, может быть, даже убьют, но нам не придется жить с чувством вины. Мы будем знать, что сделали все правильно.

Его глаза синеют, как летнее небо, веснушки проступают сильнее. Он как никогда похож на брата – честного, верного и преданного Сида, готового попрощаться с жизнью во благо друга. Как бы Питер ни отрицал, у них намного больше общего, чем ему хотелось бы. Мальчики Арго, вы так похожи.

– Я уже сказал. Это плохая идея, – отвечает Том. – Мы пойдем, как ягнята на заклание. Пока Йенс ничего о нас не знает. По крайней мере, у него нет никаких доказательств. Признавшись, мы сделаем Прикли хуже.

– Давайте голосовать, – предлагаю я.

Три пары глаз смотрят на меня.

– Что? Вы же знаете, что такое демократия. Мнение Тома и Питера всем понятно. Мое тоже. Значит, пока у нас два – один в пользу молчания.

Я перевожу взгляд на Ленни.

– Мне не нравится ни одно из решений. В любом случае будет много насилия. Но… Том прав.

Пит затихает на целую минуту, белеет, теряется, словно летит в пропасть – думает, его предали, а потом вскакивает и вихрем покидает дом. Дверь захлопывается, как пощечина всем присутствующим.

– Я поговорю с ним. – Ленни спешит за ним.

Том опирается на спинку кресла, устало потирая шею.

– Я могу попросить тебя кое о чем? – спрашиваю я. – Я знаю Питера: о чем бы мы ни договорились, он сделает по-своему. Ты единственный, кто может остановить его от непоправимого.

– Почему ты так думаешь?

– Потому что я знаю, что он важен для тебя так же, как и для меня. И он тоже знает это. Он все знает. Ему нужно немного смелости, чтобы признать это.

В лице Тома что-то меняется. Сначала он пытается поспорить, но потом его плечи опускаются.

– Он ничего не исправит, – продолжаю я, – но его чувство справедливости такое же, как было у брата, и оно может заставить его сделать что-то ужасное. Прежде всего для него самого.

– С тех пор как ты появилась, он меня не слушает.

– Слушает. Тебе лишь нужно сказать.

26

– Я продолжу так, как делаю всегда. Господь Бог, если ты видишь и слышишь нас, а я знаю, что так и есть, покажи свою благодать. Дай ответы на вопросы. Выполняю ли я твои наказы? Достоин ли я места старейшины этой святой общины? Туда ли я веду свою семью? Если так, защити меня от погибели. Убереги, чтобы я и дальше жил согласно твоим законам и вел этих благородных и трудолюбивых людей к процветанию.

Йенс спускает курок – ничего не происходит. Будь у меня хоть один патрон, я не промахнулась бы. Я смотрю на Кеннела, пытаюсь понять, о чем он думает, что они приготовили для Нила, что они с ним сделают. Он знает, что я наблюдаю за ним, но не решается взглянуть в ответ – это плохой знак. Очень плохой. По спине пробегает дрожь. Ни рук, ни ног. Сердце бешено колотится в груди.

– Вам уже известно, что некогда уважаемый член общины Нил Прикли, выполняющий обязанности учителя, совершил страшный грех. И не один. Долгие годы этот человек обманывал, воровал и скрывал свои гнусные помыслы от общины. Он читал книги, противоречащие Законам Божьим. Книги, которые развращают и очерняют душу. Он предложил себя в качестве мужа, зная, что его семя мертво. Он украл возможность у общины шириться и процветать. Он лгал нам, а значит, лгал Господу. Если кто-то из вас успел стать жертвой его лжи, признайтесь в этом, и Господь простит вас. Моими руками он поможет вам очиститься от бесов, которых этот человек навлек на вас. Он – грешник. Страшный грешник, готовый погубить не только себя, но и нас. Но Бог будет милостив к нему, как и ко всем людям, ибо все мы рабы Божьи. Наказание должно соответствовать греху.

Я с такой силой прикусываю щеку, что чувствую железный вкус крови во рту.

– Этой ночью Нил Прикли подвергнется казни в виде распятия.

Кровь мощной волной отливает от конечностей, от головы. Они собираются его распять? Распять, как Христа?

Я подаюсь вперед, Роберт пытается схватить меня за локоть, но я вырываюсь.

– Не делайте этого!

– Миссис Прикли! – громогласно объявляет Йенс и уже тише добавляет: – Флоренс, мы понимаем, что тебе больно это слышать, но такова воля Господа.

– Вы распнете его?

– Все верно. – Он оборачивается и смотрит на крест, на котором никогда не было Христа – теперь будет. – На этом кресте. Мы пробьем ему запястья и ноги и оставим, чтобы его тело ослабло и его покинули бесы, которые в нем давно поселились.

– Его тело покинет и душа…

– Все в руках Господа.

Бей, беги или замри. Я отчаянно хочу ударить его по самодовольной морде, но не успеваю двинуться – Доктор кивает и меня хватают несколько мужчин, тех самых, которые когда-то сидели напротив и были готовы взять меня в жены. Они заставляют встать на колени и давят на плечи, не позволяя подняться.

Скрипят дверные петли, и в зал вносят Нила. Я могу лишь догадываться, что это он. На нем набедренная повязка, и каждый из присутствующих видит измученное тело в синяках и кровоподтеках. Голову венчает терновый венок. Шипы вонзились в лоб. Его глаза застилает кровь, мои – слезы. Что они с ним сотворили?

Тогда вышел Иисус в терновом венце и в багрянице. И сказал им Пилат: се, Человек!

– Помолитесь же за душу этого грешника, дабы Господь простил ему грехи.

Мужчины передают меня в руки Кеннела – его хватка не менее сильная, железная. Ни сострадания, ни мягкости.

Крест такой тяжелый, что трое мужчин едва опускают его. Один из них – Джонатан Арго.

Дыхание преподобного на щеке:

– Прошу, Флоренс, не делай глупостей… Сдаться – это не всегда плохо.

Нила укладывают на крест. Йенсу подают молоток и два огромных гвоздя. Он всесилен. Он всемогущ. Он разорвет его тело и душу в клочья. Все знают это, но никто не придет на помощь.

Он вышел на место, называемое Лобное, по-еврейски Голгофа; там распяли Его…

– Он был не один! – Я не могу двинуться, но кричать мне не запретят. – … там распяли Его и с Ним двух других, по ту и по другую сторону, а посреди Иисуса[47].

Лицо Доктора становится недвижимым, как маска. Он выпрямляется и обращает на меня взгляд.

– Сделайте это со мной! Не с ним! Мы одно целое. Сделайте это со мной.

– Ты права. Он был не один. При кресте Иисуса стояли Матерь Его и сестра Матери Его. Хочешь разделить боль с ним?

– Да.

– Это похвально, Флоренс. Это очень хорошо, ибо жена – продолжение мужа. Выйди сюда.

Хватка Кеннела не ослабевает.

– Преподобный, – кивает ему Йенс.

Он отпускает меня, и я прохожу к Доктору. Слышу приглушенное, тяжелое дыхание Нила. Он дышит, все еще дышит.

Доктор притягивает меня к себе и пристально смотрит в глаза.

– Я позволю тебе страдать с ним. Ты будешь у его ног, когда мы покинем его. И ты останешься у его ног, пока его тело не покинут бесы.

– Это нечестно.

– Разве? Ты хотела разделить его боль.

– Я хотела перенести боль за него.

– Он грешник, Флоренс. Твой торг неуместен. – Жестом он просит Кеннела оттащить меня. Я кричу и вырываюсь, пытаюсь его ударить. Я пытаюсь… но он заламывает руки.

На всех картинах Христа рисуют в набедренной повязке – на самом деле ее не было, ведь распятие – это не только казнь, это прежде всего унижение. Воины же, когда распяли Иисуса, взяли одежды Его и разделили на четыре части, каждому воину по части… Нилу тоже ничего не оставляют. Его измученное, израненное тело слабо похоже на человеческое – все в шрамах, порезах, кровоподтеках. Доктор возвращается к казни. Молоток тяжелый, даже для него. Гвозди длинные, толстые. Их вид приносит нестерпимую боль. Полуживое тело привязывают к кресту веревками. Он не способен сопротивляться, но я еще могу. Кеннелу придется поставить мне синяки, вывихнуть плечо, переломать кости, но я не перестану бороться.

Звук. Я прихожу в оцепенение. Звук. Этот ужасающе звонкий звук железного молотка, бьющего по шляпке гвоздя. Этот звук разрываемой плоти – сочный, резкий, холодящий душу. Кровь стынет в жилах. Каждое движение заставляет его стонать от боли. Боль. Я отравлена ею навеки. Какой-то ее частью. Но даже с этой малой частью ничто не сравнится: ни порез садовыми ножницами, ни ожог на пальце, ни избиение ремнем. Ничто! Она за пределами всего, что я когда-либо чувствовала, и она разрушит меня до основания, погубит, ничего не оставив после себя.

Перед глазами все чернеет. Я не ощущаю собственного тела. Падаю. Но сильные руки не позволяют свалиться, прижимают к себе.

– Флоренс, я здесь, с тобой. Флоренс, ты слышишь? – шепчет он мне на ухо.

– Поднимайте! Поднимайте, так приказывает Господь!

Они медлят. Они не хотят этого делать? Люди не хотят этого делать?

Но крест поднимается. Скрипит. Из груди Нила вырываются хрипы. Иисус провел на кресте шесть часов – Нил не протянет так долго.

– Живущий под кровом Всевышнего под сенью Всемогущего покоится, говорит Господу: «Прибежище мое и защита моя, Бог мой, на Которого я уповаю!» Он избавит тебя от сети ловца, от гибельной язвы, перьями Своими осенит тебя, и под крыльями Его будешь безопасен; щит и ограждение – истина Его…[48]

– Отпусти, прошу…

Кеннел ослабевает хватку – такое редкое милосердие с его стороны, – и я ползу к кресту. Я должна быть там, возле его ног. Меня не останавливают – я слишком жалкая и слабая, чтобы представлять угрозу. Всего лишь женщина.

На лодыжке защелкивается браслет, цепь крепится к кресту. Я могу освободиться, но не хочу. Его боль – я должна ощущать ее, хотя бы какую-то ее часть. И Доктор знает, что я нуждаюсь в этом. Если не будет больно, то от меня ничего не останется, меня поглотит вина.

– Не забудьте помолиться, перед тем как лечь спать, чтобы этот человек получил свое искупление.

Звуки, запахи, лица – все плывет кругом. Его кровь – железный, тяжелый запах – стекает по кресту на мои руки. И я снова и снова слышу эти звуки: гвоздей, вбиваемых в его тело, хрипы из его груди.

– Флоренс…

Кто-то касается моего плеча. Я оборачиваюсь.

– Уходи!

– Я просил тебя не вмешиваться.

– Иди к черту! Молчи дальше – будь его марионеткой.

– Я отстегну тебя, и ты пойдешь со мной.

– Нет. Оставь…

Он тянется к моей ноге, но я отползаю – не позволяю дотронуться.

– Убирайся! Вон! Пошел вон!

Я не оставлю его. Скручиваюсь у креста. Его кровь. Такая густая и теплая. Капает, отсчитывая минуты его агонии.

Кеннел стоит в тишине пустого зала, смотря то ли на распятого Нила, то ли на меня. Когда он скрывается за дверью, я даю волю слезам. Нет, не слезам. Не только им. Я вою, как дикое животное.

– Что мне делать, Нил? Что мне делать?

Время останавливается. Время течет слишком быстро. Время…

Лицо Нила меняется: круглеет, светлеет, и на нем появляются веснушки. Оно становится лицом Сида Арго. Этот город распял и его. Забрал у меня…

– Прости, прости за все. Я не хотела… Я никогда не хотела тебе дурного.

От слез начинается мигрень, я ничего не вижу. Боль такая сильная, что хочется кричать, но я не имею на это права. Я пытаюсь… нет, я не пытаюсь. Капитуляция – единственный выход. Я могу только надеяться, что его грудь будет вздыматься, когда крест опустят на землю.

– Теперь он чист, – говорит Йенс спустя мучительную вечность, тенью нависая надо мной в рассветном мареве.

Я привстаю, поднимаю взгляд – взгляд, способный прожечь дыру, проткнуть насквозь. В негреющих, но ярких лучах солнца кажется, что его голова окружена нимбом. Но нет! Он не ангел и не дьявол. Сгусток ярости, что поглотит меня.

– Что ты такое?

– Мессия Господня.

Он достает из кармана ключ и отстегивает мою лодыжку.

Крест опускают.

Что сказать? Что сделать? Я проиграла. Мы проиграли, и Нил жестоко поплатился за это. Я боюсь касаться его, чтобы не сделать хуже. Боли слишком много – я не могу вздохнуть. Доктор покидает зал – знает, что победил, оставляя меня расхлебывать все, что сотворил, оставляя меня лужей, пеплом на полу наедине с измученным окровавленным телом.

Если бы Господь существовал, он не позволил бы этому случиться. Если он существует и позволяет это, я никогда не стану служить этому существу.

Я свободна, могу идти, но не хочу – я останусь с ним. В Индии вдова восходила на подготовленный погребальный костер подле тела мужа. Ее сжигали заживо, чтобы позволить их душам соединиться в другом мире. Такой же обряд существовал и в Северной Скандинавии. Некоторые женщины уходили добровольно, других принуждали. Если бы я могла, я бы ушла за ним… с ним. С Нилом. С Сидом. Без страха и сожаления. Если бы не Молли, я бы ушла…

Все в тумане, неподвижно, зыбко. Я на краю обрыва, и у меня перехватывает дыхание. Я беру кувшин – в нем совсем немного воды. Я испытываю мучительную жажду – стенки горла ощущаются как листы наждачки – но умываю его лицо. Тщетно пытаюсь привести в сознание. Если у него и есть пульс, я не могу его прощупать – мои конечности онемели. Моя душа онемела. В висках пульсирует. Я слышу, как бьется сердце в горле, но не слышу мыслей.

– Прошу, Нил, прошу…

Я стягиваю с себя свитер, в зале очень холодно, но я должна прикрыть его наготу, должна избавить от этого ужасного унижения. Ему все равно, но мне нет. Я буду бороться за него: его душу и тело. Кроме меня, никто этого не сделает.

Я не решаюсь снять венок – терновые шипы забрались глубоко под кожу. Глажу Нила по щекам. Когда-то у него было прекрасное мужественное лицо. В этом мужчине был стальной стержень, несгибаемая воля, неукротимая отвага. И они все еще там. Его не сломить. Нет, таким, как Доктор, никогда не сломить Нила. Они уничтожили сосуд. Лишь сосуд.

– Что мне делать? Что мне сделать?..

Кажется, его ресницы дрогнули. Я замираю в страхе спугнуть жизнь. Он открывает глаза, залитые кровью. Губы подрагивают. Он шепчет что-то, и я склоняюсь ко рту в попытке расслышать – нежно, осторожно. Слабая искра жизни. Не затушить бы.

– На обороте…

– Что? Я не понимаю. Тебе нельзя говорить. Молчи. Прошу. Нил, прошу… Я позову на помощь…

Его глаза закрываются.

Крест разбивает меня вдребезги.

Все заливает кровью. Его кровью.

Часть 4. Депрессия

Противоположности притягиваются. Это неправда.

Притягиваются схожести – тоже неправда.

Любовь, как и все остальное, требует золотой середины.

«Нужно иметь что-то общее, чтобы понимать друг друга,

и чем-то отличаться, чтобы любить друг друга».

Не помню, кому принадлежит эта фраза

(не ставь мне за это двойку, Нил. Я не шучу!),

но она мне понравилась, и я ее запомнила.

Любовь – величайшее счастье и большое бремя.

Однажды Сид сказал, что счастья не бывает без боли.

Он был прав. Любовь – это боль.

Все сторонятся боли, как огня. Но если это любовь,

то будет больно. Все, что важно в жизни, есть боль.

Появление на свет – боль, взросление – боль,

развитие – боль, первый секс – боль.

В смерти нет боли, только в жизни.

Но также любовь – это покой.

И если двое находят золотую середину

между болью и покоем, это и есть истинная любовь.

Из сочинения Флоренс Вёрстайл «О любви»

1

Я не чувствую боли. Я не чувствую страха. Ничего не чувствую. Ничего не говорю. А возможно, я чувствую так много, что утопаю в себе, в бесконечном болоте застывающего цемента. Нет слова ни в одном языке мира, чтобы выразить ту боль и отчаяние, которые я пережила там, ползая на коленях у подножия креста, вымаливая спасения (у кого?) для любимого друга и дорогого мужа.

– Мы похороним его на кладбище со всеми сопутствующими ритуалами, – говорит Кеннел. Его руки, его идеальные руки пианиста сжимают Библию. Я хочу разорвать ее в клочья. Я хочу разорвать его в клочья. Но у меня нет сил. Сид, у меня ничего нет! – Йенс считает, что это будет хорошим завершением для праведника, которым он стал.

Мысленно я выбегаю на улицу и кричу. Кричу так долго, что срываю голос.

– Флоренс – вдова, и должна вернуться в отцовский дом, пока не будет готова снова стать женой.

Неужели я боготворила этого человека?

Молли – единственная живая душа, с которой я могу говорить. Она единственная, ради кого я дышу. На время моя маленькая Молли вынуждена стать старшей, и у нее это получается куда лучше, чем у меня: кормить, мыть, укладывать спать теперь ее забота.

– Я старшая. Как бы я хотела быть лучше в этом. – Я сжимаю ее тоненькое запястье.

– И будешь. Когда поешь, – каждый раз терпеливо отвечает она.

Но ее присутствие и забота не могут заполнить пустоту внутри. Всеобъемлющая, звенящая, бескрайняя пустота – весь мир сужается до стен спальни, до последних слов Нила: на обороте. Эта загадка не должна быть сложной – он знал, на что я способна. Была способна. Теперь я не могу даже поднять ложку – эта ноша слишком тяжела. Если бы не Молли и Хелен, я умерла бы голодной смертью – мой личный обряд сати. Но они поддерживают во мне жизнь: Молли – из любви, Хелен – из жалости. Но куда милосерднее было бы позволить мне умереть, на этот раз окончательно.

Говорят, бесы, которые охватили Нила, остались во мне болезнью души и тела. Кеннел пытается излечить мою агонию молитвами. Как жаль, что я не верю в Бога.

– Боже, прошу Тебя о нашем больном… Призри на страдания его души и тела и яви ему милосердие Твое. Позволь ему почувствовать величие Твоего человеколюбия и в здравии и радости вернуться к нормальной жизни. А пока он болен, укрепи в нем уверенность в Твоих отцовских планах и помоги покориться воле Твоей, а нам, его близким, помоги окружить его сердечной заботой и пониманием. О Господь Иисус, в Своей земной жизни Ты с готовностью отзывался на мольбы об исцелении; Тебе препоручаем мы нашего больного. Богородица, Больных Исцеление, окружи его Своей материнской заботой. Аминь.

Я так хотела, чтобы этот сильный и неприступный мужчина был у моих ног, поклонялся и принадлежал мне. Душой и телом. И вот он стоит на коленях у кровати, вымаливает мое прощение. Вымаливает прощение Господа за то, что сделал. Его руки сложены в молитве, и он шепчет эти слова. Раз за разом. Раз за разом. Неужели не понимает, что это приносит мне еще большую боль?

– Прошу, услышь меня. Флоренс… Послушай.

– С удовольствием, если ты помолчишь.

Он поднимает голову – я говорю с ним впервые за несколько дней.

– Я сделаю все, чтобы Нила похоронили как положено, чтобы его душа обрела покой. Я глубоко уважал этого человека. Клянусь! Это правда. Но у меня не было выбора. Мне не оставили выбора.

– Слишком рано. Вы заставили его обрести покой слишком рано.

Он садится на кровать, смачивает тряпку в холодной воде – капли тихо падают на пол – и кладет мне на лоб. Он склоняется над моим ухом так низко, что я ощущаю горячее дыхание.

– Он мог бежать, но не хотел.

Кеннел пытается дотронуться, но я отбрасываю его руку.

– Он знал, что, если сбежит, Доктор придет за тобой. Он хотел воссоединиться с женой. Он сделал свой выбор, и мы должны уважать его.

– Что?

Он берет мою ладонь и касается губами, спускается до запястья.

– Я говорю, что мы должны принять его решение.

– Нет, до этого.

– Он хотел воссоединиться с женой.

На обороте. Фотография прекрасной улыбающейся женщины. Порой я бываю непозволительно глупа.

– Хочу встать.

– У тебя жар.

Я сажусь в кровати.

– Дом Нила, его обыскали?

– Да, но кроме книг ничего не нашли. Сейчас он заперт.

– Мне нужно туда, и ты проведешь меня.

Я рассчитываю на сопротивление, но он не оказывает его.

– Хорошо, Флоренс. После похорон я проведу тебя.

Я вдова и имею право плакать у гроба мужа, но не плачу. Хор провожает его в последний путь. Нил Прикли, распятый на кресте, умер ни за что. Они убили его ни за что. А теперь преподобный читает молитву за усопшего. Бог давно оставил это место. В нем главенствует Йенс. Он способен на все, совершенно на все, чтобы сохранить и приумножить свою власть. И горожане способны на все, чтобы сохранить и приумножить его власть. Прикли был уважаемым членом общины, поэтому по городу ходят слухи. Люди перешептываются, сомневаются, но никто не посмеет пойти против Доктора. Никто, кроме того, кому нечего терять.

Кеннел открывает передо мной дверь в дом, который успел стать нашим – моим и Нила. На столе стоит наполовину пустая кружка, из которой он пил. В гостиной на спинке дивана лежит кремовый свитер, который он носил. Под стол закатился карандаш – зеленый с белыми полосками, которым он проверял сочинения. Дом еще не остыл. Если бы Йенс был способен на любовь, он оставил бы меня здесь, погребенной под воспоминаниями, но, к счастью, такое чувство ему неведомо.

Коробки на чердаке, но Нил не отправил бы туда ее. В его спальне холодно и пусто. Над кроватью висит распятие – он знал, что это обязательный атрибут, но он покрыт белой краской и почти сливается со стеной – небольшая лазейка, но все же лазейка.

Я отодвигаю ящик прикроватного столика и нахожу там рамку с фотографией. На обратной стороне послание. Я бы узнала этот почерк из тысячи: крупный учительский почерк. Ноги подкашиваются, и я сажусь на кровать. Строчки расплываются перед глазами.

Я пишу это, находясь в здравом уме и твердой памяти. Но, если ты это читаешь, значит, я уже мертв. Не лей по мне слезы. Я проработал учителем почти тридцать лет, семнадцать из них был вдовцом – нет ничего такого, что вызывает во мне истинный страх. Когда я вернулся в Корк, в глубине души я понимал, что подписываю себе приговор. Подобно заключенному в камере смертников я ждал его исполнения. После смерти Ланы я был готов к его исполнению. Я был готов к смерти. Когда долго вглядываешься в лицо зла, зло начинает вглядываться в тебя в ответ. И я смотрел. Смотрел слишком долго.

Я выполнил свое предназначение и, надеюсь, смог что-то изменить. Не ищи мести, не пытайся защитить моих мальчиков – они умные ребята и справятся сами. Пойми, как сбежать, и беги без оглядки. Живи настоящим и будь счастлива. Ты как никто этого заслуживаешь.

Моей любимой ученице

2

Ночами я расплываюсь лужицей из слез, но утром я кремень – я должна держать голову высоко. Хотя бы попытаться. Ради Молли. Ради Нила.

Посевной сезон и жатва давно завершены, но у женщин в Корке всегда хватает забот: шить, чинить, стирать, готовить, кормить скот – работа есть для каждой, и ее ничуть не меньше, чем было летом.

– Поживее, Вёрстайл, а не то мы и через век не управимся.

У миссис Тэрн теперь вдвое больше учеников, и из-за этого она превращается в сущего дьявола. Ей нужно кого-то наказывать, и поэтому, несмотря на то что ей необязательно посещать женский дом, она приходит после занятий и не на шутку испытывает мое терпение. Когда я работаю на кухне – мне доверяют только чистку овощей, – представляю, как втыкаю в нее нож, и меня ненадолго отпускает.

Сара до дрожи неразговорчива. Время от времени она сидит, уставившись в стену. Но сегодня в ее глазах я замечаю какое-то… понимание.

– Мне очень жаль, Флоренс, – говорит вдруг она, разрезая тишину. Я не уверена, что вообще знала до этого, как звучит ее голос. – У меня не было возможности сказать это раньше, но мне жаль.

– Мне тоже.

Наши глаза встречаются. Они зеленые – у меня и у нее, но мои глаза теплые и круглые, ее – холодные и миндалевидные. После изгнания бесов в них что-то умерло.

– Твое дитя.

– Я хотела его вернуть, – признает она и кидает очищенную картофелину в ведро.

– Твоего сына?

– Откуда ты знаешь?

– Ты видишь его, да? В пустых углах детской комнаты.

– Всегда.

– Что произошло?

– Сон, – выдыхает она. – Он уснул и не проснулся. Совершенно здоровый младенец. Никто так и не понял, что случилось.

– И вы приехали сюда, чтобы вернуть его?

– Мы ждали его почти три года. Я потеряла счет всем тем разам, когда… когда не получалось. Из меня выходило больше крови, чем из какой-либо женщины.

Она хочет ребенка, но не может его родить. Я могу родить, но не хочу. Жизнь чертовски несправедлива. Если бы я могла, я отдала бы ей свою матку, чтобы она осчастливила хоть кого-нибудь.

– Это случилось опять.

– Это?

– Выкидыш. После обряда очищения. Но мы не стали говорить Йенсу.

– Ты ведь понимала, что это не сработает?

– Но я хотела, чтобы это сработало.

И я кожей чувствую, как сильно, как смертельно она этого желала. Так же, как когда-то я желала вернуть Сида, пусть даже ценой собственной жизни.

Нож слетает с картофелины, и на ее пальце появляется длинная красная полоса. Кровь капает на пол, но она не морщится, не испускает ни звука. Я вскакиваю и достаю бутылку со спиртом. Промываю ее рану, обрабатываю – неумело, неуклюже, но как могу.

– Нил этого не заслужил, – говорит она.

– Ты тоже.

– Каково теперь там?

– Там?

– Не здесь.

– Внешний мир? Я не была там целую вечность. Но думаю, он такой же. Там все проще и одновременно сложнее.

– Но ты хочешь вернуться?

– Хочу. А ты?

Она долго не отвечает.

– Я хотела ребенка. Мы оба хотели. Но что, если нам не суждено? Ни в каком мире. Я устала пытаться, устала жить в вечном страхе и надеждах. Я хочу просто жить.

– Понимаю.

– Что ты будешь делать дальше?

– Если бы я только знала.

– Как бы там ни было… – она придвигается ближе, накрывает мою ладонь своей, – если ты захочешь избавиться от него, мы на твоей стороне и готовы помочь.

Мы провели бок о бок почти полгода и ничего друг о друге не знаем, но я ей верю. Мы потеряли остатки надежды в этом месте. Мы так непохожи, но, смотря на нее, я вижу свое отражение. У меня есть союзник.

3

Пропасть, она существует. Между мной и Молли растет пропасть. Она ширится с каждым днем, и вот я уже не способна до нее докричаться. И пусть она ухаживает и присматривает за мной – порой я притворяюсь слабее, чем есть, чтобы получить ее внимание, – ее не бывает в доме с фиолетовой крышей. Ее душа в доме Доктора или у кровати в молитве перед крестом. Она говорит, что молится, в том числе за меня. Я не хочу, чтобы она молилась, я хочу, чтобы она жила.

– Ты позвала ее? – спрашивает Роберт.

– Да.

Но к ужину Молли не спускается. В спальне тоже пусто, лишь на кровати лежит Библия. Молли никогда бы не оставила ее тут, она отвела ей особое место на прикроватном столике.

Я стучу в дверь ванной.

– Ты как? Все нормально? Если у тебя начались месячные, я могу принести…

– Уходи!

– Что случилось?

Тишина.

– Прошу, открой, и мы что-нибудь придумаем. Я не буду ругаться. Мэри…

Дверь открывается и передо мной предстает картина, достойная самых страшных кошмаров. На полу за Молли растянулся кровавый след. Я подбегаю к ней, склоняюсь. Дышит. Но откуда кровь? Откуда столько крови?

– Это менструация, да? Это она?

Она заходится слезами. Внутри у меня леденеет, и сердце падает в желудок. Ее юбка в районе паха в крови. Под ней тоже лужа крови. Соберись, Вёрстайл, она знает меньше твоего и напугана гораздо больше.

Я беру ее лицо в похолодевшие ладони.

– Это… я не знаю, что это… – всхлипывает она.

– Как долго это длится?

– Сегодня утром очень сильно болел живот. Это же просто месячные? Как ты и говорила? Почему в этот раз так много крови. Почему, Флоренс? Я умру?

– Успокойся, – я целую ее в лоб, – все будет хорошо. Ты не умираешь. Я помогу тебе. Мы справимся.

Она вздрагивает, когда в проходе появляется Роберт.

– Беги за Хелен!

Он не слышит. Я бросаю на него взгляд, способный пронзить насквозь.

– Быстрее! Ничего не говори Йенсу, только Хелен.

Его торопливые шаги сбегают по лестнице. Дверь захлопывается.

– Это просто кровь. Слышишь? С тобой все будет хорошо. Все будет хорошо. – Я целую ее в висок. Я должна что-то сделать. Но что? Однажды я уже видела такое. Это случилось в зале суда у женщины, чьего мужа посадили на двадцать восемь лет. Но она была взрослой и беременной. Моя тринадцатилетняя сестра не может быть беременна. – Я посмотрю, ладно?

Она кивает, и слезы катятся по щекам. Я поднимаю ее юбку, стараясь сохранять непроницаемое лицо, но меня начинает трясти – внутренние стороны бедер покрыть кровью со сгустками.

– Говори со мной. Отвечай мне, пока Хелен не придет и не поможет нам, хорошо?

Она скулит. Мороз по коже. Все мои слова не имеют смысла.

– Помнишь, отец Кеннел рассказывал о Деве Марии, о том, как она родила Христа?

– Да.

– Она родила Христа от непорочного зачатия. Это ты тоже знаешь… Но в жизни так не бывает, понимаешь? Мы говорили с тобой об этом. Женщина может родить ребенка только от мужчины.

– Это ребенок? Все это?

– Успокойся. Прошу. Я тебя люблю. Я тебя ни в чем не обвиняю. Никогда не обвиню. Мне нужно понять.

Она скручивается калачиком и беззвучно молится. Я прижимаю ее к себе и укачиваю, пока не приходит Хелен.

– Что мне делать?

– Ничего, – отвечает она, усаживаясь на колени возле Молли, – выйди!

– Я не оставлю ее!

– Ты не в себе и передаешь это состояние сестре. Выйди!

Я не подчиняюсь.

– Роберт, прошу…

Он хватает меня и выволакивает из ванной. Сперва я пытаюсь вырваться, но в спальне падаю ему на грудь и захожусь в рыданиях.

Хелен долго не покидает ванную. Когда Роберт укладывает Молли в кровать, она тут же забывается сном, выпадает из реальности, не в силах понять произошедшее.

– Это был выкидыш? – спрашиваю я, дрожащими руками ставя стакан на стол.

– Да, Флоренс. Но тебе нужно успокоиться, слышишь?

– Никому не говорите. Прошу, Хелен… Никому.

Она подается ближе и через стол накрывает мои руки своими.

– Успокойся. Твое состояние передается ей. Успокойся.

– Я спокойна. Не хочу… чтобы ей навредили…

– Срок был маленьким, и бо́льшая часть плодного яйца вышла вместе с кровью.

– Почему ее было так много?

– При раннем выкидыше кровотечения более обильные, чем на поздних сроках.

– Почему?

– Так устроен организм. При ранних сроках беременности плодное яйцо покрыто ворсистой оболочкой. Эти ворсинки очень хрупкие, и во время выкидыша часть из них отделяется от стенки матки, а другая – отрывается и остается прикрепленной к ней, препятствуя остановке кровотечения. Оно прекратится только после того, как все остатки плодного яйца покинут матку.

– Сколько это?

– Как правило, две-три недели. Сейчас мы должны занять выжидательную позицию. Все это время кровотечение будет сопровождаться слабостью и сонливостью, поэтому ей лучше не вставать.

– Что, если через три недели оно не остановится?

– Тогда… – она опускает взгляд, – понадобится медикаментозное лечение или вакуумная аспирация полости матки.

– И где это можно сделать в Корке?

Она не отвечает. К глазам подступают слезы, которые я подавляю, сжимая руки в кулаки.

– Только не говорите, что ее судьбу решит Бог. Не говорите это о тринадцатилетнем ребенке. Не смейте, Хелен!

– Не скажу, Флоренс. Я переживаю не меньше твоего.

– Что же делать?

– Пока мы можем только ждать и не беспокоить ее. Волнение ей точно ни к чему. Я останусь здесь и буду присматривать за ней. На всякий случай.

– А как же ваш муж?

– Он любит Молли так же, как и я.

– И что он сделает с ней, когда узнает? Изгонит из нее бесов? Или распнет на кресте, как моего мужа? Или позволит мне самой оказаться на нем, чтобы спасти ее?

– Флоренс, Йенс не совершит такого с ребенком. Он дорожит Мэри как своей дочерью. Наказание понесет тот, кто сделал это с ней. Как думаешь, кто это мог быть?

– Я не знаю.

На самом деле ответ есть, но я не хочу произносить его вслух.

– Мы все выясним, но пока нужно позаботиться о Мэри.

– В ваших силах… провести выскабливание?

– Вакуумную аспирацию. Нет, это не в моих силах, но пока она не нужна. Организм Мэри молод и вполне может справиться сам. Она справится.

– Что ж, я верю вам. И лучше для вас, чтобы так оно и было.

Я позволяю Хелен остаться в моей спальне. Кровать мне сегодня не понадобится. Моя кровать – кресло в комнате Молли. Всю ночь я прислушиваюсь к ее дыханию, чтобы убедиться, что она в порядке. Уже подростком я знала, что не стану матерью, и, для того чтобы окончательно обезопасить себя и свое будущее, я решилась на внутриматочную спираль – мне никогда не придется убеждаться, дышит ли малыш. Но теперь он у меня есть…

Как только она просыпается, я сажусь к ней на кровать, сжимаю ее руку. Я не покажу ни страха, ни сомнений. Она моя, и я буду защищать ее, даже ценой своей жизни.

– Пить…

Я подаю ей стакан. Струйки воды текут по подбородку, проливаются на сорочку.

– Ты говорила… о Деве Марии… и что такого не бывает. Но почему?

Я знала, что она спросит, и знаю, что должна отвечать правду.

– Женщина должна быть с мужчиной, чтобы забеременеть.

– Да, ты говорила. Брачная ночь. Но что это значит?

Религиозное воспитание – попытка обмануть женщин в угоду обществу, возглавляемому мужчинами. Это так несправедливо.

– Мужчина и женщина проводят ночь, а может, и не ночь, вместе. Это очень интимный процесс, потому как в идеале каждый отдает себя телом и душой без остатка. Мужчина извергает семя в тело женщины, где зарождается новая жизнь.

– А ты была с мужчиной?

– Да.

– С мистером Прикли?

– Нет.

– Но только он был твоим мужем.

– Это решение принимают двое. Не церковь, не Бог и не брак.

– Это был Сид?

– Нет.

– Но ты же любила его.

– Любовь желательна, но необязательна.

– Значит, ты была с тем, кого не любила?

– Значит, так.

– А меня учишь иному?

– Лучше учиться на чужих ошибках.

Она задумывается, но ненадолго. На лице остаются только глаза.

– Но у меня ничего такого не было. Клянусь. Я не была с мужчиной. Я не могла. Это же… неправильно. Я даже никому не обещана.

– Подумай хорошенько, Молли. Прошу… Ты можешь мне верить. Я тебя не оставлю. Я люблю тебя больше всех на свете.

– Свершилось чудо, Флоренс. Что, если свершилось чудо? Ты говоришь, что так не бывает, но с Девой Марией это случилось. Она была девой и до Христа, и после. Почему я не могу?

Я придвигаюсь к ней и целую в лоб, стараясь меньше касаться, боюсь причинить боль неаккуратными движениями. Я знаю свою сестру и знаю, когда она врет. Но не сейчас. Она верит в это, и у меня по телу пробегает дрожь…

Мужские лица то и дело вспыхивают в голове. Все они недостойны и ее мизинца.

Я в ужасе отталкиваю их от себя.

Я в ужасе.

4

Я врываюсь в дом Арго. Флоренс Вёрстайл мертва – она давно мертва, но старшая сестра Молли жива – и она готова разорвать любого.

– Мне нужно задать вопрос и услышать честный ответ.

– Только если это не касается катушек и челноков, – без улыбки отшучивается Питер, проходя за мной в гостиную. Он осунулся и… постарел. Не думаю, что это слово применимо к семнадцатилетнему юноше, но так и есть. Я вижу это в его глазах. Я ненавижу жизнь за то, как она ни с того ни с сего выбивает дверь ногой и требует от ребенка, чтобы он в одночасье стал взрослым, и он, за неимением других вариантов, становится.

Я люблю этого мальчишку всем сердцем – не могу не любить, но я сожру его живьем, если он к этому причастен.

– Мне очень жаль, Флоренс. То, что они сделали с Нилом. Я не…

– Ты спал с ней?

Он наклоняет голову набок, будто не расслышал.

– Не понял.

– Молли. У вас что-то было?

– Она ребенок.

– У вас всего четыре года разницы, так что, очевидно, для тебя она не ребенок, только если ты сам не признаешь себя ребенком.

– Это полная чушь. Я понятия не имею, о чем речь, и мне не нравится, как ты обвиняешь меня, ни в чем толком не разобравшись.

Я тяжело выдыхаю, в груди колет. Мне не хватает воздуха. Мне не хватает слов. Мне не хватает сил, и я едва не падаю, но цепляюсь за подлокотник дивана и присаживаюсь на край.

– Что с тобой? – Он становится на колени, глядя на меня снизу вверх.

– Мне нехорошо, Пит.

– Хочешь, я принесу воды или… – Он порывается встать, но я беру его за запястье.

– У Молли случился выкидыш. Она до конца не поняла, что произошло. С процессом того, как этот эмбрион оказался в ее матке, она и подавно не знакома. И я спрошу еще раз…

– За кого ты меня принимаешь?

– За семнадцатилетнего парня, очевидно.

– Она мой лучший друг. Она… я… я уважаю ее… я бы не стал. Ты винишь в этом меня? Почему?

– Прошу, Питер, скажи правду. Я хочу знать правду. Это не дает мне спать. Я покричу на тебя, возможно, даже ударю, но я… – Я вдыхаю больше воздуха в легкие, чтобы не дать волю слезам. – Скажи правду. Она влюблена в тебя, ты единственный, с кем она могла заняться сексом по обоюдному согласию. Ей всего тринадцать, и я не думала, что это произойдет так рано, но мне стало бы легче, если бы выяснилось, что это было по обоюдному согласию.

– Хотелось бы облегчить твои страдания, Флоренс, но я ни при чем.

Я смотрю в пространство поверх его макушки.

– Как она?

– Она девочка, которая считает себя Девой Марией, подвергнувшейся непорочному зачатию.

– Она в самом деле так думает?

– Она так говорит. Из нее ничего не вытащить. Замкнулась в себе – очень сильно испугалась.

– Я могу ее навестить?

Кто бы это ни сделал, я обязательно найду его. Я убью его.

– Флоренс… Я очень люблю Молли и очень люблю тебя. Я не сделаю ничего, что может навредить вам. В письмах ты часто спрашивала про девочек, которые мне нравятся, но я никогда не рассказывал, потому что единственной девушкой, которая мне нравилась, была ты.

К глазам подкатывают слезы. То, как он похож на брата, то, что мы сидим так же, как в тот день, когда он едва не поцеловал меня, – это слишком. Слишком больно.

– Когда я увидел тебя после стольких лет разлуки, я забыл обо всем. И не осталось ничего, кроме желания наконец коснуться тебя.

– Пит, пожалуйста, – я упираюсь кулаком ему в грудь.

– Это все из-за возраста? Из-за разницы в возрасте? Потому что мне всего семнадцать?

– Это здесь ни при чем.

– Тогда что?

Я с такой силой давлю ему на грудь, что наверняка оставлю синяк. Но я должна причинить ему боль, чтобы не причинить вред.

– Я очень хочу поцеловать тебя.

– Ты этого не сделаешь.

– Почему?

– Потому что ты… слишком хорош для меня, – я сглатываю, – и потому что ты не Сид.

Я убиваю его без ружья. Режу без ножа. Существуют разные виды жестокости, но эта нужна для его блага. Обещаю, Сид, я сделаю все для его блага. Я позабочусь о нем. Я постараюсь уберечь его, тебя ведь не уберегла.

– Я стану для тебя кем захочешь, если позволишь.

– Нет, Питер, – я провожу рукой по его щеке. – Ты слишком дорог мне, чтобы искалечить твою жизнь. Понимаешь?

– Нельзя любить слишком сильно или недостаточно. Ты либо любишь, либо нет. Остальное – детали личного восприятия.

– Какая цепкая память, Арго.

– Такая же, как была у него. Касательно тебя. Ты все еще любишь его?

– Да.

– Что такого было в нем, чего нет во мне?

– Я не буду это обсуждать…

Он отталкивается от дивана, вскакивает на ноги.

– Почему, Флоренс? Ты не можешь нас сравнить? Только не говори, что не пыталась. Я делаю это каждый божий день, стоя у зеркала. Я делаю это каждый чертов день. Я соревнуюсь с мертвым братом. Я любил его! Он был всем для меня! Но я соревнуюсь с ним – ради тебя. Но мне не выиграть эту гонку, верно?

– Ее никому не выиграть.

– А как же преподобный?

– Питер, не нужно…

– Я же вижу, как он на тебя смотрит.

– Он не имеет к этому отношения.

– Конечно, – он кивает, закусывая губу, – я просто маленький мальчик, который докучает тебе своими чувствами.

– Ты мне очень дорог, Питер. И ты знаешь это. Но я пришла не за этим.

– Ответ на твой вопрос – нет. – Никогда прежде я не слышала в этом голосе такой холодности, такой боли, такой… обиды. – Я не делал этого с Молли. И не сделал бы, потому что я ждал тебя.

5

В доме с фиолетовой крышей непривычно много людей, и все они мужчины – это не к добру. На диване сидит самопровозглашенный король и мессия Господня – доктор Йенс Гарднер, рядом молчаливая тень – Роберт Вёрстайл. Его лицо совсем бескровное, почти синее. В кресле напротив существо порочно-дьявольской красоты – отец Кеннел О’Донахью. Три пары глаз смотрят на меня, когда я появляюсь в проходе гостиной.

– Господа!

– Флоренс, присядь, пожалуйста, – говорит Доктор, и я опускаюсь в единственное свободное кресло рядом с Кеннелом.

– Мы знаем, что произошло.

– Ты им рассказал? – спрашиваю я у Роберта.

– Хелен, – отвечает Йенс, – такое событие невозможно скрыть, нельзя скрывать.

– Событие?

– Непорочное зачатие, – отзывается Кеннел.

Я сверкаю на него недобрым взглядом. Меня подташнивает от резкой смены его личности. Эта маска. Когда-нибудь я разобью ее. Или его. Как повезет.

Не верю своим ушам. Молли – тринадцатилетний ребенок, выросший в религиозной общине. Все ее знания основаны на Библии и том, что говорит Йенс. Я могу понять ее стремление поверить в это. Но трое взрослых мужчин… Они скармливают эту чушь и думают, что я поверю. Я кажусь глупее, чем есть на самом деле?

– Вы смеетесь надо мной?

– Ничуть. О таком не шутят. Свершилось чудо. Господь осенил нас благодатью. Хелен осмотрела Мэри и готова подтвердить, что она совершенно невинна. Господь услышал нас. Он услышал наши молитвы.

– Вы молились о смерти моей сестры?

– О благословении для города. Очевидно, что он попытался подарить Мэри сына – нового мессию.

Я оглядываюсь на Кеннела, на Роберта в надежде найти в них поддержку, но они непреклонны. Они не посмеют перечить Доктору – не в открытую.

– Мэри – святая. Если продолжим жить по законам Божьим, Господь ниспошлет нам нового мессию.

– Чего вы хотите?

– Для начала я заберу ее в свой дом, где Хелен и я окажем ей надлежащий уход и поможем оправиться. Господь выбрал ее.

– Господь ли?

– Мы, смертные, не вправе оспаривать Его выбор, Флоренс. Ты должна радоваться за сестру. Ей была оказана честь.

Честь? Она может поцеловать меня в задницу. И он тоже.

– Честь? – я подаюсь вперед. – Ты знаешь, как выглядела эта честь? Ты хоть раз видел, как из тебя течет кровь? Как истекает кровью твоя собственная сестра? Как она молится и плачет о том, чтобы Господь не забирал ее?

– Да, Флоренс, – он тоже подается вперед, – я видел, как умирала моя сестра. Она была в крови. Несчастный случай. Я смирился, потому что такова Его воля.

На что бы ни рассчитывал Доктор, его признание производит ошеломляющее впечатление – все замирают, и, пока мы выбираемся из-под обломков, он умело возвращает власть над беседой в свои руки.

– Мне очень жаль, что Мэри пострадала. Но Иисус тоже страдал. Пути Господни неисповедимы – это была огромная честь. И она будет оказана ей снова. Господь не отступит.

– Ей тринадцать.

– Она уже женщина и способна произвести потомство. Нужно подождать и оградить ее от тягот физического труда.

Произвести потомство, черт! Он что, приравнивает Молли к домашнему скоту?

– Но ее отец здесь. И я, ее сестра, здесь. Она наша. Вы не можете отнять ее у нас.

– Наша? Отнять? И споткнется гордыня, и упадет, и никто не поднимет его[49].

– …и зажгу огонь в городах его, и пожрет все вокруг него.

– Флоренс, в тебе говорит гордыня. Ты давно исповедовалась?

Приходится приложить усилия, чтобы сохранить спокойствие. Он всерьез рассчитывает, что я отдам ее?

– Вы спросили ее? Спросили, хочет ли она быть святой и матерью мессии?

– Такой путь не выбирают, Флоренс. Избранным не становятся, а рождаются. Умерь гордыню, молись, и ты поймешь, что мы правы. Поймешь, какое счастье нам было послано. Поймешь, почему я делаю то, что делаю, и поблагодаришь меня. Я уверен. И да прибудет с тобой Бог.

6

– Очень вкусный суп, – замечает Молли. Теперь улыбка редко появляется на ее лице, но, когда это происходит, я понимаю, что счастье есть. Я снова старшая, и я приглядываю, ухаживаю за ней, но не так, как хотелось бы. Мне больно знать, что она пережила все это в одиночку.

– Я рада, что тебе нравится.

Я перевожу взгляд с окна на нее. Слова Йенса не дают мне покоя. Я на грани, на краю пропасти в помешательство.

– Сама готовила?

– Ты просишь настоящих подвигов.

С тех пор как по городу распространился слух о святости Молли, недостатка в еде мы не испытываем. Каждый мечтает услужить будущей матери нового мессии, каждый мечтает урвать от нее кусок. Если я не спасу ее, от нее ничего не останется.

Она отставляет пустую тарелку.

– Я слышала ваш разговор.

– Подслушивала?

– Да.

Это моя Молли.

– Помнишь, ты говорила, что Йенс не доктор?

– Доктор, но не хирург, как он говорит.

Я сажусь на кровать.

– Ты хочешь что-то узнать?

– Кто тебе сказал?

– Ты его не знаешь, но это надежный человек.

– Из внешнего мира?

– Да.

– Ты ему веришь?

– Верю.

– Что еще он сказал?

– Йенс не хирург, а психотерапевт. Психотерапевт – это человек, который помогает людям справиться с трудностями, страхами и переживаниями.

– Ты когда-нибудь была у психотерапевта?

– Да.

– Значит, Йенс помогал людям?

– Он должен был помогать, но пользовался их уязвимым положением и вынуждал покончить с собой.

– Как это?

– Он говорил и делал нечто такое, что заставляло их желать смерти. Его пациенты добровольно уходили из жизни. И после этого он сбежал из страны и переехал в Штаты, а потом и в Корк.

Она молчит, глядя на свои руки-веточки.

– Когда ты уехала, мне было очень одиноко. Долгое время. А потом появился он и сказал, что может вернуть тебя. И возвращал. Когда умерла мама, я попросила его вернуть и ее. И он вернул. Я видела ее, говорила с ней. Она была здорова. – Она затихает. – Но в тот раз все было иначе. Когда я очнулась, Йенс так странно вел себя. И… у меня текла кровь… оттуда. Но это были не месячные. Он сказал, что такое со всеми бывает, ничего страшного. И я поверила.

Это признание выбивает почву из-под ног – пальцы разжаты, рот открыт, а крика нет, несусь в бездну. Но Молли не должна и не будет наблюдать за моим падением. Не сейчас.

– Ты ни в чем не виновата.

– Что произошло, Флоренс? Что он сделал? Ты говорила, что во время брачной ночи мужчина проникает в женщину. Но он не мой муж, а я еще не женщина. – Ее бьет мелкая дрожь. Слезы капают на сорочку. – Как это возможно? Как это возможно, Флоренс?

Я укладываюсь с ней, прижимаю ее к груди, глажу по голове.

– Ты очень смелая девочка. Слышишь? Ты правильно сделала, что рассказала. Твоей вины ни в чем нет. Понимаешь? Так бывает. Но так делают только очень плохие люди. Очень-очень плохие. Они даже не люди. Он не человек. Он заплатит за то, что сделал. – Я легонько отстраняю ее от себя и беру ее лицо в свои руки, заглядываю в глаза, болезненно похожие на мои и на глаза Джейн. – Я люблю тебя. Я всегда буду рядом. Я не оставлю тебя. Я никогда тебя не оставлю. Мир может меняться как угодно, но единственное, что никогда не изменится, – моя любовь к тебе. Я всегда тебе помогу. Я всегда буду тебя защищать, потому что ты моя.

– Ты отдашь меня ему?

– Нет, ни за что. Ни за что.

Она плачет так горько и так отчаянно, что щемит сердце. Я должна держаться. Она ребенок. Совсем дитя. И ее некому защитить, кроме меня.

– Фло, мама умерла. Мама умерла. Ее больше не будет…

– Знаю, милая, знаю, но я здесь. Я никогда тебя не оставлю.

Моя блузка промокает от ее слез. Я обнимаю ее сильнее в попытке уберечь от Доктора, от Корка, от мира – от всего, чего так долго не замечала.

– Ты… ты можешь увезти меня? Подальше отсюда. Подальше от него.

– Да. Я увезу тебя. Мы уедем.

Я обещаю ей это снова и снова, и я не лгу, но она все плачет и плачет, и ничто ее не утешает.

7

Церковь Святого Евстафия особенно красива в свете свечей и выглядит гораздо более святой, чем есть на самом деле. Я прохожу вдоль рядов, становлюсь на колени у алтаря, как когда-то становился Патрик. Я не нуждаюсь в молитве, но жажду спасения. Я не верю, что Бог спасет нас, но в кого-то же мне нужно верить. Пусть это будет Патрик. Я попрошу у него.

– Пожалуйста, помоги нам. Даже если это будет стоить мне жизни. Спаси мою сестру. Я здесь ради нее, ты знаешь. И я умру ради нее, ты знаешь.

Преподобный за спиной – умолкаю. Он всегда чем-то выдает себя. На этот раз дрожащим светом лампы в его руках. Он ставит ее на пол и опускается на колени.

– Я молился за тебя, Флоренс. Больше, чем за кого бы то ни было в этой жизни.

– Мне не нужны молитвы. И исповеди тоже не нужны.

– Тогда зачем ты здесь?

Я перевожу взгляд на него.

– Ты можешь спасти нас с сестрой?

– Могу или умру, пытаясь.

– Я не хочу твоей смерти.

В горле застревает ком. Мне приходится сглотнуть дважды, чтобы избавиться от него.

– Но если ты предашь нас, Кеннел… если предашь…

– Что, Флоренс? Что тогда? Я уже в аду. Видеть, как ты страдаешь, и не иметь возможности что-либо сделать – мой ад.

– Если я хоть что-то значу для тебя…

– Ты знаешь, что значишь.

– Ты поможешь нам?

– Помогу.

Когда я ухожу, он продолжает стоять на коленях. Не оборачиваюсь, но знаю, что он молится. Вот только о чем и кому? Этот человек предавал столько раз, что не счесть. Но я позволю ему помочь. У меня нет выбора. Разбитые надежды, обида, гордость – я подавлю это в себе ради сестры.

И я убью ради нее. Даже его. Он знает это.

8

– Я думал, никому нельзя в дом преподобного без приглашения, – говорит Пит, когда мы поднимаемся на крыльцо.

– А кто сказал, что мы без приглашения? – Я достаю ключ из-под горшка, в котором никогда ничего не росло, и открываю дверь. В окна пробивается свет умирающего солнца – все плывет в кроваво-красном мареве, но в доме холодно, поэтому мы не снимаем верхнюю одежду.

– Знаю, ты ему веришь, но я нет. Он слишком долго был на другой стороне, Флоренс.

– Мы должны ему довериться, если хотим спастись.

– Довериться? Как мне ему довериться, если его здесь даже нет.

– У него последняя исповедь. Нужно подождать.

Я сажусь в кресло. «Жизнь Христа» покоится на столике. Она стала более потрепанной. Он перечитывает ее?

– Ты тут будто не впервые, – замечает Пит, пробегая взглядом по корешкам книг, и я почти слышу его мысли – праведный гнев, негодование проигравшего.

Я одариваю его говорящим взглядом, и его щеки розовеют.

– Это все потому, что он священник? Или от его способности оставлять в холодном поту после беседы?

– Впрочем, это одно и то же. Думаешь, у меня фетиш на служителей церкви?

– Что такое фетиш?

Я и забыла, что ему не знакомы словечки из внешнего мира.

– Ты полагаешь, что я особенно расположена к священникам?

– К верующим. Сид тоже верил.

– Он верил иначе.

– Я не знаю, во что верит преподобный.

– Он достаточно религиозен.

– Религия и вера не одно и то же.

– Да, ты прав. Но ты ведь тоже во что-то веришь?

– В себя. В своих друзей. В тебя. Но отцу Кеннелу я не верю.

– Давай я буду верить ему, а ты мне. Это тебя устроит?

Он сглатывает – ему больно. Больно знать обо мне с Кеннелом, но иного выхода нет – я не хочу лгать ему. Не хочу давать ложные надежды. Я могу причинить ему боль – не вред.

Мы молча сидим в тишине гостиной, пока дверь не открывается. Пит сразу же поднимается с кресла, готовый защищать себя и меня. Кеннел проходит в дом – выглядит он измотанным, снимает пальто, пытается повесить на крючок на стене, но промахивается – Ленни подбирает его и вешает вместе со своим. Измотанный преподобный? Я даже не платила, чтобы на это взглянуть.

– Этот молодой человек в представлении не нуждается, – говорит Кеннел, указывая на Ленни, и запускает бледную руку в золото волос. Его прекрасные руки, длинные пальцы дрожат.

– Вы и его в это втянули? – спрашивает Питер, нахмурившись.

– Я сам втянулся, – с привычной благостью отвечает Ленни.

– Идемте на кухню.

Мы следуем за Кеннелом, усаживаемся за стол, где уже начата шахматная партия – белые застряли в очень невыгодном положении. Кеннел наливает в стакан воду и выпивает залпом. Струйка воды катится по его подбородку, под белый воротничок. Во всей этой кутерьме я и забыла, насколько очарована этим мужчиной. И пусть в душе я зла на него, мое тело все еще откликается на его присутствие.

Он ставит стакан на стол и опирается на столешницу.

– Я думал о том, как вывезти вас с Молли незамеченными. Лучше всего это было бы сделать ночью, но так как ключи от машины только у Доктора, уехать, когда пожелаю, невозможно – придется действовать утром.

– Но ты единственный в городе, кому Доктор позволяет пользоваться машиной. Все тут же подумают на тебя, – отмечаю я.

– Да, так и будет, Флоренс, но я готов принять удар на себя.

– Это не удар. Это самоубийство.

– Что ты предлагаешь?

– Я могла бы взять твою машину и уехать на ней вместе с Молли.

– Не выйдет, – качает головой Кеннел, – ключи у Доктора. Он отдает их мне за пару часов до поездки.

– То есть если машина исчезнет, то подозрения падут на тебя, – заключаю я.

Кеннел кивает.

– Ты бы мог взять ключи и передать их Флоренс. А потом притвориться, будто тебя вырубили, – предлагает Питер.

– Почему он здесь, еще раз? – спрашивает Кеннел.

– Я вообще-то лучший друг Молли и Флоренс.

– Что ж, лучший друг Молли и Флоренс, кто же меня вырубит согласно твоему гениальному плану?

Пит дергает плечами.

– Я.

– И тогда Доктор убьет тебя? Не пойдет.

– Кеннел может сказать, что не видел нападавшего, что его выманили из машины и оглушили.

Все затихают. Еще минута – и будет слышно, как движутся шестеренки в головах.

– Нет, даже если он в это поверит, что маловероятно, то не оставит просто так и начнет охоту на ведьм. Тогда может пострадать кто угодно из горожан.

– Ладно, как вам такой план… – Питер закусывает губу в задумчивости. – Ты и Молли ночью выбираетесь в лес, где поджидаете отца Кеннела, а потом садитесь в машину и уезжаете.

– Да, отличный план! А потом Кеннел возвращается, и Доктор пускает ему пулю в лоб.

– Так может вам… – Пит белеет, эта мысль пугает его, – не возвращаться?

Мы втроем переводим взгляд на преподобного. Он не согласится. За последние шесть лет он мог сотню раз сесть в «Шевроле Камаро», дать по газам и уехать куда подальше, забыв обо всем, как о страшном сне, но не сделал этого.

– Я не оставлю этот город. Не так. Не до тех пор, пока всем заправляет религиозный фанатик. Если я уеду, то потеряю его доверие навсегда. К тому же в Корке останетесь вы, ваши семьи и друзья, – он обращает взгляд на Пита и Ленни. – Йенс придет в ярость, и тогда никто не сможет предугадать, что он сделает с вами.

– Так, ладно, – выдыхает Пит. – Что нам остается?

– Машина… твоя машина, Флоренс, – припоминает Ленни. – Ты ведь не пешком пришла в Корк.

– Ты знаешь, где она? Где ключи? – спрашиваю я у Кеннела.

– Нет, но могу узнать.

– Как?

Я сверлю Кеннела взглядом. Стоическое спокойствие, как и в тот день, когда я увидела его впервые у алтаря в церкви Святого Евстафия. Разлетись этот дом в щепки, он и глазом не моргнет, но это не значит, что ему нестрашно. Ему страшно. Он в ужасе. Кеннел в ужасе? Всемогущий, всесильный и вездесущий отец Кеннел в ужасе. Нам стоит бояться.

– Спрошу.

– Нет, не пойдет. Если ты спросишь об этом, а через несколько дней я сбегу, то это вызовет подозрения. И какова вероятность, что он скажет правду?

– Может быть, у кого-то в городе есть машина? Раньше они были у тех, кто работал на фабрике… – говорит Ленни.

Кеннел качает головой.

– Когда Йенс пришел к власти, он убедился в том, что все, у кого были машины, уедут навсегда или продадут их. Деньги были вложены в общину.

– Или осели в карманах Йенса, – продолжаю я.

Повисает такая затяжная и напряженная тишина, что даже страшно – еще разревусь от бессилия.

– В относительно свободном доступе у нас есть лишь «Камаро». За рулем должен быть я, – говорит наконец Кеннел и сметает все фигуры с шахматной доски. – Незаметно вывезти человека при свете дня можно только в багажнике. Значит, места хватит только на одного. И, насколько я понимаю, мы все сходимся на том, что это будет наш король – Молли. – Он выставляет фигурку белого короля на середину поля.

Ответом на его вопрос становятся несколько секунд молчания.

– Так каков твой план? – спрашиваю я. Знаю, он у него есть.

Существуют различные типы шахматных игроков, Кеннел – прирожденный стратег. У него есть план на все буквы алфавита – я так и не смогла победить его, но, когда на него давят, он теряет способность мыслить наперед и превращается в безумца: в его голове возникают идеи, от которых меня бросает в холодный пот.

– Король выбирается к площади рано утром, – он указывает на фигурку. – Я… – Он призадумывается в попытке выбрать для себя фигуру.

Я выуживаю из груды ферзя и ставлю к королю.

– Я польщен. – На его губах появляется тень улыбки, но он тут же возвращает серьезный тон: – Ферзь берет машину, забирает короля и увозит, пряча в багажнике.

– Допустим, а что потом? – спрашивает Пит.

– Ферзь должен оставить короля в безопасном месте, – Кеннел убирает короля с поля, – и вернуться назад.

– Нет, – я прикусываю подушечку большого пальца, – не пойдет. – Я возвращаю короля.

– Почему? – интересуется Пит.

– Доктор точно так же подумает на ферзя. Это ничего не меняет. И как ты оставишь Молли в городе, где она никогда не была? Ты подставишься, и он перебьет всех нас – он знает наши секреты, ему это не составит труда.

– Мы же понимаем, что эта битва не закончится без потерь? – говорит Кеннел.

– Что, если ускакать на лошадях? Конюшня всегда открыта – никто ничего не заподозрит, – предлагает Пит.

– Я ездила на лошади всего раз в жизни – я не справлюсь. И Молли не сядет на лошадь – у нее может начаться кровотечение.

Все снова затихают – по-мужски пристыженно. Не думали об этом. Но я до сих пор отмываю кровь. Гора тряпок, изменивших цвет. Я на коленях. Тру пол до остервенения, чтобы не оставить и намека. Руки окоченели. Вода ледяная. Слезы теплые. Розовые струйки. Они повсюду. Медный, жестяной запах. Кровь под ногтями, в мелких трещинках на руках. Я обречена смывать ее навеки, как леди Макбет.

– Что, если во время отъезда ферзя и короля случится что-то еще? – подает идею Ленни.

– Отвлекающий маневр? – спрашивает Кеннел.

– Да. Если все будет спокойно, Доктор сможет четко восстановить следы. Однако, если мы запутаем его, если заставим гнаться за несколькими зайцами сразу, – говорит Ленни и ставит на поле слона, коня и пешку, – то углядеть систему в произошедшем будет уже не так просто.

– И кто же будет вторым зайцем? – интересуется Кеннел.

– Я, конечно.

Кеннел смотрит серьезно и с недоверием, Питер – с внимательностью и жадностью любимого ученика.

– Флоренс…

– Единственный, кто должен подставлять себя под удар, – это я. – Я убираю с поля коня и слона, оставляя пешку, но Кеннел меняет ее на ладью. – Я буду вторым зайцем. Тоже подамся в бега.

– На своих двоих? Через лес? – удивляется Пит.

– Невозможно. На дороге станешь мишенью. Кругом непролазный лес, через который придется идти дни, если не недели, самостоятельно добывая воду и пищу. Для такого похода понадобится не меньше знаний и умений, чем для операции на сердце.

– Никто не говорит, что у меня получится. Мы лишь должны заставить Йенса думать, что мы с Молли в отчаянии сбежали вместе. Тогда как она будет уже далеко благодаря тебе. Наш король будет в безопасности.

– Дурацкий план, – по-детски недовольно говорит Пит.

– Самоубийственный, – подтверждает Кеннел. – Как только они поймут, что тебя и Молли нет, Доктор отправит группу на поиски. Они будут вооружены.

– Я не стану сопротивляться. Мне просто нужно выиграть для вас немного времени.

Кеннел качает головой, но обдумывает идею. В нашем положении любая – на вес золота.

– И что потом? – спрашивает он.

– Когда меня поймают? Разве мы можем это предугадать?

– Тебя убьют, – шикает Пит. – Если с мистером Прикли сотворили такое за подпольную библиотеку, то за побег точно расстреляют на месте.

– И что тогда будет с Молли? – спрашивает Кеннел.

– Что бы там ни было, подставляться в одиночку я тебе не позволю. – Пит выставляет у ладьи коня. Я бросаю на него недовольный взгляд и убираю коня с доски.

– Даже если тебя не убьют, – говорит Кеннел, прекращая нашу молчаливую перепалку, – даже если ты выживешь после того, что Йенс сотворит с тобой, выбраться станет еще труднее. Он не дурак. Он может отобрать у меня машину или хуже – возвести вокруг города стену, как давно мечтает, и тогда никто не выйдет и не войдет без его ведома.

– Когда Молли пропадет, я в любом случае стану первой подозреваемой. Но если мы провернем все как надо, то выиграем кучу времени: Доктор будет прочесывать лес в поисках Молли, пытать меня, а ты останешься вне подозрений. Нам понадобятся все привилегии и сила ферзя, чтобы выбраться.

– Пытать – мне не нравится это слово, – признает Кеннел.

– Мне тоже, – подтверждает Пит.

– Ты сам сказал, что не выйдет без потерь.

– Но этот план… столько всего может пойти не так, – отвечает Кеннел.

– Знаю. Но Молли здесь оставаться нельзя.

– Я пойду с тобой, – уже громче заявляет Пит и возвращает коня на доску.

– Нет, – отрезает Кеннел, – не время для геройства, Арго.

– Я хочу помочь. Вы заставили меня молчать, пока они… делали это с Нилом. Я больше не стану бездействовать.

– Помалкивай о том, что знаешь, – вот отличная помощь.

– Я уже не ребенок. – И по-детски обращается ко мне: – Флоренс, скажи ему.

– Ты не ребенок. Но я согласна с Кеннелом. Тебе там нечего делать.

– Но это я. Я заботился о Молли, пока вы решали свои взрослые дела. Я столько лет был в ответе за нее, а теперь вы просто выбрасываете меня.

– Защищаем, – поправляет Кеннел.

– Заботимся, – добавляю я.

– Я тоже могу защищать и заботиться. Я делал это последние семь лет и справлялся.

Я подаюсь вперед и накрываю его ладонь своей.

– Поэтому идти на смерть я тебя не попрошу.

Он дуется, но руку не вырывает.

– Будь тут. Следи за происходящим. И помоги нам потянуть время, если сможешь сделать это, не вызывая подозрений, – говорит Кеннел.

Поджав губы, Пит скрещивает руки на груди и откидывается на спинку стула.

– Леонард, твоя помощь нам тоже пригодится. Ты будешь моим алиби, когда Доктор начнет копать. Ты подтвердишь, что я выехал в город один и вернулся один.

Кеннел выставляет фигуры согласно плану. Ферзь и король на одной стороне доски, ладья – на другой.

– Ужасно глупый план, – говорит он, разрезая воздух непривычно низким голосом. На лбу у него залегает глубокая морщина.

– Да, – киваю я, – но иного у нас не будет. Когда ты сможешь ее вывезти?

– Через два дня. Среда – единственный день недели, в который я выезжаю в город.

– Да, здорово. Ты будешь здесь в лапах Доктора, отец Кеннел тоже, пытаясь вытянуть тебя из лап Доктора. А где будет Молли все это время? – спрашивает Пит, хватая фигурку короля. – Вы ведь не оставите ее одну в незнакомом городе?

– Нет. – Я отбираю у него короля, полирую о свитер и ставлю на место. – Есть идея. Она мне не нравится, но, по крайней мере, это безопасно.

Я выдыхаю и начинаю рассказывать, что придумала…

9

– Не спится? – спрашиваю я, проходя на кухню, и наливаю себе стакан воды.

Роберт стоит, оперевшись на раковину, – плечи и голова опущены.

– С тех пор как Доктор захотел забрать Молли, нет.

– Ты же понимаешь, что история про непорочное зачатие – полный бред?

Он переводит взгляд на меня. Тени под его глазами залегли еще глубже.

– Я видел ее.

– Что?

– Последние годы я проживал с ней.

– С ней?

– С Луизой, – ему больно даже произносить это имя, – она была единственной женщиной, которую я когда-либо любил.

– И Доктор дал ее тебе?

Он кивает.

– Зачем ты женился на Джейн?

Он не рассчитывал, что я осмелюсь задать этот вопрос. Никогда не осмеливалась.

– Она любила меня – мне хотелось, чтобы хоть раз в жизни кто-то любил меня. И она любила тебя – она хотела, чтобы ты не оставалась без женской заботы. Хотела искупить грехи твоей матери перед тобой. Но также она хотела своего ребенка.

– Молли – все, что у нас осталось. И она жива, Роберт. Она здесь…

– Именно поэтому сегодня утром, когда Йенс появится на пороге, я не позволю ему забрать ее.

– Думаешь, он тебя послушает?

– Когда-то ты сказала, что этот город прогнил до самого основания. Ты была права. Я столько лет бежал от этого, и вот к чему это привело. Я буду корить себя до конца жизни, если ничего не сделаю.

– Нет.

Мы оборачиваемся. Молли – в белой сорочке, похожая то ли на ангела, то ли на призрака, – стоит в проходе.

– Я пойду, – говорит она.

– Ты не обязана это делать, – шепчу я.

– Если мы будем противиться, это только разозлит его. Он начнет что-нибудь подозревать.

Она проходит в комнату, и мы втроем усаживаемся за стол. Я накрываю ее ладонь своей – она теплая, живая.

– Пока я покорна, пока притворяюсь, что люблю его, и делаю вид, будто верю в его правду, – он будет расслаблен и спокоен.

– Два дня и две ночи в его доме, – припоминаю я.

– Что, если он попытается…? – спрашивает Роберт.

– Взять меня?

Из ее уст это звучит так ужасно, что по спине проходит дрожь.

– Прошло слишком мало времени, – говорю я, – но это не значит, что он…

– Я знаю, как с ним говорить и как вести себя. Он хочет, чтобы я доверяла ему, поэтому сделал это, пока я была без сознания. Он не станет нападать, пока я не сплю. Я смогу пережить эти два дня и две ночи. Точно смогу. А после мы не увидимся.

Я сжимаю ее руку, и она отвечает мне тем же. Мы сидим в тишине во мраке кухни, держась за руки, – никогда прежде мы не были так подавлены и так сильны.

Молли засыпает в моей кровати, как раньше, когда она была совсем крохой. Я слышу ее размеренное дыхание, чувствую его на коже. Не могу уснуть, не могу позволить себе закрыть глаза – я должна смотреть, ведь завтра она будет спать в другой постели, в чужом доме. В его доме. Она просыпается в то идеальное время, когда слегка брезжит рассвет, освещая стены слабым, призрачным светом.

– Мы скоро увидимся? – сонно шепчет она.

– Да. Я приду за тобой.

– Обещай, что будешь беречь себя.

– Конечно. – Я целую ее в лоб. – Делай все, что скажет Кеннел. Он отвезет тебя в безопасное место, где о тебе позаботятся. А потом я приеду. Даже если меня долго не будет, помни, я сделаю все, чтобы увидеть тебя снова, потому что я люблю тебя больше всего на свете.

– А я тебя. Мне жаль, что…

– Знаю. Я знаю, Мэри.

– Нет, лучше Молли.

В ее объятиях мне удается уснуть на часок, а потом наш маленький мирок разлетается на части. Доктор появляется на пороге, за ним тенью следует Хелен. Я не жду ее помощи – в наших планах ее фигуры нет на доске, но в глубине души надеюсь на нее. Если не на ее благоразумие, то хотя бы на ее человечность.

Я с силой прижимаю Молли к себе, но она остается холодна, и Доктор упивается властью над ней, в его глазах вспыхивает довольство. Он думает, что побеждает, и мы позволим ему так думать. Будем подпитывать его эго, но ослабевать внимание. Порой нужно отступить, сдаться, чтобы ударить сильнее.

Молли пытается поцеловать его руку, как делала всегда, но он не позволяет.

– Наша святая, – говорит он и целует ее руки, – избранная Богом. Мы провозгласим ее святой на религиозном собрании, чтобы показать Господу, что мы услышали его послание и благодарны за оказанную честь.

– Мы можем помочь перенести вещи, – говорит Роберт.

– В этом нет нужды. Я уже попросил отца Кеннела найти тех, кто этим займется.

Я беру Молли за руку.

– Люблю тебя.

Она неловко поджимает губы и льнет к Йенсу. Моя девочка. Она знает свою роль и блестяще выполняет ее. Я тоже знаю свою.

Однако, когда дверь за ними закрывается, я даю волю слезам.

10

В вечер перед побегом я нахожу пристанище для неспокойной души в церкви Святого Евстафия. Еще никогда смерть не стояла так близко у моего порога, и я прощаюсь с Патриком, приветствуя Кеннела. Мои любимые священники, преданные сану.

– Тебе нравится эта картина? – спрашиваю я и улыбаюсь. Его всегда что-то выдает.

Он подходит ближе, становится вровень со мной у репродукции «Тайной вечери» да Винчи.

– Нет, по-моему, это одна из самых страшных картин по библейскому сюжету.

– Почему?

– Никогда не знаешь, как близко может оказаться предатель.

– Но Иисус знал, что так будет.

– Ибо Иисус от начала знал, кто суть неверующие и кто предаст Его[50].

– Почему же он оставил Иуду при себе?

– Потому что он пришел и воплотился в человека для того, чтобы принести жертву: уничижил Себя Самого, приняв образ раба, сделавшись подобным человекам и по виду став как человек; смирил Себя, быв послушным даже до смерти, и смерти крестной[51].

– Хочешь сказать, у Иисуса был план?

– Миссия. Он понимал натуру Иуды и знал, что предначертанное должно случиться. И он позволил ему случиться. Несмотря на общее заблуждение, предательство Иуды не было трагедией, но, к сожалению, обычные люди не обладают такими знаниями и…

– …предательство становится истинной трагедией.

– Ты видела другие варианты картины? На «Тайной вечере» Хайме Уге, а также на фреске в Сикстинской капелле присутствует кот. Он либо вьется у ног Иуды, либо шипит на кого-нибудь.

– Почему?

– Коты в религиозной живописи имеют плохую репутацию. Они – символ лени, похоти, порока и самого сатаны.

– Август! Я всегда знала, что с этим котом что-то не так.

Мы невольно усмехаемся. Он серьезнеет первым.

– Почему ты здесь, Флоренс? Хочешь обсудить библейские сюжеты?

– Нет. – Я стягиваю с шеи шнурок с его крестиком. – Я пришла вернуть тебе это. Я забрала его в ту ночь… Ты заметил?

– Да, Флоренс, я заметил. Оставь себе.

– Ты же знаешь, я не верю в это.

– Тогда верь в меня.

Он сжимает мою руку – ту, в которой лежит его крестик. Меня словно пронзает чем-то острым. Церковь Святого Евстафия и страх за Молли – единственное, что останавливает меня от того, чтобы оказаться в его объятиях, в его доме, в его постели. Проникнуть ему под кожу и остаться там, в безопасности и благодати.

– Я верну его, если мы снова встретимся.

– Когда встретимся, – поправляет он, выуживает что-то из кармана и отдает мне. Оно холодное и гладкое. – Компас. Пригодится в лесу.

– Откуда он у тебя?

– Купил еще до того, как начал учебу в семинарии.

– Чтобы не перепутать север и юг?

– Чтобы помнить об их существовании. В служении Богу можно уйти очень далеко, а священникам это непозволительно, потому что мы исполняем его волю здесь – на земле. И наш разум должен быть здесь – на земле. Иисус был той же сущностью, что и его Отец: обладал божественной силой, но он жил как человек и зависел исключительно от Отца. Если бы он был богом и совершил все то, что совершил, мы, люди, не смогли бы отождествлять себя с ним, но Иисус все же человек, и поэтому мы можем понять его боль и страдания. И именно поэтому Иисус никогда не обращался к своим божественным силам по собственной воле.

– Как же ты будешь без него? Твой разум покинет нас?

– Нет, он пойдет с тобой.

– Кеннел…

– Ты придешь сегодня?

Пуля в сердце. Я истеку тоской по нему. Приходится приложить нечеловеческие усилия, чтобы не поддаться ему, когда он так величественен и прекрасен во мраке коридора, где нас не видит никто, кроме святых, в которых он верит.

– Ты хочешь этого?

– Да. Но не бойся, твой ответ не изменит наших договоренностей.

– Знаю. Но нет. Мы должны быть осторожными. Я должна… сохранять ясность разума.

– Ты можешь погибнуть завтра.

– Ты тоже.

Я прячу компас в карман и быстро следую к выходу, чувствуя его взгляд, прожигающий спину. Несмотря на все, что он сделал, я в его власти, и я могу больше никогда его не увидеть.

Резко останавливаюсь, разворачиваюсь и подбегаю к нему, встаю на цыпочки и целую в щеку. Он замирает, боится пошевелиться. Не думала, что такого мужчину можно так просто напугать.

– Ты мне дорог, Кеннел. И я все еще доверяю тебе. Не заставляй пожалеть об этом. Не вынуждай ненавидеть тебя.

– Ненавидь сколько угодно, но прошу, оставайся живой.

Он проводит рукой по моей щеке. Его дыхание. Закрываю глаза, пытаюсь запомнить его запах – ладана, фимиама и сосен, – запечатлеть в памяти его близость. С тобой, Сид, у меня не было такой возможности.

Он накрывает мои губы своими. Целует требовательно и настойчиво, долго и медленно. Никто не целовал меня так, как это делает он, с такой страстью и нежностью, словно целует мое сердце. Внутри все вспыхивает. Я едва не растекаюсь лужицей по полу, когда он отстраняется. Этот поцелуй – я могла бы жить и умереть в нем.

– Иди, Флоренс, – шепчет он, сжимая мой подбородок. – Иди, иначе через секунду я буду не в силах тебя отпустить. – Он целует меня в лоб. – И будь осторожна.

11

Боль, унижение, жертвенность, смирение – согласно доктрине Йенса Гарднера, это четыре составляющие, которые сопровождают истинное освобождение. Я прошла все. Мучительную боль, когда умер Нил. Унижение, пока гнула спину в поле, цитировала Библию и молчала, когда нестерпимо хотелось сказать. Я пожертвовала своей жизнью, вернувшись в Корк. Смирилась с тем, что Сид не вернется, и с тем, что я не могу противиться преподобному Кеннелу. Но освобождения все нет. Я пепел. Развей меня по ветру – и ничего не останется. Что поддерживает во мне силы? Бог? Любовь? Бог есть любовь. Сид, мне нужно во что-то верить. Как бы сейчас смеялся надо мной Кеннел. Его смех, такой разный, такой изменчивый, как он сам. Позволь мне увидеть его снова.

Утром в лесу прохладно и темно. Снег подтаял – стало теплее, и теперь лес сплошная мешанина из грязи, веток и сгнивших листьев. Я сворачиваю с проторенной тропинки, ступаю по иссохшим веткам, которые хрустят под ногами. Страх быть пойманной такой жгучий, что порой я останавливаюсь, чтобы вернуть способность дышать и слышать. Кровь бурлит в венах и стучит в висках. За стволами деревьев мерещатся тела и лица. Любой шорох и треск подозрительны. Я дошла до той крайности, когда пугают даже белки. Здесь тоже уши Доктора? Они слушают?

Раньше лес наводил на меня страх. За окном автомобиля он дикий, необузданный, нетронутый цивилизацией, таинственный и опасный, однако, оказываясь в гуще, понимаешь, что безопаснее этого места нет на свете. Но в ориентации в пространстве я несильна. Компас, который дал Кеннел, здорово помогает.

Несколько часов я иду без остановок – густота чащи замедляет шаг, но я иду, несмотря ни на что. Боль. Она хочет, чтобы ее чувствовали. Кидаю взгляд на циферблат. Кеннел и Молли уже должны покинуть город. У меня остается совсем немного времени, чтобы оторваться и получить хотя бы небольшую фору. Йенс сделает что угодно, чтобы вернуть свою святую.

Вдруг за спиной раздается хруст: непривычно громкий, слишком громкий – едва ли его причиной стало мелкое животное. Я вытаскиваю из кармана нож и оборачиваюсь. Никого не вижу, но чувствую присутствие. Что пугает больше: встреча с кем-то из Корка или диким зверем? Провожу пальцем по лезвию. Я смогу убить, если потребуется.

– Кто здесь? – вопрос эхом разносится по лесу. – Я слышала, как ты идешь. Кем бы ты ни был, выходи!

Из-за ствола дуба показывается рука.

– Тише! Это я!

Питер Арго показывается из-за дерева с поднятыми руками. От злости я хватаю камень и кидаю в его сторону.

– Эй! – восклицает он. – Это же я!

– Вижу, что ты! Какого черта?

– Ты же никогда не позволяешь помочь!

– Именно поэтому и не позволяю. Из-за твоего безрассудства. Ты шел за мной все это время?

– Да.

– Возвращайся, – чеканю я. У меня нет ни секунды на это.

– И не подумаю. – Он нагоняет меня.

– Ты тратишь мое время.

– Значит, надо поторопиться.

– Прошу, Питер, не вынуждай прогонять тебя.

– Прогоняй сколько хочешь – я не уйду.

Гнев закипает в венах, проносится по телу. Он не слушает. Никогда не слушает! Черт его побери! Сид, помоги мне. Помоги вразумить его. Я не справляюсь. Этот несносный мальчишка сведет меня в могилу.

Долгие минуты мы просто идем.

– Ты всегда отказываешься от меня.

Я приподнимаю ветки, чтобы не исполосовать ими лицо.

– Какой же ты еще ребенок, Питер Арго…

Он уворачивается от веток и догоняет меня.

– Мне уже почти восемнадцать.

– А я о чем.

– Я не мог оставить тебя одну в лесу, зная, что за тобой отправятся фермеры с ружьями.

– Я не собираюсь сопротивляться.

– Может, их это не волнует? Ты не задумывалась? После того, что они сделали с мистером Прикли, с тобой, с Молли, им нужен только повод. Я здесь, чтобы защитить тебя.

Быстрее! Промедление вызывает тревогу.

– Ответишь на вопрос?

Дыхание сбивается, но я не сбавляю шаг.

– Мне сейчас не до этого, Пит.

– Раз уж мы в опасности и никогда не вернемся домой…

– Не говори ерунды. План сработает, и все будет хорошо.

Кого я обманываю? Скорее саму себя. Сердце и без того в пятки уходит.

– Какой план? Ты ведь не знаешь, что будет после того, как нас поймают.

– Кеннел позаботится о нас.

– Почему ты ему веришь?

– Когда-нибудь ты научишься не задавать вопросы, на которые не хочешь знать ответы.

– Он не друг нам, Флоренс. Он предаст нас.

Я испепеляю его взглядом.

– Ты только усугубляешь.

– Да, знаю. Прости. – Он надолго замолкает. – Если бы ты не знала Сида, ты могла бы полюбить меня?

– Что за глупость… – ворчу я, с остервенением ломая ветку перед лицом.

– Ну так что?

– Наверняка мистер Прикли рассказывал вам, что у истории нет сослагательного наклонения.

Нил! Я помню, как пахла его кровь, как она капала на мою юбку.

– У тебя же хорошая фантазия.

Я резко останавливаюсь и упираюсь ему в грудь, не позволяя сократить дистанцию. Он все время норовит не оставить между нами ни дюйма.

– Я люблю тебя, Питер Арго, и ты знаешь это. Но, если ты скажешь еще хоть слово, я ударю тебя.

Мое признание выбивает у него почву из-под ног, но он находит силы двигаться дальше. Молча. Мы проходим еще около четырех миль и делаем пятиминутную остановку. Стереть ноги в кровь – не наша цель. Я сажусь на камень, а Питер на землю, прислонившись спиной к стволу дерева. Руки дрожат, но я пытаюсь скрыть это.

– Вот, – он протягивает мне варежки. Те самые колючие темно-зеленые варежки, связанные и присланные бабушкой на Рождество. Во рту пересыхает.

– Оставь себе.

– Согреешься.

У меня не находится сил сказать, что я дрожу не от холода, поэтому я беру их и надеваю. Когда-то в них были его руки. Его бледные руки с веснушками, которые тряслись, когда он пытался коснуться меня.

– Я взял перекусить, если хочешь.

– Нет. С полным желудком будет сложнее двигаться.

– Я сам готовил, – почти обижается он и достает из кармана мешочек с булочками.

– С яблочным вареньем?

– Да, Молли их обожает.

Я сглатываю.

– Ладно, но только одну.

Он улыбается и кидает мне булку. Откусив, я понимаю, как голодна – я едва запихнула в себя тарелку каши перед выходом.

– Вкусно.

– Я умею готовить, в отличие от тебя. Без обид.

– Ну что ты…

– А еще я неплохо вышиваю. Только не говори никому об этом. Молли научила.

– Спасибо тебе.

Кусок булочки встает у него поперек горла. Он откашливается.

– За что?

– За то, что был рядом с Молли, пока я не могла.

– Она хорошая. Просто не показывает этого. Ну… не всем.

– Знаю. Я была такой же… когда-то.

Он усмехается.

– Не верю.

– Может, я старая, но я тоже была ребенком.

– Да я не про это. Ты сильная. Сильнее, чем она.

– Неправда. Ты не представляешь, насколько она сильная.

Молли – моя маленькая девочка с круглыми глазами цвета неба и густыми пшеничными косами. Когда она родилась, я думала, что возненавижу ее, но стоило заглянуть в ее глаза, и я безвозвратно полюбила ее. Если бы не она, я сошла бы с ума, слетела с катушек, спятила точно. Я бы стала самым несносным подростком из всех возможных. Меня уже не было бы в живых, если бы в свое время я не почувствовала это призвание, эту ответственность – быть старшей сестрой.

Джейн была ей хорошей матерью, но я тоже. Да, я была ей матерью. Помню, как она плакала, когда у нее резались зубы, как засыпала за обеденным столиком, хотя минуту назад уверяла, что ни за что на свете не ляжет в кровать, как я целовала ее разбитые коленки и утирала слезы, как заставляла пить горький сироп, когда она болела. Я помню все. Я знаю ее. И она сильнейший человек из всех, кого я встречала. У нас не было денег, и она никогда не канючила сладости и игрушки. Не требовала большего.

Она пережила смерть матери, не проронив ни слезинки.

Она позволила мне стать другом парня, которого любит.

Она просила за меня у Йенса, хотя злилась на меня.

Она пережила насилие, но никому не сказала об этом.

Она до смерти боится Йенса, но пошла к нему в руки и убедила, что любит его, чтобы поддержать наш план.

Моя малышка сделана из стали. Мне так жаль, что я вынудила ее надеть эту броню. Мне так жаль…

– Она лучше всех. Но я никогда не говорил ей об этом. И, возможно, уже не скажу.

– Скажи мне.

Он тяжело выдыхает и устремляет взгляд вдаль.

– Я не знаю… Она… Она выросла у меня на глазах.

– Как и ты у нее.

– Я помню день, когда в Корке отключили электричество. Это не было неожиданностью. Мы знали, что так будет. Но ту ночь я пролежал без сна. Я всегда сплю в темноте, но осознание того, что света больше не будет, выжигало мой мозг. Утром мы отправились на службу. Я был ужасно уставшим и измотанным. И не было ничего особенного в том дне – все те же серые лица, и я был серым. А потом в церковь вошла Молли. – Его лицо становится таким красивым, таким одухотворенным, таким… влюбленным. – Она не улыбалась, но… светилась. Клянусь, от нее шел свет. В ту минуту я уверовал. Она и Бог стали одним. Она была Богом. Она есть Бог. – Его лицо озаряется пониманием, и это приводит его в испуг. Он обращает взгляд на меня. – Знаю, глупо…

– Нет. – Это звучит как признание в любви. – Скажи ей это, когда вы увидитесь.

– Если…

– Когда. – Я очищаю рот и руки от крошек и встаю. – Идем. Нельзя рассиживаться. Чем дальше уйдем, тем больше у нас будет маневра после того, как нас схватят.

Эта часть леса живет даже зимой. Журчание ручья успокаивает, как и мирно стоящая плотина посреди него. Обитателей не видно. Мы с Питером переглядываемся.

– Я тоже хочу построить дом.

– Уверена, это был бы очень красивый дом.

– Еще лучше он был бы, если бы я жил в нем не один. Скажи честно, что во мне не так?

– Ты замечательный и заслуживаешь лучшего.

– Ты знаешь, Молли… она… Я…

Я закрываю ему рот ладонью и прислушиваюсь. Я помешалась? Спятила? Клянусь, я слышала голос. В тиши леса все возможно и одновременно иллюзорно. Но голос раздается снова – один, другой. Эхо разносится по лесу.

– Слишком быстро, – шепчу я.

– Бежим.

Пит хватает меня за руку и тянет за собой. Мы вброд переходим ручей – это дает слабую надежду, что они потеряют след. Мчимся мимо голых деревьев по сухим веткам. Убежать, скрыться… Кеннелу нужно больше времени. Может быть, он еще даже не вернулся.

Но, как бы быстро мы ни бежали и ни старались запутать следы, за спиной слышатся мужские голоса.

– Залезем на дерево?

– Нет времени.

Во рту пересыхает, колет в боку.

– Стойте, где стоите!

Раздается выстрел. Питер падает на землю.

Перед глазами все плывет. Склоняюсь над ним. Закрываю его рану. Сид!

Ладонь окрашивается кровью.

Удар погружает меня в темноту.

12

Я открываю глаза, и боль пронзает макушку. Рука онемела до бесчувствия. Шевелю пальцами, чтобы восстановить кровоток. В правом виске бьется пульс. На волосах запеклась кровь. Моя? Его? Питер!

Опуская руку, ощущаю холод обода на запястье и слышу скрежет. Я прикована к железной спинке кровати, пытаюсь сдвинуть ее – каркас не должен быть слишком тяжелым, но не выходит – ножки привинчены к полу.

Окна в моей темнице забиты досками. В комнате так холодно, что изо рта идет пар – они намерены заморозить меня живьем? На проеме сделаны зарубки, отмеряющие рост, – детская. Кто-то вырос в этом доме, а я умру. Да, вселенная, я оценила иронию.

Я провожу цепь кандалов по каркасу так далеко, как могу, и встаю на ноги. Хочу заглянуть в щели между досками на окне, но к ним не подобраться, ничего не разглядеть. Однако свет пробивается, значит, все еще день. Этот или следующий? Сколько дней я взаперти? От голода скручивает желудок.

Где Питер? Его подстрелили. Он жив? Где Молли? Кеннелу удалось ее вывести? Если да, то все это имело смысл. Если же нет… К горлу подкатывает тошнота. Я возвращаюсь на кровать в попытке обдумать дальнейшие действия. Возможно, я проведу здесь недели или месяцы. Или Доктор ворвется и пустит мне пулю в голову. Я с самого начала знала, что этот побег лишь обманка. Жертвы будут. Вопрос в том – сколько.

За дверью скрипят половицы. Я ложусь, сворачиваюсь калачиком – что бы ни было, я должна казаться слабее, чем есть на самом деле. Пока что это мое единственное преимущество. Дверь медленно открывается, и в комнату заходит Кеннел с подносом. Завтрак скромный: каша и вода. Я выдыхаю и сажусь.

– Кеннел, что происходит?

Он молча оставляет поднос на матрасе и отходит к окну. Вид у него сосредоточенный и сердитый.

– Что ты натворила, Флоренс? – он переводит взгляд на меня. Он сам не свой.

Внутри все обрывается.

– Мэри. Мы не можем ее найти.

Я не в силах даже задать вопрос. Он приближается и садится на корточки у кровати, заглядывая мне в глаза.

– Ее ищет весь город. Мы знаем, она ушла с тобой и Питером Арго. Где вы ее спрятали?

– Я доверилась тебе, Кеннел…

Он прикладывает палец к моим губам.

– Просто скажи мне, Флоренс. Где вы ее оставили? Мы все равно ее найдем, но будет лучше, если ты окажешь содействие. Я отыщу ее и верну домой. Мы не причиним ей вреда.

– Домой?

Его глаза становятся почти черными, а голос – высоким, заискивающим. Он никогда не был таким. Никогда. Я ушла, как он и сказал. На запад, как он и сказал. Он говорил, что у нас будет время до обеда, но нас нашли раньше, никто не стал бы искать так рано, никто не знал бы, где искать, если бы… Глаза начинает печь от ужасного осознания. Может, Молли и ребенок, но не дура. После того, что с ней сделал Доктор, она стала внимательнее, осмотрительнее, проницательнее. Она увидела в нем то, чего не смогла я, и сбежала, не послушала меня и сбежала. Но куда? Где она теперь? В лесу?

– Она всего лишь дитя, и она погибнет там в одиночку. Ты знаешь это, Флоренс. Скажи мне, – шепчет он, – только я могу вам помочь.

– Ты же обещал… ты же… Так вот каково твое истинное лицо, Кеннел?

Он теряется, но будто не по-настоящему. Я не понимаю, кто этот человек.

– Несмотря на все, что ты сделала, я пытаюсь помочь, но для этого мне нужна и твоя помощь.

– Что ты такое? Неужели те слова ничего не значили?

– Значит, не хочешь помогать?

– Кому именно? Тебе или вам с Доктором?

Его рот растягивается в улыбке, опасной и насмешливой.

– Кажется, я в чем-то недооценил тебя, Флоренс Вёрстайл, – уже своим голосом говорит он и выпрямляется, отряхиваясь от пыли. – Мы и без тебя ее отыщем. Это лишь вопрос времени. Но на улице холодно, а в лесу много хищников, если она прячется там, а, скорее всего, так и есть, то велика вероятность, что мы найдем ее мертвой. Ее смерть будет на твоих руках, не на наших…

– На ваших – это…

– На моих, моего старейшины и общины.

Комната начинает кружиться, стены – биться в такт моему сердцу.

– Твой… старейшина?

– Которому я был верен последние шесть лет и буду, пока не окажусь под толщей земли за церковью Святого Евстафия. А на что ты рассчитывала? Думала, заявишься в чужой монастырь со своим уставом и все тут же кинутся к твоим ногам, рискуя жизнями? Ты неисправима, Вёрстайл. – Он склоняется надо мной и шепчет: – Хотя та ночь была фееричной, отрицать не буду. Кто бы мог подумать, что за таким холодным фасадом столько огня?

Он наклоняется еще ниже, чтобы накрыть мои губы своими. Я подпускаю его и кусаю за губу – вкус крови во рту. Дергаюсь в попытке ударить его, но он отскакивает, трогает прикушенную губу и смотрит на кровь, оставшуюся на пальцах. Это вызывает у него улыбку. Он достает из кармана платок с вышивкой Молли и вытирает рот.

– Зачем ты разыграл этот спектакль? Король, ферзь…

– Мне нравилось с тобой забавляться. Эта игра в повстанцев и мятежников – в этом есть что-то занимательное. Йенс знает, я люблю заводить зверушек, и он так добр, что позволяет мне потакать моей маленькой слабости. Но со временем все стало слишком сложно. Ты красива настолько же, насколько больна. Твои вечные стенания, самокопания и сомнения. Сид Арго, Патрик, Сид Арго, Патрик… Если бы ты знала, Флоренс Вёрстайл, как ты мне надоела.

Я сглатываю комок в горле.

– Зачем тебе все это? Корк и…

– Власть, Флоренс. Я жажду власти. В том мире – в твоем мире – я был никем, одним из тысячи священников, выслушивающих грязь таких же грешников, как ты. Я был никем, и меня вышвырнули. Но больше такого не повторится. Этот город у меня в руках. У меня и Йенса. И мы знаем все о тебе.

– Зачем я вам?

Он усмехается и прячет окровавленный платок.

– Да не нужна ты нам, господи! Можешь ты хоть на секунду предположить, что мир не крутится вокруг тебя? Нам нужна была чистая девушка, которая исполнила бы роль матери нового мессии. И мы нашли ее. Мэри соответствовала всем требованиям, но, когда Джейн слегла, мы поняли, что ты вернешься за сестрой. Мэри скучала по тебе, хоть и отрицала это. Мы решили действовать на опережение, поэтому я и вызвал тебя. Доктор надеялся, что ты впишешься и смиришься. Я говорил ему, что этого не будет – не с такими, как ты, – но ты ему нравилась. К тому же нам не помешала бы молодая кровь. Я завоевал твое доверие, кидал жалкие подачки, снова и снова доказывая ему, что ты не будешь верна нам – ты проваливала все испытания. Одно за другим. Раз за разом.

– Испытания?

– Ты поддалась мне в тот миг, когда пришла за письмами Патрика. Они помогли мне многое понять о тебе. О твоей непокорности и стремлении к самопожертвованию. Ты рыскала в доме Йенса, стремилась раскрыть его секреты. Ты попирала церковь и Бога. Вышла за мужчину, которого отвернула от общины, а после вынудила священника нарушить святой обет.

– Ты не слишком сопротивлялся.

– Флоренс, ты вела свою игру, а я – свою. Ты не можешь на меня злиться только потому, что я выиграл.

Перед глазами встают воспоминания о дровах в его камине.

– Та ночь тоже была испытанием? И ничего не значила?

На миг я вижу его таким, каким знала до этого дня.

– Та ночь была исключительно моей прихотью.

– Все, что ты говорил о детстве, неправда?

– Конечно, нет. Бедный сиротка, который приходит к Богу через боль и страдания, чтобы получить немного любви, – так банально и обыденно. Но вы, женщины, жалостливые создания. Видишь ли, Флоренс, я плохой священник и дрянной человек, но я мужчина, а ты… Твой инфантильный бунт и неповиновение поистине очаровательны. И мне очень хотелось тебя попробовать, прежде чем окончательно покончить с тобой. У меня есть привилегии, помнишь?

– Что с Питером?

– Не переживай. Пуля не задела жизненно важные органы. Хелен подлатала его.

– Вы не убьете его?

– Убьем, но не так. Он был полезным членом общины, но он глуп и сам подписал себе приговор.

– Что вы с ним сделаете?

– То же, что и с тобой. Ты ведь понимаешь, что мы не оставим все как есть. Мы могли убить вас в лесу, но не стали лишать общину важного урока: подобная безрассудность и самодеятельность наказуемы. И так будет с каждым, кто предаст нас.

– Я не верю. Не верю тебе. – На глаза наворачиваются слезы.

Он выдыхает.

– Значит, я все-таки перестарался. Но что поделать? Я предан общине и старейшине. Я не собирался бросать все, что у меня есть, ради тебя. Господи, какой наивной и самолюбивой дурой нужно быть, чтобы в это поверить? Ты думала, что будешь бегать в дом священника и крутить с ним роман, и никто не заметит? Этот город знает все обо всех. Йенс – наш мессия, он вездесущ. Если бы ты строила козни, а я поддерживал тебя, он узнал бы об этом в тот же день и устранил по щелчку пальцев. Мы это и сделали бы, если бы не Мэри… Видимо, качество обучения в Гарварде сильно снизилось в наши дни. Но не переживай, мы найдем Мэри и обучим как следует. Я об этом позабочусь.

Он идет к выходу. От гнева и негодования я срываю шнурок с шеи и кидаю ему под ноги. Я носила его крестик у сердца все это время…

Он оборачивается, присаживается на корточки и рассматривает крестик как произведение искусства или научный экспонат, а потом прячет в карман.

– Я же говорил, в тебе есть огонь.

Я до боли сжимаю челюсти.

– Но не советую показывать его, когда с тобой будет говорить Йенс. В отличие от меня, ему такое не по нраву.

13

Кеннел не смотрит на меня – теперь он никогда не смотрит. Он усаживает Питера рядом со мной. Его запястья связаны, выглядит он очень плохо: измотанный, измученный, с бескровным лицом, – но по крайней мере он жив.

– Говорил же, он предатель, – шепчет Пит.

Кеннел с силой давит на его плечи.

– Еще слово, и следующая пуля попадет промеж глаз.

Питер замолкает, но во взгляде читается гневное презрение.

– Даю вам последнюю возможность признаться, – говорит Доктор, выпрямляясь в скрипучем кресле во главе стола – царапины, потертости, паутина – вся мебель в комнате выглядит так, словно ею не пользовались долгие годы.

– И зачем нам это? – спрашивает Пит. – Вы же все равно нас убьете.

– Затем, умник, что Мэри тринадцать и она в лесу уже почти два дня.

– Стоило раньше думать о ее возрасте, – говорю я.

– Богородица была ее ровесницей, когда родила Иисуса. Еще раз, Флоренс, даю слово, с ней ничего не будет. Мы знаем, что она жертва вашего заговора.

– Ваше слово? С каких пор оно что-то значит?

Йенс переводит взгляд на Питера.

– Я позволю тебе попрощаться с ней, если скажешь, где она. Мы позаботимся и о твоей матери. Она не будет нуждаться.

Я прикусываю щеку. Что, если отправить их по ложному следу, чтобы выиграть время? Но какой след ложный? Она любила ходить к источнику, который когда-то освятил преподобный, и к озеру в скалистом ущелье. Но сейчас там ничего нет. И пусть стало теплее, на улице все же зима. Молли не выживет там одна, и она тоже это понимает.

– Верни его в комнату, – приказывает Доктор. Кеннел тут же хватает Питера и уводит.

– Отпусти меня! Отпусти! Псих, черт…

Кеннел пинает его в живот, и Питер затихает. Я сжимаю челюсти.

– Не причиняйте ему боли.

– Тогда давай говорить по-взрослому, Флоренс.

– То есть до этого были игры? Вы, как жестокий мальчишка, отрываете крылья мухам и смотрите, как они мучаются. Вам это доставляет удовольствие?

– Ничуть. Я делаю это не ради удовольствия. У меня есть цель. Я веду мое стадо по пути Божьему.

– Оно просило вас об этом? И что это за бог, который позволяет насиловать детей?

– Это не было насилием. Это моя миссия. Господь выбрал меня, чтобы я воплотил его замыслы. Для этого он и отправил меня сюда.

– Вы сами приехали сюда. Сбежали из внешнего мира… Я знаю, что ты делал, Оскар Алвер. Семьи тех, кого ты погубил, жаждут отмщения. И ты знаешь это, именно поэтому ты приехал сюда, создал общину людей, которые до ужаса боятся тебя. Ты никогда не стремился к добру, и не будет никакого рая ни для тебя, ни с тобой. Ты убийца. Именно поэтому ты не позволяешь никому покидать это место, фотографировать и отправлять письма. Ты боишься. Ты в ужасе, но ужасает тебя не Бог и не дьявол, а люди, потому что ты никакой не святой и не мессия – ты преступник. И они знают это.

Уголок его рта насмешливо поднимается.

– Думаешь, умно говорить такое человеку, способному на убийство?

– Ты все равно убьешь меня. Так какая разница?

– Ты мне нравишься, Флоренс. Знаешь почему? Ты тоже убийца. Пусть и по воле случая, но ты способна на убийство, в отличие от сестры.

– Не смей впутывать ее в это!

– Как вы решились сбежать? Ты не так глупа, чтобы бежать в лес, не имея плана. Кеннел помог вам, верно?

– Сказал, что поможет, – я сглатываю – мне больно даже произносить его имя, – но не помог.

– Это правда?

– Что, не можешь читать меня как открытую книгу без своих магических трав?

– Никакой магии, только ботаника, биология и психология. Где Мэри, Флоренс? Мое предложение в силе. Я убью тебя безболезненно и быстро. Ты умрешь святой. Я позабочусь об этом.

– Я лучше поживу греховной.

– Но это вряд ли.

– Я не стану есть, не стану пить твои травы. Я ничего не скажу – ты ничего мне не сделаешь и никогда не найдешь ее.

Он с такой силой и норовом ударяет по столу, что я вздрагиваю.

– Разве я похож на шута?

Я замираю под гневным взглядом.

– Тогда почему ты так недооцениваешь меня, Флоренс Вёрстайл? Если ты не скажешь сама, я выбью правду силой.

– Мне нечего терять.

Его рот трогает улыбка.

– Как насчет конечностей?

14

Сколько я здесь? День? Два? Йенс приходит каждый день. Каждый день посылает свою ищейку. Но они не могут ничего сделать. Сухая голодовка, обет молчания – существую ли я? Без еды я обошлась бы, но жажда мучительна. Боль. Я ощущаю ее, просыпаясь и засыпая. Голова постоянно раскалывается. Я и не помню, как жить без свиста в ушах. В моей темнице не бывает светло даже днем. Все становится размытым, зыбким. Я лежу на краю обрыва. Меня придут столкнуть, но я не знаю когда.

Он входит в комнату и расстегивает кандалы. Я потираю запястья, за столько дней железные браслеты натерли кожу до крови. Он усаживает меня на стул посреди комнаты, заламывает руки назад и пристегивает.

– Пей, – Доктор протягивает кружку, полную темно-зеленой жидкости, похожей на ту, что я пила, когда он впервые погрузил меня в транс.

– Нет… нет…

– Живо!

Он хватает меня за подбородок и поднимает, запрокидывая голову. Заставляет открыть рот и вливает жидкость насильно. Я сопротивляюсь, закашливаюсь, настой течет по шее, под одежду, но основная часть попадает в горло и мчится по пищеводу. На несколько минут он оставляет меня в покое. Я обмякаю на стуле. Он ставит кружку на пол и садится напротив. Смотрит прямо в глаза. Сердце бешено скачет.

– Я буду задавать вопросы. Отвечай честно, или придется начать сначала. Поняла?

Как и в первый раз, я пытаюсь пошевелить руками – мизинцем, потом указательным и большим пальцами – у меня получается. И пусть сердце бьется в горле, я управляю собой. Что-то не так. Совсем не так, как было в тот раз. Я могу лгать ему?

– Ты поняла?

– Да.

– Тебя зовут Флоренс Вёрстайл?

– Нет.

– Как же тебя зовут?

– Флоренс Прикли.

– Ты любила своего мужа?

– Да.

– Как мужчину?

– Нет.

– У тебя был любовник?

– Да.

– Кеннел?

– Да.

– Ты спала с ним?

– Да.

– Со священником, который дал обет?

– Да.

– И тебе это нравилось?

– Да.

– Он до сих пор твой союзник?

– Нет. Он предатель, преступник – такой же, как ты.

– Где Мэри?

– Я не знаю.

– Где Мэри, Флоренс?

– Не знаю.

– Каков был ваш план?

Я не отвечаю, и он с такой силой сжимает мое лицо, что в нем что-то хрустит. Он знает, что я больше не в его власти, но не может понять почему.

– Способности покинули вас, мистер Гарднер?

Он дает мне такую сильную пощечину, что я падаю вместе со стулом. Голову пронзает нестерпимая боль, внутри что-то взрывается, но я стискиваю зубы и не выдаю ни звука – не позволяю ему насладиться болью. Он поднимает меня и снова заглядывает в глаза.

– Я вытравлю из тебя все, что мне нужно, как бы ты ни сопротивлялась. Видела бы ты, как кричал твой муж, верещал, как свинья на убой, умоляя оставить его в живых.

– Не смей порочить его имя. Нил был человеком с большой буквы, ты не стоишь даже его мизинца.

– Каково это, Флоренс, видеть, как распинают собственного отца и не иметь возможности его спасти?

Что? Я не понимаю. Я не пила уже несколько дней.

– Нил Прикли был лучшим другом твоей матери. Твоим отцом. Признаю, когда он пришел просить твоей руки, я был восхищен. Я подумывал заставить вас родить ребенка, чтобы посмотреть, как далеко это зайдет.

– Оставь его душу в покое.

– Я выпотрошил его. Так же, как и Патрика. Твоего святого любовника.

– Патрика тебе тоже позволил убить Бог?

– Нет, я не убивал его. Просто не стал мешать естественному процессу умирания. Он молил Бога не забирать его. Он горел у меня на руках с твоим именем на устах. Так поэтично.

– Хочешь убить меня? Убивай. И покончим с этим.

– О нет, не так быстро – мне нужна информация, Флоренс. А также урок.

– Урок?

– Для всех, кто посмеет перейти мне дорогу. Ты умрешь на глазах общины, и Питер Арго умрет с тобой. Все будут смотреть, как смотрели на смерть Прикли, и никто не станет на твою защиту, потому что я – глас Господень.

Он выходит из комнаты и возвращается с чем-то, похожим на топор, но он небольшой, размером с кухонный нож. Когда-то я знала, как он называется… Йенс склоняется надо мной.

– Я задам еще несколько вопросов и, если ответишь на все, не потревожу тебя до религиозного собрания и сохраню все пальцы на месте.

– Где Мэри?

– Не знаю.

– Флоренс.

– Я не знаю.

– Ты понимаешь, что она может погибнуть?

– Будто тебя волнует ее благополучие. Лучше умереть, чем быть в твоих руках.

– Ты знаешь, что я с ней сделал. Откуда?

– Она рассказала.

– Ты знаешь, что я хотел сделать это с тобой?

На этот вопрос у меня не находится ответа.

– Знаешь? – настаивает он.

– Нет.

– В тот день, когда ты пришла ко мне, чтобы увидеть Сида.

– Почему же не сделал?

– Кто сказал, что не сделал? Я проникал в тебя каждый раз, когда ты приходила. Не одному же преподобному достается все веселье.

Нет, Сид! Он пытается сломить нас. Это неправда.

– Кеннел все еще твой союзник?

– Нет.

– Ты верила, что он поможет тебе?

– Да.

– Верила, что он предаст меня?

– Да.

– Предпочтет сан, церковь и привилегии тебе?

– Да.

– Хватит ходить вокруг да около. Последний вопрос Флоренс: где Мэри?

Я сохраняю молчание.

– Хорошо, Флоренс. Я понял.

Секач! Я вспомнила. Топоровидный клинок блестит даже во мраке спальни.

С него капает кровь. Моя кровь. Она окрашивает пол и стены.

Пальцы. Теперь у меня их девять – как жизней у кошки, хотя у Августа была всего одна.

Боль хочет, чтобы ее чувствовали.

15

Через зазоры между досками проглядывают лучи лунного света. Боль! Она окутывает, поглощает. Безымянный палец. Безымянный на левой руке. Он лишил меня единственного, чем когда-то связал с мистером Прикли. Он лишил меня его. Да, Доктор, я оценила символизм жестокости. Но так просто память о Ниле из меня не вытравить, как и память о Молли, о Патрике, о Сиде.

– Выпей, – шепчет она, укладывая мою голову на свои колени, укрывая меня старым одеялом. – Тише, тише, – ее голос убаюкивает, как колыбельная. Но я противлюсь. Сопротивление со мной навеки, оно у меня под кожей. – Это вода. Просто вода. Ты потеряла много крови. Ну же, я пытаюсь помочь…

Вода стекает вниз по подбородку. Вода. Где-то вдалеке журчит источник. Мы ходили к нему с Молли. Моя Молли.

– Вы относились к ней, как к дочери…

– Не нужно, Флоренс. Молчи. Тебе нужно беречь силы.

Тень Хелен нависает надо мной. Она могла бы стать моей мамой. Я хотела, чтобы она стала моей мамой. Как хотела этого от миссис Арго и любой женщины в прошлом, которая оказывала мне чуть больше знаков внимания, чем ноль.

Мама.

Теперь, когда я лежу на холодной кровати, прикованная к ней цепью, это слово становится таким же, как «папа». Оно острое, как бритва, и тяжелое, как топор, но оно не способно убить меня. Не сейчас. Я умру завтра. Завтра я умру. Моя сестра останется совсем одна, как когда-то я. Спасения не будет. Ничего не будет. Я погибну здесь, и со мной погибнут мои мечты, чаяния и стремления. По виску течет слеза. Рука пылает в огне.

Я чувствую все.

Я не чувствую ничего.

Агония.

– Я знаю, что вы любите ее всем сердцем. И пусть все было ложью, но это правда. Я знаю, потому что чувствую то же самое.

Она отпускает меня, и я падаю в темноту. Ей нет конца и края. И со временем я привыкаю к ощущению падения.

Пахнет свежей выпечкой. Так аппетитно, что сводит желудок. Я иду вперед и оказываюсь в кухне, залитой солнечным светом. Об мои ноги трется Август. Я сажусь на корточки, заглядываю в разноцветные глаза, провожу по серой шерстке, и он не противится.

– Значит, ты умеешь быть хорошим мальчиком?

Он мурчит, выгибается под моей рукой, и я невольно улыбаюсь. Ненавижу этого кота. И люблю.

– И что это на него нашло?

Я поднимаю голову. Джейн выключает кран и вытирает руки о передник. Она такая красивая, такая молодая, такая здоровая – волосы цвета воронова крыла блестят в лучах солнца, ни одного седого волоска. Я подбегаю к ней и прижимаю к себе со всей силы, на которую способна. Она пахнет ванилью и корицей.

– Я так люблю тебя. Так люблю.

– И я тебя, Флоренс.

– Я не смогла. Не смогла спасти ее.

Она легонько отстраняет меня от себя.

– Ты спасла ее. Ты спасешь ее. – Она проводит по моей щеке, заправляет выбившуюся прядь за ухо. – Ты моя, и я знаю тебя. Вёрстайлы так просто не сдаются.

– Никогда.

Вдруг Август тревожно мяукает и вылетает из дома. Да этот кот выцарапает глаза даже Молли, если она попытается вытащить его на улицу.

– Вернешь его?

Я выбираюсь на крыльцо – Августа и след простыл, а вместо соседних домов передо мной открывается аллея из дубов и вязов, прекрасная в зелени. В солнечных лучах небо и деревья выглядят восхитительными, божественными, святыми. Листва шелестит, приветствуя меня. Молочные облака замедляют бег. Я иду по тропинке и захожу в церковь через черный ход. Дверные петли скрипят. Издали – где-то на грани слышимости – доносится дивный голос женщины, она словно на другом конце мира и в то же время у меня в голове.

Он великолепен. Как ангел, как Бог. Его создали для того, чтобы им любоваться, даже морщины на его лице похожи на произведение искусства – тонкие лучики вокруг глаз, но, когда я подхожу ближе, не замечаю ни одной морщинки. Он молод, одет в белое и светится изнутри, лучится благодатью в этом темном коридоре, стены которого увешаны картинами по библейским сюжетам. Он стоит у своей любимой – «Христос в Гефсиманском саду» Куинджи.

– Именно там, в Гефсиманском саду – любимом месте уединения и отдохновения, Иисус молился об отвращении от него чаши страданий, – говорит он и переводит взгляд с картины на меня. – В словах Гефсиманской молитвы содержится подтверждение того, что Христос имел божественную и человеческую волю.

– Как и ты.

– О нет, Флоренс. Я всего лишь человек. И далеко не такой хороший, как мне хотелось бы.

– Ты никогда не называл меня дочерью.

– Называл. Просто не вслух.

Я беру его за руку, и он отвечает: соединяет мои пальцы со своими. Его ладонь теплая и мягкая. Он мог бы сжать сильнее, но боится меня сломать.

– Ты должен знать. Я считала тебя отцом. Нет… Я считала тебя папой. Твоя смерть принесла мне нестерпимую боль.

– Я знаю, Флоренс. Я знаю.

– Ты счастлив… там?

Его рот расплывается в улыбке.

– Да, Флоренс. И ты тоже будешь счастлива. Я молюсь за тебя.

Вдалеке, где-то между скамьями раздается мяуканье, жалобное и настойчивое.

– Я должна вернуть его… – Но я не двигаюсь с места.

– Иди.

– Я не хочу тебя оставлять.

– И не оставишь. Я всегда с тобой. Был и буду.

Я пересекаю коридор. Оборачиваюсь – папы уже нет. Ищу Августа между рядами, но этот кот не на шутку испытывает мое терпение. Убью его, если найду. И убью, если не найду.

Я хватаюсь за ручку и толкаю тяжелую дверь.

По лицу проносится ветерок. Двор старшей школы Корка. Сид Арго. Его силуэт виднеется вдали, но он ускользает. Я врываюсь в школу, стремлюсь к нему. Здесь тихо и пусто – непривычно тихо, а потом раздается выстрел. Я вздрагиваю.

– Он сейчас в кабинете химии, – говорит Нил.

Он выглядит так же, как и много лет назад: очки в черной роговой оправе, вельветовая рубашка и ремень с большой пряжкой, из-за чего он слегка походит на ковбоя.

– Мне так жаль, Нил…

– Не нужно, Флоренс. Я знал, на что шел.

– В таком случае ты чертов псих.

– Пожалуй.

– Ты самый… ты мой самый любимый учитель.

– Это уже клише, Вёрстайл, – уголок его рта поднимается. – Придумай что-нибудь новое.

– Ты мой самый любимый муж.

Он делано морщится.

– Я твой единственный муж.

– Кто знает?

Он улыбается. Я так давно не видела улыбки на его лице.

Раздается какой-то грохот. Я оборачиваюсь на звук.

– Что это, Нил?

Но его нет рядом. Я одна. Снова.

В библиотеке пусто: книжные страницы, карандаши, пеналы, рюкзаки и стулья – все разбросано по залу. Тревожный кавардак. Место преступления. Часы остановили ход.

Он сидит за столом с пистолетом своего отца. Glock 26, который забрал десяток жизней и изменил безвозвратно еще тысячи. Я огибаю стол, опираюсь на него, всматриваясь в демонические глаза без зрачков. В воздухе витает металлический запах. Запах крови.

– Застрелишь?

– Какое там. – Он поднимает ружье и нажимает на курок. Один раз, второй, третий, но ничего не происходит. – Я чертов призрак. Присядешь?

Я сажусь напротив, на то самое место, где когда-то сидел Сид Арго.

– Что с твоей рукой?

– Не с рукой. С пальцем.

– И что с ним?

– Нас разлучили.

– Скучаешь?

– Да, безымянный на левой – он был моим любимчиком.

– Так и знал, что ты ввяжешься в неприятности, Вёрстайл.

– Как и ты.

– Это не неприятности. Я вершу суд. Вершил.

– Ты не имел на это права.

– У меня было это, – он трясет пистолетом. – С ним я имел право на все.

– Убил бы меня, окажись я здесь в тот день?

– Нет.

– Нет?

– Ты же знаешь, что этот мир не крутится вокруг тебя?

– Да, он крутился вокруг Сида Арго. Мой мир. И ты отнял его у меня.

– Он не был целью.

– Кто же был?

Он тычет дулом в грудь.

– Так и пустил бы пулю в висок.

– Тебе не понять, Вёрстайл. Твоей высоконравственной бунтарской душе. Что ты знаешь о городе? Как быстро голова пошла кругом? Месяц? Два? Я прожил здесь восемнадцать лет, ни дня не живя так, как я того заслуживаю. Этот город – мерзкое, грязное и жестокое место. Я сделал ему одолжение, избавив от мусора.

– Ты убил его, Брэндон! Самого искреннего, доброго и открытого человека в мире. Ты убил его!

– У тебя помутился разум, Вёрстайл. Я уже сказал…

– Он не был целью. Но Синтия тоже не заслужила смерти.

– Да, ее заслужил только я.

– Этого я не говорила. Ты мне нравился, Брэндон. Какая-то твоя часть.

– Мне повезло, что в тот день тебя не было в школе. Когда я это понял, я почти уверовал. Ты была единственной, кто мог надрать мне задницу. Даже без ружья.

– В прошлом. Пожалуй.

– В прошлом? Так ты позволишь этому мудаку вот так покончить с тобой?

– Я уже позволила. Я всего лишь женщина.

– Всего лишь?

– Это мужской мир, а я не мужчина.

– Так считают только идиоты, а я не идиот. Я слишком хорошо знаю женщин, чтобы их недооценивать.

– Йенс тоже не идиот.

– Конечно же, идиот. Просто придурок.

– Почему?

– Он не пустил пулю тебе в лоб, когда ты появилась у него на пороге. Значит, он проиграл.

– Разве?

– По этой же причине проиграл и я.

– Какой же?

– Любовь. Я никому не был нужен. Никогда. Мои оценки, знания, способности, но не я сам. Все меня отвергали. Никто не любил меня. А тебя любили все: Милитант, Рэм, Прикли, Арго, преподобный Патрик. Ты не могла проиграть. А вот я… я проиграл.

Он приставляет пистолет к виску.

– Брэндон, постой!

Я подаюсь вперед, но он нажимает на курок, и его мозги разлетаются по залу – мое лицо забрызгано его кровью. Звенящая тишина.

– Кажется, это твой беглец.

Я оборачиваюсь: Сид Арго – такой, каким я его помню: с непослушными рыжими волосами, веснушками и круглыми серо-голубыми глазами. Мой любимый инопланетянин. У него на руках спокойно лежит Август. Этот кот никому не позволяет касаться себя, никому, кроме Молли.

Брэндона уже и след простыл. Исчезла и кровь.

Я подхожу к Сиду. Что сказать? Я не оправдала ни одной его надежды. Прости. Я так виновата. Он отдает мне Августа, но тот снова вырывается и с мяуканьем уносится вон из библиотеки. Никогда прежде он не был таким прытким.

– Сид…

Он берет мое лицо в свои руки. Они пахнут апельсинами. Он пахнет летом.

– Отпусти меня, Фло. Прошу.

– Без тебя меня не существует.

– Это неправда. Ты получила гарвардский диплом, переехала в Нью-Йорк, строишь блестящую карьеру, тебе вслед сворачивают головы. Ты самый умный, красивый, целеустремленный и сильный человек, которого я когда-либо встречал. Ты была такой до меня, со мной и после. Тебе не нужен я, чтобы оставаться такой.

– Нужен, Сид. Ты мне очень нужен.

– Может, и так. Но ты способна справиться без меня. Я хочу, чтобы ты была способна справляться без меня. Твоя скорбь, твоя боль не сделают меня счастливым…

– Я предала тебя, Сид. Я предала тебя с ним.

– Это не так. Ты любишь его?

– Да.

– И любишь до сих пор, несмотря на все, что он сделал?

– Да.

– Я рад это слышать. Я молюсь о твоем благе, Флоренс. И если ты не можешь быть счастливой для себя, то будь для меня. Ладно?

Я киваю, и он касается губами моего лба.

– Отпусти меня, Флоренс Вёрстайл, только так мы оба обретем покой.

Я открываю глаза, и боль возвращается. Мрак и стылость комнаты. Едва заметные лунные полосы на грязных стенах… Сколько еще я выдержу? Может, я уже мертва? Девятый круг. Бесконечные муки холода.

Она появляется неожиданно, выходит из темноты комнаты – худая, совсем тощая, на ней белая блузка, верхняя пуговица расстегнута, и серая юбка в темно-коричневую полоску. Она такая же, какой я ее помню. Такая же, какой ее запомнил Сид. Она присаживается на кровать.

– Что же ты сделала с нами? – спрашивает она, восемнадцатилетняя Фло Вёрстайл. Девушка с большими надеждами, которой я когда-то была. – Сид не хотел для нас этого.

– Он ничего не хочет. Он мертв.

Как больно! Так же больно, как было в первый раз.

В то раннее утро, когда я узнала, что сердце Сида Арго перестало биться.

– У нас много работы. Ну же, – она с силой сжимает мое запястье длинными пальцами.

– Я умру.

– Даже если так, мы умрем с достоинством, и никому не позволим сломить нас.

– Я уже, Флоренс. Я уже…

– Нет.

Она становится на колени у кровати. От ее морозного дыхания слезы на висках превращаются в ледяные дорожки.

– Это не мы – мы не сдаемся. И не сдадимся, что бы ни было. Ты же умная, Флоренс Вёрстайл, так пораскинь мозгами, хотя бы тем, что от них осталось.

Я сглатываю, пересохшие губы болят, колючий ком спускается по пищеводу.

– Пообещай не сдаваться. Пообещай мне.

– Обещаю.

Она целует меня в лоб, и я впадаю в спасительное беспамятство.

16

Мне завязывают глаза. От холода трясет, болят суставы, ноют мышцы, словно всю ночь меня били ногами. Не понимаю, где меня держали все это время. В голове каша. Ступаю по земле – ноги не слушаются, но меня подгоняют.

– Флоренс! – зовет Питер, но затихает, когда его пинают.

Мы идем в тишине. Внезапно я ощущаю спонтанный прилив сил и пытаюсь вырваться, но руки сжимают плечи, меня волокут дальше.

Нас – я чувствую молчаливое присутствие Пита – приводят в пристройку за церковью. Я точно знаю – по характерному скрипу дверных петель. Меня толкают, и я падаю на колени. С глаз снимают повязку. Пит тоже стоит на коленях, в его взгляде читается мольба и ворох вопросов, но я не способна ответить. Его руки, как и мои, связаны за спиной. Позади крест, на котором распяли Нила, – на дереве запеклась его кровь. Перед нами Доктор и толпа, все уже преклонили колени, чтобы отправить нас в последний путь.

Прошло всего шесть дней, а кажется, будто целая вечность. Вечность с несомненным, стойким убеждением, что вскоре я умру. Сознание должно было вытеснить эти губительные воспоминания, но я помню все с необыкновенной ясностью – каждую минуту, что я просидела в импровизированной камере, привязанная к стулу или прикованная цепью к изголовью кровати. Каждое утро, когда я просыпалась со смертельной жаждой и испражнялась в ведро. Каждый вечер, когда я засыпала в неведении о Молли.

Сегодняшний вечер станет моим самым ярким воспоминанием. Хелен подает револьвер Йенсу, и тот приставляет его к виску.

– Я продолжу так, как делаю всегда…

– Посмотрите! – восклицает кто-то из толпы.

Доктор опускает револьвер, и на несколько секунд воцаряется мертвая тишина. Все внимание приковано к окнам. Мерным шагом Йенс пересекает зал и подходит к окну, за ним выглядывает Кеннел.

– Тот, кто это сделал, поплатится жизнью. Господь не оставит такое безнаказанным! – говорит Йенс, поворачиваясь к толпе, а потом переводит взгляд на нас с Питом. – Я сожгу вас живьем в этом огне!

– Йенс, – голос Кеннела вытягивает его из накрывающей пелены безумия. – Мы можем спасти ее. Мы должны спасти ее.

Поразмыслив, Доктор кивает, позволяя преподобному взять все в свои руки.

– Нам нужно как можно больше воды и песка! Используйте снег! – громогласно приказывает Кеннел. – И поживее!

Все выбегают на улицу, и мы остаемся наедине с Йенсом. Охваченный совершенным бешенством, он берет меня за волосы и протягивает по полу к окну.

– Оставь ее! – кричит Пит.

– Закрой пасть, иначе я брошу тебя в огонь.

Он склоняется надо мной.

– Если ты скажешь, кто это сделал, твоя смерть будет безболезненной, – шипит он мне на ухо.

Я усмехаюсь через унижение и боль.

– Теперь это похоже на то, чем является…

Он резко запрокидывает мою голову. В шее что-то хрустит.

– Если ты считаешь, что это спасет тебя, то ты ошибаешься. – Он с такой силой тянет за волосы, так сжимает подбородок, что я не могу сдержать стона. – Мы продолжим завтра. Я прикажу выкопать такую глубокую могилу, что, когда я положу тебя в нее и заживо закопаю, никто не услышит, как ты будешь кричать и молить о пощаде. Тебя не спасет даже Господь Бог, потому что теперь он – это я.

– Как и всегда.

Он тащит нас с Питом за собой, как тряпичных кукол.

Темноту вечера разрезает пламя – животное, дикое, горячее. Оно занялось до самого неба. Церковь Святого Евстафия – большое добротное бело-серое здание с витражными окнами, символ многолетнего угнетения и свободы – горит в огне, который навечно сжирает все, что было мне дорого, что было дорого Патрику. Крест падает с крыши и с грохотом ударяется о холодную землю. Крыша проваливается в огонь. Все рассыпается, как карточный домик. Черные клубы дыма поднимаются в небо с каким-то горьким, жестоким торжеством, наполняя воздух зловонием. Я ненавижу это место и люблю, так же как когда-то ненавидела и любила Патрика. Что бы он сказал, увидев, как пылает детище всей его жизни? Боюсь, это разбило бы ему сердце. Папа…

– Нравится? – спрашивает Йенс.

Суматоха, спешка, гам и гул – горожане во главе с Кеннелом пытаются потушить огонь, но церковь уже не спасти. Снега почти не осталось. Чтобы закрыть эти адские врата, понадобится в одночасье осушить все колодцы Корка. Йенс сам вырыл себе могилу. И он выроет ее для меня. Но это будет завтра. А пока я, Питер и Доктор, подобно змеям, загипнотизированным движениями укротителя, наблюдаем за прекрасными и чудовищными языками пламени, которые превращают все в пепел. Он летит с неба и покрывает землю жутким ковром.

Говорят, смерть в огне самая страшная и мучительная, но сегодня огонь спас нас от погибели.

17

От церкви Святого Евстафия остается лишь фундамент. Не верится, что пламя, зародившееся от одной свечи, уничтожило такое могущественное здание.

Эту ночь я провожу без сна в холодной, удушающей пелене мыслей о предстоящем дне. На рассвете нас с Питом снова ведут в пристройку за церковью, а точнее, за тем, что от нее осталось. На этот раз нам не завязывают глаза – он убьет нас, даже если с небес спустится Господь Бог. Ямы – наши будущие могилы – уже вырыты, но их не две, а три. Три? Они нашли Молли. Они нашли ее?

Когда мы оказываемся на коленях у креста, двери открываются – скрип, шорох, шепот, – и Кеннел вводит связанного Тома.

– Он прятался в лесу, но мы нашли его. – Он толкает его на пол, к ногам Йенса. – Он единственный, кого не было вчера на собрании.

Доктор склоняется над ним и берет за подбородок.

– Зачем ты это сделал?

– Так мне сказал Бог.

– Совершенно очевидно, что ты не слышишь Господа – на ухо тебе шепчет дьявол, который приказал тебе сжечь церковь Святого Евстафия. И ты предстанешь перед судом вместе с ними.

Глаза Питера полны слез. Во рту пересыхает. Три могилы. И третья для него – для Томаса Милитанта, который решился подарить нам ночь жизни ценой своей. Имело ли это смысл?

– Сегодня ночью, после того как сгорела церковь, мне было видение, – говорит Йенс. – Бог не верит в этих людей, он позволил этому случиться, чтобы в очередной раз доказать, что они опасны. Он отвернется от общины, если они будут ее частью. Эти трое одержимы бесами, которых не изгнать ни молитвой, ни поркой – они принесли в город зло, и мы продолжим терпеть потери, пока они и бесы, что сидят в них, ходят по нашей земле, поэтому мы погребем их под ней.

Хелен подносит Йенсу револьвер.

– Йенс, прошу, давай поговорим! – Джонатан Арго встает с колен.

– Вернись на место.

– Ты не можешь забрать у меня второго сына.

– Я не забираю его – я его освобождаю.

Джонатан делает шаг, но Йенс наставляет на него револьвер.

– Разве ты слышишь Господа? – спрашивает он.

– Нет.

– Да, потому что его слышу я. – Доктор кладет палец на курок. – Бог сказал: возьми сына твоего, единственного твоего, которого ты любишь, Исаака; и пойди в землю Мориа и там принеси его во всесожжение на одной из гор, о которой Я скажу тебе[52]. Помнишь?

– Помню.

– Тогда оставь гордыню, Джонатан. Здесь всего одна пуля, но, если Богу будет угодно, она окажется в твоей голове или в моей. Сядь на место, Джонатан! Именно для этого мы собираемся – воспеть невинных и наказать виновных. Выяснить чистоту помыслов. Все будет так, как пожелает Господь. Сядь!

– Стреляй, Йенс! Я отдал тебе все. Все, что у меня было. И я был предан тебе как никто иной. Но я не могу смотреть на это. Девчонка. Где ее палец?

– Так было угодно Господу. Да, это может показаться жестоким, но порой Господь обязан быть жестоким.

Кеннел подается к Доктору и шепчет что-то на ухо.

– Я слышу Господа, Кеннел! Не ты. Оставь меня, – отмахивается тот и обращается к Джонатану: – Ты можешь занять место рядом с ними, если желаешь.

– Нет, отец, – говорит Питер. – Мама…

– О ней будет кому позаботиться.

– Это должен быть ты.

– Я полагаю, мистер Арго запутался, – говорит Йенс. – Прошу, Кеннел, выведи его на свежий воздух, чтобы его мысли пришли в порядок.

Кеннел пересекает зал, хватает подавленного Джонатана за плечо и уводит. Погруженный в глубокую задумчивость старший Арго внезапно молодеет, и в его лице проскакивает что-то, напоминающее Сида и Питера. Я знаю это чувство, когда не хочешь жить, но не имеешь права умирать. Я чувствовала то же самое, когда умер Сид, оставшись здесь ради Молли.

Когда Кеннел возвращается, Йенс наставляет револьвер на него.

– На колени. В первый ряд.

– Йенс?

– С тобой я разберусь позже. На колени в первый ряд.

Кеннел повинуется. Все в замешательстве, но никто не произносит ни слова, и Йенс, удовлетворенный восстановившимся порядком, начинает, погружаясь в какое-то безумное, дикое исступление:

– Да, Господь, мы предали тебя, приняв их к себе, но прости нас, ибо не ведали, что творим. Мы готовы отпустить души этих людей, чтобы они предстали перед судом твоим.

Я замечаю, что Пит шевелит руками, он сумел ослабить веревку. Если он согнется достаточно низко, чтобы продеть ноги по одной в арку связанных рук, то он сможет выбраться, подскочить к Доктору и затянуть веревку так туго, что эти несколько минут станут для него последними. Револьвер не выстрелит. Питера повалят на землю, но это подарит нам возможность спастись. Она же превратит его в убийцу. Я знаю, что значит быть убийцей, и Том знает. Мы живем с этим, но Пит не сможет. Он сделан из другого теста, как и Сид.

– Я продолжу так, как делаю всегда. Господь Бог, если ты видишь и слышишь нас, а я знаю, что так и есть, покажи свою благодать. Дай ответы на вопросы…

Ловлю движение из первого ряда.

Когда Питер оглядывается на меня, я качаю головой – его лицо вытягивается, искажается в удивлении.

– Выполняю ли я твои наказы? Достоин ли я места старейшины этой святой общины? Туда ли я веду свою семью? Достойны ли эти безбожники твоей милости?..

В его испуганном и одновременно сосредоточенном лице читается очевидный вопрос, но я молю его оставить попытки бороться, и он прислушивается. Он готов принять смерть вместе со мной? Он впервые слушает. Сид, он слушает!

– Если да – убей меня, и я предстану перед судом, если же нет, защити от погибели, и я передам их грешные души в твои руки.

В зале воцаряется мертвая тишина. Йенс нажимает на курок, и раздается выстрел оглушительной силы. Его мозги разлетаются по стенам. Тело падает, как срубленное дерево. Женский крик, шорох, топот ног, скрип петель, мельтешение и давка – все в ужасе покидают пристройку. В ужасе стать следующими.

Пит дрожит, у него трясется нижняя губа и проступает жилка на лбу. Он становится тем мальчишкой, с которым я говорила в церкви. Хочется обнять его и прижать к себе, закрыть от мира, как котенка, продрогшего на морозе.

– Все в порядке, Флоренс, – Сара подбегает ко мне и гладит по щеке. – Теперь ты в безопасности. Вы в безопасности.

Белоснежный квадрат колоратки светится в толпе. Он приближается.

– Порядок?

– Явно лучше, чем у этих двоих, – отвечает Том.

Сильные руки подхватывают нас с Питером и тянут прочь из пристройки. Все плывет, и я кусаю щеку, чтобы прийти в чувство. Я умерла? Кеннел тащит нас по голой аллее. Мы так много времени проводили здесь в разговорах и молчании с Патриком…

Он останавливается у «Камаро», открывает багажник и достает перочинный нож и ключи. Мои ключи с брелоком с надписью «Нью-Йорк». Я купила его в тот день, когда Филл принял меня на работу.

– От твоей машины, – говорит он мне. – Помнишь, где находится въездная табличка Корка?

Я неуверенно киваю.

– Флоренс, ты помнишь? – настаивает он.

– Да.

– Я оставил твою машину там. Я довезу вас.

– Освободи нас, – шепчу я. – Освободи меня!

Он перерезает веревки – они падают на землю. Я разминаю руки, растираю запястья, а потом влепляю Кеннелу такую пощечину, что он едва не охает. Повисает звенящая тишина. Пит с открытым ртом наблюдает за происходящим.

– Да, – Кеннел поглаживает раскрасневшуюся щеку. Если повезет, у него останется синяк. – Это было ожидаемо.

– Ты самодовольный, напыщенный, двуличный садист. Повязал шнурок на запястье и думаешь, этого достаточно? Ты заставил меня верить, что я умру, семь гребаных дней. Если посмеешь солгать еще раз – даже для моего чертового блага, – больше никогда меня не увидишь. Умолчишь, схитришь, притворишься, и я убегу так быстро и так далеко, что даже твой хваленый Бог не поможет тебе найти меня. Я знаю, кто ты. Я знаю, что ты. Если ты не хочешь потерять меня, ты пообещаешь быть честным. В противном случае я исчезну. И исчезну навсегда. Скажи «да», если понял.

Он молчит. Молчит несколько ужасных секунд. Я повисла на волоске. Я готова свалиться в обморок, но я не блефую, решительность при мне, и я не отступлю.

– Да, Флоренс.

– Госпожа.

– Да, госпожа.

– Вот и отлично.

– А теперь садитесь в машину, я отвезу вас, – как ни в чем не бывало просит Кеннел.

– Мы? – удивляется Пит, хлопая глазами, – еще не отошел от моей сцены. – Я не могу. Я… Отец?

– Все в порядке. Я велел ему идти домой. Будет лучше, если ты уедешь.

– Я не хотел бежать – лишь помочь Флоренс.

Я подхожу ближе к нему и провожу по щеке.

– Я не могу.

– Если дело в деньгах, то мы справимся…

– Нет, не в деньгах. Дело никогда не было только в деньгах. Здесь мои родители – моя мать. Я не могу оставить ее.

– Чем дольше ты тут останешься, тем сложнее будет выбраться в тот мир.

– Я давно в него не выбирался. Сид тоже хотел выбраться… Может, в этом наше проклятье.

– Не говори так.

– Я нужен тут.

– Знаю. Но и мне ты нужен.

Он целует меня в лоб, а потом шепчет на ухо:

– Классно ты его.

Я прячусь в его объятиях. Я и забыла, что он уже вырос, все еще вижу его мальчишкой на похоронах Сида.

– Ладно, у нас нет на это времени – разберемся позже, – говорит Кеннел. – Иди домой – никому ни слова. А ты, – кивает он мне, – полезай в машину.

Я еще раз обнимаю Пита, целую в висок, совсем как маленького, и шепчу так, чтобы услышал лишь он:

– Я люблю тебя, Питер Арго, не как Сида, Кеннела или Нила. Я люблю тебя особенной любовью, которая никогда не угаснет и которую ты сможешь почувствовать, даже когда я буду за мили отсюда. Ты совершенно удивительный человек и заслуживаешь искреннего и сильного чувства. И оно у тебя будет. С той, кто любит тебя больше жизни.

Дрожащими руками он утирает слезы, но это бесполезно, как пытаться потушить церковь Святого Евстафия из детского водяного пистолетика. Сид, это не должно быть так сложно! Этот мальчишка не представляет, как мне плохо. Кеннел запихивает мое безвольное тело на переднее сиденье и заводит мотор. Я поворачиваюсь, вцепляясь в кожаную спинку. Питер машет на прощание. В лучах солнца его волосы отливают рыжиной, совсем как…

– На кого из братьев ты сейчас смотришь?

– На обоих.

Церковь Святого Евстафия – пепелище, что от нее осталось, – тоже провожает меня в путь. Питер все уменьшается, превращается в точку и вовсе исчезает. Дома и школа, заколоченные кафе и бывший магазин «У Барри», поля и сараи проносятся за окном и молят остаться. Мне так больно отпускать все, что я люблю здесь, что я готова сдаться.

Кеннел достает из бардачка бутылку с водой и льняной мешок – в нем хлеб.

– Тебе нужно поесть.

Я выпиваю полбутылки – жажда мучает страшно. Есть не хочется, но я отламываю маленький кусочек и запускаю в рот.

– Где Молли? – спрашиваю я, когда дома за окнами сменяются деревьями. Я до сих пор боюсь, что нас могут подслушать.

– Там, где мы и условились.

Я качаю головой.

– Ты слишком хороший лжец, чтобы быть священником.

– Может быть, поэтому я и священник.

– Это было жестоко, Кеннел. Я поверила. Почти.

– Почти? Значит, не такой уж я хороший лжец.

Я перевожу взгляд с пейзажа за окном на него.

– Не дал мне ни намека…

– Не мог потерять доверие Йенса.

– Это ты его застрелил?

– Он сам застрелился. Ты же видела.

– Просто ответь мне!

Некоторое время он молчит, смотря только на дорогу.

– Наш план с королем, ферзем и ладьей был правдой. Я хотел ему следовать и следовал, но он пошел прахом – Йенс обнаружил пропажу Молли гораздо раньше, чем мы на то рассчитывали. Думаю, он пробрался в ее спальню – дьявол знает для чего – и не нашел ее там. Он поднял тревогу, и я был вынужден помогать ему. Сказал, что видел кого-то в лесу, когда выезжал в город. Собственно, ради этого я и вернулся раньше – он верил, что я не отъехал далеко. Я указал направление и предложил машину – я сделал все, чтобы они нашли вас как можно быстрее, чтобы подозрения не пали на меня.

– Он поил меня травами насильно, пытался выведать правду, но не сработало. Почему не сработало?

– Потому что трав там не было.

– Как это?

– Позволь, я начну сначала. Когда вас схватили, я дни напролет ломал голову, как вас спасти, и не придумал ничего лучше, как вломиться в дом Йенса и убить его. Взял нож, пробрался под покровом ночи…

– Ты? В его дом?

– Это было проще, чем кажется. Когда вершишь чужие судьбы и веришь в собственное бессмертие, не заботишься о плотно закрытых окнах. Да и я так отчаялся, что был готов на убийство, но Хелен меня остановила – стыдно вспоминать, но я сидел в их кухне и рыдал у нее на груди, как мальчишка, молил ее… сохранить тебе жизнь. И она услышала меня. Она боялась, что ты расскажешь правду о местонахождении Молли, поэтому подменила травы в настое, которым тебя поил Йенс. И идея с револьвером тоже ее. Йенс доверял ей безоговорочно, лишь из ее рук он принял бы что угодно, ничего не заподозрив.

– Он и тебя поил?

– Да, когда я приехал в Корк. Он понимал, насколько важным звеном в его цепи я могу стать. Мы проговорили всю ночь, точнее, он задавал вопросы, а я отвечал. И выдал ему все: о моем детстве, об учебе в семинарии, о моих наклонностях, обо всех злодеяниях. Мне хотелось покоя, я не намеревался становиться серым кардиналом религиозного культа. Я был в ужасе, но не знал, что сделать. Не думал, что могу что-то сделать. К тому же поначалу я поверил в его речи про мирную общину, работающую на земле, из его уст это звучало отлично, это и было бы отлично, если бы он не отрезал нас от мира.

– Ты должен был сказать мне, Кеннел. Ты… я поверила тебе, черт возьми. Все, что ты говорил о своем прошлом, правда?

– Да.

Я зажмуриваюсь и долго молчу. События последних дней пробегают перед глазами немым фильмом. Пламя, поглотившее церковь, обжигает. Безымянный палец пульсирует и стреляет. Но его нет.

– Это ты поджег церковь?

– Нет. Технически это сделал Том, идея принадлежала Ленни. Я лишь дал на это добро.

– Зачем?

– Мы не успели починить револьвер, найти ключи от твоей машины и отремонтировать ее – Йенс перестраховался. Сара, Дин и Джонатан очень помогли нам.

– Джонатан? Он все знал?

– Он хотел помочь – все же Питер его сын.

– Тогда к чему было это представление в церкви?

– Йенс ждал этого. После трагедии с Прикли вера горожан пошатнулась – они стали не просто уважать его, но и смертельно бояться, и Йенс ожидал сопротивления. И мы оказали его. Знали, что он ничего не сделает, ведь был уверен, что револьвер неисправен.

– Почему он набросился на тебя?

– А вот это мне неизвестно. Вероятно, что-то заподозрил. Это было в моем плане, в одном из них, но я не ожидал, что это в самом деле случится.

– Ты… ты позволил им сжечь твою церковь.

Он не сводит взгляда с дороги, с силой сжимает руль.

– Я позволил бы ему сжечь себя, если бы это спасло твою жизнь.

– Это одно и то же.

– Ты не представляешь… – его голос срывается, – не представляешь, чего мне стоило позволить ему отрезать тебе палец.

– Когда-то мое бьющееся сердце вырвали из груди и растоптали, а это всего лишь палец.

– Нет, Флоренс, я неправильно выразился… Ты не представляешь, чего мне стоило уговорить его отрезать только палец.

Я обращаю на него долгий взгляд. Нет, он не шутит. Йенс был способен на это.

Прижимаю колени к груди, чтобы стать меньше, чтобы этот мир не смог меня найти и причинить боль снова. Мы едем в полной тишине, а потом он глушит мотор. Футах в десяти виднеется знак, приветствующий гостей Корка.

Я выхожу из машины, закрываю дверцу и опираюсь на нее. На грудь словно кладут камень – не выдохнуть. Кеннел огибает машину, укрывает мои плечи старым пальто, пахнущим в точности как он. На нем ни куртки, ни пальто – лишь пиджак.

– Ты замерзнешь…

– Я в порядке.

Я поднимаю рукав его пиджака – запястье обвязано шнурком, на который нанизано кольцо с демантоидом. Он показал мне его в пристройке, за несколько секунд до того, как Йенс пустил себе пулю в висок. И я поверила. Поверила, что он на нашей стороне.

– Откуда ты знал, что этого будет достаточно?

– Валькирии, Флоренс. Им даруется право решать исход битвы. И я даровал его тебе. Я поставил перед тобой все шахматные фигуры, чтобы узнать, как ты ими воспользуешься.

– И как успехи?

– Они есть.

– Я потеряла твой компас в лесу.

– Теперь он мне не нужен.

– Так чего ты хотел от него?

– Что?

– В церкви ты сказал, что убедил Йенса в том, что хочешь власти, а потом сказал, что то, чего ты истинно хочешь, он не может тебе дать. Что это было?

По его лицу пробегает тень улыбки.

– Ты.

Я набираю в легкие больше воздуха, чтобы осмелиться задать следующий вопрос.

– Поедешь с нами?

– Нет.

Он точно вонзает в меня нож. Все начинает плыть, кружиться. Марево ложных надежд. Приходится приложить нечеловеческие усилия, чтобы сдержать слезы.

– Ты не поступишь так. Ты не поступишь так со мной.

Он берет мое лицо в свои руки.

– Я уеду, если ты попросишь. Но мы оба знаем, что ты этого не сделаешь.

– Я хочу этого, но в том городе… – я указываю на дорогу, откуда мы приехали. – В том городе есть хорошие люди, которые заслуживают быть счастливыми. И ты можешь сделать их счастливыми.

– Могу.

– Сколько лет на это потребуется, Кеннел?

– Нужно восстановить церковь и школу, чтобы наш будущий преподобный смог получить аттестат – это лет пять. Семинария – еще около шести-семи.

Я со стоном выдыхаю, пытаюсь закрыть лицо руками, но он не позволяет.

– Флоренс…

– Корк заслуживает быть в хороших руках. Какими когда-то были руки Патрика. Я оставляла его с тяжелым сердцем, но понимала, что это правильно.

– Ты любила его?

– Ты и без меня все знаешь.

– Не знаю.

– Кеннел…

– Скажи мне.

– Тебе это не нужно.

– Это нужно тебе. Я доказал свою преданность. Я сжег церковь ради тебя, убил ради тебя и сделал бы это снова.

Я замираю от того, как он это произносит, – как Сид, когда мы убили Милитанта.

– Он был моим отцом. Но Йенс думал, что это Нил.

В задумчивости у Кеннела на лбу залегают глубокие морщины.

– Как ты узнала, что это Патрик? Он сказал тебе?

– Я выяснила сама, прочитав дневник матери.

– Ты стыдилась этого?

– Нет. Но я обещала себе сохранить тайну. До сих пор кажется, что она принадлежит не только мне и может задеть кого-то. Но того, кого она могла задеть, уже нет в живых. Я хранила ее, потому что не хотела его отпускать. И тебя не хочу…

– Я оставлю все ради тебя.

– Не надо, – я упираюсь ему кулаком в грудь, – не сбрасывай на меня такую ответственность.

– Потому я и принимаю это решение за нас обоих. Ты знаешь.

Он сжимает мои запястья.

– Ты не готова. И я не знаю, будешь ли готова. Но знай, что я оставлю сан ради тебя, как только ты будешь готова. Если будешь. Делать это ради кого-то, кроме тебя, не имеет смысла.

Он склоняется к моему уху и тихо шепчет слова, которые я давно хотела услышать, но которые не позволяла ему сказать. Я даю волю слезам, хотя, скорее, это они дают ее мне – крупные соленые слезы катятся по щекам. Отталкиваю его от себя. Умру, если он будет рядом. Умру, если не будет.

– Уходи…

Пытаюсь спастись от него – клинок во мне по рукоять – чем дальше, тем уйти станет сложнее.

– Убирайся!

Он удерживает меня за руку, но я вырываюсь. Хватит меня истязать!

– Пусти!

– Не нужно, Флоренс. Не оставляй меня. Не оставляй меня вот так.

Он прижимает меня спиной к дверце машины и накрывает мои губы своими. Облегчение. Он забирает из меня все, что я пережила, и все, что хотела забыть, настойчиво проникает языком в мой рот, а телом вдавливает в машину, не позволяя пошевелиться.

Я верила, что нуждаюсь в Кеннеле больше, чем он во мне, что он переживет мой уход, не дрогнув, но теперь знаю, что этот могущественный и недосягаемый мужчина в моей власти. Он нуждается во мне, как в воздухе, и целует так, будто в этом поцелуе смысл его жизни, словно он может дышать только благодаря мне. Сколько бы мы ни противились друг другу, каждый взгляд, каждое прикосновение, каждый поцелуй всегда ощущались такими настоящими, такими нужными, такими… правильными.

– Я люблю тебя, Флоренс Вёрстайл, – прерывая поцелуй, говорит он. – Люблю тебя. Люблю. Люблю… Теперь ты позволишь мне это сказать? – Один поцелуй следует за другим. Он погибнет, если остановится. Я погибну, если он остановится. Он продолжает шептать мне в губы: – Я люблю тебя.

Когда он отстраняется, я открываю глаза и наконец выдыхаю. Он прижимает меня к груди.

– Ты знаешь, что это правильно…

Слышу, как быстро бьется его сердце.

– Для тебя так будет лучше…

Всхлипываю, как ребенок, и хватаюсь за его пиджак в попытке найти опору. Он покрывает поцелуями ладонь, которая лишилась безымянного пальца.

– Тебе нужно время. И Корку тоже. Я оставлю все, когда ты будешь готова. Когда город будет готов. Слышишь?

Со слезами я отпускаю его и все, что любила в Корке. Я отпускаю Нила. Отпускаю Джейн. Отпускаю Патрика. Отпускаю Сида, которого буду любить до последнего вздоха и после него. После стольких лет это… все еще больно. Почти такую же боль я испытала в тот миг в больнице, услышав крик миссис Арго, но тогда у меня была надежда. Больше у меня нет иллюзий.

– Is breа́ liom tú.

– Что это значит?

– Ты знаешь. – Он срывает с шеи шнурок с крестиком и вкладывает в мою ладонь. – Он твой, Флоренс, как и мое сердце.

– Оставь свое сердце себе.

– В нем так много тебя, что его едва ли можно назвать моим.

Он прижимает меня к себе, гладит по голове и шепчет на ухо, что любит меня на своем языке. Он так уязвим, когда говорит по-ирландски. Мне нравится это слышать, но это больно, словно он загоняет иглы мне под ногти. Сид, мы с ним никогда не будем вместе. Я никогда не буду счастлива. Лучше бы я умерла, Сид…

Его черты расплываются. Я поднимаюсь на цыпочках и целую его в щеку, в висок и снова в губы. Он отпускает меня. Физически, но не сердцем. Уходя, слышу его голос. Не оставляй меня. Не оставляй меня вот так. Пульс в ушах. Его запах…

Спрятанную машину нахожу за деревьями в лесу в нескольких сотнях футов от дороги. Оглядываю бардачок: все на месте, включая деньги, – я не останусь на обочине жизни. Выезжаю на дорогу, вижу в зеркале заднего вида «Шевроле Камаро» – черное пятно, блестящее в лучах солнца – и его одинокий силуэт. Сдерживаю слезы и прибавляю газу. Серость за окнами несется мимо все быстрее.

18

Запах и тепло Кеннела становятся совсем призрачными. Я перестаю всхлипывать и представляю, как беру себя в кулак. Молли не должна видеть меня такой. Если Кеннел защищает меня, то я обязана защищать ее. Она и без того напугана и в замешательстве.

Меня встречают все те же кованые ворота и здание из кирпича цвета летнего пляжа. Оно ничуть не изменилось, хотя я была здесь семь лет назад. На наконечнике треугольной крыши покоится распятие.

Когда я приезжала сюда в прошлый раз, монахини возились с землей, высаживали маки, но сейчас прохладно для работ в саду – все внутри. С наступлением морозов они заточены в этих стенах – нет причин покидать святую обитель. Шаги эхом отдаются по коридору. Меня встречает старшая монахиня и приглашает присоединиться к обеду за общим столом. Видимо, я выгляжу неважно, раньше она даже не пускала меня на порог. Я отказываюсь и говорю, что подожду в саду, пока они не закончат.

Прохожу по вымощенной тропинке вдоль старого здания и углубляюсь в аллею, деревья которой стали голыми и неприметными, тоненькие ветки похожи на птичьи лапы. Зимой в саду не на что посмотреть: огороженные грядки пустуют. Пристанище уныния и печали. Опускаюсь на ту самую скамейку, где семь лет назад сидела моя мать. Помню, я удивилась тому, как быстро она постарела. Боюсь, сейчас я не узнала бы ее вовсе. Если бы мне позволили хоть на минуту окунуться в чье-либо сознание, я без раздумий выбрала бы ее. Не могу простить ее, но, кажется, я ее понимаю. Она ушла, потому что не могла жить ни во внешнем мире, притворяясь, что все хорошо, ни в Корке, преследуемая призраками прошлого. После смерти отца, снедаемая виной и отчаянием, она не хотела жить вовсе, и уход в монастырь, чтобы не совершить греха самоубийства, правильный выбор для нее. Уйти дальше, чтобы не исчезнуть совсем. В какой-то степени это благородно, и я понимаю это. Но только умом. Не сердцем.

Когда она появляется в проеме черного входа, ноги сами поднимают меня со скамьи. Я цепенею, деревенею и перестаю дышать. Молли идет слишком прямо, напряженно, лицо сосредоточенно, но, увидев меня, останавливается как вкопанная, прищуривается, пытается разобраться, не мираж ли я. Слабо машу ей, и тогда ее лицо расплывается в улыбке. Она срывается с места и мчится ко мне. Я иду навстречу. Она едва не сбивает меня с ног, заключая в судорожные объятия, и я прижимаю ее к себе, вдыхая запах ее волос.

– Я думала, ты не приедешь. Думала, ты… – Она не решается продолжить, но мы знаем, что она имеет в виду. Она недалека от истины.

– Я здесь. Я с тобой.

Она отстраняется.

– Доктор?

– Он мертв.

– Ты убила его?

– Не совсем. Я расскажу позже.

– А Пит? А папа? Они живы?

– Да, с ними все хорошо.

– А Том и Ленни?

– Все здоровы.

– Значит, получилось?

– Получилось.

– Я хочу знать все-все!

– И узнаешь.

Она пытается взять меня за руку, но я не даюсь, и она замечает…

– Твой палец. Это сделал он? Это он сделал?

– Это не важно.

– Как это не важно?

– У меня осталось еще девять.

По ее щекам текут слезы.

– Прости меня. Я так виновата…

– Мы вместе. Остальное не имеет значения. С тобой хорошо обращались? Все в порядке?

Она долго не отвечает, пытается совладать со слезами.

– В комнатах сыро и холодно, каша невкусная, а под половицами скребутся крысы, но… но теперь все хорошо.

– Голодная?

– Нет. Мы пообедали.

Я привлекаю ее к себе и обнимаю. Так мы стоим несколько минут не в силах ни отпустить друг друга, ни что-либо сказать, а потом я замечаю силуэт – призрак далекого прошлого – не вижу лица, но чувствую, что это она.

Молли оборачивается.

– Это Луиза. Она заботилась обо мне все эти дни. Она говорит, что во внешнем мире у нее есть дочь. Она скучает по ней.

– Это тоже она тебе сказала?

– Нет. Я просто знаю. Я чувствовала то же самое, пока тебя не было.

– Дашь мне минутку?

– Зачем?

– Хочу поблагодарить ее за заботу о тебе. – Я достаю ключи. – Машина у ворот. Нужно взять ключ и…

– Я знаю, как работают ключи, – усмехается она, забирая брелок – позвякивая им, как новой игрушкой.

Я провожу по ее щеке, отпускаю, но на этот раз ненадолго.

Двигаюсь к черному входу, прислоняюсь к стене, глядя в глаза матери, все так же окруженные лучиками морщинок. Ее волосы совсем седые.

– Здравствуй, мама.

– Мы заботились о ней.

– Я всегда чувствовала, что в твоем уходе должен быть высший замысел.

– Он есть.

– Я больше не злюсь на тебя. Не так, как раньше.

– Я рада, что вы с Мэри воссоединились. Ты нужна ей.

Мне хочется сказать, что когда-то она тоже нужна была мне, но не говорю. Сейчас это не имеет смысла – я научилась жить без нее.

– Можешь ответить на вопрос? Ты когда-нибудь любила меня?

– Я люблю тебя, Флоренс. Но ты была такой маленькой и беззащитной, а мой мозг был заражен. Я была не в себе, боялась причинить тебе вред. Все стало таким невыносимым, таким черным, что я включила газ и села на пол – ждала. Что творилось у меня в голове? Не знаю. А потом пелена спала с глаз, и я вспомнила, что ты сидишь рядом. И я выключила плиту. Наверное, я не была рождена, чтобы стать матерью. Но Джейн – да. Она была тебе хорошей матерью?

– Да.

Жаль, я так долго этого не ценила.

– Почему ты оставила Патрика?

– Город нуждался в нем. Больше, чем я.

– Он говорил, ты не верила, что он мог что-то изменить.

– Не верила, пока была ребенком. Но потом, когда вернулась, я увидела, что он сделал. Я не имела права забирать его.

– Но он хотел этого. Ты видела его послание в Библии?

– Да.

– Он любил тебя, знаешь?

– Как и я его.

– И ты не жалеешь?

– Нет. Уже нет. Патрик был необычным человеком, порой мне кажется, что он был вовсе не человеком. Ему нужно было это: совершить что-то великое. И он совершил это. Он был рожден, чтобы стать священником.

– А ты, чтобы стать монахиней?

– Нет. Я намного меньше этого.

– Но тебе тут хорошо? Тут, в холодных спальнях с крысами и кашей на воде?

– Да, Флоренс.

– Ты нашла свой покой?

– Нашла.

– В таком случае… – я сглатываю, – я прощаю тебя. Потому что это все, что мне нужно знать.

– Будьте осторожны и держитесь друг друга. Когда-то мать дала нам с Джейн тот же совет, но мы не прислушались. Но я верю, что вы будете умнее.

– Мы будем, мама. Поверь, мы будем.

19

– Хочешь перекусить? – спрашиваю я, садясь в машину. Никогда не думала, что туалет на заправке поможет почувствовать себя такой свежей и отдохнувшей. Лицо Молли сияет в неоновом свете города.

– Что предлагает этот мир?

Я завожу мотор, и через десять минут мы останавливаемся у придорожного кафе: в воздухе витает запах прогорклого масла, диванчики обиты потрескавшейся кожей, из дешевых колонок хрипит Леди Гага:

It’s been a long time since I came around,

Прошло много времени с тех пор, как я приезжала сюда,

Been along time but I’m back in town,

Прошло много времени, но я вернулась в город,

This time I’m not leaving without you.

И на этот раз я не уеду без тебя.

Официантки выряжены в бирюзовые платья и передники с рюшами по контуру; попа липнет к сидушкам; колокольчик на двери оповещает о приходе новых посетителей – дыра, если честно, но лучше, чем ничего. Мы садимся за крайний столик у окна – я быстро пробегаю взглядом по строчкам одностраничного меню. К нам подплывает женщина лет сорока с густо подведенными глазами и ярко накрашенными тонкими губами.

– Что могу предложить, лапули? – спрашивает она, вынимая ярко-желтый карандаш из-за уха.

Я жду ответа Молли, но она слишком растеряна – не привыкла общаться с незнакомцами.

– Я буду блинчики с шоколадным сиропом и воду, – говорю я.

– Кофе?

– Нет, спасибо.

– Мне то же самое.

– Отличный выбор, дорогие. При двойном заказе блинчиков молочный коктейль в подарок. – Она подмигивает нам и уносит одно меню.

– Здесь все такие? – спрашивает Молли, подавшись вперед.

– Нет, только самые лучшие.

Она смеется, а после бросает взгляд на мою руку – я забинтовала ее, чтобы не пугать окружающих, но все равно смотрится и ощущается довольно скверно.

– В этом мире прогресс ушел далеко вперед. Мне пришьют новый – он практически не будет отличаться от старого. И тебе не придется за меня краснеть.

– Было больно?

Я не могу отшутиться. Не сейчас. Не с ней.

– Да.

– Ты говорила с отцом… – она запинается, – ты говорила с Кеннелом?

– Да.

– Что нам теперь делать?

– Что захотим.

Я задумываюсь, точнее, притворяюсь. Невидящее сознание плавает по вечерним огням за окном. Мне это нужно – не думать.

– Кем ты хочешь стать? – спрашиваю я.

Она пожимает плечами.

– Кем можно?

– Кем захочешь.

– Я хочу помогать… лечить.

– Быть врачом?

– Как… – она не решается назвать имя, – как он и Хелен. Он ничему меня не учил, не позволял наблюдать за приемом. Но мне кажется, что помогать…

– …правильно?

– Правильно.

– И каким врачом ты хочешь стать?

– А какие есть?

– Те, кто лечит только детей, или сердце, или зубы.

Она морщится.

– Я не люблю детей. И зубы.

Я улыбаюсь.

– Есть те, кто работает только с животными.

– Да, ты говорила. Веретинары.

– Ветеринары. Кого будешь лечить?

– Кошек и собак. Думаешь, Август был бы жив, если бы я умела лечить животных?

– Не знаю. Он был старым.

Официантка сбивает ее с толку, ставя на стол молочный коктейль.

– Попробуй. Трубочка, чтобы пить.

Молли втягивает коктейль, а потом пускает в него воздух, и тот пузырится, как пена в ванне, где я ее купала.

– Вкусно?

Она кивает.

– Ты любила его? – спрашивает вдруг она.

– Августа?

– Кеннела.

– Я люблю его.

– Как Сида?

– Нет, иначе.

– Как это?

– Я верила, что с Сидом у нас есть будущее.

– А с Кеннелом нет? Он же приедет к нам?

– Нет.

– Что? Вы любите друг друга. Вы должны быть вместе! Он должен быть твоим мужем.

– Сан свят для него.

Ее лицо напрягается.

– Он нужен городу. Тому, Ленни и Питеру.

– Пит… он спрашивал обо мне?

– Он очень переживал за тебя, но он скажет это позже. Сам.

Потягивая коктейль, она что-то обдумывает, – лоб прорезают морщинки. Нам приносят блинчики. Пахнет волшебно.

– И что, Кеннел останется в Корке? И ничего не поделать? – спрашивает она наконец.

– Я не знаю, Молли. Я ничего не знаю.

Я сворачиваю блинчик и запускаю в рот. Сейчас мне хорошо от того, что она рядом, а еще от того, что я могу поесть, а потом по-человечески сходить в туалет. Молли щедро поливает блинчик шоколадом, запихивает в рот и недовольно пережевывает. Она выглядит так же, как семь лет назад, – потерянная птичка.

– Нравится?

– Это блины, – куксится она, – я и в Корке ела блины.

Она злится не на меня – на обстоятельства. Ее детский праведный гнев поистине очарователен.

– Когда ты была маленькой, мы ходили в кафе. Ты покупала мороженое. Помнишь?

– Да. Я хочу чаще ходить с тобой в кафе.

– Значит, будем. И в кино, и в парки, и на концерты. Во внешнем мире много интересного.

Она молчит. Понятия не имею, что творится за этими голубыми глазами. Она такая маленькая, но такая взрослая. И она пережила слишком много. Слишком много, чтобы я могла рассказать ей обо всем, что произошло в Корке.

– Думаешь, у меня получится?

– Что?

– Прижиться.

– Это и твой мир, ты просто не помнишь. Здесь многое зависит от денег и связей. Но, если будешь хорошо учиться и получишь образование, сможешь что-то изменить.

– Или можно выйти замуж за человека с деньгами и связями.

– Тоже вариант, но ненадежный.

– Я не хочу быть женой. Раньше думала, что хочу, но… Я должна выходить замуж?

– Не в ближайшие десять лет. А там, как захочешь.

– Значит, я буду веретинаром.

Она отпивает из трубочки, запихивает блинчик в рот и добавляет, не успев пережевать:

– А ефе я фочу уфитеть океан.

20

– Подождешь меня в машине? – я передаю Молли ключи. – Нужно сделать звонок.

Она сомневается, но все же слушается. Долго возится с ключами, открывает машину и садится, наблюдая за мной. Я прохожу к телефонной будке, снимаю трубку и набираю номер. Гудки нудно разрезают живые звуки улицы. Подняв трубку, она не говорит ни слова. Чувствует, что это я.

– Я знала, что вы поднимете.

– Флоренс, мне очень жаль.

– Я знаю, что вы сделали. Кеннел рассказал мне.

Противоречивее Хелен в моей жизни только одна женщина – моя мать.

– Почему? – спрашиваю я, решив дать ей возможность ответить на любой из сотни невысказанных вопросов.

– Я любила его, но Молли я люблю больше.

– Что произошло с Ханной, Ада? Вы с Оскаром брат и сестра. И была еще одна сестра. Что с ней стало?

– Он убил ее.

– Это в самом деле был несчастный случай?

– Я сказала всем, что да. Я верила в это. Я любила его и хотела защитить.

– Но позже вы поняли?

– Да. Но когда любишь жестокого человека, кажется, что лучше позволить ему совершить что-то плохое, чтобы предотвратить нечто ужасное. Нужно оставаться с ним, чтобы не позволить ему совершить нечто ужасное. Но со временем я начала терять над ним власть. Возможно, я лишь успокаивала себя, считая, что она у меня была. Клянусь, я не знала, что он делал с Молли. Если бы я знала, Флоренс…

– Он сказал, что делал это и со мной. Это правда?

– Нет.

– Откуда вы знаете?

– Оскар был человеком принципов, пусть странных и понятных только ему. Если он хотел, чтобы девственница родила ему нового мессию, он бы не стал размениваться на иное. Он хотел сбить тебя с толку.

– Почему вы притворились мужем и женой?

– Я любила его. Не только как брата. Этот крест я буду нести до конца жизни.

Я прижимаюсь лбом к исцарапанному стеклу кабинки – лицо пылает.

– Может быть, ты не поверишь, но за эти годы Молли стала мне дочерью, которой у меня никогда не было. Если бы пришлось сделать все то же самое снова, я бы сделала.

– Может быть, и вы не поверите. Но в тот день на кухне в женском доме, когда вы обняли меня, вы стали мне матерью, которой у меня давно не было.

Мы обе выдерживаем тишину, будто сидим за столом и пьем чай.

– Скажи Молли, что я люблю ее и буду скучать.

Я не обещаю ей, что сделаю это, и она понимает, что не сделаю. Не сейчас.

Тишина ее спальни сменяется полной тишиной на том конце провода. Я кладу мертвую трубку. Я больше никогда не увижу ни Хелен, ни Роберта, ни Питера, ни Кеннела.

В сердце натягиваются и рвутся струны – одна за другой, одна за другой…

Эпилог. Принятие

Одиннадцать лет спустя

Она вдыхает соленый воздух. Ветер высвобождает светлые пряди из небрежного пучка на затылке.

– Люблю океан.

– Может быть, тебе надо было становиться моряком, а не ветеринаром?

– Может, – она подергивает хрупким плечиком. – Жизнь длинная.

– Как же ты оставишь своего принца?

Она расплывается в улыбке и выставляет руку перед собой, любуясь кольцом, – камень блестит, пылает в умирающих лучах солнца.

– Никак не могу привыкнуть, – шепчет она, кладет голову мне на плечо и берет под руку.

Она обручена. Моя малышка обручена. Питер – ее лучший друг детства и с этой зимы официальный жених. И я даже не знаю, кто выпрыгивает из штанов больше от этого события – она или я.

– Миссис Арго благословила нас.

– Правда?

Они ездили в клинику две недели назад, но она не говорила об этом, а я решила не лезть в душу, пока она сама не захочет поделиться.

– Раньше мы и не надеялись, что к ней вернется речь. – Она выпрямляется. – Она спрашивала о тебе.

– И что же ты сказала?

В ее глазах проскальзывает озорной огонек.

– Что ты мутишь с нереально горячим священником.

– Это отвратительно, – фыркаю я и толкаю ее плечом, едва сдерживая смех, и уже серьезно добавляю: – И это не так называется.

– Я сказала, что ты счастлива. Она обрадовалась.

– Бу! – Питер подскакивает сзади, заставляя нас обеих вскрикнуть.

Молли заряжает в него песком.

– Тише, тише. У меня тут кое-что есть.

– Воздушный змей!

– И никакой не змей, – бурчит Питер.

– Я почти дипломированный ветеринар и совершенно точно могу сказать, что это змей.

– Его зовут Вилли.

– И кто так решил?

– Я, потому что отдал за него целое состояние. Вы хоть представляете, какие тут цены?

Молли вскакивает на ноги и отряхивает джинсы.

– Хочу запустить.

– Нет, я первый!

– Почему ты первый?

– Смотри, сколько тут ниточек.

Молли упирает руки в бока.

– Не ниточек, а веревочек. И уж с ними я как-нибудь разберусь. – Она тянется за змеем, но Пит отступает.

– Это вообще-то хвост.

И как эти двое умудряются найти общий язык? Но я рада, что Питер делает ее такой – беззаботной, веселой, счастливой. В Корке ей этого не хватало.

– Как дети малые, – ворчу я, не в силах сдержать улыбку.

– Ну же! – Молли подскакивает ко мне. – Вставай! Запустишь с нами.

– Я посмотрю отсюда.

– Уверена?

– Развлекайтесь, малышня.

– Как скажешь, старушка, – отвечает она и с каким-то странным прищуром говорит: – Все будет супер.

– Все уже супер.

Она убегает за Питом, который позволил змею взлететь.

– И без меня!

Я обхватываю колени, смотря ввысь. Хотелось бы мне так же, как Вилли, уметь летать, взмыть в оранжево-фиолетовое небо под кучевые рваные облака. Тогда я могла бы… Впрочем, не сейчас.

В кармане вибрирует телефон, я вижу его имя, и сердце замирает. Оно все еще замирает. Я принимаю звонок и прижимаю телефон к уху, устремляя взгляд вдаль, за горизонт. Если бы мир был плоским, а мое зрение телескопическим, я увидела бы Корк и новую церковь Святого Евстафия.

– Никак не привыкну к этой штуке. Слишком большой экран и ни одной кнопки.

– Эта штука называется «телефон». Но, если не нравится, могу забрать.

– Нет, Флоренс, мне нравится. Спасибо.

– Как ваши дела, преподобный, помимо трудностей с техникой?

– Думаю, тебя скорее интересует мой разум.

– И что с ним?

– Занят тобой.

Я устало усмехаюсь.

– Это мне известно. Меня больше интересует контекст.

– Самый что ни на есть непристойный.

– Святой отец, после этого разговора вам нужно прочитать Евангелие от Матфея.

– Обязательно, – отвечает он, но не продолжает поддерживать шутку.

– Как Леонард?

– С ним все в порядке.

– А если он передумает? – Я спрашиваю об этом каждый раз.

– Этого не будет. Я в нем уверен, – отвечает он и мягко добавляет, становясь моим Кеннелом: – Я вернусь к тебе, Флоренс, и на этот раз навсегда. Через год. Если быть точнее, через девять месяцев и две недели, как и обещал. Я всегда выполняю обещания.

– Город нуждается в тебе… больше, чем я. Не могу разорвать твою жизнь пополам.

– Она разорвалась пополам в тот день, когда я увидел тебя. Я не отступлюсь. Я не Патрик.

Я качаю головой, пытаясь подавить жжение в глазах.

– Я знаю… знаю, что не Патрик.

– Пока Молли с тобой, ты счастлива и без меня.

– В некоторые дни – да, в иные – я просто существую.

– Прости меня. За ожидание и за то, что стараюсь быть верен своим клятвам.

– За это я тебя и люблю.

Он замолкает. Я сказала это. Я позволила себе сказать это вслух.

– Я тоже люблю тебя, и поэтому я сделаю правильный выбор. Несмотря на все препятствия и обстоятельства, им будешь ты.

От этих слов слеза, притаившаяся в уголке глаза, течет по щеке.

– Я знаю, Кеннел. Знаю.

– Тебе удалось сделать то, о чем мы говорили?

– Я не выполню это и через сотню лет.

Даже не видя его, я чувствую его желание пронзить меня недовольным взглядом.

– Да, Кеннел. Я попрощалась с Сидом. Он обрел свой покой.

– А ты?

– И я.

– Ты поможешь обрести его мне?

– Через девять месяцев и две недели…

Как только он оторвет эту часть от себя, как это сделала я одиннадцать лет назад, я помогу обрести ему покой.

– Ловлю тебя на слове, Флоренс Вёрстайл.

– До завтра?

– До завтра.

– Спокойной ночи.

– О нет, спокойной она не будет, пока я думаю о тебе.

– Евангелие от Матфея. Глава шестая, стих тринадцатый. Да не введи нас в искушение, но избавь от лукавого.

– И кто из нас двоих священник? – усмехается он. – Спокойной ночи, Флоренс.

Я скидываю звонок и совсем как девчонка сижу и таю, прижав телефон к груди. Из забытья вырывает настойчивое, но мягкое похлопывание по плечу – улыбающаяся во все тридцать два Молли едва не подпрыгивает на месте.

– Я должна показать тебе кое-что. – Она хватает меня за руку и заставляет подняться на ноги. – Вставай, вставай!

– Да что такое?

Она поворачивает меня спиной к океану. Взгляд сразу находит его – неосознанно я давно чувствовала, что он рядом. Я сглатываю, чтобы прогнать ком, образовавшийся в горле.

– Мы умеем устраивать сюрпризы.

– Не догадалась? – спрашивает Пит. Он запутался в веревке.

– Нет!

Не могу сказать ни слова.

– Ну же, – она подталкивает меня вперед, – иди.

Она до сих пор не знает всего. Не знает, чего мне стоило спасти ее и себя. Нас. Но он знает.

Я делаю шаг, еще один. Кеды утопают в песке. Он отталкивается от «Шевроле Камаро», делая несколько шагов навстречу. Я перехожу на бег и вскоре оказываюсь в его объятиях. Глубоко вдыхаю, вбираю в себя его запах – ладан и фимиам у него под кожей. Я расслабляюсь и одновременно будоражусь, когда ощущаю биение его сердца.

– Спокойной ночи? Ты слишком хороший лжец для священника.

– Может, поэтому меня и вышвырнули?

– Вышвырнули?

Он отстраняется и легонько касается моего подбородка.

– Солгу, если скажу, что не помог им.

– Девять месяцев…

Он пожимает плечами.

– Это был срок с запасом. Надеюсь, ты не исчезнешь? Я позволил себе кое о чем умолчать. Но я хотел сделать сюрприз.

– Ненавижу сюрпризы, но этот удался. А как же Корк?

– С деньгами Хелен, выдержкой Томаса и преданностью Леонарда он станет хорошим местом. Он уже стал лучше. Возможно, даже тебе в нем понравилось бы. – Он переводит взгляд за мое плечо. – Привет! – машет он Молли.

– Быстро же вы примчались. Мы с Питом собирались закапывать ее в песок.

– Мне понадобилось всего десять минут, чтобы разобраться с навигатором.

– Это успех.

– Как я смотрюсь?

Он поворачивается на триста шестьдесят градусов. На нем черные джинсы и дутая куртка, под ней виднеется серо-голубой лонгслив. Ему идет голубой цвет. На самом деле нет цвета, которой бы ему не подошел.

– Честно? – Молли картинно выгибает бровь.

– Ладно, не важно, – отмахивается он.

– Извините, преподобный, но прикид священника вам шел намного больше. Без обид.

Кеннел вскидывает руки в примирительном жесте. Я не впервые вижу его в обычной одежде – он великолепен в любом виде. Молли считает, что священником его делает одеяние, однако это не так, и мы оба знаем это: теперь он будто бы как все, но он не станет как все, даже если продолжит носить мирскую одежду сотни лет. Кеннел может оставить сан, но не отказаться от него. В глубине души он никогда не будет свободен ни от церкви, ни от Корка. И я тоже. В этом заключается проклятие и благословение города – как бы сильно ты его ни ненавидел, ты все же его любишь и оставляешь в нем частицу души и сердца. Порой даже слишком большую.

– Короче, мне нужно отнять у Пита этого чертового змея. – Она смущается из-за выбора слов, но потом вспоминает: – А точно, вы же больше не священник, и я могу ругаться, сколько захочу. Ладно, все. – Она пытается куда-то деть руки и выглядит еще более забавной. – Разбирайтесь, только без рукоприкладства – я ушла. Вы меня даже не заметите.

– Ты надолго? – спрашиваю я.

– Навсегда.

По телу пробегает дрожь, я упираюсь ему в грудь кулаками в невольной попытке оттолкнуть. За эти годы мы пытались быть порознь, но так и не смогли расстаться, придумывали правила и нарушали их, выбирали нейтральную территорию и проводили вместе часы и даже дни, но в итоге он уходил, несмотря на то что мы оба хотели, чтобы он остался. Я улыбалась, целовала его на прощание, желала удачной дороги, уверяла, что со мной все в порядке, но, как только дверь номера закрывалась за ним, я утыкалась в простыни и наволочки, пахнущие им, и предавалась слезам, до боли сжимая его крестик – неделями приходила в себя. Отношения на расстоянии в одиннадцать лет… Такое и врагу не пожелаешь. Я перестала верить в то, что когда-нибудь это закончится, но больнее, чем отпустить его на время, было бы отпустить его навсегда.

– Не обещай того, что не сможешь выполнить.

Он притягивает меня к себе за запястья, целует в тыльную сторону ладони, а после достает из кармана кольцо – кольцо с зеленым демантоидом – и надевает мне на безымянный палец правой руки. На левом я ничего не чувствую.

– Как бы тебе этого ни хотелось, но я не Патрик.

– Знаю.

– Хочешь, чтобы я ушел?

– Нет.

– Одиннадцать лет – долгий срок, Флоренс. Я могу уйти, как только ты попросишь.

– Не попрошу.

Он снова заключает меня в объятия. Я не хочу быть больше нигде, только в его руках. Он целует меня в лоб и берет за руку.

– Пойдем. Покажешь мне пляж, змеев и… что здесь еще интересного? Я никогда не был на море, не говоря об океане.

– Не может быть!

– Конечно. В Пенсильвании нет выхода к океану.

Он улыбается, но в этой улыбке много боли, в его душе столько ран, которые нужно залатать. Как я скрываю от Молли прошлое, чтобы уберечь ее, так и он скрывает его от меня. Я не позволю ему скрываться.

– Как же церковь Святого Евстафия? – спрашиваю я, крепко сжимая его руку, пока мы прогуливаемся вдоль волн.

– Леонард неплохо справляется. Вообще-то он справляется гораздо лучше, чем я. Он нашел свое призвание.

Я недоверчиво смотрю на него.

– Я только и делал, что отговаривал его от этого, но он стоял на своем, хотя Леонард не тот человек, который будет действовать назло. Он хороший священник. Добрый и мягкий, обладающий чувством долга и справедливости. А самое главное, лишенный амбиций, сомнений и стремления к власти. Именно такой сейчас нужен городу.

– Но он слишком молод.

– Ему двадцать восемь. Ты была всего на три года младше, когда мы познакомились.

– И я понятия не имела, что делать со своей жизнью.

– Я верю в него. А ты доверься мне, ладно?

Я прикусываю губу, погружаясь в раздумье, а потом снова пытаюсь задать вопрос. Предвосхищая это, он говорит:

– Я отвечу на любые вопросы, но завтра. Хорошо?

– Ладно.

– Какие планы на вечер?

– Посмотрим, как пускают змея.

– Я тоже хочу попробовать. – Его щеки слегка розовеют, глаза приобретают оттенок заката – оранжево-фиолетовый, он выглядит совсем как мальчишка.

– Это не ко мне. Всем заправляет чета Арго.

Пит обнимает Молли со спины, целует в щеку и передает ей в руки веревку от змея.

– Я смогу договориться.

– Даже тебе с ней не справиться. Эта девчонка уболтает самого дьявола.

– Вся в тебя. Но у меня есть пара приемчиков.

– Не потерял навык?

– Вот и посмотрим.

Прошло десятилетие, и он изменился, но годы не властны над его красотой. В лучах умирающего солнца он прекрасен. Жилка вздулась на лбу. Я хочу коснуться ее губами и делаю это, а потом кладу голову ему на грудь, слушая мерное биение сердца.

Волны лижут скалы. Прищуриваюсь от лучей закатного солнца в попытке разглядеть силуэт вдали. Сердце начинает биться чаще – рыжие волосы. Они развеваются на ветру, пряча его лицо с веснушками. Впервые за столько лет Сид Арго улыбается мне, а потом растворяется в океанской пене. Он больше не потревожит меня. Как и я его. Это чувство греет душу.

Прощай, любимый! Я отпускаю тебя, чтобы ты наконец обрел свой покой.

Я свой обрела.

Примечания

1

Слегка измененный стих из Бытия: «Земля же была безвидна и пуста, и тьма над бездною, и Дух Божий носился над водою».

2

Псалом, 36:3: «Уповай на Господа и делай добро; живи на земле и храни истину».

3

Девятый круг предназначен для обманувших доверившихся: предателей родных, единомышленников и родины.

4

От Луки, 22:42.

5

От Луки, 23:43.

6

От Марка, глава 16 (стихи 6–7).

7

От Луки, 10:18.

8

Иезекииль, 28:12.

9

От Луки, 22:42.

10

6,8 кг.

11

Бенджамин Франклин изображен на стодолларовой банкноте США.

12

Строчка из песни Savages (с англ.: «Дикари») Marina And The Diamonds.

13

198 см.

14

От Иоанна, 11:25.

15

Притчи, 16:18.

16

Моисей, 3:17.

17

От Марка, 14:38.

18

Исаия, глава 14 (стихи 12–14).

19

Псалом, 34:28.

20

Круглый кусочек пресного хлеба.

21

24 градуса по Цельсию.

22

От Иоанна, глава 19 (стихи 17–18).

23

Левит, глава 15 (стихи 19–20).

24

Цитата из притчи «Скотный двор» Джорджа Оруэлла: «Все животные равны, но некоторые равнее других».

25

193 см.

26

38 градусов по Цельсию.

27

Песня Stand by Me (с англ.: «Останься со мной») Бена Э. Кинга.

28

Человек, который борется с достижениями инновационных технологий.

29

1-е послание Коринфянам, глава 13 (стихи 4–8).

30

От Иоанна, 16:20.

31

Лука, 3:23.

32

Даниил, 9:26.

33

Исход, глава 20 (стихи 2–7).

34

Псалтирь, Псалом 139 (стихи 2–5).

35

Филиппийцам, глава 2 (стихи 1–5).

36

Галатам, глава 5 (стихи 25–26).

37

Второзаконие, глава 6 (стихи 4–7).

38

Екклесиаст, глава 1 (стихи 7–9).

39

Исаия, глава 40 (стихи 28–31).

40

Иисус Навин, глава 1 (стихи 6–7).

41

Левит, глава 19 (стихи 16–18).

42

От Луки, 22:44.

43

Евреям, 12:6.

44

Псалом, 34:28.

45

От Матфея, 10:29.

46

Метательное оружие, обычно используется для метания тупого снаряда.

47

От Иоанна, 19:18.

48

Псалтирь, псалом 90 (стихи 1–4).

49

Иеремия, 50:32.

50

От Иоанна, 6:64.

51

Филиппийцам, глава 2 (стихи 7–8).

52

Бытие, 22:2.

Content

Юстис Рей
Духовка Сильвии Плат. Культ

Пролог. Шок

1

2

3

4

5

6

7

Часть 1. Отрицание

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

Часть 2. Гнев

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

Часть 3. Торг

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

Часть 4. Депрессия

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

Эпилог. Принятие

Примечания