Настя Орлова, Катя Саммер

На грани фола

© Орлова Н., Саммер К., текст, 2023

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

Глава 1

Тори

– Ты опять опаздываешь, Тори, – поправляя круглые очки на переносице, сообщает Веня нравоучительным тоном, как будто я не в курсе. – Знаешь же, что Филатов нас не пустит, если заявимся после звонка.

– Успеем добежать, зануда! – Я посылаю другу самую ослепительную улыбку из своего арсенала и беру его под локоть. – Из общаги вышла вовремя, честное слово, но возле подъезда опять тот котенок черно-белый ошивался, пришлось забежать в магазин сосиску ему купить. Надеюсь, девочки пристроят его, такой он милый.

– Ну вот! Из-за паршивого кота мы с тобой заработаем прогул у самого сволочного препода в универе! Где справедливость в этом мире?

Веня демонстративно пучит глаза и тянет меня к центральному входу, но войти внутрь мы не успеваем. Дорогу нам преграждает буйная компашка во главе с Арсением Громовым. Сам он предпочитает, чтобы его величали Громом (даже в мыслях!), но в гробу я видала таких Зевсов. В моем представлении он типичный мажор в брендовых шмотках, повсюду гоняющий с толпой отмороженных придурков.

Мы вместе учимся на втором курсе, только я на педагогическом факультете, Веня изучает прикладную информатику, а мажоры – IT-технологии и гейм-дизайн. Понятия не имею за что, но они невзлюбили моего друга с первой недели сентября. Я пыталась выбить у Вени признание, в каком месте он умудрился перейти дорогу этой шайке, но тот молчит как партизан, из чего я делаю вывод, что там или что-то действительно серьезное, или какая-нибудь ерунда, в которой ему просто стыдно признаться.

– Так-так, и куда это несется парочка «Твикс»? – с издевкой тянет Быков, один из прихвостней Громова, амбал с плоским лицом, явно не обремененный интеллектом.

Мы с Веней синхронно делаем вид, что не заметили провокации, и пытаемся обойти парней справа, но те зеркалят наше движение и перекрывают нам путь в универ.

– Мы спешим на пару, – бросаю я недовольно и крепче стискиваю локоть Вени. – Простым смертным приходится учиться и закрывать сессию с помощью знаний, а не денег папочки.

– У-у-у, – раздается предупреждающий гул. – Ты, сука, на кого свой рот сейчас открыла?

Глаза плосколицего наливаются кровью, как у самого настоящего быка при виде размахивающего красной тряпкой тореадора.

– Не надо говорить с Тори в таком тоне! – вмешивается на свою голову Веня. – Зачем оскорблять девушку, только потому…

Закончить он не успевает. Быков хватает его за плечо и впечатывает в стену с такой силой, что с Вени слетают очки. А после на них, сминая оправу и стекла, наступает второй громовский дружок, Руслан Платонов. Раньше он мне казался самым адекватным из троицы, но в этом году как с цепи сорвался. Отрастил шевелюру, набил татуировку и, кажется, собирается побить рекорд Громова – пройтись вообще по всем девчонкам в универе. По крайней мере, со стороны это выглядит именно так.

– Ты! – задыхаюсь от возмущения и дергаюсь в сторону Быкова, чтобы прийти на помощь Вене, но на мое плечо тут же опускается горячая ладонь Громова.

– Не лезь, – говорит он так спокойно, словно не видит, как отморозок из своры его псов калечит моего друга.

Рассчитывая испепелить взглядом, я потрясенно смотрю на его загоревшую в Испании руку (ну а кто в универе не подписан на страницу Громова, где он светит полуголыми селфи?). Жаль, выходит не очень. Тогда я изо всех сил дергаю плечом и бросаюсь к Вене, на ходу подхватывая с земли вдребезги разбитые очки.

– Отвали! – рычу я на Платонова, когда тот пытается преградить мне путь.

– Ты посмотри, какая дерзкая! – Ехидно улыбнувшись, он качает головой и, пока я помогаю Вене сесть и собрать выпавшие из рюкзака конспекты, светит ямочками на щеках, которые с его паршивой натурой сочетаются плохо.

– Ты как? – спрашиваю я Веню.

– Жить буду, – храбрится он, но я чувствую, что Веня не меньше моего ошарашен подобной формой агрессии.

– И не стремно тебе прятаться за юбкой? – подает голос сам Громовержец, обращаясь к моему другу.

– Оставь его в покое, придурок! – бросаю я и бесстрашно смотрю ему прямо в лицо.

Наверное, сейчас я впервые осознаю, почему на него западают девчонки. Арсений Громов просто до тошноты идеальный. Он высокий, я бы даже сказала очень, явно на две головы выше меня, а я ведь тоже далеко не Дюймовочка. У него красивые рельефные плечи, широкая грудная клетка и большие кисти рук с длинными пальцами и аккуратно подстриженными ногтями – без шуток, у меня пунктик на эту тему, а его кисти выглядят так, словно парень в свободное время развлекается игрой на арфе. Ну то есть все очень красиво. Выгоревшие на солнце волосы зачесаны назад, верхние пуговицы льняной рубашки расстегнуты, с шеи свисает странный кулон, а на ногах вместо модных кед чертовы лоферы, будто он учится в Гарварде, а не в РУФИ, где ботаники вроде нас с Веней изучают физику и информатику. Если подумать, Громов напоминает мне типичного Кена – такой же смазливый и пустоголовый, как пластиковая кукла. За этой оберткой точно нет ни сердца, ни души. Так несправедливо, что подобному мерзкому типу достались такие идеальные руки!

– Что ты сказала? – Он демонстративно щурит глаза и кривит губы, за один миг превращаясь из милашки в хищного зверя. Еще и скалится – не зря он бессменный предводитель этих псов.

– Тебе голову мячиком отбили, что ты простых слов не понимаешь? – Ах да, забыла сказать, что Громов у нас – звезда баскетбола.

Он в два размашистых шага сокращает расстояние между нами и сжимает своей аристократичной клешней мои щеки.

– Я вот думаю, ты бессмертная, что ли?

– Это зе ты у нась Севс, я тут при сём? – выдавливаю сквозь губы, сложенные трубочкой.

Секунда, две, три немой перестрелки взглядами, а потом Громов отпускает меня и, согнувшись пополам, оглушает всю округу раскатистым хохотом.

– Ладно, ты смешная, живи пока, – заявляет он, не переставая широко улыбаться, и заглядывает мне через плечо: – А вот твой очкарик…

– Не трогай… – Мой голос срывается, так что приходится прочистить горло, чтобы снова звучать решительно и смело. – Его.

Телохранители на заднем плане дружно издают свистящие звуки. Для того чтобы генерировать полные предложения, у них, видимо, извилин не хватает в черепной коробке. Но мне пофиг, для меня они не более чем белый шум. Другое дело – сам Громов. Цепкий взгляд зеленых глаз отравляет, словно ядовитый плющ, но я, призвав на помощь все самообладание, стойко выдерживаю его и мысленно считаю до десяти.

Бровь парня изгибается домиком, правый уголок рта ползет вверх.

– А что мне за это будет? – звучит с издевкой и так приторно, что у меня сводит скулы.

– Судьба сжалится над тобой, и ты перестанешь быть таким придурком.

– Тебя давно не трахали или ты по жизни самодовольная сука? – не остается в долгу Громов.

– Тори, забей, я… – бормочет за спиной слепой, как крот, Веня. Без очков геройствовать ему не по зубам, поэтому я за него.

– Саня, Рус, нашему умнику пора искупаться в фонтане. Будет знать, как лезть к чужим девушкам с такой рожей.

Я будто в замедленной съемке вижу, как эти двое распрямляют плечи и сжимают кулаки, а в мыслях уже представляю Веню, который, как «Титаник», идет ко дну. Почему сразу ко дну? Да потому что мой друг никогда не умел плавать!

– Нет-нет, – срываюсь и подлетаю к Громову. Тех бизонов не остановить, поэтому я импровизирую. – Нет! – Я толкаю его в грудь, но он продолжает стоять на месте. От него приятно пахнет кофе и немного дорогим одеколоном, но в остальном он бесит меня от макушки до пят. – Говорю тебе в последний раз – не трогайте его! – И я очень хочу, чтобы мой голос звучал грозно и уверенно, но, по-моему, больше похоже на то, что я умоляю.

– А что ты готова сделать ради этого? – Свистящий шепот пробирает до костей, желудок судорожно сокращается, как подумаю, что он и я…

– Фу! Да я лучше мучительно умру в дьявольских силках, чем лягу с тобой в постель.

Громов морщит нос, будто чем-то дурно запахло.

– Это что-то на задротском? – Он кивает мне за спину, и я боковым зрением вижу, как его дружки замирают. – Лягу в постель… – Он опять смеется. – Тебе сколько лет, семь? И неужели ты думаешь, мне есть дело до твоей огромной задницы? Спустись с небес на землю, пучеглазая!

– Ауч, – говорю без лишних эмоций, – бодишейминг? Серьезно? Какие у тебя еще скрытые таланты? Бьешь детей? Топишь котят?

– Короче, – Громов резко тянет меня за воротник блузки, торчащей из-под объемного свитера, которые я обычно ношу в комплекте с широкими джинсами, – хочешь выслужиться за проколы своего парнишки – валяй. Мне девчонка на побегушках не помешает.

– Найми персонального ассистента, – парирую я.

– «Да», или очкарик уходит в дальнее плавание, – чеканит он.

– О чем ты вообще… Да блин! На дворе двадцать первый век, крепостное право давно отменили!

– Ребят… – начинает Громов лениво, пронзая меня по-змеиному зелеными глазами.

– Ладно! – выкрикиваю я, лишь бы прекратить этот фарс. – Хорошо! Я согласна. Но никакого секса, ничего противозаконного или того, что может угрожать здоровью. Вы не тронете Веню и…

– Условия здесь выставляю я, – перебивает Громов, наклоняясь так близко, что кончик его острого носа едва не цепляет мою щеку. – Будешь мне должна.

– И что это значит? Как долго? – Я тараторю, потому что паника подступает к горлу и меня тошнит.

– Пока мне не надоест, – звучит под похоронный марш в моей голове. – С остальным я согласен. Нужны твои цифры.

– Чего?

– Телефон твой, – поясняет тоном, которым разговаривают с умалишенными.

– Зачем?

– Спокойной ночи желать перед сном. – Он закатывает глаза и будто бы злится. – Тему доклада скину. Завтра Филатову нужно сдать.

Кстати, о нем. Мы уже схлопотали прогул? Значит, автомата не будет? Черт, черт, черт.

Я по собственной воле даю мажору свой старенький телефон с трещиной посередине экрана, а тот, нахмурившись, вбивает номер и делает дозвон. Потом кивает, резво стартует с места, и не успеваю я глазом моргнуть, как буйная троица уже метрах в десяти от нас заворачивает за угол.

– Эй, что за подстава? Доклад для Филатова не написать за один вечер! – очнувшись, кричу Громову вслед, пока Веня рядом со мной виновато вздыхает.

– У тебя есть стимул совершить невозможное, – небрежно сообщает Арсений в ответ. – Надеюсь, ты помнишь, что он не принимает работы из интернета?

Громов подмигивает и скрывается из виду, вызывая во мне неконтролируемую жажду крови.

– Я тебе помогу, – мямлит Веня, а я впервые за все годы нашей дружбы, которая прошла проверку садом, детскими лагерями и школой, так сильно на него злюсь.

Что там придурок нес про девушку, к которой сунулся Вениамин?

– После этого, – сердито хмурюсь, чтобы он не думал, что я шучу, – ты просто обязан мне все рассказать! И можешь начинать прямо сейчас.

Глава 2

Арсений

– Арс, я… Я все… О-о-о… А-ах! – Горластая старшекурсница Карина сладко стонет подо мной и бурно кончает, ритмичными пульсациями массируя мой член. Охренительно. Я догоняю ее и, насладившись собственной разрядкой, стаскиваю резинку, а после падаю рядом с развалившейся на кровати девчонкой.

Нормальная она все-таки телка: волосы светлые, глаза голубые, кожа повсюду гладкая, не дура, но и заумных речей не толкает – все, как я люблю. Надо сохранить ее цифры под номером двадцать один. Мое любимое число. Когда в следующий раз возникнет желание сочно потрахаться, быстро вспомню, что с этой было хорошо.

Подождав, пока выровняется дыхание, я тянусь за ветровкой, в кармане которой припасена полупустая пачка сигарет – таскаю ее с собой уже месяц. Я почти бросил, но покурить после зачетного секса – как забить трехочковый за секунду до свистка арбитра. Отказать себе в этом удовольствии я пока не могу. Выбив из пачки одну, глубоко затягиваюсь и ощущаю, как ослабевшее после оргазма тело снова наполняется энергией. Наверное, быстро перекурю сейчас, и на второй раунд с Кариной пойдем. А почему нет? Отличное завершение бесконечно долгого дня, и я почти готов.

– Арс, может, в кино сходим? Новая часть «Аватара» вышла.

Член, не успев толком встать, падает замертво.

– Ага, – хмыкаю я, внутренне уловив топорные попытки Карины перевести наши отношения из плоскости кровати в романтику. Я такое сразу пресекаю. А в кино лучше с парнями схожу. «Аватар» – это тема. – Созвонимся как-нибудь, лады? А сейчас я пойду, мне пора.

– У тебя же есть мой номер?

– Есть, ага, – отзываюсь я, теряя терпение. Вместо двадцати одного получит от меня в записной книжке троечку, а это значит, что сегодня у нас первая и последняя встреча.

Видимо, умственные способности Карины я все же переоценил, потому что моего настроя свалить она упорно не считывает. Пододвигается ко мне ближе и начинает водить острыми когтями по моему плечу. Жаль, что у меня на нее больше не стоит и я терпеть не могу, когда телки царапаются. А-а, больно!

Резво поднявшись, я собираю шмотки, разбросанные по полу, одеваюсь. Надо бы в душ сходить, конечно, но аппетиты Карины на мое личное время растут в такой геометрической прогрессии, что мне стремно задерживаться у нее в квартире даже на пять минут. А то она в своих мечтах скоро от кино к ужину при свечах перейдет. Там и до знакомства с родителями недалеко – знаем мы таких.

Когда я выхожу на улицу, уже темнеет: по небу мажет остатками заката, зажигаются фонари и фары мимо проезжающих автомобилей. Я собираюсь набрать Руса, узнать, что он делает, и, может, пересечься с ним, но стопорюсь, когда с незнакомого номера прилетает сообщение.

«Реферат отправила».

Мозг в первые пару секунд впадает в ступор, но потом я вспоминаю вчерашнюю стычку с лузером Веней и его подружкой в смешном, похожем на мешок прикиде. Вовремя она мне подвернулась с этим договорным рабством все-таки. Отличница и зазнайка – прямо то, что доктор прописал. Закрою зимнюю сессию без лишних заморочек.

Опомнившись и глянув на время, я решаю забить на Руса, тем более что настрой тусить почему-то сбит. Тачка по-прежнему в сервисе, поэтому я вызываю такси и валю домой – распечатаю доклад и спать. На хрен все. Хотя бы раз высплюсь: завтра после пар я маму с братом хотел проведать, а вечером мне предстоит попотеть на тренировке. В пятницу важный матч с задротами из РУПС, надо быть в форме.

Пару бесконечно долгих дней я верчусь как белка в колесе. Всем от меня что-то нужно, даже отец, обычно в свободное время занятый очередной малолетней любовницей, появляется на горизонте и хочет со мной поговорить. Дел реально невпроворот, поэтому, сдавая Филатову подготовленный пучеглазой доклад, я даже испытываю что-то вроде благодарности к ней и ее дружку-лузеру – сам бы я точно не вывез эту порцию гранита науки, а «неуд» мне сейчас вообще ни к чему.

К следующей паре у профессора я нормально раскидываюсь с делами, удовлетворяю желание отца проверить на прочность семейные узы, забираю машину с новыми дисками и тонировкой из сервиса и наконец полностью концентрирую усилия команды на предстоящем баскетбольном матче.

– Что ж. – Зверюга Артемий Александрович Филатов, наш препод, достает из потрепанного портфеля, видавшего, наверное, самих динозавров, пачку рефератов и бросает их на стол. – Все, кто сдал работы вовремя, получают зачет. У некоторых студентов в текстах есть прямо-таки неплохие мысли. Молодцы, хвалю. Но вот один реферат мне хочется выделить особенно. Не поверите, сегодня у нас отличился Арсений Громов.

По аудитории проносится стройный гул протяжного «у-у-у», а я давлю улыбку. Отлично, Огнева, зачет у Филатова дорогого стоит. Может, и не буду жестить с ней. Еще пара рефератов перед зимней сессией – и отпущу на все четыре стороны подтирать сопли ее очкарику.

– Где-то здесь есть одна, я бы даже сказал, выдающаяся мысль, – скрипучим голосом продолжает препод, листая страницы. – Я ее специально маркером выделил и дважды прочел, чтобы, так сказать, прочувствовать. Ага, вот она, цитирую: «У Виктории Огневой потрясающая задница». И ведь не поспоришь же!

После секундной тишины аудитория взрывается диким хохотом. Ржут даже Бык с Русланом, а я, черт возьми, смущенно краснею. Краснею, блин! Вроде так называется этот процесс, когда кровь бурлит и кипятком бьется в щеки и лоб?

Придушу Огневу. Да я ее просто придушу! Голыми руками! Пусть только попадется мне на глаза.

До конца дня я коплю в себе ярость, которой собираюсь стереть дерзкую сучку с лица земли. Пробиваю ее расписание, но она, по ходу, понимает, что ей и ее «потрясающей заднице» звездец, – умудряется просачиваться в лектории и из них через меня. Хитрая, зараза, но и я не сопливый пацан. Ловлю ее в коридоре после четвертой пары и, не церемонясь, толкаю к стене.

– Я вот не пойму, Виктория Огнева, ты до хера смелая или просто дура? – хриплю ей в лицо.

– Не понимаю, о чем ты, – невинно хлопая ресницами, поет чучело в безразмерном свитере и огромных штанах. Это у нее прикол такой – косить под раннюю Билли Айлиш? – Отодвинься от меня. У меня личное пространство.

– Все ты понимаешь, – рычу я в ответ и еще сильнее вдавливаю ее в стену. Пусть останутся вмятины, зато навсегда поймет, что со мной шутки плохи. – Такими темпами ты мне по гроб жизни будешь обязана.

– А не пойти бы тебе…

Я гашу новую порцию дерзостей девчонки, сжав ее шею пальцами.

– Пойти здесь можешь только ты, рассказать куда? – цежу и для устрашения даже наклоняюсь ниже, так что наши лбы почти соприкасаются. – Ты мне должна, забыла уже? Так, если память короткая, я напомню.

Она распахивает губы, явно намереваясь возразить, но тщетно, потому что я успеваю накрыть ее рот ладонью. Не желаю слышать ее приторно-сладкий голос, полный унижающего меня дерьма.

– Раз у тебя в натуре такая потрясающая задница, завтра жду тебя на нашем матче в костюме чирлидерши. Всем универом будем любоваться. Усекла? А не притащишь свою звездную задницу на матч, будешь вылавливать тощее тело своего Вениамина в фонтане. Или в реке. Говорят, он хреново плавает, м?

– Ты… Ты… – задыхаясь, шипит стерва, все еще трепыхаясь в моих руках.

О, и мне нравится, как она выглядит в этот момент: в ярких глазах плещется испуг, щеки краснеют, а пахнет… Даже специально тяну носом, чтобы убедиться. Да, точно, сливочный крем и корица, как выпечка в «Синнабоне», только аромат не такой навязчивый, тоньше. Интересно, эта коза так пахнет, потому что между парами сладости точит? Ну, судя по заднице, да.

– Я, Булочка, я, – отвечаю с ухмылкой и отстраняюсь от нее. – Рот захлопни, а то найду ему лучшее применение. Правила здесь устанавливаю я, запомни для твоего же блага. И подставишь меня еще раз, пеняй на себя. Тебе, возможно, и переезд в другую страну не поможет.

Глава 3

Тори

Это дурацкая затея.

Связываться с Арсением Громовым изначально было очень плохой идеей – не представляю, какая неведомая сила отняла у меня язык и заставила согласно кивнуть на его идиотский приказ прийти на игру, чтобы махать помпонами. Сейчас я, конечно, понимаю, что могла бы найти сотню достойных ответов отморозкам и обыграть все по-другому, но что это меняет в глобальном смысле? Ничего. Дни не отмотать назад. Без маховика времени – точно нет.

Блин, ну правда, каким местом я думала, когда соглашалась? Пусть бы Веня поплавал немного – не утонул бы, ведь так? Хотя кому я вру, шайка Громова не отстала бы от нас ни-ког-да и превратила учебу до самого выпуска в ад. Видимо, это время под гнетом юного недалекого деспота нужно просто пережить, как стихийное бедствие. Наиграется и бросит, да? Бывало и хуже, когда, например, в общаге делали ремонт и изо всех щелей лезли тараканы. Я справилась с целой армией рыжих вредителей, неужели не одолею одного, пусть и особенно противного? И зачем вообще ломать голову, если все и так уже произошло?

Доклад – есть, но впредь стоит действовать осторожнее, хотя удержаться сложно. Но кто мешал Громову пройтись глазами по буквам? Я ведь совершила свою маленькую месть огромным шрифтом!

Ладно, теперь чирлидинг. Это нужно просто вытерпеть.

Следующим шагом будет поиск уязвимого места Громова, грязный шантаж и моя свобода.

Недолго думая, я открываю заметки в телефоне и накидываю нехитрый план действий. Даже самую сложную задачу можно решить, если продумать все поэтапно.

Договориться с Настей, капитаном группы поддержки красно-белых, оказывается несложно – в прошлом году я писала ей курсовую, благодаря которой та выровняла средний балл и осталась со стипендией. Она тоже живет в общаге, на этаж выше, и мы пару раз мило болтали ни о чем в нашей скромной маленькой кухне, когда у них ломалась микроволновка. Бюджетники, да еще и приезжие, вообще стараются держаться друг друга и выручать там, где могут. Поэтому, когда я прихожу к девочкам в комнату с дурацкой просьбой взять меня завтра на игру, Настя даже не устраивает допрос.

– Не представляю, зачем оно тебе нужно после профессионального спорта, но оʼкей. Скину тебе запись тренировки, думаю, выучить за вечер пару элементарных связок для тебя не будет проблемой. На баскете мы прикрываем только тайм-ауты – это тридцать – сорок секунд времени. За формой забеги вечером, гляну, что сумею достать из старых запасов.

Вот и все. И даже пламенная речь с перемыванием косточек Громову мне не пригодилась, а так хотелось ну хотя бы раз по нему пройтись.

Вечером я устраиваю себе внеплановую тренировку с растяжкой и несколькими подходами на приседания и пресс, затем пару раз прогоняю танцевальные па, которые предстоит исполнить на баскетболе. В результате, с непривычки после долгого перерыва сильно устав, я сплю сном младенца точно до звонка будильника, вместе с которым просыпается моя тревожность. Зато пары в день икс пролетают незаметно, потому что я час за часом на повторе смотрю Настины видео – даже при таком, казалось бы, глупом задании я не могу действовать легкомысленно. У меня по жизни все должно быть подчинено контролю, а чертов Громов приносит хаос в мой размеренный график! И я собираюсь сделать все, чтобы скорее избавиться от этого раздражающего фактора ради запланированного на недели вперед списка дел. И ради Вени. Глупого наивного Вени, который каким-то образом умудрился пригласить на свидание Лику, девчонку плосколицего, что безбожно флиртовала с ним, лишь бы списать на тесте. А теперь мой милый друг проверяет у окулиста зрение и пытается наскрести деньги на новые очки. Сколько его помню, Веня всегда был гением в точных науках и абсолютным профаном в сердечных делах!

Мы с Вениамином Балашовым дружим еще с детского сада и в школе ходили одной дорогой домой. Класса с седьмого сидели за одной партой, потому что так нам было проще: Веня таскал учебники и делал домашку по математике, а я без конца катала за него всякие сочинения и прочую муть, где вместо арифметических знаков нужно было ставить знаки препинания, с которыми он был не в ладах. Мы легко находили общий язык: Балашову нравились блондинки, мне – брюнеты. Мы казались несовместимыми в романтическом смысле, и это было прекрасно. Когда в девятом классе у меня неожиданно для всех выросла грудь третьего размера, он единственный говорил со мной, глядя в глаза, – вот что значит настоящий друг.

Кстати, о брюнетах, которые мне нравятся.

– Привет, малышка! – Дима Воронцов, с которым мы вот уже три недели подряд каждый день после универа пьем кофе в парке, с ходу давит меня в медвежьих объятиях. Он такой – открытый, простой и огромный. Все его эмоции написаны на лице, и он отвратительно флиртует, но в остальном пытается вести себя как настоящий джентльмен.

Сейчас, когда он поднимает меня над полом и кружит прямо посреди коридора, привлекая внимание, от него пахнет дезодорантом и свежим гелем для душа – видимо, тренировался не так давно. Дима радостно смеется, возвращая моим ногам опору, а я искренне улыбаюсь в ответ, потому что… нет, ну а как можно ему не улыбаться?

Воронцов кажется большущей скалой со всеми этими мышцами, наращенными долгими тренировками. С ним совсем не страшно ходить по темным переулкам, но лично меня подкупает то, каким милым и интересным он может быть, когда перестает стесняться. И да, он обычно реально краснеет, когда провожает меня до общаги и явно хочет поцеловать.

Но не целует. Почему-то.

Дима рвет все стереотипы о качках и шаг за шагом медленно, но верно покоряет мое сердечко. Перед ним невозможно устоять. Был бы еще чуточку выше – причислила бы к лику святых.

– Привет! – не сдерживая смех, здороваюсь я.

– Ну что, навстречу карамельному капучино? – спрашивает он с ярким блеском в глазах, и я уже набираю воздуха в легкие, чтобы по привычке согласиться, а потом вспоминаю, кто и где меня ждет, и, опустив голову, быстро сдуваюсь, как лопнувший шарик.

– Блин.

Я и правда расстроена, что пропущу этот кофейный аттракцион.

– Эй, Викуль, ты чего? – спрашивает Дима участливо. – Что-то случилось?

Он выглядит взволнованным, и я спешу его успокоить.

– Нет, но… – Боже, как ему сказать, что буду крутить задницей в костюме чирлидерши, когда я так много раз утверждала, что это даже не спорт? – Сегодня не получится. Мне надо… У меня возникли дела.

Видимо, никак. Потому что у меня язык не повернется признаться ему. Не сейчас.

Воронцов внимательно смотрит мне в глаза, сведя темные кустистые брови.

– Ладно, – спокойно соглашается он, изучая мое лицо, – тебе нужна моя помощь? Ты же знаешь, что всегда можешь положиться…

– Да-да, конечно! – перебиваю я, сгорая со стыда, потому что он и здесь проявляет себя лучше, чем мог. – Дим, все хорошо, правда. Просто попросили помочь, не жди меня, – отмахиваюсь будто бы легко.

Воронцов никогда не ходит на баскетбол, и я не хочу, чтобы начинал из-за меня. Не хочу, чтобы смотрел на меня почти раздетую. Тем более стал свидетелем убийства, если я вдруг решу свернуть шею одному умственно отсталому троллю с повязкой капитана.

Чтобы не врать ему еще больше и не затягивать неудобную паузу, я сбегаю в раздевалку. Стараюсь ни о чем не думать и заглушить совесть, которая рычит на меня. Я и без нее понимаю, что ложь – плохой фундамент для отношений. Особенно для отношений, которых еще даже нет. В темпе сбрасываю худи и ныряю в форму команды поддержки, не скрывающую и половины тела. Спешу на финальный прогон, а спустя час, когда уже трясу помпонами перед огромной толпой, голые ноги и пупок кажутся меньшим из того, что волнует меня. На самом деле на соревнованиях по гимнастике леотарды часто едва ли прикрывали мой зад, мне не привыкать.

«Поднимите руки выше, почему мы вас не слышим?» – задирая ноги к потолку, вместе с девочками кричу я.

А тревожит меня то, что уже какое-то время мои лоб, живот и все выпуклые части тела беспрерывно прожигает змеиный громовский взгляд.

«Вас порвет наш дикий Гром!» – одними губами повторяю я за всеми.

Или он порвет в клочья только меня?

Что я снова сделала не так?

Глава 4

Арсений

– Охренеть, а у Огневой-то под одеждой прятались буфера! – присвистнув, выдает Рус.

– Да, зачетная без мешка своего, я бы вдул, если б за базаром следила, – ржет Саня, согласно кивая бритой башкой.

– Играть, твою мать, кто будет? – рычу я, потому что, вместо того чтобы думать о двухметровом Халке из РУПС, который раз за разом прорывает нашу защиту, все пялятся на эту девчонку.

И там, блин, есть что заценить.

Если я и рассчитывал, что над Булочкой в форме можно будет поржать, то крупно ошибся. Сейчас только я выгляжу клоуном, пытаясь вернуть внимание парней, исходящих слюной. Огнева явно дружит со спортом – это заметно по накачанным бедрам и икрам. Да и пресс у нее лучше, чем у половины пацанов. Даже если я прав и в перерывах между парами она точит булки, зараза знатно отрабатывает их в спортзале.

– Тайм-аут! – подав руками знак, орет тренер, и я уже предвкушаю словесную порку, которую мы заслужили. – Вы совсем оборзели? Что за умирающие лебеди на площадке? Две минуты до конца игры, а у нас равный счет!

Я слушаю Артуровича вполуха. Сам знаю, что парни косячат, сам бы им вставил по полной – думаю я, а мой взгляд так и косится в сторону скачущих лошадок, как я привык звать чирлидерш. Большинство из них я успел объездить еще в прошлом году, но оно того не стоило – трахался будто на автопилоте. Огнева с ее формами среди них кажется, кто бы мог подумать, племенной кобылкой. Ей не идут помпоны, но скачет она знатно, сиськи так и пружинят с каждым прыжком. Слегка даже завораживает, и теперь она бесит меня еще сильнее, чем прежде, но я ловлю себя на мысли, что не отказал бы, если б та захотела поскакать на мне. Хотя бы для профилактики сердечно-сосудистых заболеваний, о которых без конца трындит тренер.

– Громов! Ты с нами вообще или как? – слышу я, сразу же дергаю головой и, нахмурившись, смотрю на Артуровича как ни в чем не бывало. – Вы втроем играете по старой схеме. Нам нужна эта победа, – повелевает он.

– Ага, – бросаю коротко, забив на тупые пламенные речи. Жадно глотаю воду, лью за шиворот, дышу.

Из-за боковой линии долетают кричалки один раз, другой. На третий их подхватывают трибуны, и когда я поворачиваюсь в сторону шума, то ловлю острый взгляд серых глаз. Огнева смотрит на меня в упор, не таясь, не прячась. И когда лошадки ржут про Грома, который всех порвет, прыгают шпагаты и раскидывают руки в стороны, эта сучка демонстративно тащит два пальца в рот.

Тошно ей? Да ей конец. Но звучит баззер, и я на время, очень недолгое время, откладываю сокрушительную месть. Злюсь, закипаю и бешусь, что эта мелкая выскочка надула меня. А я чувствую себя именно так – будто она поимела меня на ровном месте.

В порыве я кладу на указания тренера отыгрывать тройку. Рискнув в последние секунды, перехватываю мяч и отправляю его в кольцо с трехочковой линии. Тот входит в корзину вместе с сиреной, не цепляя сетку, и зал взрывается одобрительным гулом, от которого под ногами вибрирует паркет. Лошадки скандируют, как меня любят, а я, игнорируя разъяренного тренера, довольно киваю им. Могу, когда хочу, что уж.

Скоро народ начинает расходиться с трибун, все потихоньку сворачивается, но не для меня. Я быстрым шагом огибаю толпу галдящих парней и иду к девчонкам, которые с моим приближением визжат только сильнее. Каждая вторая явно не прочь повторить наш секс-марафон и расширить границы сознания. Остальные прямо здесь готовы потерять трусы. И только эта с траурной миной двигает руками синхронно со всеми.

– Эй! – Я дергаю подбородком, а она закатывает глаза. Дура или правда бесстрашная? – Я к тебе обращаюсь, Огнева!

Она машет ногами, не позволяя к ней подойти, и полностью меня игнорирует. Охренела? Меня это не останавливает. Я кладу на личное пространство, ловлю в воздухе ее ступню и за щиколотку фиксирую над головой. Другой рукой толкаю девчонку еще ближе к себе и крепко сжимаю ее талию. Со стороны бы оценить картину целиком, как делают с шедеврами живописи, но даже так растяжка впечатляет. Хотя меня все еще бесит ее выражение лица. Не много ли она о себе возомнила?

– Отодрать бы тебя в этой позе, чтобы неделю ходить не могла, – говорю, слегка понизив голос, и крепче сжимаю пальцы. Делаю еще один крохотный шаг вперед, чтобы почти столкнуться с ней носами, и опять этот приторный запах пробивает до мозга. Я на сладкое больше смотреть спокойно не смогу.

– Ничего противозаконного или того, что может угрожать здоровью, – перечисляет она, глядя куда-то за мою спину и будто бы вообще не напрягаясь из-за задранной к потолку ноги. – Никакого секса…

Сука.

– Это будет сложно, – улыбаюсь я, почти цепляя ее губы, – особенно когда ты сама попросишь.

Хрен его знает, что на меня находит, но ее строптивость и дурная смелость возбуждают. Да и кто вообще мог подумать, что под слоями безразмерной одежды прячется это? Я даже почти готов признать, что задница у нее и правда потрясающая. Только не вслух, вот еще. Но, кажется, играть с ней будет веселее, чем я думал.

– Мое рабство не продлится долго, – заявляет Огнева смело и дерзко, медаль за отвагу ей бы на лоб налепить.

– С чего взяла?

Интересно, насколько далеко она зайдет со своей отчаянной глупостью, потому что каждое лишнее слово добавляет ей срок в моей голове. И испытания. Часть из которых ей придется проходить голой.

– Я не намерена прогибаться. Спорю, мы с Веней очень скоро будем свободны.

Да она вечность будет мне прислуживать!

– С чего. Ты. Взяла?

И сотен людей вокруг будто бы не существует. Только пара ее серых глаз против моих. Это даже кажется вполне достойным противостоянием. Достойным того, чтобы не свалить в эту самую секунду или не ткнуть пальцем в любую другую бабу из тех, что готовы обслужить меня за трибунами. Это интересно, я чувствую, как в штанах дергается член, и медленно опускаю ладонь с ее лодыжки вниз.

– У всех есть слабости, – шепчет она ядовито, отравляя каждым словом. – Слабые стороны. Я найду твою ахиллесову пяту, и ты оставишь нас в покое.

Булочка охренела вкрай.

– Но до этого момента ты моя верная слуга, – громко усмехаюсь, чтобы чуть придушить ее уверенность, и точно вижу, как Огнева теряется. Потому что хозяин положения здесь я, а она слишком много о себе возомнила. Пытаюсь поймать ее затылок и доходчиво объяснить, что дерзить мне не стоит, но зараза отшатывается от меня и, промолчав, просто прогибается назад в мостик. Я едва успеваю отступить, чтобы не получить ногой по лицу.

– Жди следующего поручения. – Когда она выпрямляется, говорю так, чтобы слышали все, и подмигиваю ей. – Я не заставлю тебя долго ждать.

– Пошел ты, – скорее читаю по губам, чем слышу, потому что в сознание проникает посторонний шум. Огнева отвечает, а затем срывается в акробатическую дорожку вместе со старшекурсницей, с которой у меня не так давно был секс. Кажется.

– Не могу, сорян! – бросаю им весело вслед. – Я еще задницу твою не проверил, а ты в реферате Филатову написала, что она у тебя огненная!

Девчонка все слышит, уверен на сто процентов, потому что щеки даже издалека горят красным. Слышит, но намеренно не смотрит в мою сторону и возвращается стройным шагом, высоко задрав подбородок. А я понимаю, что меня наконец ждет что-то необычное и интересное.

Мы еще увидим, как она запоет. Желательно подо мной.

Глава 5

Тори

Когда наш преподаватель английского сообщил, что дополнительные занятия по подготовке к TOEFL будут зачтены вместо курсовой по его предмету, я, конечно, понимала, что дискуссионный клуб станет популярнее, но не настолько же! Я хожу сюда после пар с начала семестра, потому что языковой экзамен нужен мне, чтобы участвовать в конкурсе международной программы по обмену. Это одно из условий, без него я не получу студенческую визу. И я ни разу – НИ РАЗУ! – не видела здесь больше пятнадцати человек. А теперь, придя за десять минут до начала, которые могла потратить на тот же кофе, я занимаю одно из последних мест! Еще и на галерке!

Как это все понимать?

Поздоровавшись с девочками, которых часто вижу здесь, но не знаю по именам (хотя одна из них всегда зовет себя Алексой в диалогах, поэтому, наверное, она Саша), я выкладываю тетради на стол и оглядываю переполненную аудиторию. В особенности старшекурсников на первом ряду, среди которых выделяется Карина с ядовито-красными губами – та после вчерашнего матча зажала меня в раздевалке и сказала не лезть к Громову, как будто я только об этом и мечтала. Сомневаюсь, что ей и ее недалеким друзьям будет интересна лекция. Они явно пришли за бесплатными бонусами, а мне придется страдать и напрягать слух. Володин, наш преподаватель, всегда говорит очень тихо, поэтому я стараюсь садиться ближе к нему – так слышно хоть что-то. Мне теперь в следующий раз придется пожертвовать еще и обедом, чтобы сесть вперед?

Ненавижу, когда я вынуждена кроить привычное расписание! Было бы ради чего. На весь универ всего пять конкурсных мест для учебы за границей. И наверное, в целом мне с моим очень хорошим, но не таким идеальным, как у того же Вени, средним баллом вряд ли что-то светит, но я хочу хотя бы попытаться. Почему нет? А половина окружающих меня придурков вполне могли бы купить себе этот курсач, вместо того чтобы занимать свободные места! Не обеднели бы, и ребятам, которые пишут на заказ, лишний заработок был.

Я злюсь, но моя злость ничего не меняет. К большому сожалению, мой взгляд не испепелит сидящий вокруг народ. Поэтому я всего лишь с раздражением цокаю и бросаю цветные ручки на парту, рюкзак – на стул, а затем бегу вниз, чтобы успеть в уборную, пока мы не застряли здесь на два, а то и на три часа без перерыва. Надеюсь, многие из присутствующих хотя бы помрут от тоски.

Спускаясь, на ходу пишу сообщение Лизе, которая должна сменить меня после восьми в кафе, и настойчиво прошу прийти вовремя, потому что она вечно опаздывает, а мне нужно одолеть целый вагон не дописанной из-за дурацких заданий Громова домашки. Делаю пометки в телефоне и, уткнувшись в экран, случайно врезаюсь в кого-то. Точнее, этот кто-то чуть не сбивает меня с ног, ворвавшись в класс на скорости гоночного болида. Кто-то наглый, кто не просто не извиняется, но еще и, не пропустив, толкает меня обратно. И даже не поднимая глаз, я догадываюсь, кто передо мной. Эти лоферы и зауженные брюки я узнаю теперь из тысячи.

Громов.

Бесит.

Как будто ему тут церемония вручения премии GQ, а не допник по английскому. Пижон!

– Дашь пройти?

– Здравствуй, Огнева, – он и не собирается двигаться с места, – не хочешь извиниться?

Громов кивает на свои начищенные туфли, на одном из которых остался след от моих кроссовок.

– Извини, – я приторно улыбаюсь, будто радугой поперхнулась, – что не отдавила тебе ноги, хотя очень старалась. Пропусти!

Пихнув Арсения локтем в бок, я пытаюсь протиснуться мимо него, но он ловит меня цепкой рукой за талию и толкает обратно. Я врезаюсь в твердую грудь и ощущаю на себе сотни две взглядов, а это оказывается непомерно тяжелым грузом.

– И снова ты рэпер на минималках, – раздев меня до костей непристойным взглядом, заключает Громов. – Зачем ты прячешь весь этот секс?

Я упираюсь ладонями в его плечи, но он давит на мою спину так сильно, что все равно нахожусь слишком близко к нему и чувствую запах кофе, который, в отличие от прохлаждающегося мажора, не успела выпить. Это меня еще больше злит.

– Какой секс?

– Такой, который замутим, если ты будешь послушной сладкой булочкой.

– Ага, в твоих мечтах! – повышаю я голос, а Громов наклоняется, хотя мне казалось, что ближе некуда, и задирает острые брови.

– Не забывай, что ты все еще мне должна.

– Один лишь доклад Филатову стоил всего!

– А твоя потрясающая задница, – цитирует он мои слова, которые я приписала в гневе, мечтая о спичках в глазах, чтобы не уснуть, и давясь растворимым кофе без молока и сахара, – продлила тебе агонию. Но оно того стоило, да? Я теперь жду удобного случая еще раз взглянуть на тебя в какой-нибудь форме. Может, развратной медсестры? Не увлекаюсь ролевыми играми, но с тобой не прочь попробовать.

– Ты ужасен! – шиплю я, пытаясь скрыть, как испуганно колотится мое сердце, но оно, кажется, стучит уже где-то в районе горла, и меня тошнит от волнения. – И как долго ты собираешься продолжать этот цирк?

– Пока ты мне не надоешь.

В его глазах пляшут искры, а сам он похож на сына дьявола, обернутого в мерцающий фантик.

– Даже у джинна есть всего три желания, будь добр загадать последнее и отвалить! – Это звучит слишком громко. На нас оборачиваются уже те, кому было все равно, и теперь я точно хочу провалиться сквозь землю, а Громов еще и добивает ехидной ухмылкой:

– А ты, смотрю, ждешь не дождешься следующего задания?

Туше. Меня хватает лишь на то, чтобы закатить глаза и сбежать. Я никогда не была сильна в этом словесном фехтовании, а тягаться с Громовым, чей язык куда только не доведет, уж точно бессмысленная затея. Что он вообще здесь забыл? Зачем ему эти занятия? Неужели папочка не оплатит мальчику курсовую?

Я так погружаюсь в мысли, что не вижу, куда иду, а очнувшись лишь в конце коридора, осознаю, что мне определенно нужно в другую сторону. Пока возвращаюсь, начинает играть мелодия, зазывающая всех разойтись на занятия, и я сдаюсь. Протискиваюсь в аудиторию вслед за Володиным и игнорирую косые взгляды. Особенно Карины в первом ряду и Громова слева по курсу. И все равно чуть было не спотыкаюсь на ровном месте.

– Давайте сразу к делу, чтобы не задерживаться сегодня, – заявляет с кафедры преподаватель. – Мы должны уложиться в два академических часа. Разбейтесь, пожалуйста, на пары, отрабатываем перфектное время в устной речи.

Мое любимое! Потому что сложное и непонятное. Я с улыбкой поворачиваюсь к своей вечной напарнице и радуюсь тому, что сумею отвлечься, но внезапно натыкаюсь на ее затылок. Та самая Алекса уже активно болтает на английском с кучерявым парнем, что сидит на ряд ниже. С тем, у которого неприятно пахнет изо рта и над которым мы часто смеялись между собой, потому что, каждый раз пытаясь произнести звук «th», он плевался слюной как минимум на пару метров.

Ладно, бывает. Я заглядываю ей за спину и машу ее соседкам, но они демонстративно двигают стулья ближе друг к другу и втроем склоняют головы над столом.

Что за…

Парень за мной, которого я первый раз вижу, только пожимает плечами и в ту же секунду по-английски предлагает объединиться с ним другому такому же безразличному на вид.

Что все это значит?

Шестое чувство зовет меня обернуться, и я с ходу обжигаюсь о пронзительный взгляд Громова, с наслаждением наблюдающего за моими метаниями. Самодовольная ухмылка явно говорит о том, что без его вмешательства здесь не обошлось. Он что, пообещал купить им всем айфоны, если те будут меня игнорить? Хотя о чем это я, одного его веского слова при желании должно быть достаточно, чтобы уничтожить чью-то репутацию. Он может просто указать пальцем на человека и сделать его изгоем. Нет, ну какая же Громов сволочь!

«Не нужно перечить мне, Булочка. – Треснутый экран на моем телефоне загорается сообщением. – Я хозяин этой вечеринки».

У меня уходит несколько секунд, чтобы вспомнить, откуда у Громова мой номер. Еще десять, чтобы найти, как заблокировать его. Меня душит обида, экран размывается, потому что на глазах выступают слезы, но я изо всех сил пытаюсь их сдержать. Что я хотела от всех этих недалеких придурков? И тут же внутренний голос завывает о том, что я не сделала им ничего плохого и не заслужила подобного обращения.

Я незаметно смахиваю сорвавшуюся слезу и резко вскидываю руку вверх.

– Сергей Дмитриевич! – требую его внимания, когда тот меня не замечает, уставившись в экран ноутбука и настраивая презентацию.

– Да, Виктория?

– Могу я вести диалог с вами? – Мой голос дрожит, как ни пытаюсь говорить ровно.

– Если вам не досталось пары, просто присоединитесь к кому-нибудь третьей.

– Нет, – настаиваю я и имею право, потому что ходила в этот дурацкий кружок тогда, когда он был никому не нужен! – Я бы очень хотела отработать произношение. А кто лучше вас мне в этом поможет?

Выкуси, Громов, я тоже при желании умею манипулировать людьми, хоть и ненавижу это делать. А Володин просто обожает лесть! Ему можно бесконечно лить в уши, и он съест все, что будет с привкусом «вы такой хороший».

Когда тот соглашается, я спускаюсь и сажусь сбоку от преподавательского стола, игнорируя весь мир вокруг. Как могу изображаю безразличие к Громову и безудержный интерес к теме занятий. Иногда не контролирую себя и слишком сильно, до хруста сжимаю челюсть или кусаю губы, тяжело вздыхаю, но, черт возьми, это все отвратительно и очень обидно! И я обязательно это переживу. Позже, не сейчас.

Сейчас я намерена сосредоточиться на плане мести. Мне нужен компромат. Я больше не собираюсь оставаться в долгу у избалованного мажора.

Пошел ты, Арсений Громов.

Глава 6

Арсений

Пошла ты, Виктория Огнева.

Эту фразу я повторяю про себя раз, наверное, сотый, безуспешно пытаясь сосредоточиться на тренировке. Бесит, сука. Как же сильно она меня бесит! Беспощадно молочу перчатками грушу, а в мыслях так и застыло ее лицо – растерянное и грустное, со слезами в глазах и бледными щеками. С каких пор меня вообще подобное беспокоит? Она нарывалась и получила по заслугам. В следующий раз будет меньше трепаться и думать, прежде чем вызов бросать. Смертница, блин.

Луплю грушу слева и едва успеваю увернуться. Не хватало только от снаряда в рожу схлопотать. Огнева вон уже промеж ног мне едва не зарядила, достаточно острых ощущений на сегодня. Вот на хрена она такая вообще на горизонте появилась? Рядится во всякую хипповатую дичь, а под тряпками – ангел Victoria’s Secret. Таскается со всякими забитыми лузерами, а за словом в карман не лезет. Подумать только, как ловко она выкрутилась из ситуации на английском! Хотел ее проучить и поставить на место, но снова будто проиграл. Дурацкое ощущение, к которому я привыкать, блин, не собираюсь.

Я ведь не хотел делать ничего подобного. Но стоило ей плюнуть мне в лицо очередную дерзость, тряхнуть копной волнистых волос с ароматом сливок и корицы и гордо удалиться, маня очертаниями сочной задницы под мешковатым дерьмом, как мою крышу сорвало. Никто так со мной не разговаривает. Точка. И если она не понимает слов, я готов доходчиво объяснить ей свою позицию на примерах.

– Эй, Гром, ты грушу просто так молотишь или вместо нее кого-то конкретного представляешь? – швыряя гантели на пол, весело голосит Рус.

– Отвали, – выплевываю, уловив четкий подтекст в его словах. – За собой следи.

Мы с парнями сегодня по графику завалились в спортзал на районе, чтобы немного поднять жизненный тонус. Я лично хотел без лишней болтовни потренить, а не отчитываться перед кем-то.

– У тебя энергия так и прет. Но ты ее, кажется, не туда расходуешь, – не унимается придурок. – Может, Смирнову наберешь? И пусть она для меня подружку захватит.

– Я тебе не «Тиндер», чтобы твою личную жизнь устраивать. Хочешь трахнуть кого-то – валяй. Но давай без меня.

– А ты что, целибат себе устроил?

– Рус, ну ты что докопался до меня?

– Да ты просто как с цепи сорвался, Арс. На баскете орешь на всех, вечером дома сидишь, как старый дед. Я не пойму, неужели тебя реально подружка лузера так зацепила, что ты даже Карине отставку дал?

– Ты вообще, блин, о чем?

– О том, что я видел, как ты ее после игры лапал и какую фигню устроил на английском, – нарывается Платонов. – Это вообще не в твоем стиле – девок подобным образом щемить.

– Ты у нас давно в полицию нравов заделался? – рычу я зло, стаскивая боксерские перчатки. – Давай ты от меня отвалишь, а я тебе цифры Карины сброшу. Потрахаешься, может, меня прекратишь доставать.

– Фу. – Рус брезгливо кривит рот. – Я после тебя не буду.

– Тогда помолчи, серьезно. Я в сауну.

Знатно пропарившись от и до, мы с Русом и Саней гребем отдыхать. Хотя, несмотря на то что с меня сошло сто потов у боксерской груши и потом еще столько же в сауне, покидая спортзал, удовлетворения я не ощущаю. Внутри все дребезжит от какого-то необъяснимого напряжения, которое мой мозг почему-то связывает с Огневой. Почему с ней? Я, может, о Русе беспокоюсь, которого мне после трени приходится везти в университетскую общагу.

– Ты уверен, что не хочешь у меня переночевать? – спрашиваю я уже перед обшарпанным зданием, когда Саня выходит покурить. Сегодня все катаются со мной. Бык вчера опять бухал безбожно, с таким факелом ехал на заднем сиденье, что все окна запотели, но если его еще хоть раз менты пьяного за рулем поймают, папочка точно по голове не погладит.

– Угу, – говорит Руслан мрачно. – Не могу, Арс. Это, короче… Просто нет. Мне надо самому с этим разобраться.

Не знаю, с чем он там намерен разбираться. Как по мне, все и так предельно ясно, но я не форсирую события. Понимаю, что Платонову сейчас непросто. Кому бы понравилось, если бы отец меньше чем через год после смерти мамы привел домой малолетнюю сучку, с которой сам Рус когда-то спал?

– Батя твой учудил, конечно, – сочувственно произношу я, но не так, чтобы Руслан подумал, что я его жалею. Этот засранец чересчур гордый, чтобы адекватно воспринимать подобное выражение чувств.

– Да пошел он! – в сердцах бросает друг. – И его подстилка вместе с ним. Я лучше сдохну в этом клоповнике, чем домой вернусь, чтобы на их лица счастливые смотреть. И деньги его мне не нужны.

– Но тачку свою ты зря не взял, – все же говорю я.

Руслан в ответ на это молчит. Только губы поджимает и хмурится. Упертый баран, что тут скажешь.

Вытащив из багажника чемодан с его вещами и несколько коробок, мы с ним поднимаемся по ступенькам в общагу, пока Саня с Ликой своей в очередной раз по телефону собачатся. Вахтерша встречает нас с постной миной, пытаясь запретить мне без пропуска подниматься в выделенную деканатом «по особым обстоятельствам» комнату Руса, но я незаметно для друга сую ей в карман пятитысячную купюру и беспрепятственно прохожу в студенческую обитель.

Жесть, конечно, как тут вообще можно жить? На стенах облупившаяся краска, паркет трещит, и стойкий запах тушеной капусты разлетается по лестничной клетке – аж тошнота накатывает. А когда мы загружаем общажную морозилку мраморными стейками, меня даже на смех пробирает. Ну тут и правда отвратно. Все кажется столетним и грязным, а на сиротливой кровати в душной комнате Руслан поместится, только если согнется в три погибели. Тут просто находиться неприятно, но спать?..

– Рус, ты уверен? – начинаю осторожно, брезгливо оглядываясь вокруг.

– Арс, все. Закрыли тему, – злится Платонов. – Сказал же, я остаюсь.

– Ну как знаешь, – говорю спокойно, но все же лезу в карман, чтобы достать и положить на стол связку запасных ключей от моей хаты. – Это на всякий случай, если передумаешь.

– Не передумаю.

Не передумает – ему же хуже. Это место просто не предназначено для жизни нормальных людей. Лично я сюда больше ни ногой. Даже ради Руслана.

Глава 7

Тори

Протерев стол и забрав книжку с щедрыми пятничными чаевыми, которые мне оставили постоянные гости, я плетусь на кухню. На часах почти восемь вечера, и моя смена в кофейне вот-вот подойдет к концу, но расслабляться не стоит. Несмотря на дикую усталость, впереди у меня бессонная ночь в обнимку с моим собственным рефератом для Филатова и хвосты по другим предметам. Как же бесит, что из-за идиота Громова я буду клепать свою работу в последний момент перед сдачей, а он зачет получил, не напрягая извилин. Впрочем, было бы там что напрягать. Весь его интеллект, похоже, ушел в баскетбол. Вот мяч он отлично чувствует – играет и как стратег, и как художник. И в баскетбольной форме на поле смотрится круто, даже я – при всей своей нелюбви к нему – вынуждена это признать. Не зря же, по слухам, к нему команда из Евролиги присматривается.

Так, стоп. Огнева, да что с тобой, в самом-то деле? Подумать, что ли, больше не о чем, кроме как о талантах Громова? Лучше вспомни, что он ведет себя как последний мудак и из-за него ты нажила кучу проблем. Вспоминаю, и новая волна обиды за сегодняшний саботаж накрывает меня с головой. Если не перестану загоняться из-за этого самодура, который живет, чтобы удовлетворять свои прихоти, то утону в жалости к себе. А я этого не хочу. Нужно найти его слабое место и ударить по цели – уж лучше думать об этом, а не о том, как девчонки из группы поддержки прямо на площадке чуть было ноги не пораздвигали, когда звездный Гром под вой финальной сирены трехочковый мяч в корзину загнал. Карина Смирнова так вообще, кажется, оргазм получила от происходящего.

Настя мне потом по секрету сказала, что Смирнова всем рассказывает, мол, они с Громовым чуть ли не встречаются. Но, судя по всему, там обычная история: он с ней переспал, а она сделала неправильные выводы – по крайней мере, обращается Арсений с ней именно так. И ведь учится, дурочка, на четвертом курсе, а не понимает, что у этого парня на лбу написано: «Только трахаюсь. Не встречаюсь». Крупным жирным шрифтом. Не представляю, как девчонки все еще ведутся на него, ожидая взаимности.

– Кость, хорошего вечера, я ушла, – сообщаю своему напарнику, скидывая фартук в корзину для прачечной.

– А Лиза где? – спрашивает он недовольно, выкладывая на поднос приборы.

– Лизы еще нет, как видишь, но скоро придет, – отвечаю я, прекрасно понимая, к чему он клонит. – Наверное.

– Карпова говорила, чтобы никто из нас не оставался в зале в одиночку, – припоминает он слова нашего администратора.

– А еще она говорила, что мы должны уважать коллег и приходить на смену вовремя. Я это делаю, Лиза – нет. Извини, но сегодня я не могу задерживаться, у меня по учебе полный завал, – закидываю сумку на плечо и добавляю, чтобы немного смягчить собственную категоричность: – В зале почти никого нет.

В ответ Костя бурчит что-то неразборчивое под нос и выходит из подсобки, чтобы накрыть стол для вновь прибывших гостей. Скорее всего, в этот момент в мыслях меня костерит на чем свет стоит. Ну и пофиг. Лиза Киреева в своей типичной манере может еще час добираться до работы. Не буду же я работать за нее, когда у меня зачет у Филатова висит на волоске?

Выйдя на улицу, я с наслаждением вдыхаю свежий вечерний воздух. Несмотря на середину октября, погода сегодня прекрасная: тепло, нет ветра, а на небе, всю неделю затянутом тучами, даже звезды видно. И я понимаю, что у меня горят все сроки по реферату, но отказать себе в удовольствии прогуляться до общаги не могу. На маршрутке мне ехать минут десять, а топать буду все полчаса, но это, возможно, последние теплые деньки в году. Да и шагомер мой уже воет от тоски, потому что я со своей вечной занятостью едва ли набираю в день четыре тысячи шагов – и те от общаги и обратно. А тело, приученное в прошлом к жесткому режиму тренировок, иногда скучает по спорту.

Я бодро вышагиваю по тротуару, глазея по сторонам, и улыбаюсь сама себе. Классный все-таки город я выбрала для учебы. Не столица, но все, что мне нужно, есть: и универ в топе страны, и арт-тусовка приличная, и центр города, как с картинки. Надо будет на днях вытащить Веню на такую вот прогулку, а то он после фиаско с бандой Громова совсем в учебниках закопался. Понимаю, что ему передо мной стыдно, но меня уже немного отпустило – что сделано, то сделано. Я сама вызвалась вместо него добровольцем, чтобы стать частью Голодных игр. И теперь вариантов у меня всего два: или потерпеть, пока Громову надоест, или вынудить его отказаться от дурацкой затеи. Как сделать последнее, я пока не знаю, но копать в этом направлении не перестаю. Может, и найдется у него какое-нибудь грязное бельишко, которым его можно будет шантажировать. Точнее, я уверена, что его полно, надо просто понять, где искать.

Стоит мне вспомнить про Громова, как вдруг я замечаю на парковочном месте у общаги его кричаще-красную спортивную тачку с дурацким значком коня на капоте. Сердце пропускает удар, а уши начинают гореть, словно кто-то ругает меня трехэтажным матом. Ну вот и что он забыл тут в такое время? И сама же с раздражением отвечаю на свой вопрос: видимо, сегодня благотворительный день, и какая-то малышка из общежития, на которую указал его прибор, вытянула счастливый билет.

Накинув на голову капюшон в целях, так сказать, маскировки, я теснее прижимаю сумку к боку и ускоряю шаг. Видеть его не хочу, попадаться на глаза тем более – хватило на сегодня злоключений. Прохожу турникет в холле и надеюсь быстрее проскочить к себе, но у самой лестницы путь мне преграждает плосколицый шкаф с коротким ежиком.

– О! Мисс Огненная Задница явилась, – гогочет Быков, хищно щуря рыбьи глазки.

– Дай пройти, – отвечаю сухо я.

Надо поскорее смыться отсюда, чтобы, не дай бог, Громов не объявился.

– А ты вкрай охренела, я смотрю, – скалит зубы качок. – Гром с тобой не жестит почему-то, а надо бы. Напомню ему.

И все-таки какое у него тупое лицо. Как ему живется-то с ним?

– А ты у нас что, собачонка, которая лает по команде Громова? – Я вижу, как его глаза наливаются кровью, но уже не могу заставить себя замолчать. – Или ты просто так, по своему желанию лижешь ему зад?

Едва эти слова слетают с моих губ, я почти сразу жалею о них, потому что плоское лицо Быкова покрывается красными пятнами, и он хватает меня за локоть с такой силой, что от боли темнеет в глазах.

– Я тебя убью! – Свистящий рык я слышу, будто через слой плотной ваты. Мне больно так, что я мигом забываю про все остальное. Даже кричать не могу – только судорожно хватаю воздух и ощущаю, как по щекам текут слезы.

– Саня, твою мать! – раздается за спиной рассерженный голос Громова. – Отпусти ее на хрен, руку сломаешь!

Глава 8

Арсений

Я спускаюсь к проходной и уже почти внизу застываю: на лестничной клетке между первым и вторым этажами стоят Саня и Огнева. Он – с бешеным лицом, она – явно в шоке, и понятно почему. Да, блин, от боли! Потому что Быков стискивает своей пятерней ее локоть так, словно собирается выломать девчонке руку, а затем стереть ее с лица земли.

– Саня, твою мать! – зову его со злостью и в одно мгновение преодолеваю расстояние до них. – Отпусти ее на хрен, руку сломаешь!

Что он вообще здесь делает? Шмотки поднять не помог, на хрена сейчас полез? Или опаздывает на очередной бухач? Так пусть такси себе, сука, вызовет. Леща так и хочется дать ему смачного.

Я дергаю Булочку на себя, чтобы подальше была от разъяренного Быка, и она впервые не сопротивляется. У нее явно болевой шок. Саня, когда с катушек слетает, силу вообще не рассчитывает.

– Она базар не фильтрует, Гром, – орет он, судя по всему, готовый снова кинуться в бой. – Я это терпеть не собираюсь.

– Уймись давай, – отрезаю я холодно и, чтобы отвлечь его, кидаю ключи от тачки, которые тот на ходу ловит. – На улице меня подожди.

– Арс…

– На улице. Меня. Подожди, – повторяю с нажимом.

Саня кривится, плюет в сторону и не спеша исчезает в дверях. А я не пойму, где вахтерши со своими криками про караул и обещаниями вызвать полицию, когда они так нужны? Поворачиваюсь к Огневой и едва касаюсь руки, но та отдергивает ее с широко распахнутыми глазами.

– Я не сделаю тебе больно, – говорю почти спокойно, чтобы не сорваться на мат. Какого хрена творит Бык? – Дай гляну.

Она мешкает, я вижу. Не доверяет и правильно делает. Кусает нижнюю губу, смотрит на меня, в пол, затем опять мне в глаза. Что-то взвешивает в своей лохматой голове, выглядывающей из-под объемного капюшона, и лишь тогда протягивает ко мне руку. Я осторожно задираю рукав ее толстовки и выдыхаю со злостью – вокруг локтя кожа красная, точно наждачкой терли. Синяки будут. Это капец.

– Как ты? – спрашиваю я, а у самого уши горят от стыда. Давно не чувствовал ничего подобного, но с ней это уже во второй раз, если считать подставу у Филатова.

– Жить буду, – глухо и покашливая, произносит девчонка, а затем смелее добавляет: – Насмотрелся? Может, отпустишь? Своих двух не хватает?

– Воу-воу, полегче, я пришел с миром, лады? – Разорвав контакт, я делаю характерный жест вулканского салюта из «Звездного пути», и Булочка внезапно смеется. Коротко, негромко, но это все равно как удар под дых. Слишком неожиданно и забавно звучит ее смех, похожий на крик захлебывающейся чайки. – Это что было?

На мой вопрос она вдруг хохочет еще громче, а снизу очень внезапно доносятся шаги и гул голосов. Я реагирую мгновенно – хватаю Огневу за талию и толкаю в темный угол, где нас не увидят. Та от неожиданности мертвой хваткой цепляется за мою ветровку на груди, и я с трудом сохраняю равновесие, приперев девчонку к стене. Недавняя история повторяется с тем лишь отличием, что прямо сейчас мне совсем не хочется оторвать ей голову. Сейчас хочется совсем другого. После матча я даже передернул, вспомнив, как зараза высоко задирала ноги, – они определенно неплохо бы смотрелись на моих плечах. Разок-другой точно, чтобы испробовать самые пикантные позы, о которых я вспомнил ночью.

Ну да, бессонная была у меня ночь.

Сверкнув глазищами, Огнева выдыхает мне в лицо ту самую сладость, от которой крутит желудок – замотался сегодня, нормально не ужинал. На обратном пути нужно будет заехать за бургерами и не забыть про… булочки.

– Уже можно меня отпустить. – Она без резких движений отталкивает меня на расстояние вытянутой руки, когда толпа, не обратив на нас внимания, проходит мимо и скрывается на верхних этажах.

Шагнув от нее, я вижу, как глубоко она вздыхает, поправляет кофту, сбрасывает капюшон. Боится ведь явно, но продолжает настырно сопротивляться. А мне нравится ставить ее на место, поэтому я днем и замутил весь этот флешмоб «никому не говорить с Огневой». Хотел показать, кто тут главный и что может быть, если сильно меня разозлить. По жести не хочу с ней, нельзя перегнуть, но поиграть – почему нет? У меня на девчонку грандиозные планы.

– Пойдем, – осмотрев ее с ног до головы и вычеркнув из мыслей разврат за неактуальностью в данную минуту, киваю я в сторону лестницы.

– К-куда? – теряется она. И куда, блин, всю смелость дела?

– Тебе нужен лед.

Ехидная улыбка возвращается на ее лицо. Девчонка смотрит на меня снизу вверх, но будто бы свысока.

– И где ты собираешься найти лед? В общаге, – как для тупого, чуть ли не по слогам произносит она.

– У парней на шестом. Пошли давай.

Я специально не трогаю ее, пропускаю вперед. Она недоверчиво косит глаза, но все-таки поднимается молча. Правда, ровно до третьего этажа, где, видимо, и живет.

– Все в порядке, я…

– Иди, – уже раздраженно бросаю я и шагаю дальше, даже не оглядываясь. Почему? Я знаю, что она, блин, следует за мной. По чертову запаху.

Когда мы заваливаемся на кухню, которую с Русом посещали минут десять назад, я без слов киваю ей в сторону стульев и лезу в холодильник, чтобы достать хороший кусок замороженного мяса. Уж лучше этот стейк выручит Огневу, чем падет смертью храбрых на кухне со ржавыми сковородками. Я брезгливо смотрю на кухонные полотенца не первой свежести и, конечно же, не нахожу бумажных. Плюнув, стаскиваю ветровку и заворачиваю в нее стейк, лишь после протягиваю девчонке. А она не сразу берет его, кривится, будто я ей кусок дерьма предлагаю. Задирает брови, осматривает мои голые плечи, не скрытые футболкой. Тормозит взгляд на кулоне, который я тотчас прячу, и этот жест разбивает тишину.

– И как это все понимать? – задает почти риторический вопрос, но, к моему удивлению, не спорит со мной. С облегчением выдыхает, приложив холодное к локтю – я замечаю, как бы ни пыталась скрыть.

Саня урод, блин.

– Может, в травму съездим? Я на тачке.

– Нет, спасибо, с твоим другом мы достаточно поболтали. Уволь.

– Я серьезно, – пресекаю этот поток сарказма из ее рта.

– Все нормально, максимум мне светит «неуд» от Филатова, потому что сегодня я вряд ли сяду за ноутбук. – Она усмехается, но неправдоподобно. – Лучше объясни, как ты здесь оказался? И откуда познания в общажной жизни?

Я беру стул и поворачиваю к ней спинкой, а затем усаживаюсь на него и склоняю голову набок.

– К Русу заезжал.

Она будто бы не сразу соображает. До нее медленно, но верно доходит, и она снова выглядит удивленной.

– Третий из ларца – и простой смертный? Как так вышло?

Пожимаю плечами, потому что распространяться о жизни друга точно не собираюсь, и достаю мобилу, чтобы решить еще один вопрос. Игнорирую Огневу и слушаю гудки – мама всегда долго ищет телефон, который бросает где ни попадя.

– Да, Арсюш. – Это звучит слишком громко, и Булочка слышит. Давит улыбку, но глаза ее сдают. – У тебя все в порядке?

– Ага. Мам, замути справку для хорошего человечка на завтра, – без предисловий перехожу к делу. – Что угодно – хоть почетным донором сделай. Пожалуйста, – добавляю я, когда вижу, что Огнева собирается возмутиться вслух, и затыкаю, приложив палец к ее губам, от которого она отшатывается, будто обожглась.

– И кому выпала такая честь?

– Мам, не начинай, данные скину.

– С тебя подробности, сынок, – сквозь динамик слышу усмешку. Это у нас семейное.

– Решил заняться благотворительностью, – говорю и быстро сворачиваю разговор.

Я думаю про Руслана, у которого в семье такой трындец, что тот решился жить в общаге, и не могу не радоваться про себя своим родителям. Пусть они у меня далеко не идеальные, еще и разведены, но адекватные и с душой. По крайней мере, я очень надеюсь, что отец не снимет Огневу при удобном случае, он вроде бы так и бегает за мамой. Сегодня с утра, когда я заезжал отвезти малого брата в школу, как раз застал папу на цыпочках выходящим из маминой комнаты. Никогда не пойму их отношений, но не лезу к ним.

Отключив вызов, я ловлю на себе заинтересованный взгляд Огневой. Зараза будто в душу мне смотрит, не люблю такие откровения. Ей точно лишнего не нужно знать, чтобы перепихнуться со мной.

– Отдыхай, с меня справка. Дальше сама, – бросаю почти безразлично, вскакиваю на ноги и, не дожидаясь, пока она выдавит из себя хоть что-то еще, топлю по лестнице вниз.

На хрен общагу. На хрен Булочку. И так слишком много добрых дел за вечер. Гребаный Саня, блин!

Я вижу его во дворе. Он сидит на моем капоте и залипает в телефоне, а я злюсь. Сильно и откровенно злюсь. Кулаки чешутся, кровь бурлит. Я поджимаю губы и с разгона толкаю его в бок.

– Гром, блин, мобилу из-за тебя чуть не разбил! – возмущается тот, завалившись набок. – Какого хера?

– Ты Лику тоже за руки так таскаешь? У нее от тебя синяки? – Сложив два плюс два в голове, я вспоминаю, как его девчонка недавно на днюхе у общего знакомого с фальшивой улыбкой натягивала рукава водолазки едва ли не до колен и заливала, что просто неудачно упала. Опять. Я закрыл на это глаза, хоть и чуял подвох. Ну не валятся с лестниц так, чтобы оставались синие следы пяти пальцев на локтях.

– Че? – Лоб Сани напрягается, нижняя губа выпирает вперед, сам он весь бычится на меня.

– Я повторять не буду, ты все слышал, – стою на своем.

Он хмурит брови, щурится, пыжится весь, будто перед дракой, но пусть только рыпнется в мою сторону.

– Не твое дело, – бросает в меня самым тупым аргументом и палит всю контору.

– Можешь творить, что хочешь, но если я узнаю то, что мне не понравится, – специально торможу как можно ближе к нему и тычу пальцем в грудь, – пеняй на себя.

Саня что-то ворчит под нос, но я уже сажусь за руль и завожу мотор, зачем-то бросив последний взгляд на старую облезлую общагу.

Глава 9

Тори

Чилить в кровати, когда в общежитии тишина и все на парах, – новый для меня опыт. Я редко болею, а если болею, но в состоянии передвигаться, натягиваю на рот и нос одноразовую маску и дую на занятия. Здоровье мозгов мне как-то важнее, чем мимолетная простуда. Вот только сегодня я прогуливаю.

Блин.

Да, благодаря Громову у меня есть справка, никто не подкопается. Правда, если бы опухшая рука дала мне сосредоточиться хоть на чем-то, кроме ноющей боли, я бы убила ночь на реферат для Филатова и отправилась в универ. Но сволочь Быков свое дело знает – с нашей стычки прошла уйма времени, а я все еще ощущаю себя как прибитый рогами тореадор. Или тут не только Быков постарался…

Громов.

Его поведение остается для меня полной загадкой. Я не понимаю его. Ну совсем! Чего вдруг он так расстарался, если до этого за малым не устроил охоту на ведьм с прилюдным сожжением на костре? Что вдруг изменилось? Совесть проснулась? Товарища, значит, своего недалекого от меня отодрал, не поленился со мной до холодильника прогуляться и даже маму со справкой напряг. Варианта два – или он задумал что-то еще более гадкое, или он не такой уж отморозок, каким хочет казаться. В последнее, конечно, верится с трудом, это что-то из области фантастики. Как гласит народная мудрость: скажи мне, кто твой друг, и я скажу, кто ты сам. И мой саднящий локоть вопит о том, что от Громова и его компашки нужно бы держаться подальше.

Перевернувшись на другой бок в постели, я громко ругаюсь, когда неудачно задеваю пострадавшую руку. Жесть такая – сустав болит, а на коже видны отпечатки толстых пальцев Быка, которые уже наливаются ядреным лиловым. У этого олуха точно мозгов нет – я бы вполне могла на него заявить. Зная нашу полицию, предчувствую, что толку было бы мало, но, возможно, в следующий раз он хотя бы задумался, прежде чем демонстрировать примитивную силу тем, кто слабее его.

В общем и целом день для меня проходит почти незаметно, в обнимку с сериалами (хоть я и дергаюсь пару-тройку-десять раз, что лучше бы не пропускала пары), а из кровати вытаскивает не стыд за собственную лень, а банальный голод. Надев треники с вытянутыми коленками, я выбираюсь из комнаты на общую кухню. Сооружаю себе огромный и кривой, как Пизанская башня, бутерброд, завариваю литровую чашку чая и, поглощая все это, перекидываюсь парой слов с девчонкой из параллельной группы, которая готовится здесь к какому-то семинару. А когда возвращаюсь обратно в комнату, телефон на кровати вспыхивает входящим звонком.

Это Дима.

– Привет, Викуль, – грохочет он в трубку, стоит мне принять вызов. – Веня сказал, ты приболела и пропустила занятия. Что случилось?

– Не переживай, Дим, – сдержанно отвечаю я, но сама улыбаюсь, потому что мне приятно его внимание. – Просто немного не в форме. Завтра буду в универе, и мы сможем увидеться.

– А я внизу.

– В смысле, внизу? – Я даже вскакиваю на ноги и еле сдерживаю стон, потому что снова цепляю руку.

– В окно выглянешь?

Я в тот же миг раздвигаю шторы и замечаю на тротуаре одинокую фигуру в ветровке цвета хаки.

– Привет, – смеюсь я и, поддерживая трубку плечом, отвечаю Диме легким взмахом здоровой руки.

– Пытался прорваться через вашу вахтершу, но безрезультатно. Без письменного разрешения не пускает. Прямо Пентагон какой-то, – вздыхает с сожалением он. – А я тебе апельсины принес.

– Серьезно? – спрашиваю шепотом, ощущая, как в животе становится тепло от этой трогательной заботы.

– Ага. Еще чай и облепиховое варенье. Мама говорит, хорошо помогает, когда насморк и болит горло.

– Я не простыла, Дим, – объясняю с улыбкой, такой широкой, что скулы сводит. – У меня микротравма.

– Какая разница? Мне просто хотелось увидеть тебя. А варенье еще обязательно пригодится – зима близко.

Я смеюсь, Дима подхватывает. Мы с ним часами за кофе обсуждали модные телешоу и сериалы.

– Дай мне пять минут, – прошу. – Я спущусь.

Распахнув шкаф, одним движением стягиваю с себя домашние треники и футболку, чтобы влезть в джинсы и объемный свитер – надевать его из-за руки непросто, но я справляюсь. С волосами, конечно, беда, так что я просто прохожусь по ним расческой. Время на макияж не трачу – не хочу заставлять Диму ждать. Ну а после, сунув телефон в задний карман штанов, я сбегаю по ступенькам вниз и нахожу его на том же месте возле клумбы. Он улыбается, увидев меня, и приветливо машет рукой. В этот момент напоминает мне большого плюшевого медведя – самого лучшего друга из детства, с которым можно было обниматься и коротать вечера за просмотром слезливых мелодрам.

– Прекрасно выглядишь, – отвешивает мне комплимент Воронцов.

– Скажешь тоже, – хмыкаю я. – Совершенно точно не в лучшей форме.

– Не для меня, – многозначительно заявляет, и уголки его губ ползут вверх. – Значит, завтра собираешься в универ?

– Да, у меня освобождение только на сутки. Завтра пойду грызть гранит науки.

– Может быть, тогда вечером после пар встретимся? В кино сходим? Или, как всегда, кофе выпьем?

– У меня завтра смена в кафе, – говорю с искренним сожалением.

– А сегодня как себя чувствуешь?

– А сегодня мне, наверное, лучше не соваться туда, где меня могут увидеть доброжелатели из универа.

– Неуловимая ты девушка, Виктория Огнева, – затягивает, сощурившись, Дима.

– Я здесь, – отвечаю кокетливо и не стесняюсь смотреть Диме в глаза, даже склоняю голову чуть вбок. Не знаю, какой еще намек ему нужен, чтобы перевести наши отношения на следующий уровень, но Воронцов снова по-дружески обнимает меня, в довесок похлопав по спине, и вручает пакет с апельсинами и вареньем.

Для чего это все? Неужели я неправильно распознаю знаки? Ведь его глаза так горят, когда он смотрит на меня! Почему он не хочет…

– Возвращайся, Викуль, ветер сильный, а ты легко одета, – говорит заботливо Дима, касаясь ладонью моей щеки. Этот жест кажется таким нежным, что у меня замирает дыхание, а между ребер что-то щекочет. – Спишемся, да?

Он очень милый, ну совсем не такой, как чертов Громов! И по повадкам, и внешне – эти двое как два противоположных полюса Земли. Даже руки у них настолько разные, насколько это возможно: у Димы крупные пальцы, короткие и ладонь мощная, как у парня-работяги, а не неженки вроде Громова.

– Угу, – на длинном выдохе уныло подтверждаю я и тотчас вздрагиваю. Рассеяв всю романтику, мимо нас с диким ревом проносится подозрительно знакомая спортивная тачка. – Черт! – тут же ругаюсь я, когда машина тормозит в нескольких метрах от нас и из нее высовывается недовольная морда Громова в темных солнцезащитных очках.

Ага, вот помяни черта, он и явится!

– Булочка, шагай сюда! – нагло заявляет он и вытягивает из окна руку, в которой держит мою честно заработанную справку.

Дима напрягается, морщит лоб и кривит губы, но никак не комментирует сцену.

– Спасибо, Дим, – спешу добавить и отвлечь боксера, пока Громов не напросился на разбитый нос. Не хочу драмы. – Я напишу.

Осмелев, на адреналине тянусь и целую его в шершавую щеку. Мне даже горько становится, что прогуливаю очередную нашу встречу. Вымучиваю улыбку, а обернувшись к Громову, закатываю глаза и уже с покерфейсом шагаю к нему. Я собираюсь просто забрать справку и уйти, обсуждать нам с ним явно нечего. Тяну руку к бумажке, но у Громова, видимо, другое мнение на этот счет.

– Мы будем играться? Или ты просто отдашь мне то, что пообещал? – спрашиваю, подперев бок здоровым кулаком, когда он резко одергивает ладонь с заветной справкой.

– Просто, как ты говоришь, в наше время ничего не дается. Пора бы уже понять. Я, например, должен был просто давать тебе задания, а ты их просто выполнять, но вместо этого ношусь с тобой, – он заявляет это с таким наглым лицом и заостренными бровями, что я теряю дар речи.

– Да ты! Да это твой…

– Садись, – командует он.

– Что? Я не сяду! С тобой я…

– Сядь в машину или не увидишь справку. Довольно простой выбор.

Я не представляю, что может заставить меня сесть к Громову. Особенно на глазах у Димы, который, кажется, ни на шаг не сдвинулся с места. Не представляла. До этого момента. Потому что, если убрать всю лирику, он прав – у меня нет выбора. Пару я уже пропустила, а прогул у Филатова будет стоить мне слишком дорого, если по итогам семестра я лишусь стипендии.

– Схожу за ветровкой твоей, – бурчу под нос в надежде выиграть себе время.

– Можешь пока оставить у себя. Будешь нюхать перед сном, представляя, что это я.

– Я тебя ненавижу, ты в курсе?

– Ага, повторяй это чаще, может, убедишь себя. Ты садишься или нет?

Глава 10

Арсений

Она медлит. Она, блин, медлит с ответом, пока ее качок, раздражая, маячит на фоне – я вижу его в боковом зеркале. Меня он не колышет, но сейчас это дело принципа: заставить Огневу уехать со мной. Просто чтобы напомнить, кто здесь хозяин, а то память у пучеглазой короткая, видимо.

Я. Точка.

Сильно свободолюбивая лошадка мне попалась. Я думал, быстро приструню, будет прыгать на задних лапках (ну хотя бы ради справки), но нет – девчонка точно не от мира сего. Трется с каким-то упырем, пока я задницу надрываю. Ну не рву, но напрягаю, блин. Мама теперь неделю не слезет с вопросами, кто такая Виктория.

Поддаю газу звучно и громко, чтобы думала быстрее и принимала решение. Ждать я не намерен. У тех, кто постоянно ждет, отсыхает член.

– Я поехал, – бросаю ей, нажимая на кнопку стеклоподъемника, который отрезает меня от рычания Огневой. Она так забавно и беззвучно открывает рот, раздувает ноздри и играет бровями, что я смеюсь. Ну забавная Булочка. Пару минут назад хотел порвать заразу, а сейчас ржу как конь над ее гримасами.

В результате она пинает ногой переднее колесо и, закатив глаза, обходит тачку, чтобы сесть рядом. Осматривает дверь и, не найдя встроенной ручки, разводит руками, а я, закатываясь от смеха, тянусь и открываю ей сам.

– Не хватило денег, чтобы нормальные сделать? – бормочет она под нос, усадив огненную задницу в салон и уже пытаясь одолеть ремень безопасности.

А я со старта вжимаю педаль газа в пол, чтобы через четыре секунды с заносом выехать на полупустую дорогу.

– Если ты желаешь самоубиться, я могу подсказать тебе много других способов, в которых не потребуется мое участие, – пищит Огнева.

– Не бойся, – говорю ей, а сам лишь сильнее давлю на газ, огибая еле плетущиеся тачки.

– Это должно меня успокоить? Какой же ты…

Она не договаривает, потому что я резко торможу перед светофором. Девчонка шипит, потирая руку, и меня быстро перестает забавлять ее страх. Наклонившись к бардачку, достаю и кидаю ей на колени мазь, которую взял у мамы.

– Намажь, быстрее пройдет. – Я возвращаю взгляд на дорогу, игнорируя немой вопрос на ее лице, и двигаюсь уже более плавно. Меня отпускает. Я не понимал, что так сильно завелся, пока мы не свалили от общаги и я не увидел гримасу боли на кукольном лице.

Ну а какого хрена я отмазывал ее? Чтобы ее гонял другой чувак? Нет, так не пойдет. Пока она у меня в рабстве, я для нее царь и бог. И если она это не уяснила, придется доходчиво разложить. На пальцах. Желательно на моих пальцах у нее между ног.

– Здесь все на корейском. Ты хочешь меня отравить?

– На тайском. Я мажу ей растяжения и ушибы после тренировок.

Не смотрю в ее сторону, чтобы не спалить контору. Ей ни к чему знать, что специально для нее у мамы утащил.

– Почему здесь какая-то кобра нарисована?

– Показания к применению. Действует только на змеюк.

Она тяжело вздыхает.

– Эх, жаль, что мне не поможет.

– О-о, ты ошибаешься. Еще как… – Эта отчаянная бьет меня здоровым кулаком в плечо. И так-то силу не рассчитывает. – Ауч!

– Не ной, – вкрай борзеет она. – Куда ты меня везешь?

Я потираю место удара и злюсь. Может, она по девочкам? Это все объяснило бы. Да каждая вторая уже пищала б и кинулась отрабатывать не то что за мазь – просто за поездку в тачке, которых в нашем городе всего две. И обе у Громовых.

– К себе домой.

– Если тебе нужна кухарка или стриптизерша, то я пас. – Она тычет пальцем на локоть. – У меня травма на производстве.

– Стриптиз, так уж и быть, подождет до следующего раза. Сегодня присмотришь за вечеринкой.

– Это как?

Меня раздражают ее вопросы. Если бы я сам знал. На ходу придумываю. Просто чтобы не оставлять ее с тем качком-недорослем.

– Сегодня суббота, нормальные люди обычно тусят. Напрягаться не придется. С тебя только вовремя ставить пиво в холодильник и пополнять миски с чипсами. Если что закончится – заказать.

– Эм-м. Я живу в общаге и сплю на двухъярусной кровати. У меня нет денег.

– На, – пихаю ей между колен карточку, не основную, но все же, – ПИН-код четыре семерки. На операции лимит в десять тысяч стоит, так что перевести деньги детишкам в Африку мне в отместку у тебя не получится. Мое подтверждение нужно будет.

– Я не поеду, – все равно гнет она свою линию.

– Быть официанткой для твоей гордой задницы – это слишком?

– Я работаю официанткой, идиот. Я не поеду туда, где будет твой дружок, который распускает руки.

Капец. Каждый раз как кувалдой по ребрам.

– Его не будет. Саня уехал с девчонкой за город.

– Бедная девчонка, – уже тише и без сочащегося изо рта сарказма говорит Огнева. А я сам не знаю пока, как реагировать. Не понял еще. Надеюсь, Бык не подведет.

Остальные десять минут мы с ней едем в относительной тишине. Я пытаюсь анализировать свои действия, но ни хрена не пойму. На кой черт я везу ее туда, где полно доступных телок? Зачем суюсь со своим самоваром? И со своим ли? Просто ее чертов образ чирлидерши из мыслей не идет. А казалось бы, чего я там не видел, а?

Когда мы заворачиваем к дому, я издалека слышу басы. Рус, видимо, взялся за пульт – его музыка так и прет из колонок. А розово-синий стробоскоп, палящий из окон – это что-то новое.

«Малыш, ну где ты? Погибаю без тебя».

Сообщение падает на телефон от контакта под номером три. Не разберу с ходу, кто это, но цепляюсь взглядом за яркие следы пальцев у Огневой вокруг локтя. Та, задрав рукав свитера, нелепо вскрывает тюбик, нюхает ядреную мазь со змеиным ядом и пучит в ужасе глаза. Явно собирается отказаться, но мазь-то точно поможет этой дурной!

– Дай сюда, – отбираю мазь и выдавливаю смачную порцию ей на кожу. Растираю, пока Огнева шипит на меня изо всех сил. – Говорил же, змея. Потерпи, будет жечь, но до завтра все пройдет.

Кроме синяков, конечно.

Откладываю тюбик на приборную панель и еще раз прохожусь пальцами по ее руке. Растираю между ладоней, как всегда делал себе, и ловлю тишину. Булочка молчит, что очень странно. Дышит неровно, краснеет и молчит. Еще пахнет снова так, что сожрал бы на месте.

– Это шампунь? – транслирую мысли вслух.

Она резко вскидывает на меня взгляд, и мы оказываемся в паре сантиметров друг от друга. Ее рваный выдох щекочет мне лицо.

– Не понимаю. – Линия ее бровей ломается, она морщит лоб, будто решает сложную головоломку.

Смешная. Этого не отнять.

– Я о… – говорю, не отрываясь от ее дрожащих губ.

– Да ну на фиг! Хозяин приехал! – орут с балкона, из-за чего Булочка отскакивает от меня и бьется затылком о стекло.

– Не убейся хотя бы сегодня, прошу, – шепчу я больше себе, чем ей.

– Народ, Гром тут! Чествуем Громовержца! – А это уже Русик подключается.

И едва мы выходим из машины, во двор большим пьяным скопом вываливается толпа. Какая-то телка с ходу виснет у меня на шее, другая уже ноет, что ревнует. Парни рвутся что-то угарное рассказать. А я оборачиваюсь к Булочке, которая трется у капота, и вижу ужас в ее глазах. Но подбородок держит кверху, амазонка, блин.

– Пойдем, моя личная… – не успеваю закончить про рабыню. Девчонка подбегает в темпе вальса и ловит на себе с десяток удивленных взглядов.

– Я его персональный ассистент. Всем здравствуйте!

Здравствуйте? Кажется, это будет весело.

Глава 11

Тори

Здравствуйте? Господи, что я несу? Кажется, это будет ужасно. Стоит мне выдать ерунду про персонального ассистента, как пьяный гул вокруг стихает, и десяток пар глаз пялятся на меня так, будто я рехнулась. Качки из баскетбольной команды напрягают извилины, пытаясь сложить между собой два слова и отгадать смысл сказанного. У дамочек, которые облепили Громова, как пчелы – улей, яд из накачанных губ так и сочится наружу, потому что они, кажется, думают, что я посягаю на их достояние. Только Руслан смеется. А Бык… К счастью, Громов не соврал, этого отморозка я в толпе не вижу.

– А что такой сексуальный персональный ассистент делает, м-м-м? – подает голос кто-то из команды. – Я бы не отказался от персонального отношения.

– Извините, но эта опция временно недоступна, – парирую я за секунду до того, как Громов отпихивает от себя девок и, грозно сдвинув брови, делает выпад мне навстречу.

– Огневу не обижать и не трогать, – обхватив меня за талию, вещает он, вконец обнаглев. – Она мой персональный ассистент и ничей больше. Ясно всем?

Пока качки в толпе переглядываются, а девушки презрительно скалят зубы, ладонь Грома нахально соскальзывает с талии и ложится на мою задницу. Офигеть просто.

– Ну раз ясно, погнали веселиться, – резюмирует Гром, легонько сжимая мою левую ягодицу.

– Руки от меня убери, – цежу сквозь зубы, вернув себе самообладание, но тот словно не слышит – подталкивает меня к лестнице, даже через одежду прожигая мой зад своей аристократичной ладонью.

В дом, кстати сказать, мы заходим первыми. Видимо, на подкорке у всех зашито – вперед хозяина лезть никто даже не пытается, хотя до этого уже тусили без него. Я опять дергаюсь, чтобы сбросить с себя громовскую конечность, и только тут он наконец-таки отпускает меня, а пока комнату заполняет народ, сразу двигает к кухне.

Я толком даже осмотреться не успеваю – ловлю свое отражение в зеркале напротив и внутренне умираю. Это еще надо постараться выглядеть так фигово, как сейчас. Старые джинсы, растянутый свитер, волосы, собранные с петухами на макушке, и ни грамма косметики. Только щеки пылают, будто у меня аллергия в острой форме. Да, я, конечно, не рассчитывала на подобный вечерний променад, но, блин, бесит же, что в окружении пестрых змей я выгляжу как бледная моль.

Ну и к черту! Я вообще-то официально болею и в гости к Громову не напрашивалась.

– Эй, ассистент, ты чего застыла? – доносится раздраженный голос из кухни. – Тащи сюда свой огненный зад. Отрабатывать мою доброту пора.

И когда я протискиваюсь через толпу к Громову, меня снова на полпути цепляет старшекурсница Карина Смирнова. Ну как цепляет, не трогает, конечно, но таким ядом исходит, боюсь, что меня даже с расстояния зацепит. Бедняжка явно для Громова один из экземпляров обширной коллекции, который уже отправлен на полку «прочитана и объезжена», только она этого еще не понимает. Даже язвить не хочется – пожалеть, скорее.

– Привет, Карин, как поживаешь? – говорю с самой сладкой улыбкой из своего арсенала.

– Прекрасно. – Она кривит губы, словно разговаривать со мной ей неприятно на физическом уровне. – Что у тебя с Арсом?

Опять двадцать пять.

– А что у меня с ним? – Я делаю вид, будто не понимаю, куда она клонит. – Деловое соглашение, Карин. Ты же слышала.

– Держись от него подальше, – шипит подруга. – Он мой.

Ну вообще-то у меня нет никакого желания сближаться с Громовым, но, когда вот так откровенно к чему-то склоняют, молчать я не умею. Это на подсознании заложено. Знала бы Карина мою скрытую сучью натуру, точно бы попросила поласковее, а теперь пусть пеняет на себя.

– А он в курсе, что твой? – уточняю я насмешливо. – Мне вот сказал, что открыт для предложений.

Карина распахивает напомаженный рот, чтобы прыснуть в меня очередной порцией ревности, но из кухни снова доносится нетерпеливый рык Громова:

– Огнева, твою мать! А ну дуй сюда!

– Ну и чего ты орешь? – добравшись до него, заявляю с порога и наблюдаю, как Арсений ловко мутит в шейкере коктейль.

– Не ору, а делаю внушение, – поправляет он нахально. – Не хватало еще, чтобы ты своей нерасторопностью мою вечеринку испортила.

– Я вообще не просила сюда меня привозить, – напоминаю, упирая руки в бока.

– Но ты здесь, так что давай пошевеливайся. Покажи себя в деле, а то я начну думать, что официантка из тебя такая же хреновая, как и чирлидерша.

Ну это уже форменный подкол с его стороны. Сложив губы в притворной улыбке, я дерзко показываю ему фак. И от темнеющего взгляда Громова в сердце что-то екает, но я почему-то уверена, что хватать меня, как Бык, он не станет.

– Правда хамишь, – резюмирует Арсений. – Еще раз что-то подобное выкинешь, я этот твой палец засуну тебе в трусы и, пока не кончишь, достать его не позволю. Поняла?

От нарисованной им картины мою шею и щеки обдает жаром, а упакованной в спортивный бюстгальтер груди́ становится подозрительно тесно.

– Поняла, значит, – заключает он, испепеляя меня взглядом, а следом сыплет градом команд: – Достань из морозилки лед и несколько коробок с котлетами для бургеров. В холодильнике есть кетчуп, помидоры и сыр, булки найдешь в хлебнице. Надеюсь, приготовить бургеры ты в состоянии. И напитки вынеси. Пиво и кола. Поднос под мойкой.

Собрав башенкой стопку стаканов и шейкер в придачу, Громов удаляется в зал, оставляя меня наедине со своими чертовыми заданиями. И пока я воображаю себя Золушкой, которую только что отчитала злая мачеха по фамилии Громов, чувствую, как в кармане вибрирует телефон.

«У тебя все хорошо?»

Это Дима. Чувство стыда затапливает меня, как только представлю, что он видел меня уезжающей с Громовым. Особенно после того, как отказалась гулять. Я вообще уже смирилась с тем, что Дима мне больше не напишет, но он снова показал себя лучше, чем я о нем думала.

«Это не то, чем кажется».

«Извини, я…»

Я пишу и стираю сообщение несколько раз, пытаюсь собраться с мыслями, но не выходит из-за громкой музыки. А потом психую и отправляю короткое «да, спасибо» в ответ, потому что устала от всего. Если Дима хотел, у него было много возможностей заявить на меня права, но он этого не сделал, а из меня коварная соблазнительница так себе.

Спрятав телефон, я мысленно шлю к черту обоих парней и берусь за работу. А когда через десять минут выхожу из кухни с подносом, в зале царит полумрак, только нервно пульсируют огни стробоскопа и неоном подсвечивается экран компьютера, с которого Руслан ставит музыку. Несколько раз моргаю, чтобы глаза привыкли к обстановке, но уже в следующий миг жалею, что не ослепла прямо на пороге. Причина? Исключительно моя внутренняя неприязнь к оргиям и рвотный рефлекс, который возникает непроизвольно, стоит мне увидеть, что белобрысая Карина взгромоздилась Громову на колени и теперь старательно вылизывает ему шею. Поднос в моей руке предательски кренится вместе с банками пива и колы, но я, вовремя спохватившись, выравниваю его и, в три шага преодолев расстояние до стола, с грохотом опускаю напитки на гладкую поверхность.

– О, Булочка. – Громов насмешливо приподнимает брови. – Ты быстро. Сразу ясно – профессионал.

При виде его надменной физиономии мне хочется запустить деревянным подносом ему в голову. А лучше вышвырнуть все это в окно и гордо удалиться, но моя справка все еще у него. И отчего-то я почти уверена, что, стоит мне сделать шаг в том направлении, в котором мчат мои мысли, заветную бумажку я не увижу. Господи, ну какая же я дура! Надо было думать головой и делать реферат в ночь, а не надеяться на помощь этого озабоченного придурка. Не хватало зависимости от него? Урок мне, блин, на всю оставшуюся жизнь.

– Ага, – бросаю в запале. – Ты же себя только профессионалками окружать предпочитаешь. Во всех смыслах, – добавляю язвительно, фокусируя взгляд на Карине, которая продолжает обсасывать кожу над воротником его толстовки.

Руслан на заднем плане опять гогочет, но больше никто из тусовки не смеет и рта открыть. Мой подтекст вполне очевиден, так что многие, мне кажется, мысленно уже готовятся к женской склоке. Карина наконец отрывается от Громова и, по-змеиному сощурив глаза, надменно улыбается, словно одновременно хочет сказать: «Он мой» и «Не охренела ли ты, девочка?»

– Правильно, Огнева, – с нажимом бросает Арсений, вроде бы намереваясь погасить мой воинственный пыл. – Вот и веди себя как профессионал, а то уже горелым мясом тянет.

Сволочь!

Вернувшись на кухню, я понимаю, что меня трясет. Тут и обида, и ярость, и унижение. И еще какое-то непонятное чувство, которое сложно облечь в слова. Описать четко я могу лишь одно – я ненавижу Арсения Громова. Ненавижу настолько, что я бы не подала ему стакана воды в пустыне, а будь он последним мужчиной на планете Земля вместе со мной, последней женщиной, человечеству пришлось бы вымереть окончательно и бесповоротно.

Эстет недоделанный. Мясом ему воняет? Бургеров захотелось? Будут ему бургеры! Самые лучшие, которые он когда-либо пробовал!

В бешенстве грохаю сковородой о плиту, на ходу переворачивая подрумянившиеся котлеты. Кромсаю острым ножом листья салата и помидоры, представляя, что вместо несчастных овощей на разделочной доске шея Громова и губы Карины, и даже не морщусь – раньше не замечала в себе подобной кровожадности. Надо успокоиться, успокоиться… Наш шеф Иван Иваныч в кафе, прирожденный философ, говорит, что нельзя готовить в скверном настроении, иначе твоя негативная энергия передастся людям, которые будут твою стряпню есть. Смущает ли это меня? Черта с два! Если у приготовленных бургеров вырастут руки и они придушат ими Громова и Смирнову, выписывающую задницей восьмерки у него на коленях… что ж, так тому и быть, я это переживу!

Успокоиться. Успокоиться. Мне нужно успокоиться. Жар бы еще унять, а то вся горю. Температура, что ли, к вечеру поднялась? Не пойму. Хочется раздеться. К счастью, уединение кухни располагает к разоблачению – я скидываю с себя свитер и остаюсь в обтягивающем спортивном топе. Стираю тыльной стороной ладони пот со лба и, распахнув морозилку, секунд тридцать охлаждаю воздух вокруг. Немного успокоившись, клацаю кнопкой на навороченном чайнике с непонятными разноцветными индикаторами. В ящике, когда искала приправы для соуса, нашла ромашку – попью, нервы как раз успокою, чтобы ярость не вышла из берегов и не утопила кое-кого из соседней комнаты.

Пока все вокруг кипит, я мешаю в глубоком соуснике майонез, горчицу, мед и специи. Пробую пальцем на вкус – идеально. В меру терпко, в меру сладко. Очень горячо. Этот соус – тоже одно из откровений Иваныча. Не знаю никого, кто бы от него не улетал в гастрономическую стратосферу.

Полоснув ножом, я делю подогретые булочки на две части и щедро смазываю каждую соусом. Мажу им лист салата, сверху кладу помидоры, котлету и несколько ломтиков сыра. Готовлю быстро, даже несмотря на покалеченную в схватке с Быком руку, немного даже отвлекаюсь, так что внутренности почти перестают дрожать от негодования. Но стоит подумать о том, как мне сейчас с этим подносом опять выходить в зал и лицезреть Громова, – накрывает с новой силой. Даже сильнее.

Чайник закипает и булькает так, что капли вырываются из-под крышки. Впрочем, выплеснуться через край грозит не только содержимое чайника. Я закидываю в чашку пакетик ромашки, полагая, что это на самом деле глупая затея. Заливаю его кипятком и, подхватив поднос с бургерами, с каменным лицом выхожу из кухни.

В зале все так же многолюдно и громыхает музыка, но вместо стробоскопов хотя бы зажгли нормальный свет, а Карина сгинула с коленей Громова. Она теперь демонстративно потягивает колу из трубочки в углу с подружками, которые дружно косятся в мою сторону, а хозяин дома о чем-то активно треплется с Платоновым у импровизированного диджейского пульта. Но заметив меня, Арсений резко останавливается, пронзает жадным взглядом – сначала глаза и рот, а потом стопорится на груди. Черт, черт, черт… Я в ужасе понимаю, что свитер остался на кухне. Хотела же накинуть его, когда с бургерами закончу, чтобы он не провонял гарью, а теперь что? Как говорила мама, а голову ты взять, Тори, не забыла?

Взгляд Громова меня не удивляет. Именно так и облизывали меня приматы мужского пола в школе, пока я не начала прятать свою тройку под бесформенными худи и толстовками. В голове проносится весь этот сумбурный хоровод мыслей, а Арсений уже отрывается от Платонова и движется прямо на меня.

– Бургеры в студии, – говорю громко, задирая подбородок. – Давай справку. Я ухожу.

– Не так быстро, Булочка, – скалит Арсений рот в обаятельной улыбке. – Продегустируем сначала с ребятами твою стряпню.

– Я должна была тебе бургеры, а не мишленовское блюдо, – огрызаюсь, зависая на том, как при разговоре двигается на шее его кадык. – Вкус – понятие субъективное.

Внезапно Громов протягивает руку и касается длинным аристократичным пальцем уголка моих губ. И пока я ошалело пялюсь на него, с трудом удерживая вмиг потяжелевший на десяток килограммов поднос в руке, он облизывает свою ладонь и насмешливо тянет:

– У тебя тут соус остался. Поразительная самоотверженность, Огнева. Зато теперь я точно знаю, что ты не задумала отравить меня ядом.

– Руки свои держи от меня подальше! – вылетает из моего рта.

Я пихаю поднос Громову и, как только он этот поднос подхватывает, стремительно несусь на кухню. Отдышавшись, сдергиваю со спинки стула свитер и прижимаю к груди. Сердце бешено колотится, щеки горят, все тело в странном напряжении. Глупость-то какая! Я же это все уже пережила раньше: оценивающие взгляды и нахрапистая наглость давным-давно меня не трогают. Что же сейчас тогда произошло? Почему от прикосновений Громова я вспыхнула, как новогодний фейерверк?

Спрятав тело под широким свитером, я сразу же выдыхаю, будто тот меня защитит. Тянусь к кружке с ромашкой – на успокоение даже не рассчитываю, хочу просто смочить пересохшее горло, прежде чем уберусь из этого дома подальше от всех. И успеваю сделать только маленький глоток, как вдруг музыка в зале стихает. Раздается звон стекла, а потом женский крик:

– Он задыхается!

Что? Я выбегаю из укрытия и в ужасе смотрю, как Руслан трясет Громова, который с покрасневшим лицом медленно оседает на диван.

– Что за… – матерится Платонов. – Что вообще происходит? Кто-нибудь, звоните в скорую!

Меня охватывает горячая волна паники. Арсений выглядит ужасно – жадно хватает воздух ртом, а его лицо теперь стремительно сереет, только щеки горят алым, будто он долго был на морозе. Я подлетаю к нему, понятия не имея, что буду делать. Когда я профессионально занималась гимнастикой, мы проходили курсы первой помощи, но на деле я никогда никого не откачивала.

– Руслан, положи его на диван, – говорю и сама сажусь на край. Мой голос дрожит, и я боюсь, что меня никто не услышит, но Платонов, видимо, тоже пребывает в шоковом состоянии, потому как слушается сразу же. – Ноги надо приподнять. Голову давай набок.

Краем уха я слышу, как кто-то разговаривает со скорой. Это хорошо, но пока они приедут, может быть поздно. Ужасные, жуткие мысли! Думай, Тори, думай, думай… Что же это? Неведомая болезнь? Сердечный приступ? Аллергическая реакция?

– Где у него аптечка, знаешь? – обращаюсь к Руслану, пока тот безуспешно пытается привести друга в чувство.

– В спальне, наверное.

– Тащи все, что есть.

Руслан кивает, мчится в комнату, а я кричу застывшей вокруг толпе:

– Окна откройте, все, что можно. Настежь. И не толпитесь, если не знаете, как помочь. Есть кто-то, кто не пил и может сесть за руль?

– Я могу, – неуверенно произносит высокий парень из баскетбольной команды.

– Тогда заводи машину, – инструктирую я, едва не визжа от радости, когда Платонов возвращается с коробкой лекарств.

Народ, толкаясь, расходится, прохладный вечерний воздух проникает в помещение через окно. Становится легче дышать. Мне. Но не Арсению.

– У Арса мама врач, – вдруг говорит Платонов. – Я позвоню.

Поставив коробку на пол, он достает из кармана телефон и, потыкав в контакты, набирает номер. Громкая связь. Бесконечно длинные гудки. Виски пульсируют, и я крепко жмурюсь, чтобы унять этот стук.

– Русланчик, – в трубке раздается обеспокоенный женский голос. – Что с Арсением?

Маму не обманешь. Видимо, Платонов не так часто ей звонит, раз она сразу догадалась, что случилось что-то на самом деле серьезное.

– Он задыхается, теть Тань. Мы ели, пили, и вдруг он начал задыхаться и… Я не знаю. Мы вызвали скорую, но…

– Что он ел? – перебивает мама Громова. – У него аллергия на мед.

– Меда не было. Был бургер. Помидоры, сыр…

Внутренне я умираю за один миг.

– Был мед, – говорю, едва ворочая языком. – В соусе.

Платонов пронзает меня темным ненавидящим взглядом.

– Что делать? – спрашиваю я, наклоняясь к трубке. – У нас коробка с лекарствами. Что искать?

– Антигистаминное.

– Чего? – Платонов непонимающе хлопает длинными ресницами.

– Супрастин, лоратадин. Что-то от аллергии, – поясняет мама. – У него должны быть лекарства. Всегда.

– Нашел, – вопит Руслан, тыча мне в руку белую коробку. – Я принесу воду.

– Это не таблетки, – огрызаюсь я. – Шприцы есть?

– Что? – снова таращится на меня парень.

– Ампулы для внутримышечного введения, – говорю я, уже выворачивая содержимое аптечки на пол, с облегчением замечаю упаковку шприцев и вскрываю ее.

– Жесть, это просто жесть! – повторяет Руслан без остановки. – Ты точно знаешь, что делаешь?

– Помолчи, пожалуйста. – Мой голос дрожит, руки тоже, но я очень стараюсь успокоиться. – Его надо перевернуть на бок. И штаны спусти.

– Куда?

– Задница его мне нужна! – кричу я, от стресса совершенно позабыв, что мы продолжаем оставаться на громкой связи с матерью Арсения. – Давай же!

Глубоко вздохнув, я секунду смотрю на обнаженную ягодицу бессознательного Громова, а потом вонзаю в нее тонкую иглу шприца.

Глава 12

Тори

– Он в порядке? – Вскочив, я с трудом удерживаю себя на месте, когда мама Громова наконец выходит ко мне.

Мы с парнем, имени которого я так и не спросила, привезли Арсения в больницу, где она работает, как выяснилось, главврачом кардиологического отделения. Руслан остался разгонять вечеринку, безымянный парень быстро сбежал, сообщив, что ему нужно отдать машину брату, а я… я оказалась один на один с Громовым и его задницей, которая застыла у меня перед глазами. Боже, нет! Фу, не в том смысле. Просто я до сих в шоке от того, что смогла это сделать – поставить укол, который, по словам врачей, встретивших нас на входе в отделение реанимации и интенсивной терапии, возможно, спас ему жизнь. До этого я только бабушке колола лекарства. От силы раз десять. Ну и знала теорию. Попроси меня сейчас повторить, и я не…

– Да, он в порядке, – очень сдержанно отвечает его мама, а я громко выдыхаю, не следя за собой. И только страх отходит на второй план, как меня затапливает чувство вины.

– Я понятия не имела, простите меня, я… – выдаю на одном дыхании и сглатываю горечь во рту. – Мне ужасно стыдно, я не хотела…

– Я думаю, тебе следует сказать все это Арсению, а не мне. Он спрашивал о тебе.

– С-спрашивал?

Его мама смотрит на меня внимательно, изучающе, прямо в глаза. Уверена, у нее много вопросов. Хотя бы что ее сын делал с девчонкой, которая похожа на бродяжку в старом свитере, и почему та решила его убить. Но ее манеры явно не позволяют спросить об этом в лоб.

– Да. Утром его переведут в стационар. Сможешь навестить его. – Я киваю, пытаясь уложить в голове все, а Громова, прежде чем оставить меня, добавляет с циничной улыбкой: – Только, пожалуйста, обойдемся без меда. Арсений любит зеленые яблоки, их можно принести.

Уверена, мои щеки вспыхивают, и я даже не пытаюсь это скрыть. Я готова извиниться перед этой женщиной еще сотню раз. У меня ведь и мысли не было… Чертов Громов! Зачем он вообще потащил меня с собой? И кто в здравом уме хранит дома продукт, который может убить? А вдруг они подумают, что я специально?..

– Руслан выяснил, как мед появился в доме, – говорит мама Громова, будто отвечает на не высказанный мной вопрос. – Он был в подарочной продуктовой корзине, которую принес кто-то из ребят. Оттуда достали алкоголь и фрукты на стол, а мед и сладости остались.

– Ох…

– Арсений предпочитает не распространяться об этом. – Она особенно подчеркивает последнее слово.

– Конечно, – шепчу я, испытывая нечто вроде облегчения от того, что с меня подозрения в предумышленном убийстве сняты.

Но тугой ком, в который сжались мои внутренности, все равно не расслабляется. Внутренний голос нашептывает мне, чтобы я была спокойнее. Везде можно извлечь выгоду. Чем, мол, аллергия на мед не то самое слабое место, которое я искала, чтобы избавиться от Громова? Этим фактом ведь можно воспользоваться, чтобы надавить на него, шантажировать. Тем более Арсений не жаждет, чтобы об этом узнали все, но… Вечное дурацкое «но», на которое давит моя совесть! С ней попросту невозможно планировать никакую месть! И все же только подумаю, как плохо все могло закончиться… От этой мысли меня даже тошнит.

К черту Громова.

К черту месть и шантаж.

К черту его слабости.

Вполне возможно, что после горчично-медового покушения на него Арсению и так надоест возиться со мной. По крайней мере, я очень надеюсь на это. Спустившись по лестнице на первый этаж, я уже собираюсь убраться подальше, когда вдруг четко осознаю, что стою посреди больничного коридора в домашней одежде без карты и наличных денег, а на телефоне сдохла батарея.

– Чертов Громов, – рычу я под нос, проклиная мажора, с появлением которого вся моя размеренная и спокойная жизнь пошла под откос. И откуда он взялся со своей аллергией на мед? У кого вообще бывает аллергия на мед? Моя бабушка бы его засмеяла.

Взвесив все, я понимаю, что до утра точно не доберусь до общежития, да меня и при большом желании не пустят туда ночью – дверь после двенадцати закрывают, а сон у Лилии Петровны, нашей вахтерши, такой крепкий, что ее из пушки не разбудишь. Если я вообще живой до него дойду пешком и меня никто не ограбит, не изнасилует и не убьет. Бр-р-р. Вариантов у меня немного, поэтому я устраиваюсь поудобнее на скамейке в углу и не замечаю, как прикрываю глаза.

Следующее, что я чувствую, когда моргаю, – это боль в затекшей шее. Затем вижу силуэт передо мной.

– Ты почему еще здесь?

Я тру лицо, сажусь, заправляю за уши волосы, разминаю шею и шиплю, ощутив, как по левой ноге расползаются ужасно неприятные мурашки.

– Что…

– Ты должна была уехать домой.

Я пытаюсь соображать быстрее: больница, мама Громова, бургеры с медом.

– Я решила дождаться утра, чтобы сразу… – Договорить мне не дают, а я не могу признаться, что тупо застряла здесь из-за ее сына, который вполне может теперь подать на меня в суд.

– Уже утро. Пойдем.

Прежде чем встать, я смотрю на настенные часы и понимаю, что прошло четыре часа. За окном светает, в больнице по-прежнему немноголюдно, а мама Громова все еще меня пугает. Я даже не спрашиваю, куда мы идем, пока не оказываемся в двухместной палате, на одной из коек в которой спит… боже мой, это ведь Громов!

– Я не…

– Подожди здесь. Дежурного врача я предупрежу только, – она останавливается в дверях и строго хмурит брови, – лучше будет, если ты ляжешь на отдельной кровати. Не злоупотребляйте моей добротой.

Я даже ответить ей ничего не успеваю, а она уже исчезает из виду. Что может быть ужаснее, чем прикончить богатого дурака со связями? Разве что его мама попросит не заниматься с ним сексом, пока тот в больнице.

Полный провал.

Оглянувшись по сторонам, я нахожу дверь в уборную и скрываюсь там. Умываюсь, полощу рот, приглаживаю волосы – все бесполезно. Выходить не спешу. Я не хочу оставаться с Громовым в одной комнате три на три. Не могу я. Это слишком: душно, страшно, неприлично. А еще стыдно. Да, несмотря на то какой он дурак, мне стыдно за то, что я натворила. Пусть и не специально, но за непредумышленные убийства ведь тоже наказывают тюремным сроком.

Просидев в туалете на крышке унитаза еще какое-то время, я все-таки высовываю нос из-за двери и проверяю, спит ли Арсений. Зло обычно не дремлет. Медленно подхожу к кровати, пока каждый шаг дается с непомерным трудом. Я не хочу его видеть, смотреть на него, и все равно глаза так и примагничиваются к безмятежному лицу и голым плечам. Сейчас, когда Громов спит, он кажется таким… обычным? Нет высокомерия во взгляде, презрительной ухмылки, из его рта не лезут пошлые шуточки. Он спокоен, расслаблен и будто бы улыбается. Даже скулы не такие острые, как обычно.

Застыв прямо над ним, я против воли и всех доводов разума разглядываю его шею, кулон на ней, ключицы, подкачанную грудь, наполовину прикрытую больничной простыней. Я не могу не признать, что он чертовски хорош собой. Такой Громов, возможно, даже мог бы понравиться мне. Конечно, если бы на планете Земля не осталось других парней, но все же. Да, мог. Понравился бы. Может, даже…

Я вздрагиваю, потому что Арсений дергается и поворачивает голову в сторону. Затем еще раз. И еще. Его начинает откровенно трясти, а меня снова накрывает это чувство полной безысходности. Я теряюсь, хлопаю глазами. Понимаю, что нужно кричать, звать на помощь, но, как во сне, не могу произнести ни звука. В горле застревает ком. Сжав кулаки, чтобы унять дрожь, я набираю воздуха в легкие и оборачиваюсь к двери.

– По-мо-ги… – Еще не разогнавшись до полной громкости, мой голос обрывается, потому что я ощущаю на ягодицах ладони, которые толкают меня ближе к кровати. Все происходит слишком неожиданно, и я, не удержавшись на ногах, почти падаю на улыбающегося Громова. Сердце колотится навылет, дыхание сбивается, в нос бьет чужой запах. Его. – Ты!

Я возмущена до предела и застигнута врасплох. Одним коленом я упираюсь в пружинистый матрас, а двумя руками – в подушку по обе стороны от довольной морды. Между нашими лицами тают и без того жалкие сантиметры, пока мы смотрим друг на друга. Он – пошло задрав бровь, я – испуганно вытаращив глаза. Не помню, когда была так близка с кем-то. Чтобы тело к телу и глаза в глаза. Мы оказываемся настолько рядом, что я вижу, как его радужка отливает золотом, когда луч света пробивается в окно. И это завораживает. Даже слишком.

– Ты такой придурок! – Мотнув головой, чтобы избавиться от наваждения, я пытаюсь оттолкнуться, но Громов не дает. Он, напротив, только сильнее сдавливает пальцы на моей талии, не позволяя мне сдвинуться. – Отпусти! Нельзя так шутить!

Он не отпускает. И улыбаться не перестает.

– Должен же был я отомстить тебе за то, что ты меня чуть не убила.

Не смешно. Вообще не над чем ржать, но ему весело. Он и правда идиот. Или аллергическая реакция перетекла на мозг, гипоксия, все дела.

– Я совершу еще одно покушение, если ты меня не отпустишь! Прямо! Сейчас! – Я бы и хотела, чтобы это прозвучало грозно, но больше похоже писк.

И это не действует.

– Незабываемый вечер ты нам устроила, Булочка, а? – тянет он насмешливо. – Я себе, конечно, не прогулку до больнички представлял, когда звал тебя в гости.

Без сомнения, я заслужила, но можно было бы и промолчать сейчас, мысленно-то я себя и сама уже розгами исполосовала за идею податься в высокую кухню и смешать соус. Поел бы мажор Арсений чистого майонеза, ничего подобного бы не случилось.

– Я не знала, – пищу я. – У кого вообще бывает аллергия на мед?

Игнорируя вопрос, Громов совершенно наглым образом перемещает одну ладонь на мой затылок, другой цепляет край свитера и гладит полоску кожи над джинсами, пока я не дышу.

– Как твоя рука? – шепчет он, прижимая меня к себе, а я еще больше теряюсь. Какая рука? А, моя? Я и забыла про нее.

– Не отвалилась.

Арсений поглаживает мой локоть и тянет воздух, зарывшись носом в мои волосы. Простой звук. Обычный. Но внизу живота у меня начинает пылать.

– Я серьезно. Все хорошо. Твоя змеиная мазь помогла, и это совсем не значит, что я…

– Ш-ш-ш… – шипит Громов мне на ухо. Я замираю и незаметно кусаю губу, чтобы сдержать стон. Не могу перестать думать о том, что не чистила зубы.

Боги, зачем я об этом думаю?

– Круто пахнешь, Булочка. – Громов выбивает из меня дух всего парой слов. Я забываю, как меня зовут, упускаю момент и не сразу замечаю, что касаюсь пальцами его голой каменной груди, которая так круто…

– Гхе-гхе, – доносится покашливание из-за спины, и я отскакиваю от Арсения на несколько метров в один прыжок, чтобы через секунду столкнуться со строгим взглядом его мамы.

Глава 13

Арсений

Лицо Огневой в тот момент, когда в палате появляется моя мама, – это, конечно, нечто. Если бы сфотографировал, фотка могла бы стать отличным материалом для мемов. Там прямо все сошлось: испуг, ужас, смущение и все еще восторг, который девчонка наконец-то испытала в моих объятиях. Да-а-а, сколько бы ни воротила нос с видом, будто я ей противен, когда мы остаемся одни, все равно плывет. Впрочем, я тоже, что уж скрывать. В физическом плане на самом примитивном уровне мы как-то неожиданно совпали.

– Привет, ма, – говорю с улыбкой.

– Судя по всему, чувствуешь ты себя нормально, – натянуто произносит она, испепеляя Булочку взглядом.

– Так точно, отлично себя чувствую, – подтверждаю я. – Мне Виктория Огнева как раз помогала… м-м-м… немного взбодриться с утра.

– Я вижу. – Мама сводит идеальные брови на переносице, но глаза ее подозрительно блестят. Смеется она, что ли? – Врач сейчас на обход придет. Давай ему ваши упражнения для бодрости демонстрировать не будем.

Я беззвучно ржу, а из угла, в котором прячется девчонка, доносится какой-то сдавленный звук. Это мольба о помощи или желание меня убить? Подозреваю, последнее.

Не следовало, конечно, подставлять Булочку, но я не удержался. Уж очень занятно наблюдать, как румянец с ее щек переходит на шею и, скрываясь под свитером, дальше на грудь, которую я не вижу, но которая там точно есть. Снова подвисаю, вспомнив, как Огнева выперлась к нам с пацанами полуголая, а девчонка в это время в ужасе дышит так часто, что скоро, кажется, потеряет сознание от гипервентиляции легких и мне придется делать ей искусственное дыхание рот в рот. В принципе-то я не против, но мама в качестве третьей – фу, короче.

И пока разворачивается эта немая сцена, в палату входит врач с моей медкартой. Мама переключает внимание на него, а Булочка потихоньку ползет к выходу. Я торможу ее, окликнув, и прошу подать джинсы, отчего та, снова смущаясь, становится бордового цвета. Не задерживаю девчонку, хоть и хотел бы помучить. Достаю из кармана и протягиваю ей справку под пристальным взглядом мамы, которая обещает мне еще много вопросов, а Огнева бурчит неразборчиво «спасибо» и «до свидания» и исчезает за дверью. Ладно, пусть живет, разберусь с ней потом.

Несмотря на то что чувствую я себя отлично, в больнице меня задерживают до обеда – ждут, пока придут результаты анализов. Терплю я только из-за мамы. Она вчера реально перепугалась, поэтому в самоволку уходить не рискую. Да и самому немного стремно: аллергия на мед у меня с детства, но таких «приходов» я и не вспомню. Не иначе Огнева в соус все-таки яда своего нацедила.

Остаток воскресенья я провожу с семьей дома. Вожусь с братишкой, ем мамину стряпню и получаю подзатыльники, когда шучу, нет ли к блинчикам меда. А к вечеру еще и папа нарисовывается на пороге. Думал, пришел по горячим следам меня проведать, а он как герой-любовник маме веник пионов в зубах притащил, со мной лишь парой слов обмолвился. Никогда, блин, не пойму высоких отношений моих разведенных родителей.

С понедельника в универе тщательно подчищаю концы неудачной вечеринки. По факту про аллергию никто, кроме Руса и Огневой, не знает, для остальных версия с паленой травкой прокатила. Не то чтобы правда меня сильно парила, но такие факты лучше держать при себе – хрен его знает, когда какой-нибудь ревнивой суке или обиженному сопернику придет в голову выбить меня из игры. Лучше, короче, не распространяться.

Булочка всю неделю меня сторонится и на сообщения не отвечает. Точнее, те до нее не долетают, будто заблокировала зараза. Пробую атаковать телегу (и даже немного угрожаю ей), так она и там, прочитав, игнорит меня и оставляет наедине с одиночными серыми галочками. Я не вижу ее, но точно знаю, что в универ она ходит и даже с качком-переростком тусит – это мне Рус зачем-то докладывает, придурок. Видимо, на глаза она мне сознательно не попадается, а я после анафилактического шока, который та мне устроила, будто мозгом размяк. Никак не могу состряпать для нее новое задание – такое, чтобы и с огоньком, и не повторяться. И докладов никаких, как назло, мне не задают, чтобы я мог перепоручить ей. Думаю даже бросить эту дурацкую затею, ясно обоим ведь, что надо потрахаться и разойтись разными дорогами. Так уж и быть, очкарика ее отпущу, на хрен его. И Огневу тоже. Она, блин, быстрее убьет меня, чем с долгом рассчитается.

Так я думаю до пятницы.

В пятницу же все шумят насчет тусовки в новом клубе на Чехова. Я с Русом, Саней и его девушкой подгребаем к одиннадцати, предварительно накидавшись вискарем в кабаке недалеко от моей квартиры. Сканирую толпу девиц на танцполе, в которой каждое второе лицо уже знакомо, и чувствую, что не вставляет. Идея Быкова ужраться в хлам тоже нежизнеспособной оказывается – у меня в крови сегодня бурлит азарт совсем другого толка. Такой утолить может только аппетитная задница в ладонях и пара ореховых глаз, в которых плещется дерзость.

«Я не понял, ты где?» – набиваю в телефоне.

Очень надеюсь, что Огнева не спит и прочтет телегу. За ней в общагу, как за спящей красавицей, я, конечно, не потащусь, и вечер будет безнадежно испорчен.

«В смысле?»

Попалась, Булочка.

«Чехова, 44. У тебя двадцать минут».

«Это приказ?»

«Ну если тебе так больше нравится», – пишу я, испытывая необъяснимый прилив возбуждения, и добавляю, чтобы наверняка, про расплату за мед.

Свернув приложение, бросаю мобилу на стол и беру стакан с виски и колой. Вяло болтаю янтарную жидкость в нем, вполуха слушая, о чем треплются парни. Лика, девушка Сани, в основном молчит. Потанцевать бы пошла, что ли. Но кто я такой, чтобы лезть в их отношения? И кто здесь вообще диджей? Такой отстой уже лет десять в нормальных клубах не ставят. Собственно, какая-то тоска, а не вечер. Сам не понимаю, как начинаю поглядывать на часы. С момента, как я отправил сообщение Огневой, прошло семнадцать минут. Придет она или нет? Как же бесит, что меня это вообще заботит.

Глотнув алкоголь, я гипнотизирую вход, а стоит отвести глаза – ловлю на себе блестящий взгляд Смирновой. Она меня всю неделю обхаживала, но я прямо четко, блин, понимаю, что на нее у меня больше не стоит, а насилие над собой – точно не мой конек, даже когда секса хочется очень сильно. Правда, мое равнодушие Карину не смущает, она покидает танцпол и походкой озабоченной тигрицы прет на меня. Останавливается между моих разведенных ног, наклоняется к уху и, обдавая запахом приторных духов, задвигает:

– Арс, здесь випка свободна, может, возьмем?

Фу, как пошло. Невинные лани меня тоже не особо вставляют, но и гиен я на дух не переношу: я же мужик, а не овечка, чтобы становиться безропотной добычей серого волка. В охоте есть свой кайф, неужели телок этому мамы не учат?

– Карин, настроения нет.

– Так я тебе его подниму, – не теряется блондинка, недвусмысленно потираясь коленкой о мой пах.

Ноль реакции. Карина – отстой. Я кладу ладони на ее тощую задницу и сдвигаю в сторону, чтобы не закрывала обзор. И в этот самый момент из темного холла показывается Огнева под руку с ботаником Веней. Наши глаза встречаются лишь на мгновение, потом ее взгляд спускается вниз на мои ладони, которые все еще держат Смирнову за зад. Булочка презрительно морщит нос и отворачивается к своему никчемному дружку. Луч стробоскопа бьет мне по глазам. Я моргаю несколько раз, чтобы вернуть ясность зрения, но парочки у входа уже нет.

Да твою ж мать!

– Карина, отвали, – рычу я, когда та начинает пошло тыкать мне в лицо своими сосками. – Сказал же, что настроения нет. И не будет теперь никогда, ясно тебе?

– Иногда ты ведешь себя как мудак, Гром, – обиженно выпятив губу, цедит Смирнова.

– Я и есть мудак. Ты что, еще не поняла?

Поднимаюсь на ноги, посылаю Смирнову и, осушив бокал, иду на поиски Огневой. Впервые за вечер – да черт, за всю неделю – ощущаю в крови приятное бурление, предвкушая нашу встречу. Пора переходить на новый уровень.

Беги, Булочка, беги со всех ног, Арсений Громов вышел на охоту.

Глава 14

Тори

Что я здесь делаю?

– Что мы здесь делаем? – вздыхает сонный Веня, потирая переносицу. Он сегодня без очков, в линзах, которые я заставила его купить. Глаза у него голубые и красивые, нечего прятать их за толстой оправой. – Я двое суток не спал из-за семинара по матанализу.

– Мы здесь, Вениамин, отрабатываем долг, не ной. Не по своей воле в этот змеюшник притащились.

Я долго бегала от чувства вины. Теперь нужно убедиться, что Арсений в полном здравии и все тот же мудак, чтобы меня отпустило, и потом биться с совестью уже по другому вопросу. Потому что Диме сегодня я снова отказала, как только мне написал Громов. Мы собирались идти на ночной ужастик в кино, но я соврала ему, что плохо себя чувствую. И это при том, что после прошлого раза он даже не потребовал объяснить мою странную связь с мажором. Правда, я сама не удержалась и сказала, что помогаю тому с учебой, мол, подрабатываю так. И пусть, по сути, это не такая уж и неправда, чувствую я себя все равно ужасно, но…

– Слушай, я серьезно, – Балашов смешно хмурит брови, когда пытается выглядеть возмущенным, – говорил и повторюсь снова – забей на Громова. Я с ним разберусь. Помутузят месяц и забудут. Мне не нравится, что ты таскаешься из-за него по злачным местам.

– Ага, чтобы ты утонул в фонтане, а потом твой призрак до конца моих дней ходил за мной по пятам, – усмехаюсь я, представив картину, – или летал по пятам. Или что там вообще эти призраки делают.

– Я, может быть, и лузер, но не настолько. Уверен, в фонтане с водой по пояс я не захлебнусь. Пострадает только мое эго. Иди скажи этому козлу, что ты ему ничего не должна, и мы поедем домой.

– Не думаю, что это так просто, – отвечаю и, облокотившись на стойку, прошу бармена налить две колы со льдом. – Угощаю.

Я машу рукой у Вени перед лицом, чтобы он и тут не начал возражать.

– Постой, или тебе нравится? – застает он меня своим вопросом врасплох.

– В смысле? – Я нервно улыбаюсь, и против воли в голове всплывает больничная палата, руки Громова на моих бедрах и горячий шепот. Ага, и осуждающий взгляд его мамы. Позорище! У меня щеки горели еще два часа после того, как я сбежала от этого семейства, чтобы пешком доползти до общаги.

– Он что, тебе нравится? – Мой спятивший друг щурит глаза, чтобы затем широко распахнуть их. – Тори, нет. Я знаю этот твой взгляд. Громов уж точно не лучший объект для симпатии, и все это ничем хорошим не закончится, если ты прямо сейчас…

– Веня, я скроюсь на пару минут. – Заметив надвигающийся шторм в лице самого Зевса, я прерываю тираду друга и толкаю к нему по столу стакан колы с трубочкой.

Не то чтобы я всерьез рассчитывала спрятаться от Арсения, не выходя за периметр клуба, но находит он меня явно быстрее, чем я предполагала. Быстрее, чем я оказываюсь к этому готова. Если к этому вообще можно подготовиться. Здесь гуляют несколько сотен людей, как он так быстро меня вычислил? Мерзкий бабник. Терся бы и дальше со Смирновой, а меня оставил в покое!

– Ладно, – доносится в ответ неразборчивое мычание. – Только не задерживайся. Знаешь же, что мне такие тусовки не по душе, – летит уже в спину, потому как я со старта топлю на всех скоростях.

Быстро нырнув в толпу на танцполе, я пробираюсь к уборным, но прямо перед ними резко беру вправо в надежде запутать преследующего меня Громова. А после, затаившись в укромной нише у выхода, я перевожу дыхание и даже радуюсь тому, как быстро среагировала на опасность. Уже разворачиваюсь, чтобы проверить, чист ли путь, но в результате врезаюсь в двухметровую преграду, приятно пахнущую парфюмом.

Очень знакомым парфюмом.

– Ты. – Это простая констатация факта без эмоций. Я не боюсь, не испугана. Будто только и ждала, что меня поймают.

Боже, а что, если Веня прав? Что, если я сама не поняла, как попала в эту ловушку?

– У нас в программе вечера кросс по пересеченной местности, Булочка? – насмешливо тянет Арсений, едва не задевая своим длинным носом мой.

– Удивлена, что ты заметил. – От необъяснимого волнения мой голос звучит непривычно низко и сипло. Приходится прокашляться несколько раз, но, кажется, я делаю только хуже.

– И что это должно значить? – уточняет он, делая шаг навстречу.

– Ты вроде был занят своей подружкой, – бросаю я, не подумав, как это может прозвучать со стороны, и отступаю назад.

Довольно усмехнувшись, Громов приближается снова. Так мы и танцуем, глядя друг другу в глаза до тех пор, пока моя спина не упирается в прохладную стену. Это все – дальше некуда.

– Ревнуешь? – спрашивает он с самодовольной ухмылкой, которая придает ему особый шарм.

Мне нужно прекратить смотреть ему в глаза и думать об очаровательно острых, черт бы их побрал, скулах! Ну а что? Я всегда мечтала о таких, но с пухлыми щеками это осталось чем-то недостижимым. Люди с красивыми скулами – дьяволы во плоти.

– Ага, ревную. – Собравшись с силами, я демонстративно закатываю глаза. – В твоих мечтах.

– А в твоих? – Он выдыхает эти слова где-то в районе моего рта. – Как давно ты думаешь обо мне?

Он наступает, оказывается совсем рядом. Из-за его близости у меня явно повышается температура, иначе как объяснить горящие щеки и легкую дрожь. Мне это не нравится. Или нравится. Очень. Я уже ни в чем не уверена, но из последних сил пытаюсь бороться не только с ним, но и с самой собой.

– Мы договаривались, что ты не будешь приставать ко мне.

– Мало ли, о чем мы договаривались.

Он делает попытку поймать мои губы, но я уклоняюсь.

– Арсений. Сделка.

– К черту сделку. Мне надоело, – звучит коротко, отрывисто, раздраженно. – Ты убьешь меня быстрее, чем рассчитаешься с долгом.

Он ухмыляется и так проникновенно смотрит, что я задерживаю дыхание, прежде чем заговорить снова.

– Значит, мы квиты? – С трудом верится в это. – Я больше ничего тебе не должна?

После этих слов мне самой становится грустно. Как бы смешно ни звучало, но, по-моему, Веня впервые в жизни оказался прав, и это плохо. Очень плохо. Нельзя грустить из-за Арсения Громова.

– Ну… как сказать, не должна. Возникли новые обстоятельства, – тянет он, отвечая на мой вопросительный взгляд. – Я хочу тебя.

И, не дожидаясь того, что скажу я, Арсений вдруг сокращает оставшееся расстояние между нашими лицами и, наклонившись, упирается своим лбом в мой лоб. Он прижимается твердым телом ко мне так плотно, что я… Черт! Так, что я ощущаю… его! Упирающегося мне прямо в живот!

Мой рваный выдох и глаза, готовые от ужаса вылезти из орбит, Громова откровенно веселят.

– Сам в шоке, Огнева. Но с физикой не поспоришь. – Он касается кончиком носа моей щеки, проводит линию к уху и, прихватив губами мочку, шепчет так, сволочь, вкрадчиво и возбужденно, что меня снова бросает в дрожь: – Я капец как хочу тебя.

Вот так просто – хочу тебя. В его мире все просто: захотел, взял, попользовался, выбросил.

– К Карине обратись. У нее по физике пятерка.

Наверное. Может быть. Хотя вряд ли. Блин, в голове такой бардак!

– У меня на нее не стоит, Булочка, – ничуть не смущаясь, сообщает мне Громов и тычется носом в висок, чтобы жадно втянуть в себя воздух.

Он опять. Меня. Нюхает. Извращенец.

– Почему ты зовешь меня Булочкой? – Я пытаюсь хоть как-то отвлечь его, потому что это слишком сильно напоминает мне прелюдию. – Из-за моих форм?

– Дурная ты. Формы у тебя огненные. Что ты любишь на десерт? – звучит неожиданный в контексте нашей беседы и упирающегося в мой живот стояка вопрос.

– Я не ем сладкое, – сиплю в ответ, наконец принимая осознанное решение оттолкнуть Громова, и упираюсь ладонями ему в грудь. Это старые спортивные привычки – не есть сахар. Я люблю мясо и пиццу.

– А я обожаю, Булочка, – говорит он таким тоном, словно это самый страшный секрет. – Ты пахнешь, как отличный десерт – сливочный и вкусный. Сладкая девочка. Так бы и облизал тебя всю.

От откровенно пошлого подтекста у меня начинают печь щеки, подмышки и низ живота. Я трусливо закрываю глаза и дышу через раз, но гулко стучащее в бешеном ритме сердце выдает меня.

– Не дрожи. – Арсений опускает ладонь на мою спину и резко дергает на себя, заставляя прогнуться и ахнуть от неожиданности. – Я не сделаю тебе больно, – шепчет, обжигая мое лицо дыханием, в котором чувствуются мята и алкоголь. – Наоборот. Хочу сделать приятно. Нам обоим.

С этими словами он не спеша накрывает мой рот своим и слегка втягивает нижнюю губу, а я… что я? Я забываю, почему собиралась его оттолкнуть, почему сторонилась его и из-за чего он мне так не нравился. Все, что я сейчас знаю и помню, – это бабочки, которые остервенело бьются в клетке ребер, стараясь не сгореть в том пожаре, что разгорается внизу живота.

Черт. Черт!

Пока я не опьянела от похоти и меня не испепелило вместе с насекомыми, я кусаю Громова. Смачно и от всей души. Он с шипением отшатывается, трогает губу и смотрит на ладонь. Крови нет, но след точно останется – я думаю об этом, но мысль обрывается, когда Арсений стреляет в меня взглядом. Я напрягаюсь, предчувствуя опасность, но все равно не бегу от него и не кричу. Когда Громов двумя размашистыми шагами настигает меня и, до боли сжав затылок, толкает к себе, я добровольно разбиваюсь о его губы.

Вдребезги.

Глава 15

Арсений

Языком открываю ее губы, бесцеремонно врываюсь в ее рот. Пробую, посасываю, кусаю, дурея от острых ощущений, которые, едва задевая мозг, тут же рикошетят в пах. Я не ошибся. На вкус Булочка не хуже, чем на запах. Обалденно вкусная. А то, что брыкается, даже лучше. Давно я не ощущал такого кайфа от процесса, когда проявляешь инициативу еще на стадии прелюдии. Обычно девчонки сами прыгают на меня, а эта все сбежать пытается, невольно пробуждая в сознании примитивное желание самца покорить своенравную самку.

Не прекращая атаки на мягкие губы, я удерживаю Огневу одной рукой за затылок, а вторую запускаю в узкое пространство между нами. Резкое движение ладонью вниз по телу, марш-бросок с бедра на ее задницу. Легонько сжать. Услышать в ответ стон. Тут же забраться под огромный, просто гигантский, сука, свитер, в который она опять вырядилась. У-у-у… а тут… Какая она мягкая, гладкая и теплая! Всё, приехали. Финиш.

Едва мои пальцы соприкасаются с голой кожей на ее спине и боках, девчонка цепенеет и что-то мычит мне в рот. Но я в ответ нежно массирую ее голову, прикусываю нижнюю губу, запускаю язык так глубоко, что сам не понимаю – в гланды ей целюсь или прямо в мозг хочу пробраться, и она с новым низким стоном сдается. Как я догадываюсь, что капитуляция произошла? Ее маленькие ладошки опускаются на мои плечи явно не в попытке оттолкнуть.

Вот и попалась, Булочка. Стоило ли так долго брыкаться?

Не встречая сопротивления, я ощупываю округлые бедра, плоский живот, сочную грудь, которая идеально заполняет ладонь. И на хрена она все это прячет под балахонами? Могла бы стать главной секс-бомбой потока, а зачем-то сознательно держится в тени. Дурочка, но так даже лучше. От перспективы заделаться первооткрывателем Булочкиной сексуальности меня штырит, как от забористого косяка. Вон даже колени дрожат.

Не церемонясь, я вжимаю девчонку в стену, наваливаюсь сверху и сам охреневаю от того, как идеально ее тело совпадает с моим. Несмотря на ощутимую разницу в росте, во всех выпирающих частях у нас с ней полная гармония. Будто пазл сложился.

– Охренеть, – озвучиваю мысли вслух. – Просто охренеть.

– Я тебя ненавижу, – сипит девчонка мне в рот, а сама неосознанно жмется всем телом.

– Удивительная нелогичность, Огнева, – не остаюсь в долгу. – Соски твои от меня явно в восторге. А в трусах там как? Потоп в мою честь?

Булочка открывает рот, явно чтобы сказать какую-нибудь колкость, но я прижимаю указательный палец к ее губам. Поэтому она не говорит, только хлопает длинными ресницами и тяжело дышит, согревая дыханием мою кожу. А-а-а-а! Хочется сунуть палец ей в рот, и чтобы она пососала, но что-то меня останавливает. Может быть, чувствую, что с ней рано еще подобные трюки проворачивать. Такие дела. Даже не думал, что во мне есть орган, который может это почувствовать.

– Гром, дело есть.

Громкий голос за спиной принадлежит кому-то из команды, но мой мозг настолько поплыл, что я не могу даже сообразить кому. С сожалением отрываюсь от притихшей Булочки и оборачиваюсь, фокусируя взгляд на высоком темном силуэте.

– Чего тебе, Паш? – бросаю коротко, даже не пытаясь скрыть раздражения. – Я занят.

– Там Саня… В общем, набухался он в хлам.

– Блин, а Рус там на что?

– Все из-под контроля вышло. Охрану Бык распинал. Я слышал, что бармен вызвал полицию.

– Да твою ж… – выдыхаю с психом. – Иду.

Паша поспешно ретируется, а я возвращаю взгляд на Огневу. Девчонка явно в шоке: пальцами ощупывает покрасневшие губы, глаза дико блестят смесью возбуждения и ненависти. Понимаю ее, я и сам, если честно, охреневаю от нашего с ней эротического рандеву.

– Надо разобраться, – не спрашиваю, а говорю, как будет. – Без меня не уходи, поняла?

Она молчит, только пучит на меня свои гипнотические глаза, затуманенные желанием.

– По-ня-ла? – повторяю по слогам. – Это приказ. Ты все еще моя… должница, помнишь?

Дождавшись ее быстрого кивка, я срываюсь с места, по-прежнему ощущая мучительную тяжесть в паху.

Сука, Бык, ты мне за это ответишь.

Стоит вернуться в основной зал, я понимаю, что заваруха там и правда некислая. Несколько столов опрокинуты, вокруг куча битой посуды, девчонки сбились в стайки у стены. Брыкающегося Саню с трудом держат двое – Рус и Матвей Силин из параллельной группы, охрана пытается утихомирить его оппонентов по мордобою – двух качков предпенсионного возраста. Вот и на хрена Саня с ними связался?

Подбегаю к парням и, схватив брызжущего слюной Быка за рога… за грудки, короче, встряхиваю его со всей дури.

– На меня смотри! – повышаю я голос. – Завязывай, давай, с этим дерьмом. Или ты в клоповник давно не наведывался? У тебя второй приход за месяц – деньги бати утром могут и не вытащить.

– Они оборзели, Гром, – едва ворочая языком, бычится друг. – Да я им головы поотрываю, я…

– Ты домой сейчас поедешь и проспишься! – раздраженно торможу этот словесный поток.

– Да пошел ты!

– Ребята, давайте его на улицу пока, а я тут подчищу, – бросаю Руслану и Матвею и, убедившись, что они взвалили Быка на себя, тащусь в сторону администратора, на ходу прикидывая, сколько кэша понадобится, чтобы закрыть инцидент максимально безболезненно.

За пятнадцать минут, что я обжимался с Булочкой, Саня успел наворотить столько дел, что в процессе разговора с владельцем клуба Сергеем Волконским, которого я шапочно знаю по банковским тусовкам отца, начинаю подозревать, что малой кровью мы не обойдемся. Вот ну что Бык за мудак? Как с цепи сорвался в последнее время! С Саней мы дружим с детского сада, но необходимость регулярно прибирать за ним это говно начинает меня порядком бесить. Что. С ним. Не так?

– Сергей Юрьевич, – не сдаюсь я, прощупывая владельца. – Мой друг может взять на себя не только компенсацию фактического ущерба, но и морального тоже. Скажем, еще сто процентов сверху, м? Он ужасно сожалеет, что не сдержался. Ужасно.

…Наконец придя к компромиссу и пожав руки с Волконским, я пру на улицу. Парней нахожу во дворе за клубом: Бык, уже успокоившись и сидя на кортах, дымит как паровоз, а Руслан и Матвей о чем-то приглушенно перетирают. Заметив меня, вся троица разворачивается и застывает в ожидании вердикта.

– Ты, сука, без новогодних подарков останешься, – бросаю Быкову, который едва держится на ногах. – Я задолбался, Сань, серьезно. Последний раз твою жопу вытаскиваю, ясно?

– Мог бы и не вытаскивать, – бычится он в ответ.

– Ой, блин, – морщусь раздраженно.

Понимаю, что сейчас разговаривать с ним бесполезно. Как телка ломается, честное слово. Надо его быстрее на хату отправить – пусть проспится, а завтра поговорим. Бате его сумма, которую сынок теперь торчит Волконскому, точно будет не по душе.

– Рус, домой его можешь отправить? – спрашиваю у друга.

– А ты?

– А у меня дела еще есть незавершенные.

Вдаваться в подробности я, конечно, не собираюсь, но у самого при мысли о том, чтобы продолжить постигать глубины рта Огневой, в штанах начинает полыхать. И даже пьяный мордобой Быка не в состоянии сбить мой настрой.

Глава 16

Тори

Я прихожу в себя не минуту и даже не две. Мне вообще кажется, что проходит целая вечность, пока я пытаюсь усмирить ошалевших бабочек в животе. Что это, черт возьми, было? И кто вместо меня стонал в рот Громову? Потому что в здравом уме это не могла быть я. Он меня опоил? Загипнотизировал? Наслал порчу? Ну а что? Хотеть Арсения – это настоящее проклятие, учитывая количество раздвинутых ног, между которыми он побывал.

Пока не свела себя с ума, жалея о том, что поддалась ему (и сгорая от стыда, так как хотела бы большего), я выхожу в зал. Перехватываю у бармена стакан воды, который тот ставит парню в бейсболке, и давлюсь после второго глотка, потому что это оказывается чем-то горьким до скрежета зубов.

– Фу, что за гадость? – бормочу я, но это больше риторический вопрос.

– Джин-тоник, малышка, – подмигивает мне странный тип. Нет, серьезно, кто ходит в клубы в бейсболке? – Попросила бы, я б тебя чем-нибудь сладеньким угостил.

Сладеньким. Сладкая девочка. Почему в голове все это звучит голосом Громова?

Свое второе «фу» за грязный подкат парня я оставляю при себе, чтобы не нажить проблем. Выглядываю знакомые лица в толпе и, заметив Веню, направляюсь к нему. Хочу уже с ходу схватить его под руку и утащить подальше от места похоти и разврата, но, подойдя ближе, замечаю ревущую на его плече девчонку.

– Это… – одними губами спрашиваю я, а он кивком подтверждает.

Лика, девушка тупого Быка, который все испортил… то есть разнес здесь все. И если у бара обмен феромонами возобновлен, все веселятся как ни в чем не бывало, танцуют и пьют, то в этом углу столы до сих пор стоят криво и пустуют. Видно, что здесь уже убирали, но прожженные углями от кальяна диваны никуда не денешь.

– Мне так стыдно, так стыдно, – бормочет девчонка куда-то в шею Вене, а я решаю не лезть к ним и найти Громова, чтобы разобраться, чем все закончилось. Уверена, его с дружками-амбалами я бы заметила в пределах этажа даже в толпе, поэтому, следуя логике, выхожу на улицу и… тут же прячусь обратно.

Громов. Идет в клуб. И на нем виснет Карина. Фу.

Я только разворачиваюсь, чтобы дать деру, и делаю несколько шагов, когда меня перехватывают за талию и тянут назад, прижимая к себе. Завизжать бы, да, услышав знакомый запах, я цепенею, а поцелуи у стенки проносятся в мыслях один за другим.

– Попалась, – шепчет мне Громов на ухо и трется носом о шею. Щекотно, блин!

– Руки сначала помой.

Я хлопаю его по ладоням на моем животе, но легче, кажется, Веню уговорить станцевать стриптиз на барной стойке, чем заставить Громова меня выпустить.

– Ну чего брыкаешься, а? Мы ведь уже вроде выяснили, что ты бы меня оседлала при удобном случае.

– Ска´чки с Кариной своей устраивай.

Я снова дергаюсь, пытаясь вырваться из захвата, но Арсений намертво цепляется своими длинными пальцами за мою толстовку. И вот не выглядит же перекачанным великаном, а силы в нем – хоть молотом Тора размахивай.

– Дура ты, Булочка. – Он кусает кожу за моим ухом, отчего я невольно свожу колени вместе и молюсь про себя всем богам, чтобы он этого не заметил. – После твоего шоу в форме меня только на мучное тянет.

И что бы это значило? Подумать я не успеваю, потому что он наконец меня отпускает. Ну как отпускает – хватает своей лапой мою и тянет за собой. Я моргнуть не успеваю, как мы останавливаемся напротив Вени, который протягивает салфетки Лике и поднимает бровь, заметив наши руки.

– Эй. – Арсений в модных фирменных джинсах опускается на колени перед девушкой и мягко гладит ее по плечу, отчего я хмурю брови. – Ты как?

Он щелкает ее по носу, и та улыбается сквозь слезы. Хлюпает носом и, заправив за уши светлые волосы, вытирает красные щеки.

– Давай я отправлю тебя домой. Ты же можешь переночевать у родителей?

– Нет, нет, я не поеду. – Лика начинает мотать головой так, что, боюсь, та оторвется к чертям. Мне даже становится жалко девчонку, несмотря на то что я не собиралась ее жалеть. Каждый сам выбирает себе судьбу, а у Быка на лбу написано, что он тупоголовый придурок, как вообще можно было связаться с ним? – Если папа увидит меня… снова…

– Хорошо, тише, успокойся. – Арсений говорит таким твердым, но при этом ласковым голосом, что даже я выдыхаю и больше не злюсь на него. Я не видела эту его сторону и не думала, что он может быть добрым и заботливым. – Держи. – Он вкладывает ей в руку ключи. – Оставайся у меня, сколько нужно будет, Сане я не скажу, где ты. Если отец вообще не отправит его куда-нибудь в Тибет.

– В Тибет нельзя просто так попасть, там… – влезает Веня, и мне хочется закрыть ладонью лицо. Ну не в тему совсем.

– Не умничай, додик. – Громов лезет в карман и вручает моему другу несколько тысячных купюр. – Поезжай с Ликой, чтобы я знал, что она нормально добралась, лады? Такси я вызвал, уже ждет. Черный «мерс» три-пять-ноль.

Веня что-то бурчит под нос и оставляет деньги на столе, но Лике помогает встать и ведет ее на выход, лишь у дверей оглянувшись на меня. Я киваю ему, потому что все понимаю без слов. Еще когда он рассказывал, почему на него взъелся Быков, у меня закралась мысль, что он и правда запал на девчонку. И его выбор показался бы мне жутко странным, если бы я сама только что не целовалась с Громовым. Который в это время встает и снова нависает надо мной, пристально глядя в глаза, будто хочет найти там какие-то ответы.

– И что? – смущает меня глупым вопросом.

– Что что?

– Зови меня в гости, Булочка, иначе придется мне ночевать с бомжами на улице.

– В смысле? У тебя родители.

– Уехали.

– Ключи?

– Нет.

– Руслан в общаге живет.

– Он заночует у Сани.

– Гостиницу сними.

– За две тысячи налички, которые у меня остались с собой после оплаты погрома, я не найду даже клоповник.

Он забирает со стола купюры, что не взял Веня, и трясет у меня перед лицом.

– А картами ты пользоваться разучился?

– Не поверишь, потерял сегодня, – заявляет этот нахал с обаятельной улыбкой.

– К Карине своей езжай! – взрываюсь я, потому что боюсь. Он шутит, не может быть, чтобы ему негде было ночевать. Не верю.

– Не хочу. – Арсений резко толкает меня к себе, самым наглым образом сминает ладонью мой зад и, нагнувшись, приклеивается носом к моему носу. – Сколько мне еще раз повторить, чтобы ты поняла? Я не хочу их. Я хочу с тобой.

Глава 17

Арсений

Пунцовые щеки Огневой и пухлые губы, сложенные буквой «о», – более чем красноречивый ответ на мое предложение. Интересно, она покраснела потому что ее так смутили мои слова, или это ее так сильно заводит идея, что ночь мы можем приятно провести вместе?

– Я с тобой спать не буду! – воинственно начинает Булочка, но к концу фразы смущенно отводит глаза.

– Почему?

– Потому что. Не буду, и все. – Она забавно дует губы.

– Ну поспать-то ты со мной можешь? – не сдаюсь я. – Спинка к спинке, попа к попе, знаешь? Целомудренно.

Она закатывает глаза, вынуждая член в моих джинсах резво дернуться. Когда я буду жестко трахать ее, хочу, чтобы также закатывала.

– Не веришь, что я могу целомудренно, Булочка?

– Не верю, что тебе некуда пойти! – парирует она. – Почему ко мне?

– Сказал же уже. – Я раздраженно ерошу волосы на затылке. – Хочу к тебе, с тобой или в тебя. Хоть что-то из этого ты должна мне сегодня обеспечить.

– С чего вдруг? Мы вроде бы выяснили, что больше не связаны рабским договором.

– Это не отменяет того, что ты моя должница. В больничку меня прокатила, теперь к себе прокати.

Я дожму заразу.

– Ладно, – внезапно соглашается она. – Ночуешь у меня, и эту тему мы закрываем. Навсегда, Громов, ясно? И не вздумай ко мне приставать! «Никакого секса» – по-прежнему актуальный девиз для нашего совместного времяпрепровождения.

Стерва. Самая настоящая. Мне немного стремно, что приходится прибегнуть к «медовой» истории, но Булочка оказывается слишком стойким оловянным солдатиком, а отпускать мне ее просто так ну совсем не вариант. Уж если не секс, то хотя бы потискать ее огненные формы хочется так, что ладони зудят.

– Договорились, – вру безбожно. Евнуха рядом с ней я точно изображать не готов. Как можно не приставать, когда тут такие сочные перспективы открываются? Целоваться она со мной тоже ведь не хотела, а потом растеклась вся. Дураком буду, если отпущу ее.

– Ты точно обещаешь… – начинает Булочка снова, но я ее останавливаю:

– Давай заканчивать трепаться. Поехали в общагу. Задолбался я что-то.

– Можно пешком дойти. Тут недалеко.

– А как же пообжиматься с тобой на заднем диване такси? – не упускаю возможности ее поддеть и насладиться смущением. – Я горю же, Огнева.

Для убедительности прикладываю ее маленькую прохладную ладошку к своей горящей щеке.

– Перебьешься, – отсекает дерзко. – Пройдем пару километров, остынешь как раз.

И мы реально идем. До общаги. Молча. И тишина, странное дело, меня совершенно не напрягает. Несмотря на весь замут с Саней, здесь и сейчас мне поразительно хорошо. Спокойно даже. Будто вышагивать по ночному городу от пафосного клуба до совковой общаги с девчонкой, которая мне не дает, для меня в порядке вещей.

На улице прохладно. Я вижу, как Булочка кутается в свою безразмерную толстовку, но отдать ей нечего – на мне только тонкий свитер и футболка, а обнять ее рука не поднимается. Как-то это лично очень. Интимнее, чем запускать ладони под девчачью толстовку. Там голая физика, в объятиях – отголоски чувств, которые я, конечно, вмешивать в наши с ней отношения не собираюсь. Потрахаемся наконец и разбежимся. Ничего личного. Тогда точно можно будет точку ставить. Жирную. И горячую.

– Останься тут, – шепчет Булочка, когда мы останавливаемся на крыльце общаги. – Я посмотрю, спит ли Лилия Петровна.

– Уймись, шпионка, – говорю насмешливо. – Когда Рус переезжал, мы ей таких бонусов отвесили, она меня не только пропустить должна – дорожку красную расстелить.

Булочка что-то фыркает себе под нос, но не протестует, когда я следом за ней захожу в холл. Вахтерша, в насмешку над опасениями девчонки, мирно спит, так что мы без лишних разговоров поднимаемся на третий этаж в ее среду обитания.

– Мило, – говорю я, осматриваясь по сторонам в комнате три на три метра.

– Ага, мило, – бурчит недовольно Огнева, маленьким торнадо сметая с ровных поверхностей какое-то тряпье. Одну шмотку успеваю рассмотреть как следует – черный спортивный лифчик с кружевом. Стоит представить ее в этом под антисексуальной толстовкой – кровь тут же приливает к голове. К обеим, точнее.

Я, конечно, не фанат общежитий – еще советский, по всей видимости, стиль линолеума на полу и покрашенных в зеленый стен мало что может спасти, но ради Булочки я готов потерпеть даже такой антураж. Штормит меня от нее конкретно. Будто я повторно в период полового созревания вступил и теперь готов кончить, просто если девчонка, эта конкретная девчонка, мне соски покажет.

С не поддающейся объяснению улыбкой я наблюдаю, как Огнева запихивает в шкаф свое кружевное добро и выуживает оттуда стопку непонятного текстиля в цветочек.

– Вот, – говорит тихо, нервно покусывая нижнюю губу.

– Это что?

– Чистое постельное белье. Для второй кровати.

– Ты что, хочешь, чтобы я спал на кровати какой-то другой телки?

Я вообще только сейчас замечаю, что здесь есть вторая кровать. И это даже забавно. Огнева что, всерьез надеется, что два метра между этими допотопными койками удержат меня вдали от ее шикарного тела? Смешнее было бы, только если бы мы спали на одной кровати и она попыталась отгородиться подушками по центру.

– Моя соседка съехала, а новенькую мне пока не подселили, – сбивчиво объясняет Булочка. – Веня тут иногда ночует, когда мы вместе готовимся к контрольным.

Я хмурюсь. Отчего-то мысль, что лузер может тут тереться по ночам, моим желудком не усваивается.

– Ты с ним спишь? – вырывается у меня.

– Дурак ты, Громов! И озабоченный еще. – Огнева царапает меня полным презрения взглядом. – Мы друзья. Говорю же, что он спит на второй кровати. И ты поспишь. А если не устраивает – дверь открыта. Бомжи, о которых ты так нелестно отозвался, будут рады принять тебя в свою ночлежку.

– Понятно, – от ее объяснения словно отпускает, так что я оглядываюсь по сторонам в поисках двери в туалет. – А зубы где почистить?

– Душ общий на этаже.

– Че, серьезно? У тебя нет своего душа?

Я как-то не обратил на это внимания, когда мы Руса устраивали здесь.

– Не поверишь, – хмыкает девчонка. – А чтобы сходить в туалет, я спускаюсь на этаж ниже. На нашем – только для мальчиков.

– Вот это ночь у меня, – иронизирую я, хотя на самом деле эта ситуация изрядно меня напрягает. Это ведь не только Огнева, но и Рус вынужден сейчас так жить. – Ладно, полотенце есть? Пойду исследовать дивный мир общежития.

Огнева кидает в меня голубым махровым прямоугольником и вздыхает почти устало.

– Только сделай так, чтобы тебя не видели, – просит она, когда я, перекинув полотенце через плечо, двигаюсь к двери. – Пожалуйста.

– Боишься, кто-то подумает, что мы трахаемся? – уточняю с полуулыбкой, от которой девчонки обычно пищат. Но эта какая-то не такая. Не ведется. Только сильнее хмурится и цедит:

– Извращенец!

– Ты можешь сказать, что трахаешь мне мозг, – предлагаю я, не желая оставлять за ней последнее слово. – Это даже не будет враньем.

Глава 18

Тори

Наспех приняв душ после Громова, я возвращаюсь в комнату и запираю ее на ключ. Арсений послушно сидит на соседней кровати, вытянув длинные ноги, и демонстративно залипает в телефоне. Он даже не поднимает на меня глаз, пока я не могу оторвать своих от его голого торса, рельефных рук и очень явного намека на красивый пресс. В больнице я успела заценить демоверсию, но это не идет ни в какое сравнение с тем, что я вижу сейчас.

– Палишься, Булочка, – все еще не отрываясь от экрана и заставляя меня вздрогнуть, говорит Громов. – Смотри, слюна потечет.

Он стреляет в меня темным взглядом исподлобья, и мышцы между ног сводит против любых доводов разума о том, что мне не стоит связываться с этим парнем.

– Или у меня, – громко присвистывает Арсений, пожирая мое тело глазами, а я шикаю на него, чтобы был тише. – Это самые пошлые шорты, которые я только видел. У меня встал.

Я закатываю глаза, вешаю влажное полотенце на дверцу шкафа и убираю несвежую одежду в специальную коробку, с которой хожу в прачечную. Ну и что он выдумывает? Самые обычные на мне шорты. Пижамные серые за пятьсот рублей. Вспомнив, я достаю с полки забытую Громовым неделю назад ветровку, в которую тот, спасая мне руку, прятал замороженное мясо, и с размаху швыряю в него.

– На, оденься. Скажи, а у тебя вообще падал? – укладываясь на свою скрипучую кровать и стараясь не смотреть на Арсения, спрашиваю я. – А то, может, это заболевание какое? Вряд ли хроническая эрекция – это признак здоровья.

– Так проверь сама. Я с удовольствием поиграю с тобой в доктора, – пошло шутит он.

С трудом сдерживая улыбку, я выдыхаю и накрываю одеялом ноги, на которые с прожорливой ухмылкой пялится Громов. Мне не по себе от его пронзительного взгляда, а еще я боюсь, что он заметит царапину на щиколотке от моей тупой бритвы и начнет смеяться, зачем я вообще брила ноги, если не собираюсь с ним… Боже, да не знаю я зачем! Под пытками не смогу ответить! Побрила, и ладно. На всякий случай.

– Спокойной ночи, – шепчу я уже в темноту, щелкнув выключателем, чтобы погасить свет, и заворачиваюсь в одеяло со всех сторон, потому что в комнате довольно прохладно.

В общаге вечные проблемы с отоплением. Из года в год одна история – его дают по всему городу, у нас обязательно прорывает какая-то труба, и мы еще две недели мерзнем под тремя слоями пледов, если с погодой не повезет. Мне не везет вот уже во второй раз из двух. И пока я тут рассуждаю об общажных буднях, видимо, пропускаю пожелание эротических снов от Арсения, потому что комната погружается в тишину. Хмыкнув себе под нос, я прикрываю глаза, чтобы уснуть и наутро навсегда разойтись с ним дорогами, когда вдруг чувствую, как мой матрас прогибается и ко мне под одеяло забирается чертовски горячее тело.

– Громов! – по-учительски строгим тоном предупреждаю я, когда его ладонь без церемоний ложится мне на бедро.

– Что? Огнева, это невозможные условия для сна. Мне в жопу впивается пружина, а под тонкой тряпкой, которую ты назвала одеялом, жесть как холодно.

– У меня такое же. – Я пихаю его локтем в живот, жаль, не очень удачно.

– У тебя другое, потому что ты под ним. А с тобой жарко, как в Африке, – объясняет мне, будто сущую глупость, и в бесчисленный раз вдыхает запах моих волос и шеи. Громов как раз стопорится на ней. Кажется, ему нравится мой лосьон для тела с корицей, потому что шампунь не пахнет ничем, кроме отдушки.

– Арсений! – Я повышаю голос, и он звучит уже не грозно, а скорее испуганно, так как его пальцы лезут под мою майку и гладят живот. И, несмотря на весь ужас и страх, в голове у меня стреляют залпы салюта и взрываются фейерверки, а это я всего лишь вспомнила наши лобзания у стены в клубе.

– Слушай, Булочка, я понял. – Зубами он тянет меня за мочку уха, а я кусаю губы, чтобы смолчать и с ходу не выбросить белый флаг. – Не хочешь трахаться, я подожду. Сегодня не будем. Но если ты не хочешь мне по-быстрому отсосать, – прыскаю от смеха и ужаса, а он улыбается, я чувствую, – хотя бы дай послушать, как ты кончаешь.

С этими словами его рука цепляет мой пупок и опускается ниже, пробивая себе путь под резинку моих шорт, а я от испуга крепко сжимаю ноги и собираюсь возмутиться. Громко.

– Тс-с-с, – шепчет Арсений так мягко, что я даже теряюсь. – Тебе понравится, так уж и быть, побуду джентльменом сегодня.

Слава богу, в комнате темно, и я лежу к нему спиной, потому что… Черт! Да я с ума схожу, покрываюсь мурашками с головы до ног и закатываю от удовольствия глаза, просто когда его рука рисует восьмерку на моем белье.

– Какая же ты вкусная, м-м-м. – Он смакует поцелуями кожу на моей шее, покусывает, как несостоявшийся вампир, и тянет ровную линию вниз к позвонкам, не переставая гладить, водить круги и слегка надавливать через ткань на чувствительные точки у меня между ног.

– Громов, ты… – Я оборачиваюсь, чтобы в последний раз запротестовать.

– Я, – говорит, обдавая жаром мои губы, укладывает на спину и целует меня.

Боже мой.

Его язык не спеша, но очень настойчиво пробирается мне в рот. Да Громов с таким жадным удовольствием ест меня, что аж причмокивает и тихо стонет. Удерживает мою голову одной рукой, второй – ловким движением отодвигает белье, а третьей… третья у него в бо́ксерах. Стоит и не падает, и Громов толкается в меня стояком. И куда, блин, подевались его джинсы?

Голову я недолго ломаю над этим вопросом, меня отвлекают пальцы. Пальцы. Громова. В моих. Трусах.

Боже мой.

– А-а-ах.

И прежде чем я успеваю что-то сообразить, он погружает в меня один из них, умудряясь при этом продолжать наворачивать круги вокруг клитора.

– Чувствуешь? – Он шепчет мне в губы хрипло, запыхавшись. – Если бы это был мой член, ты бы уже захлебывалась от стонов. – Он двигает рукой медленно, размазывает смазку вокруг, а ее чертовски много. – Ты капец какая горячая, Огнева.

Арсений просто облизывает меня – от подбородка до носа. И это кажется чем-то таким порочным, что я повторяю свое «а-а-ах», от которого тот срывается с цепи.

Громов неглубоко входит в меня уже двумя пальцами и короткими быстрыми движениями дразнит так, что тугой узел внизу живота скручивается в пару мгновений. Языком Арсений повторяет ритм ладони, и в какой-то момент я понимаю, что он практически имеет мой рот. Он трется твердым членом о мои шорты, а я выгибаюсь, посасываю его язык, губы, уже подбородок, потому что это черная магия, которой нельзя противостоять. Наваждение какое-то.

Если впустить реальный мир, то можно, наверное, услышать жуткий скрип кровати, почувствовать запах хлорки после генеральной уборки комнат, увидеть тусклый свет уличного фонаря, пробивающегося в окно. Если. Но у меня в ушах бешено бьется пульс, нос чувствует лишь парфюм, который теперь кажется знакомым, а в глазах… в глазах такая чернильная темнота, что я провалилась в нее и тону.

– Я подыхаю, как хочу тебя, – несвязно бормочет Громов мне в губы, ускоряясь, яростнее нападая, отпуская контроль. – Если сейчас так… Ты представь, как охеренно будет…

– Я-я… – Два слова связать не могу, не сумею ответить ему, даже если постараюсь, потому что сейчас я забираюсь на самую вершину американских горок, чтобы…

– Ты, ты, Булочка. Кончай.

И я лечу вниз.

Глава 19

Арсений

Кончает Булочка, как фейерверк. Все ее тело пробирает дрожь, влажная плоть под моими пальцами сокращается, с губ срываются хрипы и стоны, от звука которых я сам едва не стреляю ей в живот.

– Аа-а-а… Ар-р-р… Арсений…

Просто капец. Член колом стоит, в груди у меня бахает так, словно я на время пробежал стометровку, все тело под жалким одеялом покрылось испариной. Мне мучительно хорошо и одновременно приятно-болезненно. Огнева такая узкая и горячая внутри, что у меня впервые закрадывается сомнение в ее сексуальной опытности. Что, если?.. Да ну, фигня, двадцать первый век на дворе, а она второкурсница, еще и с таким шикарным телом.

– Булочка… – зову я девчонку, когда она через несколько минут затихает подо мной.

Моя ладонь все еще в ее трусах, там горячо и мокро, и мне, несмотря на обещание не настаивать сегодня на сексе, отчаянно хочется продолжения.

– М-м-м. – В ответ я слышу лишь неясное мычание.

– Может, все-таки мне тоже поможешь? – дожился, блин, о сексе девчонку умоляю. – Я горю, Булочка, чувствуешь?

Для убедительности тычусь ей в бедро каменным членом, но в ответ получаю лишь мягкий вздох, который никакого приятного продолжения мне не обещает, и следом – тихое сопение. Не вижу ее лица в темноте, но… охренеть. Она просто заснула?! Вот так?!

Для пробы еще раз трогаю ее клитор, а дыхание Огневой даже не меняется. Шепчу на ухо забористую пошлость про ее задницу – снова ноль эмоций. Эта хитрая Булка меня просто поимела, сделав на несколько минут вид, что я имею ее!

С мрачной решимостью наказать ее при первой же возможности я собираюсь перекатиться с бока на спину и чуть было не падаю с кровати. Сука! Закрываю глаза и, с трудом примостившись рядом с Огневой, стараюсь не думать, как именно собираюсь ее «наказывать», но картинки одна за другой возникают в воображении – Булочка на коленях, я сзади, спереди, у нее во рту… Мой несчастный член, кажется, еще больше увеличивается в размерах.

Ох, Огнева, я тебе такое устрою! Неделю из койки не вылезешь. Будешь умолять. Да, именно умолять. Это последняя мысль, которая вспыхивает в одурманенном похотью и усталостью мозгу, прежде чем я отключаюсь. А после, кажется, буквально через секунду где-то в моем сне уже бьют в барабаны. Я резко распахиваю глаза, и так же резко сбоку от меня дергается теплое мягкое тело.

– Черт, черт, черт! – скороговоркой выдает взволнованный голос, и я вдруг все вспоминаю.

Булочка. Клуб. Наш поцелуй. Ее оргазм.

– Привет, Огнева. – Я поворачиваю голову, чтобы взглянуть на девчонку, но она перекидывает через меня ногу и еще до того, как я успеваю подхватить ее под ягодицы и усадить на утренний стояк, сползает на пол.

– Быстро вставай! – шипит она, одергивая на пышной груди футболку. – В дверь стучат.

– И что?

– И то! – От возмущения, смешанного с волнением, она пыхтит и краснеет. – Тебя здесь видеть не должны!

– Не открывай дверь, раз не должны, – не понимаю, чего она кипишует. И вообще, любая девица из моего окружения была бы только рада, если бы нас увидели вместе. Это для рейтинга телочек хорошо – спать с главной звездой баскетбольной команды. А я, пусть и нескромно, и есть та самая звезда. Даже обидно, что Огнева меня ни во что не ставит.

– Вставай, я сказала! – продолжает она гнуть свое. – Тебя нужно спрятать!

– Ты в своем уме, Булочка? Или у тебя из-за ночного оргазма мозг поплыл? Где ты собираешься меня прятать? Тут даже туалета нет.

– Поднимайся! – Она срывает одеяло, под которым я лежу в одних трусах, и столбенеет при виде бугра в них. – Что…

– И тебе доброе утро, – выдаю я, не в силах сдержать широкой улыбки. – Мы с моим другом рады тебя видеть.

Она не успевает ответить – в дверь снова настойчиво стучат. На мгновение Булочка захлопывает выразительные глаза, потом открывает, и на этот раз в них читается не только смущение, но и мольба.

– Громов, пожалуйста, – ее голос звучит на октаву ниже, а на щеках расцветают алые пятна. – Это Веня. Я знаю его, он вахтершу вызовет, если я не открою.

– Такой же зануда, как и ты, – ворчу я, поднимаясь на ноги.

– Давай сюда. – Огнева тычет в узкий проем между шкафом и входной дверью.

– Издеваешься, что ли? – Я сдергиваю со стула джинсы и на ходу натягиваю на себя, воюя с молнией в районе паха. И хотя от такого равнодушия девчонки мой член начинает грустить, он все еще не желает упаковываться в ширинку.

– Стой тихо, – командует она, когда я занимаю место у шкафа, и, получив от меня в ответ надменный взгляд, распахивает дверь.

– Ты проспала! – Булочка не ошиблась, этот заумный тон может принадлежать только такому лузеру, как ее Вениамин.

– Проспала, – упавшим голосом подтверждает Огнева. – Не жди меня. Я соберусь и примчу в универ.

– Ты помнишь, у кого первая пара? – задротским тоном уточняет додик.

– Вень, давай вот как раз обсудим, – раздраженно цедит девчонка. – И оба опоздаем. Спасибо, что разбудил. А теперь иди, мне еще в душ надо успеть.

– Ты вчера нормально добралась?

– Да, нормально.

– Я бы тебя ни за что одну там не оставил, – теперь в голосе задрота явно проступает вина, – но Лика… она…

– Вень, я все понимаю, – прерывает его излияния Булочка. – Потом, ладно?

И только захлопнув дверь, девчонка облегченно выдыхает. Странная такая. Будто мнение ее Вениамина на самом деле имеет хоть какое-то значение.

– И как вообще вы подружиться могли? – недоумеваю я. – Ты – огонь. Он – пыль.

– То же самое могу спросить про тебя и Быкова, – парирует она, дерзко приподнимая бровь.

Ну ок, зачтено.

– Итак, чем займемся? – Понизив голос, я делаю шаг по направлению к девчонке, но она отпрыгивает от меня, как пугливая лань.

– Не подходи ко мне!

– А как же мой оргазм?

– К-какой оргазм?

– Тот, который ты мне должна, – говорю я и обхватываю ее за талию, прижимая к себе.

Учитывая Булочкину динамо-натуру, я вообще-то ни на что прямо сейчас не рассчитываю, но упустить возможность подразнить ее просто не могу.

– Блин, Громов, отпусти меня, пожалуйста. – Она тяжело сглатывает. – Я тебе ничего не должна. Это… все… не повторится больше. Мы договаривались: ты ночуешь здесь и…

– Что именно не повторится, м? – уточняю я, с каким-то мазохистским наслаждением, потираясь членом о Булочкин живот. – Твой оргазм или то, что ты меня оставила без сладкого?

– Ничего не повторится! – Она упирается ладонями мне в грудь и с силой отталкивает. Я бы мог, конечно, ее удержать, но так уже и не хочется – хочется, чтобы она сама захотела. – Забудь обо мне, Громов.

– Не могу, Булочка, – сообщаю с притворным сожалением. – У меня еще никогда не было такого старательного персонального ассистента.

– Тогда давай в память о наших деловых отношениях разойдемся в разные стороны с миром, – тут же находится девчонка.

Разойдемся?

– А этого я тебе обещать не могу, – натягиваю на себя футболку со свитером и снимаю со спинки стула бомбер, который вернула мне Огнева. – Как там в рекламе? Попробовав раз – ем и сейчас. А я тебя, Булочка, только-только распробовал.

Оставив за собой последнее слово, я даю возможность Огневой переварить услышанное, а сам выхожу из ее общажных хоро́м. На ходу закидываю в рот жевачку и быстро сбегаю по лестнице вниз. Сначала поесть, а потом все остальное.

Пока я еду в такси в ближайший ресторан, чтобы не травиться в столовой, на телефон приходит сообщение от Лики. Тут же перезваниваю – убедиться, что у нее все в порядке. Бык вчера, конечно, жестко накосячил.

– Эй, ну ты как? – спрашиваю я, услышав в трубке взволнованный голос Саниной девушки.

– Нормально. Спасибо тебе, Арсений. Я просто не знаю, что бы я вчера делала…

– Эй, забыли, ладно? Оставайся столько, сколько нужно будет.

– Я сегодня уеду. Саша звонил.

А вот это удивительно: такой бухой вчера был – я думал, он минимум до обеда спать будет.

– Че говорит?

– Я не взяла трубку, – признается она. – Пока что. Хочу подумать. Но ты… не говори ему, пожалуйста, про то, что я с Вениамином уехала. Он в прошлый раз ужасно разозлился из-за него. Не хочу… не хочу, чтобы кто-то пострадал.

– Послушай, – говорю осторожно. – Саня мой друг, а друзьям мы часто многое прощаем, но… если он тебя обижает, ты должна мне сказать.

Повисает молчание, а после звучит именно то, что я и ожидал услышать:

– У нас все нормально. Спасибо за заботу, Арсений.

Ладно, разберутся эти двое, у меня и своих проблем хватает. Одной Огневой – с головой. А она проблема – это ясно как день, потому что именно из-за нее я, закинув в себя двойную порцию карбонары, в субботу до тренировки тащусь в универ на пары, которые в этом году еще ни разу не посещал. Кто бы мне сказал пару недель назад, я бы рассмеялся придурку в лицо. И вот я здесь – наспех освежившись в душевой за спортзалом, изучаю расписание Огневой, чтобы в перерыве зажать ее где-нибудь в углу и договориться о вечере. Да, договориться, чтобы она не соскочила, потому что может. Еще и ключи от ее общажки греют карман, фиг знает, как я их с собой захватил. Не специально, по привычке взял, забыв, что свои Лике отдал.

К моему неудовольствию, Огневу после лекции поймать мне не удается. Из кабинета выходят все, прежде чем в проеме двери появляется додик Веня. В одиночестве. Без своего огненного прицепа, на который у меня перманентный нездоровый стояк. Я выбрасываю руку вперед, преграждая лузеру путь.

– Подружка твоя где?

Балашов, конечно, дрейфит, но виду не подает. Заумным жестом поправляет очки на переносице и спокойно отвечает:

– Лика осталась в твоей квартире. Я отвез ее вчера. Насколько знаю, она все еще там.

– Ты идиот, что ли? Я не про нее спрашиваю. Где Огнева?

– Виктория опоздала на первую пару. Видимо, ее выбило из колеи то, что произошло вчера. – И этот лузер еще позволяет себе посмотреть на меня обвинительно. – Она ни в чем не виновата. Если тебе так важно кого-то эксплуатировать, эксплуатируй меня. Оставь ее в покое.

– А я тебя забыл спросить. Твоя задница мне точно не интересна.

– С Тори у тебя ничего не получится, – не унимается додик, испытывая грани моего терпения. – Она влюблена. И конечно же, не в кого-то вроде тебя.

– В кого тогда? – спрашиваю я холодно.

О чем он вообще? Точнее, о ком?

– Эта информация не подлежит распространению.

– Ага, – говорю подчеркнуто спокойно, а потом хватаю его за задротскую клетчатую рубашку на груди и, понизив голос, произношу: – В кого?

– Не скажу, – храбрится лузер. – Даже если пытать будешь.

– И пофиг. Сам узнаю.

Оттолкнув от себя Балашова, я раздраженно смотрю по сторонам. Студенческий планктон вокруг старательно делает вид, что не замечает этой сцены, а мне что-то так сильно хочется сломать что-нибудь. Или кого-нибудь. Или что-нибудь кому-нибудь. Бред такой. На кого там Булочка может вздыхать? С Веней у нее явно исключительно платонические отношения. Качок, что ли, тот замешан, который возле ее общаги ошивался? Сука. Сказать Русу или Сане, о какой ерунде думаю, так залошат! Надо мне, по ходу, топить домой. Выяснить, что там у Сани после перепоя, понять, собирается ли Лика и правда съезжать с моей хаты. А вечером тренировка – пропускать ее нельзя. Даже из-за огненной задницы Огневой.

Я уже двигаюсь на выход, но резко торможу у буфета, заметив непослушную копну волнистых волос и объемную бежевую толстовку, под которую накануне я с наслаждением запускал свои руки. Зачем я это делаю, сам не пойму, но что уж там – когда летишь на дно, искать причины поздно. А в том, что Огнева меня в преисподнюю за собой тащит, сомнений никаких нет. Стерва дикая. Стоит в компании бугая Воронцова и, призывно глядя ему в глаза, посасывает кофе из бумажного стаканчика.

Мне вообще всегда было пофиг на то, с кем, помимо меня, мутят телки. За эксклюзивом никогда не гонялся, даже наоборот, без него как-то легче было. Но Огнева – совсем другое дело. Совсем, блин. Стоит представить, что она все то, что позволила мне вчера, выделывает со своим культуристом, так нутро передергивает, и хочется сочно вмазать по чьей-нибудь роже или заднице. Если по заднице, то желательно чтобы круглая была. Ага, с двумя ямочками на пояснице. И пахла жженным сахаром и корицей, как «Синнабон».

Не думая, что творю, я топлю к этой чудной парочке и с размаху цепляю плечом бугая. Шкаф он, конечно, широкий, целый метр пространства занимает, но дышит мне придурок в пупок. Может, у Огневой фетиш на карликов?

– Эй, смотри по сторонам. – Он делает мне замечание, а я и рад стараться.

– Че ты там шепчешь? – подношу ладонь к уху, типа не слышу. – Тише будь.

– Напрашиваешься, Громов, – не поведя бровью, напрашивается сам шкаф. Не понимаю, он реально тупой или притворяется? Ему в прошлый раз непонятно было, кто Огневу-то гуляет?

Я только открываю рот, чтобы стереть это нелепое пятно с лица земли, как между нами вклинивается Булочка. Смертница, блин. У меня, кажись, из ушей пар идет и челюсть от напряжения сводит, а она лезет опять. Защищать своего дурака вздумала?

– Арсений, не нужно.

Еще и в глазах такая мольба, будто милостыню для умирающих собралась просить. Блин, и как это работает вообще? Почему отпускает, когда на нее смотрю? Ломаю голову, но меня внезапно озаряет идея. Я широко улыбаюсь Огневой, вмиг сменив ориентиры. Все равно будет по-моему, Булочка.

– Держи, – достав из кармана, вкладываю ей в ладонь ключи. – Случайно утром прихватил.

Это звучит провокационно, но она сама напросилась. Я знаю, на что иду и что она заслужила. Девчонка теряется, распахивает свой прекрасный рот, а следом ее пухлые щеки вспыхивают красным. Обожаю. Еще и губу кусает, м-м-м. Все, фантазию не остановить.

Я даже не палю на боксера, он там в нокауте, скорее всего, сейчас фокус лишь на Огневу. Наклоняюсь ближе к ней и не слишком тихо шепчу:

– За тобой должок после ночи, встретимся в восемь.

И разворачиваюсь, чтобы уйти, забив на всех, кто с широкими глазами пялится в мою сторону. Так даже лучше – не полезут к Огневой, а то меня триггерит. Она ведь вроде не трет ни с кем в универе? И не будет! Пусть уже после меня суются на этот мучной остров.

Глава 20

Тори

– Бекон или сухарики к сырному супу добавить? – спрашиваю я у ребят, которые часто бывают в нашем заведении, а сама кошусь в сторону настенных часов. Еще только девять, а я уже схожу с ума. Непростое это дело – игнорировать вездесущего Громова. Я даже телефон специально оставила в шкафчике, чтобы не было соблазна ответить ему, потому что ровно с восьми ноль-ноль он строчит мне похабные – и при этом до жути горячие – сообщения.

И зачем я его только разблокировала?

Иду пробивать заказ и стараюсь думать лишь о новых кедах, которые с непривычки натирают мне ноги. Плохой идеей было надевать их в субботнюю запару. Зал переполнен, на кухне задержка в раздаче блюд, еще и Костя, мой напарник, заболел. Вместо него столики со мной делит Лиза, которая за несколько часов уже дважды успела довести меня до ручки. Я даже присмотрела новую чугунную вок-сковороду шеф-повара, и если Киреева еще хоть раз пошутит про мое настроение…

– Блин, я мудака за десятым столом полтора часа обхаживала, а он мне даже чаевых не оставил. Ну вот что за мужики пошли? Как на сиськи пялиться, так это они за! – Ее поиски прекрасного принца на белом «Мерседесе» в нашей бургерной всегда меня умиляли. Честно сказать, обычно я вообще к ее куриному мозгу относилась с определенной степенью иронии. Но не сегодня. Сегодня меня раздражает все – от и до. Будто все звезды сошлись в коридоры затмений, как сказала бы моя бывшая соседка по комнате. Ну или что-то вроде того. Точно ретроградный Меркурий был виной тому, что Громов учудил в столовой. И тому, как потом на меня смотрел Дима, от которого я сбежала, ничего не объяснив. И тому, почему Веня вздумал лезть ко мне с советами, за собой бы следил! Я опять завожусь и вымещаю злость на сенсорном экране кипера.

– О-о! Шестнадцатый беру себе. Тебе же не жалко, Огнева? – Лиза не дожидается моего ответа. Выйдя из кухни, она хватает меню и поправляет в вырезе грудь так, что соски вот-вот вылезут наружу и скажут всем привет. – Такие пираты в нашу гавань не часто заходят.

Прыснув, я собираюсь проверить на раздаче клаб-сэндвичи, которые должны были уйти в зал еще минут двадцать назад, когда слышу Лизу, чересчур громко захлебывающуюся от смеха. Может, скорую пора вызвать? И, блин, черт меня дергает обернуться к ней!

Наверное, именно это имеют в виду в книжках, когда пишут про «мир вокруг, который перестает существовать». Потому что сейчас, увидев Громова, я чувствую что-то очень похожее: все вокруг становится подобным размытому фону, чужие голоса сливаются в белый шум, а во рту появляется эфемерный привкус алкоголя, которым пахли его поцелуи. Издалека не вижу, но я точно знаю, что сейчас, когда он задирает левую бровь, зрачки у него становятся шире, вытесняя зеленую радужку темнотой. Ньютон, Эйнштейн, кто там писал о притяжении, тяготении и всей этой ерунде? Может, они сумели бы объяснить, что сейчас происходит со мной? Потому что меня будто невидимыми нитями тянет к Громову.

– Может, принести вазу для цветов? Будет очень жаль, если такая красота пропадет. – Голос Лизы звучит ужасно фальшиво. Она мило улыбается Арсению и Руслану, которого я замечаю не сразу, но в голове уже явно составляет план, как родить от одного из них минимум троих детей.

Платонов облокачивается на стол и что-то втирает Лизе насчет того, что под стать другу захватил бы букет, если бы знал, что персонал в нашем заведении такой… Какой, я уже не слушаю, сбегаю, когда вижу, что Громов встает и направляется ко мне.

Я лечу. Со всех. Ног.

Всего пару шагов к кухне, и я врезаюсь в сушефа, который возвращается из курилки. Чтобы не тормозить, скольжу в дверь с табличкой «Только для сотрудников», что ведет в подсобку, а через нее – во двор. Выдыхаю лишь на улице и, глянув на часы, понимаю, что до полуночи еще очень и очень долго, а эта смена уже бьет все рекорды по невыносимости.

– Попалась, – сомкнув свои аристократические лапы на моей талии, шепчет мне в затылок Громов, не забывая про фирменную хрипотцу, от которой у Лизы в трусах уже фонтанировали бы гейзеры.

А я… я даже не вздрагиваю, будто заранее знала, что он меня поймает. Зачем тогда убегала? Не скажу. Наверное, я скорее от себя бежала и пряталась, потому что остро чувствую – я даю слабину. Ну вот сейчас слабину, а потом просто дам, и что дальше? Стану галочкой в списке громовских достижений? Еще и в разделе экзотики? И зачем оно мне? Потому что самой очень хочется откусить кусочек Арсения?

– Хватит бегать, Булочка. – Он так забавно душит меня в объятиях и упирается подбородком в макушку. Я чувствую себя маленькой девочкой, которую защитят ото всех бед. Кроме одной главной – от самого Громова.

– Отпусти, больно, – говорю тихо, но не делаю попыток выбраться из силков. Знаю, что бесполезно, пока он сам не отпустит.

– М-м-м, кто-то врет как дышит. – Арсений все же ослабляет хватку и скользит ладонями по моим бокам, а носом – в волосах. – Если бы ты кончала каждый раз, как морозила ерунду, то…

– Хватит.

Собрав все силы, я отступаю от Громова на шаг и поворачиваюсь к нему, но не тут-то было – он толкает меня к кирпичной стене и нависает сверху, упираясь ладонями с обеих сторон, прямо как в клубе.

– Огнева, ну че тебе еще надо? Я тебе цветы притащил. – Он смотрит на меня внимательно и без улыбки, отчего мне становится не по себе. Шутки в сторону? – С мамой познакомил. – А нет, ехидная ухмылка на месте, просто прячется в уголках губ. – Даже продинамить дал, а воздержание, знаешь ли, вредно для здоровья.

А про ключи, которые демонстративно вручил мне при всех, подмочив тем самым мою репутацию, он упомянуть забыл.

– Ну так иди и попроси помощи спустить у Лизы! – срывается с губ слишком нервно. Это не мой голос, я так не визжу. – Она будет счастлива выручить тебя в таком нелегком деле, – говорю уже спокойнее, но все равно выдаю слишком много эмоций за раз и складываю в защитном жесте руки на груди.

Но Громов и бровью не ведет, так и заслоняет стеной.

– Да у меня на тебя колом стоит, алё! – с какой-то усталой обреченностью произносит Арсений, а у самого глаза горят огнем. – На тебя! Сколько раз еще повторить, чтобы поняла, а?

Он тоже кажется мне отчаянно искренним сейчас. И вывалив на меня все это, сразу же закрывается, будто информация была не для моих ушей и он жалеет о сказанном – хмурит брови, поджимает губы, опускает взгляд. Злой Громов. И мне бы бежать со всех ног, но я не хочу.

– Слушай сюда, через неделю игра. – Он начинает серьезно, и я готовлюсь услышать едва ли не деловое предложение с подписанием официального договора. – И если тебе дорога честь нашего университета, ты должна мне помочь.

– С чем? – не понимаю я.

– С этим. – Арсений вдавливает меня в стену и прижимается к животу твердым членом.

И вот как сохранять рядом с ним серьезность?

– Променять свою честь на честь университета? – Я картинно закатываю глаза и громко цокаю, а Громов смеется. И так тепло вдруг на душе становится от его смеха, что я теряюсь. Как-то это все… странно?

– Серьезно, Огнева, – не переставая улыбаться белозубой и лукавой улыбкой, продолжает Арсений и заглядывает в вырез на форменной кофте, хотя я намеренно брала ее на размер больше, чтобы не привлекать лишнего внимания. – Ты сколько еще меня во френдзоне держать будешь?

Громов проводит костяшками пальцев по моей скуле от уха вниз и стопорится на подбородке. И мне так хочется его поцелуев, что я злюсь.

– Так и не будь там!

Это же Громов, черт возьми. У него все – игра.

– Намекаешь, что мне надо быть поактивнее? – говорит Арсений, оттягивая пальцем мою нижнюю губу и вызывая чертово дежавю.

– Намекаю тебе, чтобы ты отстал от меня, Громов! Не буду я с тобой спать!

Я толкаю его, а он явно этого не ожидает, даже отшатывается назад, но успевает перехватить меня за запястье.

– Это еще почему? – Он так искренне удивляется, что я задаюсь серьезным вопросом – отказывал ли ему до меня хоть кто-нибудь.

– Потому что, – злюсь я.

– Что за тупая привычка так отвечать? – Громов недовольно втягивает щеки и раздувает ноздри. На эти острые скулы нельзя смотреть без страха порезаться о них. – Не первый раз уже так делаешь, Булочка. – Он чеканит каждое слово. – Говори почему, или я твоему рту найду лучшее применение.

– Фу, и что ты привязался ко мне со своими пошлыми подкатами! Если так неймется, иди спи с…

– С Кариной? Лизой? С кем еще? – Арсений тоже уже явно на грани, и, едва эти слова слетают с его губ, я с удивлением понимаю, что совсем не хочу, чтобы он это делал. Ни с кем из них.

И когда, блин, все изменилось? С каких пор меня заботит, кого трахает Громов? Когда появилось острое желание оттаскать его девок за патлы, только бы не пускали слюни ему в рот?

Я теперь понимаю, почему за Громовым ходит слава донжуана. Когда он так смотрит – со смесью вожделения, злости, наглости и самоуверенности, когда так говорит – грязно, сексуально, чуть хрипловатым голосом, ему просто невозможно противостоять. Белый флаг. Мокрые трусики. Финиш.

– Ты огонь, Тори, – я вздрагиваю, когда он впервые зовет меня по имени, – а мнешься, как девственница.

Разговор неожиданно сворачивает не туда, и я реагирую слишком явно, он видит это.

– Стоп. – У Громова глаза лезут на лоб, он медленно, но верно догадывается. – Ты что, еще не трах… У тебя не было никого?

Надо ответить, надо срочно ответить, перевести все в шутку. Ответить и уйти с гордо поднятой головой!

– Я… – вместо всего этого с трудом мямлю.

– Да ну на хрен, Огнева! – Он трет лицо – губы и лоб, а мои щеки начинают пылать от стыда. Все так по-дурацки складывается. – Прошу, скажи, что ты не девственница.

И такую мольбу я вижу в его глазах. Боже, да он бы сейчас, наверное, любые деньги заплатил, лишь бы услышать нужный ответ. Вот он – настоящий финиш. Доигралась, Булочка, блин! Возбуждение тает в один момент, как мороженое в сорокоградусную жару. Я выпрямляю спину, задираю выше нос и…

– Не могу сказать, – признаюсь я, понимая, что, скорее всего, больше не увижу Громова.

А затем возвращаюсь в кафе. И дверь хлопает слишком громко для расшатанных нервов – слезы выступают на глазах. Минуты испаряются одна за другой, но никто за мной не идет.

Глава 21

Тори

Знала бы, что Громов отстанет от меня, как только скажу ему, что я девственница, давно бы уже это сделала. Или нет. Не знаю. Все как-то глупо вышло, и на душе теперь так паршиво, что я, наплевав на вечную диету, открываю ночь поеданием молочной шоколадки. Перекатывая во рту вкус сладости и орешков, закрываю глаза, но через пару минут распахиваю их снова. Делаю глубокий вдох и медленно выдыхаю. Планирую поскорее уснуть, но сон не идет. Зато перед глазами отлично идет кино с Арсением Громовым в главной роли. Вот он улыбается, вот хмурит брови, а вот в шоке отшатывается от меня, когда понимает, что огненная дева на его глазах превратилась в девственную тыкву…

Ну и ладно. Я все равно никогда бы не стала с ним спать. И не из-за каких-то допотопных убеждений – у меня нет никаких загонов на тему секса. Просто между принципами и похотью я интуитивно всегда выбираю первое. А принцип, точнее, пожелание самой себе, у меня один с самого детства: чтобы первый раз был по любви. А какая может быть любовь между мной и Арсением Громовым? Тут одна похоть, похоть и еще раз похоть.

Устало вздохнув, я накрываю голову подушкой и замираю. Осторожно тяну носом воздух, будто пробуя его на вкус. Вот что я за дурочка такая? На наволочке запах Арсения особенно сильный. Надо было перед сном поменять постель, а теперь я жадно вдыхаю терпкий аромат его одеколона, которым пропахло белье. Не зря говорят, что ароматы – лучшие проводники воспоминаний. В моем печальном случае уже не только лицо Арсения перед глазами маячит, но и на заднице фантомные ощущения его горячих рук проявляются. И нет бы мне подумать о Диме Воронцове, который после стычки с Громовым написал мне больше сообщений, чем за все время нашего знакомства, а я, блин, толком и не отвечаю ему! Ну что за напасть? Я ведь сохла по нему с первого курса, но теперь, когда цель так близка, я вдруг переключила фокус внимания на другого? И на какого другого! Громова, которого по какой-то необъяснимой причине интересует мой зад.

Бомбардирующие меня воспоминания выливаются в безуспешные попытки уснуть. На часах давно за полночь, а я все еще бодрствую. И вроде бы хочу спать, мозг точно хочет, а тело – как чужое, полное ощущений, которым сложно подобрать описание. Все горит, будто у меня резко подскочила температура, и в то же время конечности сковывает озноб, но слабости, присущей болезни, нет. Наоборот, мне хочется какого-то движения, а движение вызывает трение, и оно тоже раздражает.

Мучительно. Томительно. Ох, мамочки, Огнева, ты, кажется, доигралась!

Как хорошо, что сейчас темно и в комнате я одна. И все равно, скользя ладонью вниз по телу, я испытываю жгучее смущение. Зажмурившись, ныряю под резинку пижамных шорт, касаюсь себя там, где вчера ночью хозяйничали пальцы Арсения. Сердце шалит. В ушах гудит. Дыхание рвется из горла неровными толчками. Но, несмотря на это стихийное бедствие, мое сознание сосредотачивается лишь на том, что делают мои пальцы, вспоминая Громова, ведя меня все дальше, пока наконец тело не сотрясает судорога освобождения. Низ живота взрывается, пальцам в трусах становится горячо и влажно, под закрытыми веками вспыхивают разноцветные огни.

Я засыпаю расслабленная, но с усиливающейся внутренней тревогой. Не дура, понимаю: с Громовым и моими чувствами к нему все куда сложнее, чем я наивно полагала раньше.

Утром я вроде бы бодро вскакиваю по будильнику, но все равно ощущаю себя разбитой. До электрички остается чуть больше часа, а я даже вещи еще не собрала для двухдневного трипа на родину. В этот понедельник у нас по счастливому стечению обстоятельств занятий не намечается, кроме физкультуры, от которой я получила освобождение, пообещав еще раз выступить с командой поддержки в ноябре, поэтому я решила съездить к родителям. Соскучилась по ним сильно, и, хотя Веня в последний момент с поездки соскочил, я от своих планов не отказалась. С чего бы? Мне вообще сейчас полезно подышать деревенским воздухом, пока из комнаты в общаге будет выветриваться аромат мажорского одеколона.

Наскоро собрав волосы в пучок на затылке, я влезаю в любимый спортивный костюм и дутую безрукавку, закидываю в рюкзак две смены белья и пару футболок. На ходу уплетаю протеиновый батончик и мчу на вокзал.

Полтора часа сельских пейзажей из окна электрички, и вот я дома. Папа встречает меня на старенькой KIA, а через десять минут я уже обнимаю маму, которая жарит у плиты пирожки. Ей, конечно, наплевать на то, что у меня каждая калория на счету, она в свои сорок с небольшим как тростинка, а я с округлыми формами пошла в папину породу. Эх, могла бы от папы взять что-то другое, например, умение разгадывать кроссворды или играть в дартс. Он у меня мастер по части подобных развлечений.

Мы садимся обедать, а после часы за разговорами с мамой обо всем и ни о чем летят будто на перемотке. Еще кучу времени съедает просмотр турецкого сериала по телевизору. А когда на улице уже темнеет и в окна начинает барабанить дождь, из гаража вдруг возвращается папа.

– Викуль, там к тебе гости, – как мне кажется, удивленно говорит он.

– Ко мне? Я же никому не говорила, что приеду.

Отец пожимает плечами.

– Машина явно не местная.

– Тогда с чего ты взял, что это ко мне?

– Потому что парень, который там у калитки трется, прямым текстом сказал, что приехал к Виктории Огневой.

– Как он выглядит? – спрашиваю я, ощущая, как в груди разгоняется сердце.

– Как, как? Как обычный парень. Высокий только очень.

Боже. Мой.

Вскочив с дивана, я подбегаю к окну и в ужасе перед ним замираю. Во дворе темно, но неоновый свет фар, бьющий мне в глаза, не оставляет никаких сомнений – у калитки нашего дома припаркован пижонский автомобиль Арсения Громова.

Боже. Мой.

Громов правда приехал. Я не сплю, и мне это не привиделось. Подперев своей идеальной задницей капот, он стоит прямо перед нашими воротами, куда я выхожу, и смотрит куда-то в сторону. Одет еще так необычно: я привыкла видеть его либо в баскетбольной форме, либо выряженного, как денди, а сейчас он в простой вязаной шапке коричневого цвета, теплой толстовке под горло и объемных спортивных штанах. Хотя у меня самой наряд не по моде – поверх домашней одежды я мамины шерстяные легинсы натянула, потому что папа начинает топить в доме, только когда температура, как сегодня, стремится к нулю.

– Что за прикид? – вместо приветствия с ходу нападаю я на Громова и тут же защищаюсь от его пронзительного взгляда, скрестив руки на груди.

– Сливаюсь с местной толпой, – парирует он, так и оставшись на месте, просто рассматривая меня с головы до ног с хитрой улыбкой.

Я пропускаю мимо ушей его подкол про дань районной моде и изо всех сил стараюсь игнорировать, как горят мои губы, на которые он пялится.

– Что тебе нужно? – Мой голос наяву звучит совсем иначе, нежели в голове. В нем нет и намека на строгость, которую я пыталась изобразить.

– Ты.

Я нервно сглатываю, стискиваю зубы в испуге. Я его правда боюсь. Это кажется слишком просто, как сыр в бесплатной мышеловке.

– Я серьезно, – повышаю тон. – Зачем ты приехал?

– С отцом твоим познакомиться, – рикошетит Арсений. – Если не хочешь, чтобы я и маму твою очаровал, бери свою задницу и помчали со мной.

– Куда?

Боже, это и правда происходит? Он что, проехал ради меня больше ста километров?

– Кукурузу с полей воровать, – смеется Арсений, – понятия не имею, куда у вас тут можно пойти. Навигатор повел меня через какой-то заброшенный завод, так что местные клубы я заценить не успел.

– В местные клубы тебя в таком виде и не пустят. У нас их два, но они ненамного хуже городских. Для кукурузы не сезон, а поля отсюда далековато. У нас не село и живет больше шестидесяти тысяч человек. И кстати, как ты нашел меня?

– Геолокация на фотографии рыжих котят, которых родила твоя Мурка. – Мурка не моя, а соседская, но я решаю, что этот факт не стоит уточнений, а Арсений уже, кажется, светит всеми тридцатью двумя зубами. – Ну и без помощи друга не обошлось.

– Веня – предатель, – догадываюсь я и злюсь.

– Будем откровенны, Булочка, я не оставил ему выбора.

Мир сошел с ума. Как дошло до того, что я сержусь на Балашова, а Громов защищает его?

– Арсений, я и правда не понимаю, зачем ты приехал, – выдохнув, я опускаю плечи, руки, да вся будто бы становлюсь меньше и сдуваюсь, как воздушный шарик. – По-моему, мы все выяснили, и я считаю, что нам лучше…

– Кому лучше, если мне хреново так, что выть хочется, а ты сразу бежишь к родителям? – Громов произносит это слишком серьезно, чтобы я могла отшутиться. И слишком резко, чтобы быть безразличным.

– Я давно планировала эту поездку.

Арсений закатывает глаза и двумя размашистыми шагами подходит ко мне. Нависает надо мной грозовой тучей. Теперь я вижу темные круги у него под глазами (такие же, как у меня) и усталость в заломе между бровей. Видимо, не одной мне было плохо, но как же тяжело это признать.

– Огнева, ты меня с ума сводишь, – шипит сквозь зубы, как самый настоящий змей-искуситель. – Твоя задница шикарна даже в этих гамашах. Она мне снится по ночам, прикинь? Ни о чем другом думать не могу, кроме… – Он поджимает губы. – Слушай, я до сих пор не верю, что ты со всеми, – Громов облизывается, – своими сочными формами ни разу не… да бл…

– Тише ты! – нахмурившись, шикаю я на него. – Папа за такие слова язык тебе перцем натрет.

Мы оба застываем, глядя друг на друга, а потом на пару начинаем смеяться в голос. Сильнее и громче с каждым вздохом. Все это дико странно и запредельно непонятно, но я не хочу прогонять Арсения, если он сам ко мне с повинной пришел. Особенно после того как он наклоняется и больно стучит лбом о мой лоб – таким Громов милым и потерянным кажется.

– Поехали. Может, перекусим где, а то я жрать хочу, лады? Сорвался, как увидел фотку, боялся не успеть.

– К чему?

– Да мало ли что тебе бы в голову взбрело.

Он отступает на шаг, прячет руки в карманах и смотрит себе под ноги.

– Ты подумал, я уехала домой, чтобы переспать с каким-нибудь Ванькой-трактористом на сеновале? – догадываюсь я, поражаясь ходу его мыслей. – Так сейчас похолодало, можно сочную, как ты выразился, задницу отморозить. Так уж и быть, подожду весны.

Он взглядом мечет в меня молнии и вдруг притягивает к себе за талию, рычит куда-то в шею, разгоняя мурашки по всему телу.

– Попросила бы, организовал тебе сеновал. Недалеко от универа есть ипподром, уверен, там нашлось бы что-нибудь подходящее.

– Дурак ты, – вроде бы и ругаюсь я, а сама неожиданно обнимаю его, скрепляя руки за спиной, и вдыхаю запах, прижавшись щекой к груди.

– Покажешь дураку, где ты тут училась, гуляла или чем ты там в этой дыре занималась?

Я прыскаю от смеха и пихаю Громова в грудь, а у самой щеки лопаются от счастья.

– Хорошо, родителей только предупрежу.

Ага, и переоденусь, а то выгляжу как чучело.

Когда я залетаю в дом и почти сношу на пути в комнату ведро с водой, которой должна была мыть пол, родителям все становится ясно без слов. Они даже, скорее всего, подглядывали в окно, судя по тому, как изображают бурную деятельность на кухне. А я запираюсь в спальне и, быстро нырнув во флисовый костюм красного цвета и накинув сверху дутый жилет, спешу на улицу.

– К ужину вернусь! – кричу я папе с мамой, обувая кроссовки.

– И мальчика своего зови, – летит мне вслед.

– Это не мой мальчик! – возражаю.

Этого уж точно не хватало! Думаю, у Громова сегодня и так будет достаточно впечатлений, чтобы еще с моей причудливой семейкой знакомиться.

– Так и куда держим путь, мой юный девственно-чистый штурман? – спрашивает Арсений, когда я сажусь к нему в машину. Конечно, он не мог смолчать по этому поводу. Удивлена даже, что так долго продержался.

– Ну, если ты хочешь прочувствовать местный колорит…

– Я хочу поесть и не загреметь в больничку, – продолжает Громов слишком уверенно, когда мы выезжаем на дорогу, и я явно никуда не денусь от него как минимум до следующего светофора.

– Ха-ха, не смешно. Поехали тогда на площадь, здесь налево. Там много кафе, выберем что-нибудь без медового соуса.

Уголок рта Арсения ползет вверх, и на щеке появляется милая ямочка, которая совсем не характеризует своего хозяина. Громов какой угодно – красивый, дерзкий, сильный, самоуверенный и бесячий, но уж точно не милый. Хотя, может быть, и милый немного, когда сам этого хочет.

Мы передвигаемся по городу с моими подсказками, и я радуюсь, что ехать нам останется недолго. Долго находиться в тесном салоне, пропитанном полюбившимся мне запахом, невыносимо.

– Сверни здесь, срежем по дворам, – диктую я самый быстрый путь. Я все эти дороги знаю наизусть.

– Но навигатор показывает прямо.

– Лучше здесь, точно говорю. На Садовой в это время пробки.

– Здесь и пробки бывают?

Громов съезжает с дороги и только заворачивает во двор, как машину резко дергает в сторону. Арсений, ругаясь матом, с трудом выруливает прямо и останавливается. Сразу.

– Что это было? – шепчу я испуганно, только сейчас осознав, что вцепилась пальцами в его бедро, и отдергиваю руку.

– Штурман, Булочка, из тебя хреновый. Что было? Помру я все же с тобой. Не от яда, так от голода. – И, глядя в мои распахнутые в недоумении глаза, добавляет: – Колесо, видимо, пробили. Выходи.

А я осматриваюсь по сторонам, понимая, что мы застряли далеко не в лучшей части города.

Глава 22

Арсений

Колесо в хлам. В буквальном смысле слова. Подшаманить его не удастся – разорвало половину шины. А у меня ведь в недрах багажника даже ремкомплект имеется, отец всучил его, когда эту тачку подогнал. Я ему тогда сказал, что с такой машиной механик в нагрузку должен идти, а не ремкомплект, но он лишь посмеялся. Хорошо, что сейчас батя меня не видит – живот бы надорвал. Он у меня тот еще юморист.

Глядя на то, что стало с фирменным колесом «Пирелли», и на темную неприветливую улицу, где мы с Булочкой застряли, я привычно хлопаю себя по карманам в поисках пачки сигарет. Вот только хрен мне, а не сигареты. Оставил дома в куртке. Огневу «Баленсиагой» хотел сразить наповал, даже не удосужился карманы проверить и переложить мелочи, которые пригодиться могут. Как дурачок, ей-богу.

– Арсений, давай я папе позвоню, – тихо предлагает девчонка, обнимая себя в метре от меня и явно ощущая свою вину. И правильно. Потянуло ее, блин, на ночь глядя исследовать нехоженые тропы этого захолустья.

– Не надо нам папы, Булочка, – отвечаю я торопливо. – У нас же с тобой свидание. Запаску поставим, доковыляем на ней до ближайшей автомастерской. А там, может, и до кафе доедем, чай пакетированный попьем. А то гляжу я на эти дороги, и меня сомнения берут, что до вас тут дошли блага цивилизации вроде сенчи и улуна.

– Ночь на дворе, – укоризненно шепчет она, вжав голову в плечи. – И выходной… У нас сейчас автомастерские не работают.

– Шикарно, – тяну я насмешливо. – Удружила, Огнева. С тобой что ни день, то приключение.

– Я же не специально! – Обиженный голос срывается и дрожит, а ощущение такое, что его хозяйка едва сдерживает слезы. – Как лучше хотела.

– Эй, ты что, плакать собралась? – подхожу к Булочке, кладу ладони ей на плечи и легонько встряхиваю. – Прекращай давай. Сейчас запаску поставлю, а дальше разберемся. Это точно не повод слезы лить. Мне вообще твоя помощь пригодится. Поможешь?

Она шмыгает носом, но кивает.

– Включи фонарик на телефоне, – командую я деловито, переключая внимание Огневой с типичной бабской меланхолии на ремонтный хардкор. – Посвети мне сюда.

Девчонка подносит тусклый фонарик своего допотопного телефона к багажнику моего «Порше», а я начинаю выгружать из него хлам, чтобы добраться до запаски.

Боже мой, на хрена я все это вожу с собой? Тут палатка, спальник, упаковка бутылочек с водой, запасная баскетбольная форма и мяч, сменная обувь, старый рюкзак, какой-то ящик с игрушками младшего брата…

– Правее фонарик направь, – пыхчу я, как паровоз, наконец-то доставая из-под полки багажника запаску. Опустив ее на дорогу, докатываю до поврежденного колеса и возвращаюсь, чтобы отыскать инструменты.

Дождь все усиливается. Огнева зябко поводит плечами и подпрыгивает. Я сам тоже, если честно, охреневаю от холода. Вокруг темень. Где-то неподалеку завывают собаки. Антураж будто в жестком хорроре, а инструментов подходящих, как назло, нет. Вот на фига мне в багажнике набор шампуров? Всякую хрень с собой таскаю, а действительно важного…

– Давай я все-таки папе позвоню, – шелестит Огнева.

Папе она, блин, позвонит. И заодно журналистам, чтобы запечатлеть мое унижение для потомков. Уже вижу заголовки «Арсений Громов вляпался». Во всех, сука, смыслах этого слова: смачная деревенская грязь липнет к моим новеньким лимитированным «Джорданам», на «Баленсиаге» уже затяжка от болта на колесе, а запаска валяется на дороге без единого шанса быть поставленной на место лопнувшей шины. Ну разве что я зубами отверчу подшипники. Это такой эпик фейл, что мне хочется прямо здесь сдохнуть. Мы же, парни, как самцы дикобразов – нам своей самке надо продемонстрировать физическую силу, прежде чем склонить ее к спариванию. А я что вообще сейчас продемонстрировал? Тут даже на обжимания у стенки не накапало.

– Звони папе, – цежу я напряженно.

Курить хочется так, что аж зубы сводит, а у Огневой они же отбивают чечетку от холода. Попали, короче. Что мне, что ей внеплановый поход к стоматологу обеспечен.

– И в машину дуй давай. Не хватало еще, чтобы ты простыла.

В следующую минуту мы оба прячемся от ветра и накрапывающего дождя в теплом салоне. Огнева неуклюже тычет пальцами в экран телефона, явно замерзла, но ведь даже не пикнула, пока я Вина Дизеля на минималках из себя строил. Вот этим она мне импонирует – не ноет, когда другие телки бы уже мозг просверлили.

– Пап, нам помощь нужна, – мягко начинает Булочка, прижав трубку к уху. – Ничего такого… Нет. Колесо пробили, а инструментов у Арсения нет… Мы на Войкова, недалеко от дома тети Иры. Да, ждем.

Замечательно. Теперь папа Огнев будет думать, что я дурак, который даже отвертку в машине не держит.

– Папа через десять минут приедет, – сообщает девчонка радостно.

– Круто, – отзываюсь я, поднимая на нее глаза.

И что-то в этот момент коротит между нами. Как молния, которая живописной кривой проходит от меня к ней и обратно. И сразу так горячо становится в груди и в паху.

– Арсений, я… – Булочка замолкает, так и не закончив фразу, закрывает глаза и пытается отвернуться, но я же не какой-нибудь лох, чтобы так просто ее отпускать – вовремя фиксирую ее дерзкий подбородок пальцами, вынуждая Огневу смотреть мне в глаза.

– Что ты, Булочка? – произношу я и сам теряюсь от того, насколько глухо звучит мой голос.

– Зачем ты на самом деле приехал сегодня?

Я задумываюсь лишь на мгновение. Странная она. По-моему, все более чем очевидно.

– Хм. Потому что хотел.

– А ты всегда то, что хочешь, получаешь? – Фраза вроде бы ироничная, но звучит очень серьезно.

– По большей части, – отвечаю честно.

– Но я тебе… Мы с тобой… – Булочка смущается, а я по-прежнему держу ее за подбородок, так что отодвинуться у нее нет ни малейшего шанса. – Не подходим.

Меня так и тянет сказать, что ни хрена она не понимает. Подходим мы идеально друг другу. Я нутром чувствую, какой фейерверк устроим, когда она бегать перестанет и сдастся на милость мне и моему другу в штанах. Но вслух я, конечно, говорю совсем иное.

– Слушай, я понимаю, что все у нас происходит капец как странно. Я и сам охреневаю от этого. Мне, чтоб ты понимала, девственницы тоже попадаются не каждый день. – Булочка режет меня острым взглядом и фыркает под нос, а я невольно улыбаюсь. С утра до ночи меня штормит из стороны в сторону – от долбящего по венам чувства, что пора давать деру, до свирепой радости, что Булочку мою никто до меня не надкусил. Она слишком крутая для всех этих мудил.

– У меня вообще не было девственниц, если тебя это утешит, но… – Я тяжело вздыхаю и думаю, как ей лучше объяснить, чтобы не слить свой страх. Стать для девчонки первым – слишком ответственная для меня задача, я предпочитаю получать от процесса удовольствие, а не контролировать каждое движение члена. Предпочитал. – Так уж вышло, что чертовы звезды сошлись. Химия между нами явно сильнее установок. Подходим мы друг другу или нет – это рано обсуждать, но то, что я тебя хочу, как малолетка… это уже факт. И ты, как мне кажется, отвечаешь мне в этом плане стопроцентной взаимностью.

– Физического влечения недостаточно, чтобы… – чопорно затягивает Огнева.

– А что еще тебе нужно? Конфетно-букетный период? Так мы уже вместе спали, ты даже от моей руки феерично кончила, помнишь? С мамой моей знакома, я – с твоим папой. Букеты в кафе тебе таскаю. Да и сейчас тебе чем не свидание?

Она нервно усмехается, даже в полумраке салона вижу, как густой румянец заливает ее щеки.

– Так себе свидание… – шепчет она, облизывая сочные губы, а у меня в груди просто тектоническая перестройка случается. Сердце долбится как бешеное, а на грудную клетку давит, словно плита бетонная упала. Стихийное бедствие какое-то.

– Я тебя сейчас поцелую, – выдыхаю, придвигаясь к ней ближе. – Предупреждаю, как джентльмен, чтобы ты успела отвернуться, если не хочется.

Глаза Огневой от моего признания широко распахиваются. Черные зрачки почти полностью поглощают серую радужку. Из горла вырывается судорожный вздох. А когда я склоняю к ней голову и накрываю ее губы своими губами, она не отпрыгивает от меня. Напротив, ее горячий сладкий рот податливо открывается, пропуская внутрь, а мягкий язык уже робко встречает мой.

Глава 23

Тори

Папа сигналит нам как раз вовремя, чтобы я не успела забраться на Громова верхом в его тесной мажорской тачке. Потому что за десять минут мы увлекаемся так, что запотевают стекла и нещадно горят губы, а на головах у обоих творится черт-те что. Мы едва приводим себя в порядок, когда папа стучится к нам. Я замечаю, как напрягается с его появлением Арсений, но, к моему удивлению, он достойно выдерживает все папины глупые шутки, которые я слышу через приоткрытое окно, и даже подыгрывает ему, сообщив, что под колеса не смотрел, так как не мог оторвать глаз от меня.

– Это я тебя понимаю, – говорит папа. – Мы так с Викуськиной мамой познакомились. Я засмотрелся на нее тут у нас на площади и влетел на велосипеде в столб. Первое свидание у нас прошло в травмпункте.

– Что-то это мне напоминает, – усмехается Арсений под нос.

А дальше дождь усиливается, папа достает из багажника инструменты и дождевики, и они на пару спешат заменить колесо. Громов почти молча выполняет команды «принеси-подай» и даже не дерзит, а я ругаю себя за то, что вообще влезла со своими дурацкими комментариями в маршрут навигатора. Папа всегда говорил, что водителю не нужно указывать, куда и как ехать. Если что-то не нравится – садись за руль сам. Это он так маме иногда намекает замолчать, ласково называя ее своей личной помехой справа. И если бы я не умничала, мы сейчас вполне могли бы обниматься с Громовым в теплом кафе и пить сладкий чай, а не мерзнуть в темноте и тем более, как Арсений, не лазить в дорогущих белых кроссовках по грязи.

– Бросьте, куда вы поедете промокшие? Еще и перемерзли же! Света дома наготовила еды на целую футбольную команду.

От моих личных переживаний меня отвлекает папин голос, которым тот зазывает Громова поужинать у нас дома. Он что, шутит? Арсению точно нечего делать у нас в гостях.

– Если у вас есть во что переодеться, то я за. А то я не рассчитывал на такие приключения, у меня с собой только форма.

– Футбольная?

Да, папа фанат «Манчестер Юнайтед».

– Баскетбол.

– Так вот куда ты такой шпалой-то вырос! – Он хлопает Арсения по плечу и хохочет. При немалом росте папа смотрится гораздо ниже Громова. – Ну вот и расскажешь о своих успехах, поехали.

В результате через полчаса мы сидим за столом в нашей маленькой кухне и обсуждаем успехи Громова в спорте. Я, правда, думала, он хвастаться будет, а тот быстро переключает все внимание на меня, и теперь я краснею каждый раз, как папа или мама вспоминают что-то из моего детства, потому что в арсенале у них имеются только самые постыдные истории.

– А помнишь, Викусик, как ты решила, что будешь принцессой? – Папа смеется, а я прячу глаза в тарелке с оливье, пока Громов уплетает люля с картошкой и салатами за обе щеки и запоминает материал для шантажа. Да этим можно будет терроризировать меня до конца моих дней! – Мы ей на день рождения подарили розовое платьице, такое с рюшами, и она отказывалась снимать его три дня. Пришлось даже купать ее в нем, ой, смеху-то было!

– Я бы на это взглянул, – с набитым ртом ржет Арсений.

– А потом Викусик нашла принца и решила его на себе женить. Насильно. – Папа закатывается, мама накладывает мужчинам еще еды. – Соседский мальчишка, Васька, бегал от нее по всему району, потому что не хотел быть принцем и сражаться ради нее с драконом.

– Что за Васька? – почти серьезно хмурит брови Громов. – Мне стоит волноваться?

– Да спился Васька наш. Принц из него вышел никудышный. Работает слесарем на заводе, палец вот себе недавно на станке отпилил по пьяни…

– Папа! – не выдерживаю я. – Ну не за столом же!

– А что такое?

– Бл… – Я ловлю взгляд Арсения, когда тот капает соусом на свою кофту и собирается выругаться вслух, – …яха-муха.

Я с трудом сдерживаю смех, потому что Громов выглядит так забавно за столом, застеленным клеенчатой скатертью с криво нарисованными фруктами, хрустальной салатницей в руке, которую мама достает с антресоли только по особому поводу, и масляным пятном на яркой толстовке. Он совершенно точно здесь не к месту, но он все еще здесь. Его насильно не держат, он ужинает с нами по доброй воле. И улыбается так, будто ему даже весело.

– Ох, надо было и свитер сразу переодеть, чтобы не запачкаться, – вскакивает и носится с одеждой Арсения мама. Она уже принесла ему папины подштанники, которые Громову, мягко сказать, коротки. – Это ж фирма, наверное? «Валенсия» такая?

– «Баленсиага», мам, сядь, пожалуйста. Я все принесу.

И пока Арсений устраивает стриптиз, обнажившись до безрукавки, я бегу в комнату, чтобы скрыться от позора. Боже, он ведь точно не захочет иметь со мной дел после всего! Со злостью хватаю первый попавшийся папин свитер из шкафа, из тех, что не заношены до дыр, и спешу обратно, чтобы обнаружить картину, как Арсения уже укладывают у нас спать.

– На диване тебя положим здесь.

– Куда ты собрался на ночь глядя? На запаске далеко не уедешь.

– Вот именно, дождь какой поливает! Я одеяло с гусиным пером достану, точно не замерзнешь.

– Утром на шиномонтаж смотаемся. Там друг у меня, недорого сделает все.

Ага, особенно с такой машиной, как у Громова, все будет недорого.

– У Арсения были планы, ему нужно домой, – вмешиваюсь я в разговор, протягивая тому сменную одежду. А он склоняет голову набок и щурит глаза, будто пытается заглянуть мне в самую душу. Наверное, я кажусь испуганной, потому что даже в страшном сне не могла представить, что Громов останется у нас ночевать.

– Вы знаете, Светлана Дмитриевна, – говорит так вежливо и обольстительно, как только умеет, – тащите-ка свое гусиное перо. Планы подождут. Викусик, ты же не против?

О, я определенно против!

– Конечно же, нет.

– Вот и славно!

– Я за одеялом в подвал.

– Какой подвал? – Арсений таращит глаза, а я начинаю убирать со стола и мыть посуду, хотя руки плохо слушаются меня, и я то и дело что-то роняю, потому что нервничаю.

Папа уходит смотреть телевизор к себе, мама суетится и бегает из комнаты в комнату, обустраивая Громову гнездышко, а тот умудряется и приобнять меня, и поцеловать в шею, пока никто не видит. Да так, что коленки подгибаются, и я еле сдерживаю стоны.

– Прекрати! – рычу я на него, но Арсения это только распаляет. Ему нравится провоцировать меня и явно нравится забавляться, подшучивая надо мной. – Слушай, – я со звоном бросаю тарелку в мойку и оборачиваюсь к нему, не вытерев руки, – если для тебя все это цирк и мы – клоуны на арене, то прекрати, пожалуйста. Я знаю, что мои родители своеобразные и мы совсем из разных миров, но…

– Ты вообще о чем? Клевые у тебя родоки. – Громов будто бы и правда не понимает, что я имею в виду. – Ты серьезно? Родители любят тебя, и это все – совместные ужины, истории из детства, семейные шуточки… это же круто. Моя мама не умеет готовить и заказывает еду из ресторана, а отец и не вспомнит ничего из моей жизни, если это не касается баскетбола. Хотя я, без сомнения, их люблю. Если нужен будет компромат на меня, я познакомлю тебя со своим младшим братом. Он расскажет все, что ты пожелаешь.

С этими словами Арсений коротко целует меня в нос и надевает свитер, который я принесла, а после ложится в приготовленную постель и отворачивается.

– Потушишь свет? Устал, спать хочу, – просит он, а я еще некоторое время стою и не двигаюсь с острым чувством, будто меня только что пристыдили. – Булочка? – напоминает Громов, и лишь тогда я оживаю, выключаю свет и бреду к себе в комнату.

Все это очень странно. Весь день. Вся жизнь в последнее время. Мне неуютно от мысли, что я стеснялась перед Громовым за своих родителей, хотя никогда себе ничего подобного не позволяла. Но зачем ему это все? Он может смотаться на выходные в Испанию, для чего ему наш городишко? Мы с ним так не похожи. Сегодня это было особенно заметно. Неужели Арсений слепой? Или я для него диковинный эксперимент? Ну не стоит простой секс стольких усилий!

Так я и лежу, глядя в потолок и считая неоновые звездочки, которые мама наклеила на потолок в моей комнате, когда мне было лет десять, и которые уже почти не светятся в темноте. В какой-то момент даже кажется, что схожу с ума, потому что ощущаю запах громовского парфюма рядом. А затем я собираюсь в ужасе закричать, когда кто-то хватает меня и закрывает мне рот!

– Тише ты, Огнева, – шикает на меня Арсений и преспокойно забирается под мое одеяло, толкает на бок и обнимает со спины, не комментируя свои действия.

– И как это понимать? – тихо шепчу я, пытаясь сдержать улыбку, которая настырно расползается на губах.

– Диван ужасно неудобный.

Я тихо смеюсь. Громов – самая настоящая принцесса на горошине.

– Папа утром не обрадуется, если застанет тебя здесь.

– Он сказал, что достанет ружье, если найдет меня в трусах. Я одет, так что все под контролем.

– Ты говорил с моим папой?

– Ш-ш-ш! Спи, Огнева! Умоляю, спи, – говорит уже тише и таким вкрадчивым голосом, что у меня мурашки бегут по коже. – А то у меня встает.

Я застываю на миг, а потом специально делаю вид, что устраиваюсь поудобнее, и несколько раз толкаю его попой. Это ему за все.

– Ты определенно хочешь, чтобы твой отец пристрелил меня.

– Спокойной ночи, Арсений, – довольно выдаю я.

– Ага, спокойной. Очень, блин, спокойной.

Глава 24

Арсений

Когда просыпаюсь следующим утром, оказывается, что в кровати я один. Всю ночь ощущал теплое и мягкое тело Булочки в своих руках, а теперь будто чего-то не хватает. Совершенно незнакомое мне чувство. Я обычно стараюсь слинять из чужой постели или выпроводить девчонку из своей до наступления утра, но с Огневой это не работает. Понимаю, что хотел бы с ней проснуться, рассмотреть всю в мельчайших подробностях – сонную, дезориентированную, милую. Звиздец, короче, подкрался незаметно.

Потянувшись, я откидываю цветастое покрывало и приветствую свой утренний стояк, который совсем разошелся в размерах. Секса нет пару недель, как с Огневой все завертелось, а мне, мягко говоря, на такой диете непривычно. Еще немного динамо со стороны пышногрудой Булочки, и точно заработаю себе гангрену.

Опускаю босые ноги на деревянный пол и принюхиваюсь. С кухни даже через закрытую в спальню дверь тянет кофе и сдобой. Пироги они там, что ли, с самого утра пекут? Неудивительно, что Булочка так пахнет – сожрать хочется, стоит оказаться в радиусе пяти метров. А ведь я фанатом сладкого никогда не был.

И тут вдруг другая мысль вспышкой проносится в сознании: а батя Огнев еще спит или уже ждет меня под дверью с ружьем? Вчера он был так убедителен, что я сунуться в комнату к Булочке решился только после того, как диванная пружина мне в задницу вонзилась, едва не лишив анальной девственности. Вот даже обидно будет отходить остаток жизни кастрированным, так ни разу и не переспав с Огневой.

Осторожно открываю дверь, выглядывая в коридор. Там тишина. Голоса – женские – доносятся, как я и предполагал с кухни. А батя Огнев, надеюсь, еще крепко спит, не подозревая, что моя туша ночью обитала на мягкой перине, а руки мяли его дочку-принцессу. Пробравшись в гостиную, снимаю с зарядки мобильный. Там куча пропущенных от Руса, голосовое от Быка и парочка сообщений от Карины. Парни подождут, у меня деревенский детокс, в конце концов. А Карине, уж и не знаю, как еще доходчивее объяснить, чтобы отвязалась.

– О, проснулся, сокол наш! – громогласно вещает отец Огневой, появляясь в гостиной в спецовке и с перемазанными машинным маслом руками.

– Доброе утро, Сергей Викторович.

– Хорошо спалось, а? – спрашивает он, с подозрением разглядывая разобранный диван, на котором прошлой ночью я провел ровно девять с половиной минут.

– Отлично спалось, – рапортую я и ведь даже не вру. Он же не спросил меня, где именно я ночевал, а сон в одной постели с Булочкой и правда был чудесным.

– Ну-ну, – тянет мужик недоверчиво. – Пошли посмотрим, что там женщины к завтраку наготовили, а то через двадцать минут нам на шиномонтаж ехать. Георгич согласился взглянуть на твоего коня без очереди.

– Спасибо, Сергей Викторович, – как-то даже неудобно мне, что он с утра моими вопросами занимался, пока я его дочери своим стояком задницу грел. Через одежду, конечно, но все же.

– Ну так пошевеливайся давай! – грохочет он в ответ, топая на кухню.

Сдернув со стула полосатое полотенце, которое мне вчера мама Огнева выдала, я скрываюсь в ванной. Чищу пальцем зубы, приглаживаю волосы. Все в темпе, как батя Огнев завещал. Когда спустя пять минут я захожу на кухню, все уже в сборе. Булочка в домашнем трико с ногами забралась на угловой диван, Сергей Викторович лупит яичницу прямо со сковородки, а Светлана Дмитриевна стоит у плиты, помешивая в кастрюле какое-то неопределенное варево, от которого очень даже приятно пахнет.

– Доброе утро, – говорю я, переминаясь с ноги на ногу.

– Здравствуй, Арсений, – мелодичным голосом произносит мама Огнева. – Проходи. Ты чай или кофе будешь? Тори, подвинься, дай мальчику присесть.

– Кофе, пожалуйста.

Булочка распахивает глаза, явно стесняясь, походкой краба отползает в сторону, освобождая мне место на краю дивана.

– Как тебе у нас спалось, Арсений? – вежливо спрашивает Светлана Дмитриевна.

– Отлично ему спалось, – вместо меня отвечает батя Огнев. – Только явно не на диване.

Мы с Булочкой переглядываемся: она в смущении, я в панике. А ладони мои как-то на чистом рефлексе накрывают под столом пах – боюсь, батя Огнев мне сейчас пенальти бить начнет с разбегу. Не хочу рисковать.

– Пап, ну что, получилось у тебя договориться насчет резины? – встревает Огнева-дочь, резко переводя стрелку с нашей ночевки.

– Получилось, – бурчит Огнев-батя, пронзая меня взглядом, который без слов говорит: я знаю, что ты делал прошлой ночью. – Заберу твоего сокола после завтрака. Поедем чинить карету.

– Я с вами, – вызывается Огнева.

– Еще чего! – недовольно хмурит брови Сергей Викторович. – Только баб нам на шиномонтажке не хватало. Ишь ты, молодежь. Маме помоги по хозяйству лучше.

Светлана Дмитриевна ставит передо мной дымящуюся кружку.

– Арсений, есть яичница с помидорами и блины. Ты что будешь?

– А можно мне и то и другое?

– Можно, конечно, – улыбается мама Огнева, и я вдруг понимаю, что улыбка у нее точь-в-точь как у Булочки. Такая же гипнотическая.

– Нагулял, да? – обращается ко мне батя Огнев.

– Что?

– Аппетит, говорю, за ночь нагулял хороший, – впечатывает он, разглядывая меня с видом коллектора, готового стрясти куш с должника.

– У меня от холода обычно аппетит просыпается, – нахожусь с ответом.

– Говорила же тебе, Сереж, топить надо сильнее. Еще не хватало нам детей заморозить, – расстроенно говорит мама Огнева.

– Этим не надо. На дочь свою посмотри, Светлана. Вспыхнет сейчас, какое ей отопление.

Булочка и правда покраснела: на щеках расцвели алые пятна, кончики ушей тоже горят. Очень ей идет. Думаю, именно так она будет выглядеть, когда подо мной кончит.

Ой, блин, Гром, завязывай, нашел время предаваться влажным фантазиям по мучному. Тебя сейчас разъяренный батя Булочки четвертовать будет, а ты такой фигней страдаешь. Лучше подумай, как завтрак пережить и особенно поездку на шиномонтажку.

– Очень вкусно, – закидываясь едой, которую выставляет передо мной мама Огнева, я украдкой наблюдаю за Булочкой.

Мог бы и не смотреть, зная, что нахожусь на мушке у Сергея Викторовича, но она такая привлекательная этим утром, что я даже под страхом физической расправы не могу отказать себе в удовольствии ее разглядывать. Пухлые губы, чуть припухшие веки, волосы, собранные в безобразный пучок на макушке с помощью заколки. Наверное, прикол в том, что она даже не старается понравиться мне. Она такая, какая есть, а я от ее естественности торчу, как нарик, дорвавшийся до дозы.

– Арсений, а ты на обед останешься? – спрашивает Светлана Дмитриевна, заставляя меня оторваться от созерцания своей дочери. – Я борщ приготовлю.

– Спасибо за приглашение, Светлана Дмитриевна, но мне в город надо возвращаться, – отвечаю с искренним сожалением. – У меня тренировка в два.

– Ну-ну, баскетболист же, – чуть насмешливо тянет батя Огнев.

На любого другого я бы за такие подколы волком смотрел, а на этого как-то даже не хочется. Это у них семейное, видимо, не могу я сердиться на людей с огненной фамилией.

– Пап, – встревает Булочка. – Арсений очень хорошо играет. На прошлой неделе благодаря ему команда нашего университета в финал Федеральной студенческой лиги вышла.

От ее познаний в области моих баскетбольных успехов по телу разливается приятное тепло. Мы ж, самцы дикобразов, такие – нас интересующая самка погладит по шерсти, и мы урчать готовы от удовольствия.

– В финал, говоришь? – Видно, что Булочка отца своего немного пристыдила, тот даже делает вид, будто ему интересно. – Ну молодец, раз так.

Батя Огнев встает из-за стола и смотрит на меня не мигая.

– В гараже тебя жду. До шарашки Георгича пять минут езды, но ты все же не задерживайся.

– Да я все, – говорю, отодвигая пустую тарелку. – Спасибо вам за завтрак, Светлана Дмитриевна. Очень вкусно.

– На здоровье, Арсений.

Я от всей души улыбаюсь маме Огневой, но, прежде чем выйти из кухни вслед за удаляющейся спиной бати Огнева, ловлю на себе взгляд Булочки.

– Бу… Ог… – жесть, стыд какой, двух слов уже связать не могу. – Тори, ты со мной вернешься в город? Или останешься?

Ох, как громко она сглатывает. Я первый раз назвал ее этим именем! Слышал, что на курсе ее так называют, но сам никогда…

Тори тут же вспыхивает, переглядывается с мамой, потом облизывает губы, и этим порочным в своей невинности жестом возвращает к жизни мой утренний стояк, который успел разомлеть от обилия пищи.

– Вернусь, – говорит она сдавленно и дышит так тяжело, словно вместе со мной пробежала стометровку. – В город. Арсений. С тобой.

Ну радует, что не только у меня лингвистический коллапс этим утром случился. А еще греет мысль, что в машине на обратной дороге можно будет ее без лишних премудростей заобнимать.

От поездки в сервис, если эту контору можно так назвать, я все же не зря жду подвоха. Помимо того, что работники здесь все проспиртованные после выходных, они еще и вряд ли слышали о современных методах балансировки колес. Но я не лезу, в городе к своим ребятам заскочу, перепроверят все. Да и еще бы полез, если главного механика мне представили как Николая, лучшего охотника на фазанов в этих краях. С явным таким ударением на слове охотник, хотя я и без подобного перформанса уже понял, что получу заряд как минимум соли в задницу, если обижу Булочку.

– Будешь? – протягивает мне батя Огнев пачку «Донского табака», который я пробовал лет в тринадцать и больше как-то не горю желанием.

– Нет, спасибо, – скрепя сердце, отказываюсь я, потому что (не этими сижками, конечно, но…) с удовольствием бы затянулся после веселой ночки. Секса не было, а по ощущениям меня будто поимели.

– Еще скажи, что спортсмены не курят, – смеется тот. – Да ты не стесняйся!

Он прямо в лицо мне сует пачку, от которой воняет, как от табачного завода. Под его насмешливым взглядом я легко догадываюсь, что берет меня на понт.

– Лады, – достаю одну, ловлю спичечный коробок, который бросает, и не с первой попытки, но все же подкуриваю.

– Значит, городской щегол. – Он вдыхает секунд десять на одном газу, и я все жду, когда из его ушей дым пойдет, а он даже не моргает.

– Ага, – киваю и повторяю за ним, уже после пары секунд понимая, что вот-вот задохнусь. Со слезами на глазах глотаю приступы кашля, но не сдаюсь, пока не досчитываю в своих мыслях хотя бы до пяти.

– Буржуй. – Батя Огнев, даже не передохнув, затягивается снова, уже скурив половину сигареты. Киваю, потому что не понимаю совковый диалект, да и не в силах что-то произнести, не выплюнув легких после очередной тяги. Какая же это вонючая дрянь. Я согласен уже почти на все, пусть хоть петухом назовет – хуже не будет.

– А папенька кто? – Но вот родителей в обиду не дам.

– Хороший человек. – Стойко перенеся третий затяг, я даже распрямляю спину и вдыхаю полной грудью. Горло печет и режет, но я терплю.

– Верю, – ухмыляется Сергей Викторович, сминая окурок толстыми пальцами и бычкуя его об землю. Я же оглядываюсь вокруг себя в поисках урны, потому что, уверен, любой мой неверный шаг будет стоить мне отстрелянных яиц.

И оказываюсь прав.

– Слушай, баскетболист, – преграждает отец Булочки дорогу, но при этом не выглядит сурово, скорее я тут предвкушаю лекцию о сорванных цветах в огненном саду и последствиях дальнего действия. – Я все понимаю, дело молодое, мы со Светкой тоже не всегда ржавыми стариками были. Че творили… – Он мечтательно улыбается так, что мне самому хочется посмеяться в ответ, но, наверное, лучше не стоит. – Шпили-вили эти ваши – это, конечно, весело все, но в подоле маленьких Громиков приносить нам не надо. Рано мне еще дедом становиться, усек? Так что не забывай чехлить свой прибор.

Чего?

Я…

Охренеть.

Я даже заикаюсь на, казалось бы, простом «оʼкей», потому что это самый кринжовый разговор о сексе за всю мою жизнь. И с кем? С Булочкиным отцом. Да мне даже в десять, когда папа застукал с порнушкой, не было так стремно.

– Вижу, парень ты не глупый. – Он хлопает меня по плечу и говорит преувеличенно бодро. – Сможешь рассчитать эффективную дальность дробового выстрела, так?

А когда я издаю в ответ короткий смешок, который лучше всего характеризует состояние моего офигения, советует мне «погуглить», прежде чем пускает обратно на шиномонтажку.

– О, выжил Финист – ясный сокол? – ржет один из огневских дружков, закручивая болты на колесах моего «поршака».

– Да, молодец пацан. – Ни фига не пойму. Батя Огнев что, дал мне свое благословение Булочку шпилить или это все какой-то приход от тяжелого табака? – На обратном пути поедем через центр, я тебе покажу, где Викусик гимнастикой занималась. Она у нас тоже спортсменка и комсомолка.

– Ага, – только и могу произнести я.

Глава 25

Тори

– Мам, не нужно мне банки, ну серьезно, – умоляющим тоном прошу я, видя, как она суетится, утрамбовывая для меня еду в сумке.

– Как не нужно-то? Домашнее все, вкусное. Я же знаю, как ты питаешься в городе своем, но на фастфуде далеко не уедешь.

– Я нормально питаюсь, – возражаю, сгорая со стыда. – Тащить эту сумку мне вообще неудобно.

– Арсений, ты же Викторию до общежития довезешь? – не сдается мама, глядя на парня, который скромно стоит в углу и, по всей видимости, угорает над развернувшейся сценой.

– Довезу, конечно, Светлана Дмитриевна, – отвечает он. – И даже в комнату к Тори сумку занесу. Может, и на обед напрошусь. Очень аппетитно буженина выглядит, которую вы только что в фольгу завернули.

– Ну вот! – Мама, расплывшись в довольной улыбке, резво вытаскивает из ящика еще одну банку с соленьями. – На машине тебя довезут, в комнату все поднимут. Бери – не хочу.

– Вот именно, мам, что не хочу! – огрызаюсь я, но мысленно уже признаю поражение.

Родители, конечно, удивительные существа. Как будто сами никогда не были молодыми и не помнят, каково это – когда тебя выставляют на посмешище перед парнем, который… который… А в самом деле, кто такой для меня Арсений Громов? Особенно теперь, после совместного загородного детокса?

– Уверены, что на обед не останетесь? – Мама делает еще одну, надеюсь, последнюю попытку задержать нас на пару часов.

– С удовольствием бы остались, Светлана Дмитриевна, но мне правда нужно ехать. Тренировку пропускать нельзя, – говорит Арсений с искренним сожалением в голосе, перехватывая сумку с недельным запасом еды, которую уложила мама. – В другой раз, может быть?

– Приезжай, конечно! – У мамы от восторга загораются глаза. – Мы только рады будем, правда, Сереж?

– Угу, – отзывается папа.

С тех пор как они полчаса назад вернулись с Громовым из шиномонтажки, папа вообще крайне немногословен. Уж не знаю, что там между ними произошло, но и Арсений кажется более расслабленным, чем утром. Чудеса просто.

– Спасибо за гостеприимство и помощь, – между тем говорит Громов, обращаясь к моим родителям.

– Пожалуйста, – это папа встает с дивана, чтобы пожать ему руку. – По бездорожью больше дочь мою не вози. На твоей машине это чревато последствиями, а я не всегда могу оказаться поблизости.

– Тори я в обиду не дам, – как-то уж чересчур серьезно заявляет Арсений, не робея под натиском папы.

– Не дашь, не дашь… – бурчит папа, а потом вдруг оборачивается и пронзает меня взглядом: – Вот и ты не давай.

От двусмысленности этой фразы я снова отчаянно краснею. Арсений сбоку сдавленно усмехается, будто подавился, и только мама как ни в чем не бывало продолжает хлопотать над второй сумкой с домашними бутербродами «в дорожку».

Пока Громов занят погрузкой приданого в машину, я прощаюсь с мамой.

– Такой мальчик положительный, – успевает шепнуть она мне на ухо. – Воспитанный, приличный…

Ох, мама, знала бы ты, как «прилично» Арсений Громов шарил у меня в трусах и какой внушительный «герой» упирался мне сегодня ночью в поясницу… Но кто я такая, чтобы снимать с тебя розовые очки?

Усевшись, наконец, в машину, мы с Арсением обмениваемся взглядами. Он непривычно серьезен, я отчего-то тоже растеряла красноречие. Словно то, что происходит между нами, чересчур сложное, чтобы облечь это в слова.

– Поехали, Булочка, – произносит он хрипловато, первым прекращая игру в гляделки.

Мощно рычит мотор. Длинные пальцы Громова переключают рычаг скорости и ложатся на руль. Сжимают гладкую кожу, выкручивают влево, когда мы выезжаем из нашего двора. Я почти не дышу: смотрю на эти пальцы, вспоминая, что они вытворяют, стоит дать им волю, и так горячо становится повсюду, что на миг мне кажется, кожаное сиденье подо мной вспыхнет ярким пламенем.

Автомобиль вылетает на автостраду, ведущую в город. Все это время он так стремительно набирает скорость, что порой мне хочется зажмуриться от страха, потому что на спидометре явно больше сотни, но вдруг сила, с которой Арсений жмет на газ, спадает. А потом машина ныряет в ближайший дорожный карман и резко останавливается.

– Что слу… – начинаю я испуганно, но Громов не дает закончить фразу. Разворачивается ко мне, обхватывает теплыми ладонями мое лицо, дергает на себя и жадно накрывает рот своими горячими губами.

Целуется Арсений, признаться, как бог. Зевс? Очень похоже. Я вот теперь вообще не удивляюсь, что девчонки после ночи с ним готовы душу продать, лишь бы повторить. Потому что я ощущаю то же самое. Напор его языка, настойчивость теплых губ, мятная свежесть дыхания, тепло его касаний – поцелуй еще не закончился, а я уже хочу продолжения.

– Капец, Булочка, я чуть не умер, так хотел тебя поцеловать, – сипит Арсений, отрываясь от меня.

– Правда? – шепчу я, ошалело разглядывая поплывшим взглядом его красивое лицо в считаных сантиметрах от меня.

– А чему ты удивляешься? Или, ты думаешь, я в твою глухомань притащился из праздного интереса к географии региона?

– Кто тебя знает, Арсений Громов…

– Ага, стал бы я рисковать просто так, – в тон мне заявляет он, не скрывая иронии. – Твой отец, кстати, сказал, что у его ружья дальний прицел… что бы это ни значило.

– На самом деле папа совершенно безобидный, – шепчу я. – Просто ты его застал врасплох. Ко мне, кроме Вени, никто так не заявлялся с ночевкой.

– Лузер спал с тобой? – Арсений недовольно кривится.

– Да, но в отличие от тебя, в мою кровать не лез, – позволяю себе хихикнуть. – Довольствовался местом на кухне.

– Говорю же – лузер. – Он тоже улыбается, демонстрируя мне пару очаровательных ямочек, но стоит его взгляду зацепить экран на приборной панели, сразу же мрачнеет. – Блин, я реально опаздываю. Продолжим вечером с этого места?

– Я не знаю… – смущенно отвожу глаза.

– Так, Булочка. Вечером. Я тебе говорю. Отказ не принимается. Надевай свое лучшее платье – заеду за тобой в девять. Это свидание.

– Свидание? – повторяю я потрясенно.

Настя мне говорила, что Арсений Громов на свидания никогда не ходит. С девушками только спит, а развлекается в компании Платонова и Быкова.

– Странная ты, Булочка. – Арсений закатывает глаза. – Я с твоим папой членом мерился точно не ради банального перепиха с тобой. Так что… да, свидание.

– Что папа тебе сказал?

– Много будешь знать – быстро состаришься. – Громов щелкает меня по носу и отворачивается, чтобы вырулить с обочины на трассу.

Дальше мы едем в тишине. Точнее, мы молчим, но Арсений включает свой плейлист, и я с изумлением понимаю, что у нас с ним похожие музыкальные вкусы. Где-то в середине пути он непринужденно кладет ладонь мне на коленку. От неожиданности я задерживаю дыхание, но в конце концов приходится выдохнуть, потому что убирать руку мой спутник явно не планирует. Так она и лежит на моей коленке до самого города – а я смотрю на длинные пальцы Арсения, втайне мечтая накрыть их своими и переплести.

Глава 26

Арсений

– Арс, ты на ком вчера пропал? – острит Рус, когда мы после интенсивной тренировки переодеваемся в раздевалке. – Я телефон оборвал, пытаясь тебе дозвониться, но потом смирился, что какая-то цыпочка была быстрее.

– Угу, – отвечаю сухо.

– Колись, это кому счастье-то такое перепало?

– Отвали, Рус, – бурчу я, стягивая через голову форменную майку.

– А сегодня как? Встретимся? – Это Саня подает голос на выходе из душевой.

С той памятной ночи в клубе, когда он наворотил дел, мы с ним почти не общались. По рассказам Руслана знаю, что он косяки осознал, так что слишком прессовать его не вижу смысла – мы же не телочки, чтобы выяснять отношения. Главное, чтобы такого больше не повторялось, а судя по тому, что Саня передвигается на такси, тачку за загул у него все же отобрали. Для профилактики. Не мне влезать с воспитательными мерами, когда отец Быков за сына взялся.

– Нет, сегодня не могу.

– Ты, блин, скрытный такой стал, Гром, – рычит Рус, бросая в меня потную майку. – Колись давай, что за дела у тебя.

– На свидание иду, – говорю спокойно.

– Чего? – в один голос басят парни, в шоке застывая на месте.

– Сука, вы че такие душные, а? Свидание. Беру телочку и веду ее в ресторан. Что непонятного?

– На хера? – спрашивает Рус на полном серьезе.

– Потому что я захотел пожрать в приятной компании, а не среди ваших рож, – шиплю ядовито.

– Она не дает тебе, что ли? – Бык сосредоточенно хмурит брови, словно старается решить сложную задачку. Понимаю его. Вряд ли слова «Гром» и «свидание» он до этого хоть раз использовал в одном предложении.

– Что за озабоченность моей личной жизнью?

– Точно не дает, – прыскает Платонов. – Блин, только не говори мне, что это пучеглазая тебя бортует!

– Пошел ты! – посылаю я его, безобразно краснея.

– Это называется «приплыли». Точно она! – уже серьезнее говорит Руслан. – Ты запал на нее все-таки?

– Тему сменим? – стаскивая шорты, цежу я холодно. – Ты какого черта мяч пропустил, когда я пасовал под кольцом? Думаешь, соперники такую херню схавают?

– Ты мне зубы не заговаривай, – не унимается друг, мгновенно становясь серьезным. – Запал на Огневу?

– На кого? – в недоумении уточняет Саня.

– На фигуристую подружку лузера, – поясняет Рус.

– Да ну на фиг!

– Блин, вот вы достали! – Быстро одевшись, я кидаю форму в сумку и топлю на выход. – Как бабки на лавке, честное слово. Семок только не хватает.

– Удачи, Ромео, – летит мне в спину мрачный хохот Платонова.

– Иди ты! – Я показываю ему два средних пальца и удаляюсь, тем более что услуги таксиста от меня больше не требуются. Рус наконец-то забрал тачку из дома – имеет на нее полное право. Вот и Быкова заодно подвезет.

Остряк, блин. Если бы я был мудаком, обязательно напомнил бы ему про испанскую зазнобу, которая из него веревки вьет. Но я, в отличие от Руса, лежачих не бью. Про себя же чувствую, что огненная Огнева играючи уложила меня на лопатки. Запахом своим, глазищами, дерзостью, слетающей с аппетитных губ, шикарными бедрами, которые так идеально ложатся в мои ладони, и тем, как умело она трахает мне мозг. Весь его уже вытрахала, а все никак не угомонится.

Со своими чувствами к ней я пока не могу примириться – понимаю, что в какой-то момент свернул не туда, но вырулить на ровную дорогу что-то никак не выходит. Даже в деревню за ней поперся, а я ведь далеко не любитель сельских пейзажей. Но, несмотря на испорченные в хлам «Джорданы», заляпанную соусом «Баленсиагу» и убитую подвеску на «Порше», я ни о чем не жалею. Ни о вечере в компании Булочкиных родителей, ни о целомудренной ночи в ее постели, ни о том, что изменил принципам и впервые с шестого класса пригласил девчонку на свидание. С другой стороны, примерно с того же времени у меня и подружек не было таких, чтобы по-настоящему цепляли. А Булочка даже не зацепила – вцепилась в меня, как бульдог в косточку, и не отпускает.

Запрыгиваю в тачку, сверяясь со временем на приборной панели. Как раз есть пара часов, чтобы доехать домой, принять душ и вернуться за ней в общагу. Столик в «Ле Бистро» я еще в обед забронировал, осталось подать карету и наслаждаться вечером. А в том, что мне сегодня светит наслаждение, я почему-то не сомневаюсь – Огнева тащится от нашей обоюдной химии не меньше, чем я. Сопротивляться и дальше не станет, я просек это еще утром, когда мы в машине ехали. Очень уж выразительно она на меня смотрела и пылко целовала. Поплыла малышка. Наконец-то. А то я начал всерьез сомневаться в собственной неотразимости.

Через два часа я паркую машину у входа в общагу и маякую Огневой, чтобы спускалась. Дурочка последние сорок минут пыталась соскочить со встречи, забрасывая меня сообщениями то про больную голову, то про «нечего надеть», но я быстро пресек все. Пообещал прийти в ее комнату и устроить свидание там, если не спустит свою задницу в назначенное время. Вроде бы сработало. Думаю об этом и не могу удержаться от усмешки. Вот кому рассказать – не поверят: Гром шантажом вынуждает девчонку с ним поужинать.

Опершись задом на капот, я гипнотизирую крыльцо общаги. Как-то волнительно и хочется закурить, но сигареты опять в другой куртке. Перед глазами маячат пешеходы, тускло горят студенческие окна, и вдруг что-то вспыхивает у входа. Смотрю и не верю собственным глазам. Потому что этого просто не может быть… или может?

Робко улыбаясь, ко мне навстречу идет Булочка. Ноги в модных ботинках на шнуровке, коленки голые, подол блестящего платья едва прикрывает то место, где прячется ее девственность, а сверху – уже знакомая мне дутая куртка цвета фисташек и копна каштановых волос в продуманном беспорядке. Губы накрашены, скулы подчеркнуты румянами и какой-то светящейся ерундой, глаза возбужденно блестят. Очуметь. Неужели это моя Огнева, только без луковой шелухи, в которую она себя сознательно рядила все это время?

– Ты решила меня сразу до инфаркта довести, Булочка? – едва шевеля губами, произношу я и двигаюсь к ней. – С медом не прокатило, взялась за тяжелую артиллерию?

Она хлопает ресницами и снова смущенно улыбается. Капец, как ей идет. А мне трахнуть ее хочется буквально до искр в глазах.

– Классно выглядишь.

Я обхватываю ее голову руками и смотрю на мягкие губы, созданные, чтобы кричать в экстазе мое имя.

– Ты тоже, – отвечает она сипловато, разглядывая мой брендовый прикид.

Подхожу к ней еще ближе, но натыкаюсь на выставленные вперед ладошки.

– Арсений, не здесь. Кто-то из знакомых может увидеть…

– И ладно, Булочка, – бормочу я, больше всего на свете желая взять ее прямо тут, на капоте «Порше», с задранным до талии блестящим платьем.

– Нет, – упирается она. – Так нельзя, Арсений.

– Ты разве не знала, что когда нельзя, то хочется сильнее? – спрашиваю нахально, потягивая носом знакомый сладковатый запах, к которому на этот раз примешивается какой-то цветочный аромат.

– Пожалуйста.

От одного этого «пожалуйста», сказанного тихим шепотом, меня размазывает, как глупого котенка, выбежавшего на трассу.

– Ты, Булочка, точно моей смерти хочешь, – говорю я. – Трахнуть себя не даешь, так еще и трогать теперь запрещаешь.

– Смотреть можешь, – кокетливо смеется Огнева.

В отместку за это издевательство я завожу руку ей за поясницу и провокационно сжимаю ладонью ее аппетитную задницу. Ту самую, которая у нее огненная.

– Арсений… – выдыхает она потрясенно.

– Будем считать это прелюдией к сегодняшнему вечеру, – с нахальной улыбкой заявляю я и подталкиваю девчонку к своему автомобилю.

Глава 27

Тори

За последние несколько часов я прохожу все стадии от полного отрицания до смирения: я иду на свидание с Арсением Громовым. Наверное, ничто в жизни так сильно не пугало меня, как это. Я не боялась соревнований и экзаменов, не боялась уехать от родителей в другой город и вступиться за Веню перед толпой безбашенных мажоров, а здесь вдруг растерялась, представив себя рядом с гламурным Громовым в дорогом ресторане.

Ну и как же мне быть?

Уже битый час, по-турецки сложив ноги, я сижу прямо на полу перед шкафом и в самом деле не знаю, что мне делать, потому что ни одно из двух моих платьев не годится для выхода в свет. Первое явно не к месту – спортивное, серое и бесформенное. Второе – черное, старомодное, ниже колена – можно было бы, наверное, с натяжкой назвать подходящим, но только если для похорон (моей личной жизни). Я его так ни разу и не надела, но взяла с собой, чтобы не обижать маму, которая подарила его. И все, больше вариантов нет: бродяжка или колхозница. Выбирай – не хочу!

Запаниковав, я, конечно, пытаюсь все отменить, но Арсений остается непреклонен и в своей типичной манере обещает устроить мне огненное свидание в общажной комнате, если не спущусь к нему. Прямо на скрипучей кровати устроить. А это ведь Громов – у меня нет причин не доверять ему в этом вопросе. Да и кто я такая, чтобы ему противостоять?

Задачи сразить звезду баскетбола наповал я себе не ставлю, мне хочется просто не чувствовать стыд в его компании. Но одолженные у Насти из группы поддержки платье и модные ботинки на устойчивом каблуке работают даже лучше: Арсений с открытым ртом пялится на меня, будто увидел самого Майкла Джордана. Под его взглядом я путаюсь в ногах, едва не падаю с лестницы и мертвой хваткой цепляюсь за перила. И сразу же платье мне кажется слишком коротким, ботинки – вычурными, а я, вся я совсем не подхожу под его простой, лаконичный, но такой эффектный образ из темного пальто, свитера под горло и светлых брюк. Боже, да на мне блестящее платье, блес-тя-ще-е! Я как елка на Новый год!

В этот самый момент я готова не просто сбежать, нет, я готова заплатить Арсению, чтобы он не уговаривал меня поехать с ним. Вопрос лишь в одном – взять микрозайм или расстаться с отложенными на заграничную поездку деньгами! Но вот я подхожу к нему, слышу парочку очаровательно пошлых комплиментов, ощущаю фирменные скольжения рук по бедрам и прихожу в себя, когда он паркует машину перед высоким офисным зданием в центре города. Моргаю, и мы внутри – поднимаемся на лифте на самый верхний этаж. Дышу – сидим за столиком у панорамного окна, а под нами расстилается утопающий в вечерних огнях город.

– Здесь очень красиво, – тихо произношу я, но Громов меня слышит и ухмыляется. – Красивый вид, – смущенно киваю в сторону окна.

– У меня красивее, – произносит он, не отрывая от меня взгляда, в котором отражается пламя свечей.

Ох уж это его хамоватое очарование! Как у него это получается? Я смущаюсь, прячу глаза в меню, которое оставляют на столе, но при этом, как по щелчку пальцев, чувствую себя такой красивой! Он и всех вокруг вынуждает в это поверить, иначе как объяснить, что мужчина за соседним столиком и даже официант заглядываются на меня?

– Ты… – робко начинаю я, но, откашлявшись, продолжаю увереннее: – Посоветуешь мне что-нибудь? А то я не могу выбрать между буйабесом, потофе и ви-ши-су… азом, – едва не сломав язык, читаю названия блюд. – Это вообще на каком? На французском?

Мне неловко. Ни одна позиция в меню мне не знакома, цены высокие, еще и на столе сервировка из кучи лишних приборов – это вам не наша бургерная, где в основном едят руками в перчатках. А Громов в ответ смеется громко, привлекая к нам и без того повышенное внимание.

– Сам бы знал – сказал. Я первый раз здесь, место мне посоветовали. Мама, – поясняет он, предвосхищая вопросы в моей голове. – Я больше по аппетитным, – он скользит взглядом от моих губ до груди и обратно, – бургерам. Без меда и желательно с кровью.

Не уверена, это очередной ужасно грязный и беспардонный намек в стиле Громова или я выдумываю, но внезапно меня посещает идея, которая заставляет позабыть обо всем.

– А мы можем уйти отсюда? – спрашиваю, нарисовав в воображении идеальную картинку, как мы спокойно едим бутерброды в простом кафе, где я не буду чувствовать себя бельмом на глазу у местной аристократии. Пусть лучше буду неприлично блестящей в каком-нибудь городском бистро.

Громов хмурит брови, видимо, приняв мое предложение за очередной каприз, поэтому я спешу продолжить:

– Я обещаю накормить тебя лучшими бургерами в городе, если мы уедем отсюда. Не в забегаловке, где я работаю, честно.

Сейчас в приглушенном свете хрустальных люстр над нашими головами и за столом с шелковой скатертью я понимаю, что мне будет спокойнее в другой обстановке. Здесь я не расслаблюсь, и все рано или поздно пойдет наперекосяк. А я хочу, очень хочу, чтобы вечер удался.

– А я могу отказаться? – со смешком выдает Арсений, будто бы намекая на нашу поездку в больницу и свою аллергию, а я в ответ швыряю в него скомканную салфетку, понимая, что он согласен.

В следующее мгновение Громов спокойно встает из-за стола, хватает меня за руку и рывком притягивает к себе, чтобы прижать и поцеловать на глазах у всех. Какой же он все-таки… гаденыш! Обожает меня смущать и кайфует от этого. А я – от него, что уж там. Расплываюсь в улыбке, в его руках, в его желании. Бегу следом за ним, еле поспеваю, потому что он идет на выход метровыми шагами – без каких-либо объяснений, не оглядываясь на удивленных официантов. Мы видим только друг друга, и я чувствую себя самой счастливой. Если не во всем мире, то хотя бы в этом зале.

А через каких-то полчаса мы уже сидим в теплой верхней одежде на капоте его дорогой тачки и поедаем бургеры с видом пусть и не на весь город, но на реку и красивую набережную. И я даже не стесняюсь испачкаться, потому что у Громова самого измазан горчицей весь рот.

– Ты умеешь водить машину? – вдруг спрашивает он.

– Прав нет, если ты об этом, но дома возила папу пару раз к друзьям и обратно. А что?

Я застываю, потому что он проводит пальцем по моей нижней губе, стирая кетчуп, забываю даже его вопрос, но он продолжает шутить свои тупые шуточки.

– Тебе придется сесть за руль, если мне снова станет плохо.

Толкаю его в плечо и спрыгиваю на землю, чтобы выбросить обертку от бургеров в мусорник.

– Уже не умер, и ладно. Прогуляемся?

Сегодня хорошая погода, не очень многолюдно, от реки свежо, а ветер приносит аромат сладкого попкорна, который продается где-то на набережной. Хотя я, конечно же, ищу повод не запираться вдвоем в тесном салоне, потому что свидание может очень быстро закончиться. Мы и по дороге сюда забылись так, что даже стекла запотели, а я… я пока ни в чем не уверена, и мне необходима дистанция между нами.

– Конечно, – отвечает Громов, повторяет за мной, избавляясь от бумажных пакетов, и берет за руку, переплетая наши пальцы, отчего у меня уже привычно перехватывает дыхание.

Дыши, Вика, просто дыши. И вот опять это чувство – я хочу без конца обнимать и целовать Арсения. Кого я обманываю? Может, предложить ему все же вернуться в машину?

– Ты меня поразила в самое сердце, – шутит он, хватаясь за грудь слева, а я пытаюсь догадаться, что имеет в виду. – Девушки с аппетитом – это очень сексуально.

– А сердце у тебя, видимо, между ног? – не отстаю я и слышу тихий смешок.

– Расскажи что-нибудь о себе, – выдает внезапно Арсений, и я смущаюсь от его слов. Что я могу рассказать? Это ужасная просьба. То же самое, что вопрос о любимом фильме, на который я постоянно забываю ответ, хоть и выбирала дежурную фразу раз десять.

– Ты был у меня в гостях – в общаге и дома, знаком с моими родителями и Веней. Ты и так обо мне много знаешь, – запинаюсь, но все же говорю: – А я о тебе – нет.

– Если хочешь познакомиться ближе с Русланом или мамой с братом, то могу это устроить, – это так просто звучит из его уст.

– У тебя есть брат, – повторяю за ним. Слышала мельком, но не знаю подробностей.

– Да, младший. Сущее наказание. – Арсений быстро меняет тему на меня. Снова. – Твой папа во время увлекательного путешествия в автосервис показывал мне спортивную школу, где ты занималась. Он с такой гордостью рассказывал о том, какой ты была звездой. Почему бросила спорт?

– Папа, как и любой родитель, преувеличивает мои таланты, – это звучит тихо, хоть и уверенно, но Громова не проведешь, он копает дальше.

– А твоя одежда? Зачем ты прячешься за балахонами? Это как-то связано все?

Хотела бы я ответить ему, что нет. Что просто следую моде или… не знаю, самовыражаюсь так! Но все же глубоко вздыхаю, потому что он, кажется, и без меня догадался, что ответ положительный.

– Наверное, – тихо бормочу я под нос, разглядывая паутинку из желтых лампочек, нависающую над нами вдоль аллеи.

Быть откровенной или нет? Вот в чем вопрос. Я задумываюсь и понимаю, что мне нравится быть с Громовым. Нравится то, как я чувствую себя сейчас, как люди оборачиваются в нашу сторону. Нравится, что мы похожи на влюбленную парочку, что бы ни происходило между нами на самом деле. И если мне так хорошо с ним, почему я не могу ему открыться? Это ведь не какой-то страшный секрет, это просто часть меня.

– Это из детства. Я про одежду, – поясняю, потому что Арсений внимательно смотрит мне в глаза, пока на его радужке отражаются блики огней. – Я с детства много выступала и… Ты, наверное, видел костюмы, в которых выступают гимнасты? Голое тело не было для меня чем-то особенным. Для меня это было нормой, пока не стало проблемой.

Я вздыхаю, вспоминая школу. Там, конечно же, было не только плохое, точнее, там почти не было плохого, но болезненные воспоминания все равно никак не уходят, хотя мама всегда уверяла меня, что через годы я буду помнить только хорошее.

– В девятом классе кто-то нашел мои видео с соревнований, разослал по одноклассникам и… да, в общем, по всей школе, наверное. И если поначалу это было что-то вроде «вау, Огнева, ты такая крутая!», то довольно быстро это превратилось в «ни фига у тебя крутая задница», «вот это буфера» и мерзкий свист. – Я смотрю перед собой, пока рассказываю, потому что не хочу видеть реакцию Арсения. Для других все это может показаться мелочью, мне не раз говорили, что я раздуваю из мухи слона и вообще должна пользоваться положением, но… – Все парни стали обращать на меня внимание, девчонки – завидовать и обижаться. Это было… странно, пожалуй, но все еще нормально. А потом один мальчик из параллельного класса позвал меня на свидание. Он мне очень нравился, и я согласилась без раздумий.

Рука Арсения крепче сжимает мою ладонь, но я по-прежнему смотрю в пустоту расфокусированным взглядом.

– Это было кино. Про короля Артура. Как сейчас помню начало, я очень люблю историческое фэнтези, и я… Я была на свидании, черт возьми! – я нервно смеюсь, вспомнив наивную дурочку Вику Огневу. Влюбленную и глупую. – Не прошло и трех минут, как этот мальчик меня поцеловал, сделав самой счастливой шестнадцатилетней девчонкой, – говорю, а затем моя интонация меняется на пустую, безликую: – А еще через минуту он полез ко мне в трусы.

– Он что-то сделал тебе… – слышу Арсения будто издалека, с отголосками эха.

– Нет-нет. – Я впервые решаюсь поднять на него глаза и лишь сейчас осознаю, что у меня расплывается все, потому что в них стоят слезы. – Но он на следующий день рассказал всем, что у нас был секс, и кто-то из его друзей шлепнул меня в столовой по заднице. В общем, началось…

– Эй… – от такого короткого и непривычно ласкового громовского «эй» все скручивает внутри. Сердце ноет, а слезы вырываются наружу. Тогда Арсений останавливается, разворачивает меня к себе, обнимает большими ладонями мое лицо и заставляет посмотреть на него.

– После всего я пошла к нашему классному руководителю и пожаловалась, а он…

– Что, блин, он сделал? – Громов читает между строк и толкает мой подбородок вверх. – Огнева, говори!

– Ничего, – еще один всхлип. – Но он намекал, что я сама… Это было грязно. Я чувствовала себя грязной.

– Ты кому-нибудь рассказала?

– Нет. Конечно, нет. Кто бы мне поверил? – Я накрываю ладонью руку Громова на моей щеке и снова веду его вперед вдоль берега. – Чемпионат я не выиграла, поэтому решила завязывать со спортом. Папа был расстроен, но сумел это пережить. Я решила, что хочу стать кем-то, кто сможет помогать таким, какой была я, присматривать…

– Поэтому выбрала педагогический?

– Ага. Хотя я хотела учить русскому и литературе, но тогда нужно было оставаться дома, а я хотела уехать. Мне было тесно там. Там я все еще была юной звездой, хотя в мире большого спорта оказалась посредственностью. И мне не нравилось каждый раз объяснять всем подряд, почему я бросила гимнастику. Я прошла по баллам в РУФИ и решила сбежать из дома с Веней. И не пожалела ни на один миг. – Я снова смотрю на Громова и вижу себя в отражении его глаз. И почему-то кажусь себе совершенно другой – какой-то легкой, свободной и счастливой. Я ни с кем, кроме Балашова, не обсуждала это. Даже если Арсений меня не поймет, я довольна тем, что выговорилась.

– Я прекрасно тебя понимаю, – отвечает он, и я улыбаюсь еще шире. – Уехать куда-нибудь в Европу было бы неплохо.

– Евролига? – смеюсь, напоминая про слухи, а он забавно морщится. – Я хочу попробовать попасть в программу по обмену студентами. Если мне, конечно, повезет.

Арсений как-то странно смотрит на меня, но я, будто окрыленная, подпрыгиваю на месте, забегаю вперед него и, не отпуская рук, тяну за собой.

– Откровение за откровение. – Я улыбаюсь ему, и, хотя Громов не отвечает, спрашивать он мне не запрещает. – Что за кулон ты носишь все время?

Я киваю на цепочку с прозрачной каплей, которая и сейчас выглядывает из-под свитера. Мне кажется это чем-то важным. Арсений ухмыляется одним уголком рта.

– Я надеялся, ты спросишь, со сколькими я спал, и даже посчитал в уме, – он явно отвлекает меня, но делает это умело. – Хотя это, конечно, заняло время.

– Громов! – Я пихаю его в грудь и смеюсь, запрокинув голову, а он смеется от моего смеха. И мы бы хохотали и дальше, но внезапно на нас обрушивается дождь. Ужасный ливень! Как из ведра!

Я теряюсь, промокаю за пару мгновений и беспомощно оглядываюсь по сторонам в поисках навеса, а Громов, вместо того чтобы бежать, подхватывает меня за талию, кружит и целует, как в чертовом романтическом фильме. Но очень быстро переходит на рейтинг «кино для взрослых», проникая языком в мой рот так глубоко, что я забываю про холодные капли, струящиеся по лбу и затекающие за воротник куртки.

Мы добегаем до машины за пару минут и полностью промокшие прячемся в салоне, пачкая кожаные сиденья.

– Прости, – смеюсь я в голос, хлюпая ботинками и оглядывая подлокотник, на который льется вода с моей куртки.

– Забей, – бросает он, прежде чем наброситься на меня.

От одной искры между нами разгорается самый настоящий пожар, и он угрожает спалить все дотла. Я, уже не сдерживая себя, зарываюсь пальцами в мокрые волосы Арсения и целую его в ответ. Кусаю вкусные губы, сталкиваюсь с его языком, который отступает и дает почувствовать себя победителем, чтобы в следующую секунду переместиться на мою шею и заставить меня признать свое поражение низким стоном. Боги, это прекрасно. Громов прекрасен. Он и вправду бог, и прямо сейчас он тяжело дышит между поцелуями, мнет мои бедра под платьем, трогает… нет, даже не трогает, он лапает мою грудь! И мне это до одурения нравится. Я хочу еще, я хочу больше, я…

– Поехали, – приводит меня в чувства довольно простое слово. Я стремительно падаю с небес на землю, ловлю собственное отражение с мокрыми спутанными волосами в боковом зеркале и кусаю губы, чтобы не попросить Громова снова заставить меня забыть обо всем.

– Куда? – с опаской спрашиваю я, уверяя себя, что все хорошо, что я выросла, что уже готова. Я хочу сегодня быть с Громовым. Правда хочу. Но при этом… я не могу не думать о том, чем он будет лучше тех парней из школы, которых интересовало только мое тело? Лишь тем, что он говорит об этом прямо?

– Отвезу тебя в общагу, – доносится до меня то, что я, наверное, и не предполагала услышать. Но почему-то именно сейчас, именно в эту секунду понимаю, что туда я возвращаться не хочу.

Глава 28

Арсений

Из всех нелогичных поступков, которые я когда-либо совершал в своей бурной на события жизни, этот – самый странный. Я везу Огневу в общагу, вместо того чтобы утащить в свою квартиру и разложить на первой попавшейся горизонтальной поверхности. А ведь она готова. Впервые в ее глазах не страх, а томительное ожидание. И я хочу ее до боли. Но какая-то фиг пойми откуда взявшаяся порядочность не оставляет мне выбора – это наше первое официальное свидание, а порядочных девочек на первом свидании не трахают, даже если их хочется так, что дымится в паху. Это мама мне когда-то рассказывала. Кто бы мог подумать, что ее урок жизни всплывет в голове в такой неподходящий момент и обломает весь кайф. Особенно если учесть, что Огнева уже феерично кончала от моих пальцев, а я – только от влажных фантазий с ней в главной роли. Да и ее откровенные рассказы, после которых я хочу найти и стереть с лица земли всех тех уродов, покушавшихся на честь Булочки, к сексу как-то не располагают. Кажется, если полезу к ней в трусы, будто с ними в один ряд встану, что ли.

До общаги я плетусь, как улитка. «Порше» впервые в таком режиме работает, наверное, даже не понимает, куда попал и почему его разбудили, но газ не топят. Просто гнать мне сейчас совсем не хочется. Хочется искусственно растянуть время и чтобы Огнева подольше была рядом. Источала сладкий запах, превращая салон тачки в ароматную булочную, тихо прерывисто дышала (желательно мне в рот) и просто была. Бессовестная. Год с лишним притворялась тихоней, а при первом столкновении сбросила меня в пекло. Как я только раньше не замечал, что она такая охренительная?

Чтобы не наброситься на нее, как ошалевший дикобраз, я клятвенно обещаю себе смотреть прямо перед собой на залитую дождем дорогу. Но, блин, кого я обманываю, – это заранее проваленная миссия. Потому что мои глаза, заменяя телесный контакт, шарят по ее коленкам, норовят залезть под подол блестящего платья, а мысленно я уже почти отодвинул в сторону ее трусики и рисую языком круги над тем местом, где сосредоточилось все ее влажное желание. Ну, блин, да, такое я похотливое животное, которое, кроме секса с Огневой, ни о чем другом и думать не может. Тем более я уже знаю, как она течет. Сука. Зря я это представил. В паху тут же обозначается внушительный бугор, а в ушах нарастает гул от мощного прилива к голове взбесившейся крови.

– Спасибо, что подвез, – смущенно шепчет Булочка, когда я торможу у общаги. Ее пальцы ложатся на дверную ручку, но дверь она не открывает. Смотрит на меня выжидающе, словно тоже слегка в прострации от того, куда вырулил вечер, и не знает, что делать дальше.

– Спасибо за компанию. – Ой, блин, ну все. Сейчас слипнусь от собственной сладости.

– Я отлично провела время, Арсений. – Она мягко улыбается, сверкая потрясающими глазищами из-под длинных ресниц.

Мое самолюбие восстает. В анатомическом смысле тоже. Я рад, что она хорошо провела время. Со мной. Не с каким-нибудь заумным очкариком, не с раскачанным культуристом, а со мной. И мы даже не трахались.

– Я тоже, Булочка, – хочу ответить легко и непринужденно, но выходит серьезно и искренне. Поэтому я рывком придвигаю ее к себе и жадно втягиваю носом аромат кожи и волос у ее виска.

– Ох, – слетает с пухлых губ потрясенный АСМР-выдох.

Ну какая же она сексуальная. Невинная и сексуальная. Как Ева в райском саду в ожидании запретного плода. Не знаю, что там с яблоком, но мой змей уже наготове.

– Именно, ох, Булочка, – скалю зубы и влажно прохожусь языком по ее шее, собирая сладость и мурашки, расползающиеся по нежной коже под моими прикосновениями.

Я делаю все это неосознанно – хочу завершить вечер на мажорной ноте, а что может быть мажорнее, чем облизать Огневу? Не рассчитываю только, что самому поплохеет: щеки обожжет жар, грудь вспыхнет, как в детстве, когда бабуля лепила мне перцовый пластырь, а по спине под модной водолазкой поползет струйка пота. Вроде климакс – удел женщин за пятьдесят. Откуда у меня эта фигня на постоянной основе появилась, не пойму.

Мои ладони скатываются по все еще влажному от дождя пуховику девчонки вниз и, нырнув за него, замирают на ее пояснице. Нас разделяют тонкая ткань платья и мой слабеющий с каждой секундой самоконтроль – знаю, что если притронусь к ее заднице, то все благие намерения пойдут лесом. Ну просто формы ее – мой фетиш, задокументированный для потомков в реферате Филатова. И пока я плаваю тут, очень внезапно ощущаю теплые ладошки Булочки на затылке. Она меня осторожно гладит. Нежно и мягко. Потом зарывается пальцами в волосы и разминает череп. Бли-и-ин… Да я сейчас от одного ее массажа кончу. Как в глаза ей потом буду смотреть – не знаю.

– Так, Вик, – начинаю я мягко и сам не замечаю, что называю ее по имени, – на сегодня хватит. Если ты не готова завершить этот вечер в горизонтальном положении подо мной, пора заканчивать.

Ее пальцы в моих волосах застывают, тело напрягается, она громко и крайне сексуально сглатывает. Я поднимаю голову, чтобы взглянуть на нее и подвисаю. Булочка смотрит на меня потемневшими от вожделения глазами. Щеки пылают. Губы все еще красные и припухшие от наших поцелуев под дождем. Хочет меня. Ясно как день. Хрен пойми, почему даже сейчас я беру на себя роль евнуха-покровителя.

– Я поехал, Булочка.

– Встретимся в университете? – спрашивает она поразительно робко, словно мгновение назад не обсасывала мой язык и не стонала мне в рот.

– Встретимся в университете, – подтверждаю я.

Все время, пока Огнева идет к общаге, я не свожу взгляда с ее шикарной фигуры. До сих пор фигею, что так просто отпустил ее. Мог бы сейчас исполнять одну из сексуальных фантазий с Булочкиными ногами на моих плечах, а в итоге поеду домой с дубиной между ног без шанса на облегчение. Ну не дурак ли я, спрашивается?

Не дурак, вдруг понимаю. Первое свидание – для нее, второе будет для меня. И я уже в предвкушении.

Глава 29

Тори

– Тори, у тебя все нормально? – Веня хмурится, глядя на то, как я вот уже пять минут вяло помешиваю кофе деревянной палочкой.

– Нормально, – отзываюсь тихо.

– Нет, не нормально! – Он повышает голос, что Балашову в принципе несвойственно. – Выкладывай, что случилось?

Мы с Веней сидим в кофейне, куда он вытащил меня после пар, отчаявшись нормально поговорить. В универе я просто молчала, косясь на толпы снующих мимо и греющих уши студентов, а в общаге тупо ложилась на кровать и пялилась в стену, пока друг пытался вытащить из меня признание.

– Я говорил тебе, чтобы ты с Громовым не связывалась, – вдруг со вздохом выдает Веня. – И не заливай мне, что он тут ни при чем – я тебя такой в первый раз вижу. А все началось именно с тех самых пор, как… С тех пор как… Ну ты знаешь.

С тех пор как ты полез к подружке Быкова и навлек на нас обоих кучу проблем.

Вслух я, конечно же, этого не говорю. Я вообще ничего не говорю, так и молчу как рыба. Внутри будто что-то надломилось, и открывать рот, чтобы издавать связные звуки, кажется мне непосильной задачей.

– Что он тебе сделал? – не сдается Веня.

Он когда-нибудь от меня отстанет?

Я поднимаю на Балашова глаза и, увидев беспокойство на его лице, чувствую, как предательски щекочет в носу. Он ведь действительно беспокоится. А я действительно не знаю, как ему объяснить… все.

Что сделал Арсений? В том-то и дело, что ничего. Абсолютно. Со свидания в ресторане прошло три дня, а он не сделал ничего. Не написал, не позвонил мне, а когда я набралась смелости и позвонила ему сама – тупо сбросил звонок. Ну а чему я, собственно, удивляюсь? Это же Громов! Сыграл на один вечер сразу и за фею-крестную, и за принца, а в полночь гордо удалился, наблюдая, как я из Золушки превращаюсь в тыкву. И ведь винить его не в чем – он ничего мне не обещал, кроме того, что мы встретимся в универе. А я его в универе вообще не видела три дня! Двое из ларца – Платонов и Быков – постоянно трутся без своего предводителя.

Поначалу я в типично женской манере пыталась найти Арсению оправдание – он занят, у него потерялся телефон, или его укусил оборотень, и Громов обязательно позвонит или напишет мне после полнолуния. Потом начала злиться, пока злость, незаметно для меня, не рассыпалась в пыль, превратившись в какое-то тоскующее отчаяние, выжигающее дыру в груди.

– Слушай, Веня, я пойду, – отставляю нетронутый кофе в сторону и поднимаюсь на ноги. – У меня через три часа смена в кафе.

– Ты в таком состоянии работать собираешься? Хоть раз возьми выходной.

– Нормальное у меня состояние, – пытаюсь улыбнуться, но моя гримаса друга не впечатляет. – Я работала с температурой, и ничего. А выходной мне не по карману – деньги нужны.

Оставив Веню в кафе, я угрюмо плетусь к общаге. Настроения нет. Точнее, есть – завалиться на кровать, накрыться с головой одеялом и отключиться. Но даже этого я сделать не могу: вроде бы постельное белье уже сменила, и времени прошло немало, а вся комната будто бы насквозь пропитана запахом Арсения. Парфюмер, блин.

В расстроенных чувствах я шлепаю ногой по луже, глядя, как грязная жижа растекается по асфальту и моим светлым кроссовкам. Глупый, конечно, поступок, но это хотя бы поступок. Что-то отличное от унылого дерьма, в котором я варюсь последние дни. Обидно. Подобная рефлексия настолько не в моем характере, что я даже не знаю, как с ней справляться. И ладно бы депрессовала из-за учебы! Так нет же – из-за наглого мажора, который задурил мою голову своим хамоватым джентльменством и свалил после в закат. А мне теперь мучайся и думай, что я сделала не так, что значило каждое его слово и чем я заслужила все это.

Ненавижу.

Дотопав до общаги, я медленно поднимаюсь по ступенькам и в дверях неожиданно сталкиваюсь с Платоновым. Он бросает на меня хмурый взгляд и молча обходит, чтобы двинуться дальше, а я под действием неведомого порыва вдруг тараторю ему вслед:

– Руслан, привет! Не знаешь, где Громов?

Парень оборачивается и пронзает меня таким презрительным взглядом, в котором отчетливо читается нечто вроде: «Ты ко мне обращаешься, серьезно?» Но я игнорирую его выпад и принимаю этот невербальный наезд с поразительным спокойствием. Неделю назад я помогла ему вытащить друга с того света (ну почти), так что он явно не переломится ответить на пару моих вопросов.

– Арсений просил меня кое-что сделать, – выдумываю на ходу. – Я сделала, а он пропал. Надо отдать.

– Подождешь, – хамит Платонов. – Ему сейчас не до твоего перевоспитания.

– И чем же он так занят? – закипаю я.

– С температурой под сорок валяется третий день, – нехотя отвечает парень. – Так что уймись и подожди. Сам тебя найдет, если ему что-то понадобится.

– Нет, ждать я не буду, он мне нужен, – настаиваю я, вызывая у парня насмешливую гримасу.

– Не сомневаюсь.

– Ты не понял, – чувствую, что густо краснею, но напора не сбавляю. – Это очень важное дело. Я должна его увидеть.

– Расслабься, Огнева, – осаждает меня Платонов. – Не до тебя Арсу сейчас, поняла?

– А это не тебе решать! – заявляю запальчиво, мысленно прикидывая, сколько будет стоить такси за город.

– Если решишь наведаться в загородный дом, никто тебя туда не пустит, – предупреждает парень, проявляя чудеса проницательности. И только я распаляюсь, чтобы раздавить его раздражением, как он продолжает: – Он в хате в центре.

– А адрес?

– Не доросла еще до адреса, раз Гром не сказал. – Руслан язвительно смеется, не прощаясь, разворачивается и сбегает по ступенькам вниз, а я какое-то время тупо смотрю ему вслед. В любой другой ситуации думала бы, какой же хам этот Платонов, но сейчас единственное, на чем сосредоточен мой мозг, – информация о том, что Арсений заболел. То есть он не динамит меня, ему просто очень плохо. Это он после нашего свидания с запаской и моим папой так простыл? Или после, когда промок на набережной? Или это комбо?

Хандра проходит как по взмаху волшебной палочки. Я срываюсь с места, несусь в комнату, быстро переодеваюсь и собираю сумку – там малиновое варенье и имбирь, которые мама передала, и запасная одежда, чтобы переодеться после смены. Пока застегиваю молнию, думаю о том, что по пути надо будет купить лимон. С мамой Громова, которая врач, за право лечить Арсения я соревноваться не буду, но мне тоже хочется сделать для него что-то… хоть что-нибудь! Ничего такого. Просто… Просто, когда у меня болела рука, он позаботился обо мне, а я ненавижу быть в долгу.

Глава 30

Арсений

Это ад. Нет, я серьезно сдох и попал в ад, где телки, которых жарил я, теперь жарят на костре меня, тычут вилами в мои ребра и танцуют свои дикие дьявольские танцы – по-другому и не описать. И даже если это галлюцинации, я имею на них полное право: градусник зашкаливает и отказывается демонстрировать температуру ниже тридцати восьми. Мое лицо горит, тело пылает, но при этом меня трясет так, будто в комнате минус двадцать, а я лежу на морозе полностью голый. Голова болит, точно по ней пару раз битой хорошенько прошлись, глаза слезятся, и их жжет так, словно по ним из перцового баллончика зарядили, а в горле, кажется, иголки дикобраза застряли – даже воду пить больно, я молчу о таблетках. И чем дальше, тем хуже.

Мне конец. Отвечаю. Это все, я не выкарабкаюсь. Так и встречу свою смерть – в полном одиночестве в пустой квартире, и мой охладевший труп найдут лишь через несколько дней, когда я распухну и потеряю весь шарм.

Сука.

Телефон под подушкой опять надрывается противной трелью, отдающей в виски, и я, не глядя, лезу и сбрасываю боковой кнопкой вызов. Достали. Нет Громова. Ни для мамы, которая так бесцеремонно заявляется ко мне домой и открывает своими ключами дверь, чтобы оставить еду, лекарства и расписать инструкции, что, зачем и как из таблеток принимать. Ни для Лёвы, моего гаденыша-брата, который прикалывается надо мной третий день, зная, что я сейчас ничего ему не сделаю. Ни для Артуровича, которого волнует только один вопрос – выйду ли я на игру через пять дней, потому что без меня команда продует в хлам. Ни для парней, ни тем более для телок. Даже – и особенно – для Огневой – этой видеть меня при смерти точно не нужно. Не хочу ее жалости. От нее хочу совсем другого.

Громова нет, а звонок есть. И он явно звучит не из-под подушки. Дверь? Кого еще принесло? Я минут пять притворяюсь мертвым и жду, что тот, кто пришел, свалит в закат, или что там вообще за окном? Я не знаю, у меня темно в комнате – полный блэкаут. Но не тут-то было, этот кто-то продолжает ломиться ко мне. Еще какое-то время я собираюсь с мыслями, чтобы встать, а когда по стенке выползаю в коридор и, открыв дверь, нахожу на пороге Булочку, то вместо радостного приветствия, которым вопит мой восставший из мертвых член, я выдаю мерзкое шипение. Потому что в мою плотно зашторенную квартиру с улицы проникает свет, причиняющий почти физическую боль.

– Сука, – глухо ругаюсь и сглатываю, царапая горло еще сильнее.

– Это ты меня с Кариной спутал.

Огнева оттесняет меня в глубь квартиры и преспокойно закрывает за собой дверь, ставит на пол сумку, разувается, проходит дальше и оглядывается по сторонам, а я до сих пор не пойму, меня глючит или правда она. Здесь.

– Где у тебя ванная? Мне руки нужно помыть.

– Ты как тут оказалась? – хриплю я, давясь иглами.

– Веню прижала к стене, он же Лику сюда возил по твоей просьбе. Ванная?

Я киваю в сторону, и девчонка исчезает в указанном направлении, а я медленно плетусь обратно и забираюсь во влажную постель под промокшее от моего пота одеяло, которое уже ни хрена не греет. И продолжаю стучать зубами. Если это глюк, когда просплюсь – пройдет.

– Эй, ты как? – слышу откуда-то издалека сладкий голос, который действует на головную боль лучше любого анальгетика. Я готов слушать и дальше, пусть говорит. – Тебе что-то нужно? Чего-то хочешь?

– Сделаешь минет?

А что мне терять? Пусть хотя бы в моих больных фантазиях Булочкин рот обработает меня по полной. Хоть какой-то плюс должен быть от того, что у меня плавятся мозги?

Я не врубаюсь, что происходит: то проваливаюсь в забытье, то выныриваю на поверхность, чтобы снова захотеть обратно. Мне не нравится то, что творят с моим телом – на лоб, грудь, ноги и руки то и дело приземляется что-то холодное. Оно пахнет спиртом и вроде бы немного остужает жар, но стоит это убрать, конечности чуть ли не судорогой сводит, так холодно мне становится. Пытка в чистом виде, и длится она адски долго, пока я не отключаюсь, чтобы спустя время открыть глаза и сразу почувствовать чье-то присутствие.

Булочка.

Правда тут.

Сидит, залипает в телефоне и подскакивает, едва не свалившись с кровати, когда замечает, что я проснулся.

– Ты как, Сень?

Я люто ненавижу, когда мое имя сокращают так, но не могу ей сказать об этом. Не сейчас, пока она с такой тревогой и волнением изучает мое лицо, будто ей и правда не все равно.

– Сколько дней прошло? – хриплю я.

– Ты спал часа четыре. Может, пять, – бормочет она. И я готов бы продолжить ею любоваться, но от созерцания прекрасной Огневой меня отвлекает резкий запах. Я принюхиваюсь и понимаю, что источаю этот спиртовой аромат сам, а потом глаза находят бутылку водки с марлевыми примочками на прикроватной тумбе.

– Булочка, ты, блин, обтирала меня водкой за пять косарей?

Она охрененно сексуально в своей невинной порочности кусает губу и хлопает ресницами.

– Не жалуйся, я тут спасала твою душу из темницы Преисподней.

– Чего?

Девчонка устало вздыхает и заправляет волосы за уши, присев на край кровати рядом со мной.

– Ты в бреду утверждал, что меня послал сам дьявол. И ты готов продать мне душу, если я сделаю тебе… – Она краснеет, мнется и почти съедает слово «минет», но я навсегда запоминаю движения ее губ, произносящих это. – А за водку я верну.

– Я принимаю только натурой, – тяну насмешливо, воображая ту самую картину. Интересно, что еще я ей сболтнул, пока был в отключке?

– Громов, ты сейчас не такой уж и неотразимый. И от тебя воняет водкой и потом.

– Ах ты…

Резко сев, я сцепляю руки на ее талии и утягиваю за собой в пучину влажных простыней. Прижимаю к себе, вдавливая обозначившуюся после разговора о минете твердость ей в живот, выбиваю легкий стон, но не целую. Мама сказала, у меня ангина, не хватало еще Булочку заразить. По состоянию мне, кажется, гораздо лучше, по крайней мере я чувствую себя так – если не готовым к свершениям, то определенно не собирающимся добровольно отправиться на тот свет. У меня вроде бы даже температура спала. Ну или я просто балдею рядом с Булочкой настолько сильно, что мне все болезни нипочем.

Мы смотрим друг на друга молча, и все, о чем я могу думать в этой постельной крепости, – как я по ней скучал.

– Ты не звонил.

– Знаю.

– Я ждала.

– Прости.

Глаза Огневой вспыхивают удивлением, а я просто прижимаюсь лбом к ее лбу. На споры нет сил. Она здесь, я все еще жив – мне несказанно повезло.

Когда мой телефон снова шумит, спрятанный под подушкой, я с трудом отрываюсь от малышки и тянусь к нему. Кажется, пора возвращаться в реальный мир. Ну или хотя бы попытаться, раз Огнева вытащила меня с того света.

А это Рус звонит.

– Еще не сдох? – вместо «Как дела?» или «Как твое здоровье?» слышу я в трубке. Вот это я понимаю – настоящая дружба.

– Не дождешься.

Мы еще несколько раз подкалываем друг друга, пока он не выдает с опаской в голосе:

– Я тут на подружку додика напоролся. Искала она тебя, – говорит осторожно.

– Да, она меня уже нашла.

– О-о-о, сочувствую, брат. Если что, это не я тебя сдал. И не подыхай хотя бы до игры.

– Ну спасибо, – ржу я.

А когда отключаю вызов, залипаю на глазищи Булочки, которая ими и правда будто бы в самую душу смотрит. Так и хочется увидеть, как эти глаза еще сильнее расширятся, когда я буду проникать в нее – медленно, сантиметр за сантиметром, растягивая и… Не сдержавшись, прижимаю Огневу к себе и душу в объятиях.

– Фу-у-у, Громов, ты и правда липкий!

– Так пойдем со мной в душ. Это последняя просьба умирающего, ты должна ее исполнить.

– Что-то ты не похож на умирающего, раз твоя кровь циркулирует по организму и организует стояк. Ты, кстати, вчера перед смертью включил меня в завещание, а то вдруг забыл.

– И что же я тебе завещал?

– Конечно же, машину и… сердце.

Надо же, сердце… А оно будто бы и не против.

– Ага, только нужно читать мелкий шрифт в договорах, которые подписываешь кровью.

– А что там? – ухмыляется она, а я наклоняюсь ближе и шепчу ей на ухо:

– Завещание вступает в силу только после совместного душа.

– Дурак, – со смехом отмахивается Огнева, заставляя и меня улыбнуться. Колотит по моим ребрам, чтобы отпустил, но слишком слабо сопротивляется, для проформы, видимо. Ну или это я не рассчитываю силу, потому что не хочу ее отпускать.

– Ну, Булочка, я прошу. Не хочу без тебя, – снова мямлю я, и на этот раз выходит как-то слишком искренне, что ли. Так, что зараза открывает рот, облизывает пересохшие губы и внезапно говорит: «Ладно, хорошо».

Охренеть! Булочка, блин, соглашается. Соглашается искупаться со мной, намылить друг друга гелем, растереть пену по телу… А-а-а-а! Дальше фантазия разгоняется не на шутку: я в мыслях слышу стоны из ее рта и подкидываю девчонку с огненной задницей вверх, чтобы сплела за моей спиной ноги, а я вдавился ей между ног. Я только представил это, а меня уже разрывает.

– Ты же понимаешь, что душ принимают голыми? – с большим трудом давлю улыбку. Как дурак, вместо того чтобы хватать и тащить девчонку в берлогу, я даю ей последний шанс сбежать. С ней хочется только так – по ее собственному желанию, чтобы она тоже этого (чего бы ни было) хотела.

– Но тебе придется одолжить мне одну из твоих пижонских маек, я не брала домашнюю одежду с собой.

Я отдам ей всю коллекцию нижнего белья «Кельвин Кляйн».

– Да хоть весь гардероб.

Это правда – я готов поделиться с ней всем. Мне ее не хватало, я это понял только сейчас и задумался: может, мне и было так хреново, потому что не было ее рядом?

Не хочу проверять эту теорию и снова отпускать Огневу. Я буду просто конченым придурком, если не подсажу ее на прущую из нее же самой похоть. Ну или хотя бы на меня.

Глава 31

Тори

Душевая кабинка в квартире Арсения кажется размером с мою комнату в общаге, и я почти не преувеличиваю. Стекла в ней идеально блестят, что вызывает у меня вопросы. Например, как много рабынь держит Громов, чтобы те полировали ему мебель (а может, и не только ее) и убирались в доме. Поддон выложен темным декоративным камнем, а на стенах ванной красуется плитка под черный мрамор. И да, я смотрю куда угодно, только бы не смотреть на Арсения, который прямо сейчас в режиме онлайн стягивает с себя футболку и бросает ее в корзину с грязным бельем, а затем распускает завязки на пижамных штанах.

Черт!

Я все-таки смотрю. Да что там, я с жадностью слежу за каждым движением Громова, будто это самое долгожданное продолжение любимого сериала. Кажется, я не дышу, замерев с приоткрытым ртом, у меня даже губы пересыхают. А все, на чем фокусируется мой мозг, – это длинные пальцы Арсения, спускающие по ногам штаны. Я думаю о них до тех пор, пока не встречаюсь с ним взглядом, потому что, глядя в его глаза, думать становится невозможно. Это отвлекает – его изогнутая левая бровь, ухмылка в уголках губ и чертовски горячий огонь в зеленых глазах, который обещает мне отнюдь не веселье.

Громов выглядит великолепно. Боже, да даже сейчас, с мешками под глазами и зализанными из-за долгого сна на одну сторону волосами, явно уставший и не совсем здоровый, он кажется самым красивым парнем во всем мире. Нависая надо мной, он выглядит еще выше, разве это возможно? Но он действительно кажется выше, его скулы – острее, руки, плечи и живот – рельефнее. И я намеренно не опускаю взгляд ниже, потому что знаю, что он возбужден после этого небольшого представления. Или из-за предвкушения того, что будет дальше.

Хвала всем богам, Громов стягивает черные боксеры, повернувшись ко мне задницей – с ней я уже знакома. Он оборачивается через плечо, подмигивает, а после забирается в кабинку, чтобы включить огромную лейку с горячей водой, из-за которой стекла потеют в считаные минуты и не позволяют мне долго шпионить за ним. Я еще некоторое время смотрю на размытый силуэт Арсения, делаю глубокий вдох и сдаюсь. Бежать больше некуда. И я не хочу. Больше нет.

В считаные секунды я избавлюсь от одежды, оставшись в простом черном бесшовном белье, и собираюсь зайти следом за Громовым под толстую струю воды, когда слышу его короткое, но бескомпромиссное «не-а».

– Так не пойдет, – говорит, даже не глядя на меня, подставляя лицо горячей воде, которая стекает по его высоким скулам, шее, спине… – Здесь пространство, свободное от одежды.

Я не вижу его губ, но знаю, что они изогнуты в усмешке. Этот парень невыносим, он не теряет хватку, даже заболев. Мое сердце разгоняется и отдает барабанным стуком в виски, страх подбирается к горлу, когда тянусь пальцами за спину к застежке лифчика. И я задерживаю дыхание, щелкнув ею.

– Дыши, – звучит как приказ, и я протяжно выдыхаю.

Запрещаю себе думать, раз приняла решение, оставляю на стиральной машине и лиф, и трусики, после чего переступаю порожек кабинки и мочу ноги. Меня пробирает до дрожи, будто от разряда тока – несмертельного, но дико пугающего. Потому что это, черт возьми, страшно – остаться наедине с Арсением Громовым, от голой задницы которого меня отделяет лишь шаг и взгляд. Зачем я…

– Подойдешь ко мне?

Додумать я не успеваю. Арсений, обернувшись вполоборота, тянет за руку, и я с силой врезаюсь лопатками в его грудь. Он прижимает меня к себе, к своему горячему, распаренному телу и отступает вместе со мной на шаг, чтобы вода из лейки смыла все мои сомнения в трубу. Я вздрагиваю, а он приятно шепчет мне «ш-ш-ш», которое шелестит и щекочет ухо.

– Расслабься, я не сделаю ничего, что бы тебе не понравилось.

И, прикусив мочку, спускается губами по моей шее, целует и даже облизывает плечо, отвлекает, в то время как его руки, поглаживая мои бока, поднимаются все выше, выше и…

– А-а-ах, – выдыхаю я, когда Арсений сжимает мою грудь двумя ладонями. Она кажется такой чувствительной, какой никогда не была.

Я кусаю губу, чтобы сдержать звуки, рвущиеся изо рта, пока Громов пропускает между пальцами мои соски – гладит, щипает, тянет и давит. Облизываю мокрые из-за воды губы и точно понимаю, что между ног у меня становится влажно совсем не из-за нее.

– Не молчи. – Голос Арсения проникает в меня, вместе с бурлящей кровью разносится по венам, кипит под кожей. – Будь громче. Мне нравится слушать тебя.

И будто специально провоцируя, его рука скользит вместе с бегущими струями воды по моему животу вниз.

– Ар-р-р… Арсений, – путаюсь я в словах и буквах, не понимаю, сама прошу или требую, потому что его пальцы все еще не касаются самой пылающей точки, а я нуждаюсь в этом. Боже, как мне это необходимо! – Пож… пожалуйста…

Он усмехается в изгиб моей шеи, не щадя, кусает меня, и от резкого укола все ощущения сливаются в одно острое, яркое, такое будоражащее чувство где-то внизу живота.

– Пожалуйста? – Он издевается. Я знаю, что ему это нравится, но просто не могу сейчас отказаться играть по его правилам. – Скажи, о чем просишь. – Громов с упрямой настойчивостью поглаживает внутреннюю часть моего бедра, только бы не делать то, о чем прошу. Он ведь и без подсказок все прекрасно понимает! – Ты хочешь, чтобы я заставил тебя кончить?

Только от одного этого слова я сжимаю бедра сильнее, поймав в капкан его ладонь. Я схожу с ума, лишь представив это, меня топит волнами возбуждения. Кажется, я попросту захлебнусь, если Арсений не сделает с этим что-нибудь.

– Ты хочешь кончить? – спрашивает и тут же отвечает сам: – М-м-м, ты кончаешь, как фейерверк. Офигенно. Ты офигенная, Булочка. Я просто сожру тебя, блин.

– Я хочу, – едва успеваю пробормотать под шум льющейся воды, когда Громов срывается с цепи.

Он с силой вдавливает меня в себя, и я чувствую его твердый член, упирающийся мне в спину. Я сдавленно вскрикиваю, но Громов съедает мой крик. Он дергает меня за подбородок и нападает – он действительно делает это – на мой рот, пока его пальцы без предупреждения проникают в меня и выходят, чтобы нарисовать несколько кругов у клитора и заставить дрожать. Я и правда дрожу под горячей водой и в его раскаленных объятиях.

Я не представляю, как ему удается быть везде и сразу: языком хозяйничать у меня во рту, руками мять мою грудь, гладить мои бока и вбиваться пальцами. Я могу лишь царапать его затылок и не отпускать. Ни на сантиметр – даже такое расстояние между нами кажется сейчас почти смертельным.

Арсений рычит мне в рот, кусается, трется об меня, возбуждая только сильнее. Я знаю, чего он хочет. Сейчас на пике я ярко представляю себе, как это может случиться, и не имею ничего против. Я тоже этого хочу. До скрежета зубов. А пока мы плавимся под горячим душем и выдыхаем пар, пока Громов дразнит меня, подводя к той самой черте, за которой космос, я прерываю поцелуй (или что бы это ни было). Смотрю вниз и, ослепленная новой волной, завожу руку за спину, чтобы коснуться его.

– Твою мать, – ругается Арсений и врезается лбом в мой затылок, обжигая дыханием.

– Если… что-то не так… или… – Я пытаюсь говорить, но мозг плывет, и выходит явно плохо.

– О-о-о, даже не сомневайся, – хрипло произносит он, – все так. Все охрененно так. Сожми сильнее.

Мне неудобно двигать рукой, и я теряюсь от водопада всех этих сумасшедших эмоций, поэтому Арсений толкается сам. Он делает это снова и снова, не забывая при этом о моем теле. А мне требуется совсем немного времени, чтобы забраться на ту самую вершину, с которой я прямо сейчас собираюсь полететь в свободном падении вниз.

– Я сейчас… я…

– Вместе.

У меня перед глазами взрываются разноцветные огни, и это при том, что я их не закрывала. В спину бьет теплая струя, над ухом рычит и ругается Громов. Он каким-то образом умудряется продолжать двигать пальцами у меня там, и очень скоро я чувствую, что это для меня слишком. Слишком чувствительно.

– Стой, Арсений.

Он останавливается без единого вопроса, но в следующий же миг разворачивает меня к себе и снова накрывает мой рот. Жадно, хищно, ненасытно, с невероятной неукротимой похотью. Как будто и не было сейчас ничего. Как будто он готов снова. О боже, он что и правда готов? Опять?

– Блин, прости. – Он отодвигается, обняв мои щеки ладонями, и без слов просит посмотреть на него, а я так боюсь. – Мама сказала, у меня, скорее всего, ангина. Не нужно было тебя целовать, но как тут сдержаться.

Он смеется. Арсений смеется искренне, легко, и этот смех ласкает мне слух. Я расслабляюсь, даже страх немного отпускает, и я медленно выдыхаю.

– Ничего, я сама, – улыбаюсь ему в ответ.

– Пойдем, – кивает он куда-то вбок, а я напрягаюсь снова, потому что не представляю, что ждет меня там. Здесь, в запотевшей кабинке, мы будто оторваны от мира. Здесь меня не смущает, что мы голые, а там… – Пойдем, выпьешь какое-нибудь лекарство для профилактики. Не хватало еще, чтобы ты заболела.

Громов может быть ласковым и заботливым. Он на самом деле может, когда этого хочет, и чувствовать себя объектом его заботы – что-то за гранью всех возможных фантазий.

– Ага, – выдаю я, а сама стою и не двигаюсь, пока Арсений, сверкая не только задницей, выходит и бросает в меня полотенце.

К слову, он не настаивает на продолжении, а я, выпив противовирусное из его аптечки, на удивление чувствую острый укол разочарования. Дурочка, да? Может, и дурочка, но Громов, влив в себя несколько порций растворимых порошков от всех возможных недугов и сменив простыни, все равно укладывает меня в свою кровать, выбрасывает наши полотенца на пол и, не позволяя мне одеться, крепко обнимает. Причем так сильно, что я не могу пошевелиться в его объятиях, не то что сбежать.

Глава 32

Арсений

Болеть – отстой. Болеть, когда в квартире находится Булочка, – отстой в квадрате. Больше всего на свете мне хочется трахнуть ее, такую теплую, мягкую и сексуальную. Хочется прямо сейчас, но сил моих хватает лишь на то, чтобы обнять ее и уткнуться носом в сладко пахнущие волосы на затылке.

Похоже, там, в ванной, я сильно переоценил свои силы. Стоило кончить – ноги перестали держать, пришлось едва ли не ползком (фигурально выражаясь) добираться до кровати через кухню, где я закинулся убойной дозой лекарств из тех, что оставила мама. Очень боялся, что Огнева испугается скорости, с которой все произошло в душе, и решит слиться, но она даже не пыталась. Смущалась, конечно, но позволила мне стянуть с себя полотенце и легла рядом. Голая. Красивая такая и желанная, что, несмотря на севшие батарейки по всему телу, в паху у меня фейерверк дал бодрые залпы.

– Ты красивая, знаешь? – без стеснения озвучиваю то, что вертится на языке. – И очень трахательная. Капец, короче, Булочка. Дай мне только выздороветь окончательно…

– Арсений, – шикает она смущенно, пытаясь брыкаться.

– Тихо будь, – едва повышаю голос, потому что каждое усилие дается мне с трудом. – Пока просто полежим, лады?

Она еще несколько минут возится, пытаясь удобнее устроиться в кольце моих рук, тем самым только сильнее возбуждая, но все же затихает. И я, наслаждаясь ощущением ее округлых бедер, упирающихся в мой пах, и полной груди в ладонях, в конце концов тоже отключаюсь.

Просыпаюсь уже глубоко ночью от того, что мне до жути жарко. Собирая в кучу мысли спросонья, думаю, что снова шарашит температура, но потом ощущаю на себе приятную тяжесть и понимаю, что дело совсем в другом – это Огнева разжигает пожарище, топя меня в себе. Обнаженная грудь с торчащими сосками упирается в мою, изящные руки обвивают мои плечи, длинные гладкие ноги переплелись с моими, а теплое дыхание щекочет шею.

Я несколько раз моргаю, чтобы привыкнуть к темноте, и с интересом разглядываю захватчицу постельных территорий рядом. Булочка спит. Вроде бы. Но если и спит, то, судя по характерным признакам типа напряженных сосков, сбивчивого дыхания и того, как девчонка сводит бедра, сны ей снятся замечательные – я бы посмотрел и принял в них непосредственное участие. Член от этой мысли тут же оживает, перспектива посмотреть порно с Булочкой в главной роли его явно вдохновляет, а сон окончательно отступает под действием взыгравших гормонов.

– Булочка, – шепчу я, захватывая зубами мочку ее уха и посасывая с удовольствием. – Хватит спать, давай уже развлекаться.

– М-м-м, – мычит она сладко.

– Не «м-м-м», а «да-а-а», – с хриплым смешком задвигаю я, опуская руку и касаясь ее живота.

Огнева на миг цепенеет, потом потрясенно ахает и открывает глаза. Удивлена? Малышка, то ли еще будет.

– Ты болеешь, – лепечет Булочка, пока я веду рукой ниже и накрываю ладонью ее промежность.

– Давно не чувствовал себя таким здоровым, – возражаю я, касаясь пальцами клитора.

По ее телу пробегает короткий разряд. Булочка судорожно вздыхает и инстинктивно подается навстречу моей ладони. Блин, блин, блин. Может, она и девственница, но реакции у нее все в наличии.

– Строила из себя недотрогу, а сама так течешь, – иронизирую хрипло, целуя ее шею. А потом сразу без прелюдии впечатываю затвердевший член в ее бедро и смотрю в глаза, чтобы у нее не осталось сомнений в том, чем собираюсь с ней заняться.

– Выбьем трехочковый, Булочка? – давлю я.

Молчит, но слова тут лишние. По тому, как она сначала медленно опускает ресницы, пряча от меня выражение своих глаз, а потом их резко открывает, я все и так понимаю. В этот момент она вся моя.

Наконец-то.

Приближаю свое лицо к ее лицу, тычусь лбом в ее лоб, пробую на вкус ее губы. В первый для нее раз мне хочется быть нежным. Я много думал об этом с нашего свидания в рестике и понял, что хочу стать не просто первым, а особенным. Но сейчас, когда процесс запущен, меня так бомбит, что движения выходят рваными и, боюсь, местами грубыми.

– Говори, как тебе нравится, – хриплю я, пытаясь быть джентльменом. – Не бойся. Тормози меня, если будет плохо…

– Мне нравится, – бормочет Огнева сипло, заливаясь румянцем. – Все… Очень… Арсений… Хорошо.

Сука. Ну откуда она такая? Непорочная дева с телом и лицом куртизанки.

– Ты охрененная, – резюмирую я и в каком-то дичайшем порыве набрасываюсь на ее губы. Кусаю, ласкаю, зализываю, едва ли не урча от наслаждения: животное желание выражается в совершенно животных повадках.

– Ты тоже, – отзывается девчонка, когда я даю ей возможность вдохнуть.

Сука, сука, сука.

Пока она жадно хватает ртом воздух, я скольжу влажными губами вниз по ее шее, облизываю выступающие ключицы, спускаюсь к груди и захватываю зубами сосок. Огнева тихо стонет, а я едва не кончаю от этого естественного и одновременно такого порочного звука. Яйца в кучу. Член колом. Тело покрывается испариной. В груди, как в центрифуге, все вертится, а я ведь даже не вошел в нее. Чудеса.

В собственническом жесте кладу ладонь на теплый живот прямо под хрупкими ребрами, ощущая, как от него мелкой рябью идет все Булочкино тело, поглаживаю пальцами нежную кожу, круговыми движениями опускаясь ниже. Огнева хрипит неразборчиво, но по тому, как она цепляется за мои плечи, я подозреваю, что с дерзких губ сейчас срывается что-то для меня в высшей степени лестное. Заставляю Булочку шире развести ноги, а сам устраиваюсь между ними, но прежде чем снять член с предохранителя, пальцем одной руки погружаюсь в нее – горячую и влажную, а другой на ощупь шарю в верхнем ящике тумбочки, пытаясь отыскать презервативы.

На полноценную прелюдию я сейчас просто не способен. Слишком долго ждал. Слишком сильно хочу. И противостоять похоти даже в угоду мнимому джентльменству, которое я примерил в отношениях с Огневой, физически не способен. Поэтому я снова целую ее, горячо и глубоко, потираю пальцами клитор, размазывая щедро выступившую влагу, и приставляю к ее входу упакованный в резинку пульсирующий член. А затем вторгаюсь одним мощным движением, обалдевая от того, какая она узкая, и едва не кончаю здесь же от одной мысли, что лишил ее девственности. Огнева протестующе дергается, потрясенно пищит, упирается ладошками мне в плечи, словно хочет оттолкнуть, но я завоеванных территорий не сдаю.

– Тс-с-с, – шепчу я, глядя в поблескивающие от выступивших слез глаза, и неловко целую ее скулу. – Дальше будет лучше. Обещаю. Просто дай мне… Тори, расслабься.

Она послушно кивает, но мышцы ни хрена не расслабляет – сдавливает мой член, как тисками, не позволяя продвинуться ни на миллиметр. Если так и дальше пойдет, я кончу без единой фрикции просто от того, как крепко она меня держит и как мягко дрожит.

– Тори, – повторяю, едва ворочая языком. – Расслабься, прошу… Расслабишься?

– Да, – скорее читаю по губам, чем слышу.

Снова целую ее. На этот раз максимально нежно и мягко, чтобы отвлечь. Для пробы осторожно двигаюсь, сантиметр за сантиметром погружаясь в нее. И едва не кончаю снова, когда Булочка, всхлипывая, несмело подается бедрами вперед и встречает меня где-то на полпути.

Без шуток и лишней скромности в сексе я многое могу и многое видел, но эта сладкая покорность Огневой – просто финиш. Затмевает похотью разум. Бросает искры желания в глаза. Я хочу ее трахать – глубоко и жестко, но вместо этого с несвойственной мне терпимостью даю ей возможность привыкнуть к новым ощущениям, прочувствовать все грани нашей близости, выдохнуть, потому что, кажется, она по-прежнему задерживает дыхание. Маленькая. Сладкая. Маленькая, сладкая и смелая. И впервые – полностью моя.

– Продолжаем? – говорю хриплым голосом, который сам не узнаю, и думаю о том, что, если она попросит остановиться, я просто умру.

– Да, – отзывается Булочка и сама тянется к моим губам. Прижимается к ним ласково, нежно, трогательно. И несмотря на всю целомудренность действа, очень и очень сексуально. Я точно скоро кончусь. Проникаю в ее рот языком, посасываю ее, ласкающим движением касаюсь нёба.

– Ты охрененная, Булочка, – повторяюсь, знаю, но в голове будто ничего другого и не осталось. Нейронные связи, отвечающие за речь, атрофировались, и есть только это – грубоватый комплимент, который непроизвольно срывается с губ, когда я начинаю медленно и ритмично в ней раскачиваться. И еще, и еще.

Блин.

Как бы мне ни хотелось продлить удовольствие, нашему с Булочкой первому сексу не суждено стать самым длинным эротическим марафоном в моей жизни. Оргазм приближается стремительно и накрывает меня с какой-то оглушающей силой. Внутри что-то взрывается, спираль, которая закручивалась в паху все это время, распрямляется, выстреливая потоком чистой энергии куда-то в мозг, в грудь и прямо в сердце. Я запрокидываю голову, окончательно теряя контроль над происходящим, неумолимо врезаюсь в Огневу, захлебываясь собственными ощущениями. Рычу, хриплю, издаю какие-то животные звуки, пока изливаюсь в презерватив, и такая слабость меня одолевает по итогу. Слабость и сонливость. И полное удовлетворение, аналога которому я даже не припомню, разве что на заре полового созревания, когда я еще дрочил на порно.

Обессиленно скатываюсь с Булочки. Подтягиваю ее к себе, заключая в объятия. Остаток ночи хочу провести здесь же, не выбираясь из постели. Желательно горизонтально, и чтобы Огнева была рядом, а я мог смотреть на ее грудь.

– Эй, ты как? – шепчу через несколько минут абсолютной тишины, вглядываясь в ее лицо с налипшими на лоб тонкими прядями волос.

– Хорошо. Я хорошо.

– Очень больно было?

– Терпимо.

– В следующий раз больно вообще не будет. Только хорошо.

Она изгибает бровь, уголки припухших губ приподнимаются в подобии улыбки.

– В следующий раз, Громов?

– Обижаешь, Огнева, – отвечаю ей в тон. – Я тебя теперь еще больше хочу. И ты хочешь, поверь мне.

Она шире улыбается, отводит в смущении глаза.

– Надо в ванную, – говорит тихо.

– Не хочешь быть грязной булочкой? – пошло шучу я, за что мне в плечо мгновенно прилетает нехилый такой удар кулаком. – Булочкой с глазурью.

– Фу таким быть, Арсений, – морщит Огнева свой аккуратный нос.

– Таким охрененным?

– Таким охреневшим! – парирует она.

– Ну все, Огнева, теперь ты еще и ругаешься, – в голос ржу я. – Лишили сегодня девственности и тебя, и твой дерзкий рот. Как ощущения?

Она демонстративно закатывает глаза и ползет вниз, на ходу оборачивая вокруг тела простыню. Я цепляюсь за край, вынуждая ее остановиться у кровати и встретиться со мной взглядом.

– Мне было очень хорошо, Вик, – говорю с поражающей меня самого откровенностью.

– Мне тоже, Арсений.

Глава 33

Тори

Я переспала с Арсением Громовым. Нет, не так. Я лишилась девственности с Арсением Громовым. С тем самым, который отметился между ног у половины девчонок университета. И да, если подумать, то я теперь тоже галочка в его списке, но… Неделю назад от подобного развития событий я пришла бы в ужас, а сейчас глупо улыбаюсь, глядя на себя в зеркало. Ну не дурочка ли я?

Не дурочка. А Арсений пусть и не прекрасный принц, но для меня где-то очень близко. Вспоминаю, как бережно он ночью провел меня через боль и первый дискомфорт, хотя сам, очевидно, был на пределе, и сердце радостно екает. Говорят, что первый раз редко кому нравится, но я благодаря Громову вошла в клуб счастливчиков. И хотя сейчас между ног ноет и саднит, я знаю, что не изменила бы ни мгновения нашей близости.

Выбежав из квартиры Арсения, я забываю про лифт и несусь вниз по лестнице, на улице забираюсь в такси, которое он мне вызвал. Громов явно плохо на меня влияет. Мало того что я впервые за год взяла отгул на работе, притворившись больной, так теперь еще и опаздываю на субботние пары. Все потому, что он отказывался выпускать меня из постели – мурлыкал в ухо, как обожравшийся сметаны кот, обнимал и терся причинным местом, не требуя большего. Невинные жесты, конечно, никак не вязались с похабными шутками, которые лезли из его рта, но от этих контрастов все происходящее казалось еще более завораживающим.

Арсений отпустил меня, лишь взяв обещание, что я не задержусь в универе дольше пары часов и привезу ему те самые бургеры, которые мы ели на прогулке. Еще напомнил, чтобы медовый соус в них не добавляли, а я даже посмеялась. Если это его веселит, то я не против, с громовской улыбкой не сравнятся ни его острые скулы, ни зажмуренные во время оргазма глаза, ни даже чертов пресс, хотя… Ну ладно, нет, улыбка все равно лучше.

Приехав позже на полчаса и волшебным образом пробравшись в аудиторию незамеченной, я падаю за парту и выдыхаю, точно после бесконечно долгого марафона. Воспоминания о ночи топят меня с головой, и я заливаюсь краской – ощущаю, как горят щеки, будто я их на солнце обожгла. Лекция по высшей математике у нас с Веней общая. Балашов коротко кивает на мое «привет», но мне не нравится, что он пялится на меня с подозрением, вместо того чтобы смотреть в тетрадь.

– Что? – не выдерживаю я, потому что он не отрывает от меня глаз, будто я тату на лбу набила.

– Выглядишь по-другому.

Я бегло осматриваю себя: на мне всего лишь водолазка и даже не самая обтягивающая. Ничего другого с собой не кинула в сумку, когда спешила к Арсению, все стирать надо было. А одеваясь и опаздывая в универ, я даже как-то не задумалась утром. Не знаю, как реагировать, поэтому просто пожимаю плечами, на что Веня продолжает читать мне мораль.

– Я вчера не дозвонился до тебя и заходил в кафе.

– И?

Сначала я хочу выслушать сторону обвинения.

– Ты не вышла на смену.

– Дела были.

– И в общаге я тебя тоже не нашел.

– Ага, к чему ты ведешь? – Я старательно изображаю беспечность, шикая на него, но у самой от страха сосет под ложечкой.

– Ты была с Громо…

– Тише ты!

Я даже пригибаюсь ближе к столу. Он вообще больной орать на весь класс?

– С ним, да? – не унимается Веня.

Я, блин, специально переоделась, распутала после ночи волосы и привела себя в порядок, но Балашов с ходу меня раскусил, что говорить об остальных? Они тоже все всё поняли? Я злюсь, хотя на нас даже никто не смотрит.

– А что, если и да? – упрямо вздергиваю подбородок. – Вень, я не лезу в твою историю с Ликой, хотя именно я за нее и расплачивалась, если ты не забыл.

Балашов, как по щелчку, краснеет от моих слов прямо до кончиков ушей, и мне сразу становится не по себе от собственной резкости. Но меня убивает его однобокое суждение. Когда я днем раньше по привычке вломилась к Вене в комнату, то застала у него Лику, девчонку Быка (и вроде бы пока не бывшую). Ага, в его полотенце и с мокрой головой. Тот кинулся мне объяснять, что Лике негде жить, так как ее родители не поддерживают идею расстаться с Быковым из-за его материального положения, как бы дико это ни звучало. Поэтому она иногда принимала у него душ и оставалась ночевать, когда сосед Вени уезжал к своей девушке в центр. Но я пропустила все эти оправдания мимо ушей, просто вытрясла из него адрес Арсения и ушла.

– Проехали, – бурчу под нос, потому что чувствую себя виноватой. Я сама по своей инициативе заступилась за друга, никто меня не заставлял. Некрасиво его этим попрекать.

– Я просто переживаю за тебя.

– Не сто́ит.

Веня кивает, и спасибо, что не продолжает спор. Толкает ко мне тетрадь с конспектом материала, который я пропустила в начале лекции. И вроде бы все как всегда, но осадок остается. Я ведь не думала, что все будет просто? Не знаю, если честно, вообще, о чем думала, я просто хотела сделать это с Арсением. И суть не в «сделать это», а в том, чтобы «с ним»! Ну и пока я тезисно переписываю информацию к себе в блокнот, на мой телефон прилетает сообщение, и я очень зря сразу читаю его, потому что тотчас теряю суть.

«У меня в комнате пахнет, как в кондитерской».

Не могу сдержать смешок, который замечает Веня, просто пожимаю плечами в ответ, пока разглядываю имя Арсения на моем треснутом экране. Это кажется невозможным, но происходит на самом деле. Как так?

«В трусах дымится, мне срочно нужен ОГНЕВАтушитель».

Я снова не успеваю прикрыть рот рукой и громко прыскаю от смеха, отчего теперь на меня косится не только Балашов. Боже, все что, пришли учиться сегодня? Обычно половина спит после удавшейся пятницы мертвым сном или ржет в голос, а мне отвлечься нельзя? Я много и упорно трудилась, я тоже имею право…

«Булочка, дуй домой, а?»

Домой. Звучит так… по-домашнему. И мне, конечно же, хочется загнаться по этому поводу. Ну а почему нет? Особенно из-за поведения Вени и общей обстановки, которая, не жалея меня, напоминает, где я, а где Громов. Я вот как раз сейчас вполне могла бы с тоской поразмышлять о его баскетбольном будущем и моем никаком, но, уверена, у меня еще найдется на это время. Сейчас я хочу снимать для Арсения селфи на мутную после нескольких фееричный падений камеру, надув губы и накрутив локон на палец, тем самым изображая скуку смертную, и читать его неприличные и даже вульгарные сообщения.

«Если тебя не будет через час, я объявлю тебя в розыск, лады?»

«Я тебя предупредил».

Но в конце лекции нам очень внезапно дают тестовую работу – одну из тех, за которые можно заслужить автомат. Я забываю про телефон и с головой ухожу в задания, тем более что большинство из них решаю легко (говорю же, я учила все это, пока все отвисали по пятницам!). Немного путаюсь лишь в последних вопросах, но здесь на помощь мне приходит Веня.

Как только мы заканчиваем и сдаем тесты, я прощаюсь с Балашовым и на радостях даже целую того в щеку. Он сдержанно улыбается, как и всегда, но хотя бы больше не бурчит. А я уже срываюсь и несусь по лестнице вниз. Не читаю телеграм, который атаковал Громов, не хочу отвлекаться, я и так спешу к нему! В мыслях строю маршрут до кафе, где возьму бургеры, и даже собираюсь вызвать оттуда такси, пока меня не отвлекает уведомление об отправленном фото.

На ходу разблокировав телефон, я открываю нашу с Арсением переписку и листаю его последние сообщения, в которых концентрация секса просто зашкаливает. Все потому, что он, как обезумевший, шлет мне краткие пересказы того, что хочет сделать со мной. Без цензуры. А затем, пролистав вниз, я натыкаюсь на снимок Громова в халате и так засматриваюсь, что ничего не замечаю вокруг и даже врезаюсь в кого-то. Уже было лечу носом в паркет, но меня успевают поймать на лету и вернуть в вертикальное положение. Я без труда узнаю эти крепкие мускулистые руки, запах кофе, темные глаза…

– Дима! – вскрикиваю я, выронив телефон, который падает экраном вниз и, судя по звуку, окончательно умирает. – Черт!

«Твою мать», – сказал бы Громов и был бы абсолютно прав.

Мы с Воронцовым одновременно наклоняемся, чтобы его поднять, и даже бьемся друг о друга лбами. Хочется, смеясь, потереть ушибленную голову, но ровно до того момента, когда он первый подбирает мобильный и, перевернув тот, видит на разбитом вдребезги экране фотографию полуголого Громова. Дима резко передает телефон мне, точно горячую картошку, а я бы и поплакала сейчас, что экрану конец, если бы не хмурый боксер, который выглядит немного пугающим.

– Привет! – все равно как ни в чем не бывало произношу я. И правда рада его видеть, не фальшивлю.

– Привет, Викуль, – говорит он с прежней теплотой, которую я помню, но явно напрягшись и точно зависнув взглядом на моей груди, обтянутой водолазкой. Вот поэтому я и предпочитаю толстовки. – Давно тебя не видел. Кофе без тебя уже не кажется таким вкусным.

– Да… ага, прости… у меня были дела, – путаясь в словах, бормочу я. Отмазку про «дела» официально признаю самой глупой и бесполезной, потому что мне никто не верит. Или я просто не умею врать.

Мне вновь становится не по себе. Почему сближение с Арсением прямо пропорционально влияет на чувство вины, которое я теперь испытываю перед остальными? И ведь я прекрасно понимаю, что ничего не обещала Диме, да и он сам ничего не просил, но почему тогда так неприятно скребет где-то внутри? Может, потому что я никогда ничего не скрывала, а Громов… так уж вышло, что пока все слишком непонятно. Он мой большой маленький секрет.

– Дим, я хотела сказать… – не желая водить его за нос, начинаю я.

– Я тоже, – перебивает он. – И явно в другой обстановке, но, боюсь, совсем тебя не поймаю, поэтому…

– Дим, – предостерегаю я, потому что он набирает слишком много воздуха в легкие, будто хочет сообщить мне нечто очень важное.

– Ты мне нравишься, Викуль. Давно и сильно.

Его признание отскакивает от моих барабанных перепонок, но ничуть не трогает. Ничего не происходит. Сердце не начинает биться быстрее, коленки не подгибаются, я не замираю и не пропускаю вдох. Я вообще ничего не чувствую, разве что смущение, и это странно.

– Я молчал, наверное, слишком долго, но мне казалось, что ты так сильно увлечена учебой… ты казалась мне такой правильной, что я не знал, с какой стороны к тебе подойти. А вышло… – Его голос опускается, он почти хрипит последние слова, и теперь меня одолевает чувство стыда, как будто Дима должен сейчас продолжить и противопоставить моему образу настоящую меня – безответственную и плохую. Это так напоминает Венино осуждение, что я снова злюсь.

– Что вышло?

– Ты с ним, да? С Громовым?

Я распрямляю плечи, вытягиваюсь струной, напрягаюсь всем телом.

– Не думаю, что это твое дело.

– Надо было догадаться об этом, когда я увидел вас на баскетболе.

Он видел нас? А вот это новость.

– Наверное, я надеялся, что ты окажешься выше его… – Дима запинается и будто перебирает в голове то, что сказал. – Если говорить образно. Ты казалась мне неглупой.

Ауч.

– Это все прекрасно, но я, пожалуй, пойду.

Мне почти хочется всхлипнуть, поэтому я ретируюсь, не хватало еще плакать перед Воронцовым! Но когда я его обхожу, он перехватывает меня за руку и смотрит так внимательно, будто изучает крапинки на моих глазах.

– Прости, Викуль, я погорячился, – извиняется, настойчиво приближаясь ко мне, и я снова вижу в его взгляде только нежность, как прежде. Он меня не пугает, потому что это именно тот парень, которого я знала. – Просто увидел фотографию и… Извини, я думал, у нас будет еще уйма времени. Все шло… как-то правильно, что ли?

Нет, безумно медленно и точно оказалось не по мне – пикантная история с Громовым тому подтверждение.

– Вик! – Дима внезапно толкает меня к себе, и я врезаюсь ладошками в его грудь, чувствую запах кофе и сразу же слегка отталкиваюсь, чтобы сохранить для себя возможность свободно дышать, но он все равно заполняет собой пространство вокруг. Он слишком большой и широкий, и его лоб, коснувшийся моего, кажется мне неприятно давящим и многотонным. – Не нужно с ним, ты ведь и сама это знаешь, да? Он обязательно сделает тебе больно. Ты потрясающая, ты знаешь это?

«Охрененно. Ты охрененная, Булочка».

– Ты самая потрясающая девушка из всех, кого я встречал.

Дима гипнотизирует меня взглядом. Он говорит так пылко и, кажется, искренне, что я теряюсь. Поэтому, когда Воронцов тянется ко мне, я упускаю одно-единственное мгновение, в которое он легко касается моих губ.

Нет, нет.

В ушах звенит сирена, оглушая меня, перед глазами загорается красный, а внутри растет понимание, что это чертовски неправильно. И я отскакиваю от Димы вместе с тем, как из-за спины доносится громкое и знакомое: «Какого хрена?»

Глава 34

Арсений

Не понимаю, что со мной не так, но валяться в постели дома, пока моя Булочка грызет гранит науки в универе, мне не нравится. Постоянно хочется знать, что она делает, что ест, пахнет ли сексом, как пахла утром, улыбается или грустит. Обычно мне наплевать, что там происходит с девчонками, которых я трахаю, но с ней как-то все изначально идет не по плану. Фиг пойми, как объяснить эту удивительную аномалию, в которую меня загнала вселенная. Предпочитаю считать, что мы оба лишили друг друга девственности. Я ее реально, она меня – фигурально. Ну если серьезно, она во многом для меня первая. Первая такая вся целиком моя и первая, ради кого я совершаю поступки, из-за которых сам бы поднял на смех Саню и Руслана. Например, строчу ей тексты, на которые она не отвечает. Стерва дикая.

Охрененная.

Протянув на пошлых неотвеченных сообщениях до обеда, я решаю взять свою судьбу, то есть Булочкину задницу, в собственные руки. Закидываюсь лекарствами и, наплевав на рекомендации врача по соблюдению постельного режима, пру в студгородок.

Нет, я, конечно, не думаю, что Огнева после ночи секса подастся во все тяжкие. Хотя… А вдруг она двадцать лет ждала принца, который разбудит ее сексуальность, а теперь готова исследовать дивный мир плотских утех? Рисковать мне не хочется. Она моя. По крайней мере, пока я ею не наемся. Правда, сейчас у нас обратная картина – с каждым часом голод только растет. Да я, блин, ощущаю себя так, будто вечность не жрал нормально, хотя накануне кончил дважды.

В универе, несмотря на субботу, оказывается многолюдно. Все лезут ко мне с приветствиями, будто год не видели, а я сразу топлю на второй этаж, где у Булочки пары. Да уж, ее расписание я теперь лучше, чем свое, знаю. Каблук, короче. Перепрыгивая через ступеньки, несусь вперед на всех парусах, предвкушая, что сожму Булочку в объятиях, как вдруг на последней стопорюсь. Будто в сказке, блин, толпа студенческого планктона передо мной расступается, и я вижу огненную задницу, обтянутую джинсами, в компании бугая Воронцова. Мысль, что она может быть с ним, вызывает болезненный спазм в солнечном сплетении. Внутри нарастает противное чувство, горечью разливающееся во рту. Это собственнические инстинкты, – объясняю себе эту фигню. Это ревность, – проносится в воспаленном мозгу.

– Какого хрена! – рычу, срываясь с места, чтобы оторвать мою Булочку от шкафа, который тянет к ней свои губы, руки и член.

Ее оторвать, его отмудохать. Фигурально выражаясь. Он, может, и мощный, но я тоже железки в зале тягаю не просто так.

– Руки от нее убрал! – высекаю отрывисто за секунду до того, как дергаю Огневу на себя, прячу ее к себе за спину, а сам бросаюсь на Воронцова.

– А ты ей кто, чтобы приказы раздавать? – цедит ушлепок, сжимая кулаки, и с вызовом смотрит на меня.

Драться хочет? Отлично. Я давно его отметелить хочу, еще с тех пор, когда он с вареньем к моей Булочке подкатывал. Карлсон, блин.

– Арсений, прекрати. – Маленькие ладошки цепляются за рукав моей ветровки. – Не надо.

Не надо было с ним тереться. А вмазать ему, чтобы не зарился на чужое, очень даже надо. А потом и ей звездюлей выписать, чтобы неповадно было вылезать из моей койки и с бугаями всякими одним воздухом дышать.

– Дим, прошу тебя. – Теперь она к нему обращается. Из-за моей, сука, спины линяет и протискивается в узкое пространство между нами. – Будь умнее.

Это она ему говорит? Это он у нас умнее? Да, блин! Я же его растерзаю, чтобы она даже думать о нем не смела в моем присутствии. Никогда не смела думать. Вообще никогда.

– Слушай сюда, – выдаю яростно, поверх сладко пахнущей макушки моей Булочки. – Еще раз яйца свои к ней подкатишь…

Понижаю голос для устрашения, но моя угроза глохнет в громком приветствии Руслана:

– Гром, ты что тут устроил?

– Отвали, Руслан.

– Руслан, – облегченно выдыхает Огнева. – Забери его.

Забери его??? Хрен меня кто заберет. Не в этот раз. Я собираюсь разнести ушлепка у всех на глазах. Но у Руса с Саней, очевидно, противоположные моим планы. Потому что они на пару оттесняют меня от Воронцова и, разогнав притихшую в ожидании драки толпу, тащат меня к лестнице.

– Вика! – рычу я, бросая взгляд через плечо на потрясенную Булочку. Которая, надеюсь, пойдет за мной. Но она лишь качает головой. Черт. Она с ним останется? С ним??? После всего, что между нами было?

Рвусь к ней, но ребята валятся на меня, не позволяя даже шагу ступить, а я чересчур ошарашен всем этим: внутренним раздраем, дикой ревностью, но главное – глазами Булочки, полными слез, когда она без слов мне отказывает, что ничего толком и сделать-то не могу.

– Ну какой ты Ромео? – Рус издает снисходительный смешок, когда мы оказываемся на улице. – Ты Отелло местного разлива.

– Захлопнись, – ищу по карманам ветровки сигареты и опять обламываюсь. Что за день такой, капец.

– Ты реально в нее вмазался! – не унимается Платонов. – Ну, Гром, блин, как так?

Как так – я бы и сам хотел знать. Хотел бы знать и предотвратить, пока было возможно. Потому что сейчас в моей груди зияет черная дыра, а я в полном ступоре, потому что не знаю, какими чудодейственными нитками ее латать. Как представлю ее с ним…

– Как это вообще между вами произошло? – подает голос Саня.

Временами он реально тупит. Вот как сейчас. Бухал бы меньше, может, раньше меня заметил тревожные звоночки. Он же меня со школы много раз от беды отводил. Где, блин, он был, когда я поддался мучному безумию? Из-за него! Из-за него на лузера наехал. Из-за него Огневу вынудил мне прислуживать. На хрена, на хрена…

– Арсений!

Одно короткое мгновение я думаю, что дрожащий голос звучит в моей голове, но все же оборачиваюсь, заранее готовясь к разочарованию. А нет. Булочка. Стоит тут. Глаза покраснели, щеки бледные, прижимает к себе сумку, будто это щит от меня. Пришла, значит. Не осталась с Воронцовым.

Моя.

Черная дыра в груди, как по взмаху волшебной палочки, начинает стремительно затягиваться, в окружающий мир возвращаются краски, даже курить не хочется, а вот трахаться – очень. Вытрахать Огневой мозг, как она мне его изо дня в день трахает.

– Поехали отсюда, – говорю без предисловия, игнорируя застывших в недоумении друзей.

– Серьезно? После того что ты устроил? – Булочка хмурит брови и дует губы. Злится. Чувствую это по тому, какие волны ярости от нее исходят. Такую ее – злую и сексуальную – я хочу еще сильнее.

– У меня поговорим, – начинаю терять терпение.

– Я к тебе не поеду.

– Ну если хочешь выяснять отношения перед всем универом, то давай. Мне плевать, – для убедительности я даже рукой взмахиваю.

– Тебе на все плевать.

– Если бы мне было на все плевать, я бы валялся сейчас в постели, как мне врач советовал, а не говорил бы с тобой после того, как ты терлась с этим бройлером.

– Я с ним не терлась! – Кажется мне или она реально готова расплакаться? – Мы разговаривали.

– Он свои губы к тебе тянул. И лапы. Это ты называешь разговором?

– С тобой бесполезно спорить, когда ты в таком настроении! – взрывается Булочка.

– А ты попробуй. Дома. Или хотя бы у меня в машине.

Булочка фыркает. Секунду-другую о чем-то размышляет. В конце концов морщит аккуратный нос. Дерзко задирает подбородок. Не идет даже – парит мимо меня к выходу. Охрененная.

Киваю обалдевшим Русу и Сане, иду за ней следом, на ходу снимая блокировку с «Порше». Смотрю на ее шикарный зад и, незаметно одернув ширинку на джинсах, досадливо вздыхаю. Хочу ее прямо сейчас. Говорил же, каблук. Как это лечится?

– Мы с Димой просто друзья, Арсений, – выдает Огнева с каким-то усталым вздохом, когда мы в молчании проезжаем пару кварталов. – И если бы ты не появился, я бы сама его оттолкнула и сказала, что ничего у нас с ним не получится.

Ну заговорила принцесса. Отлично, а мне тоже есть что сказать. Я резко выкручиваю руль и, снизив скорость, паркуюсь у торгового центра.

– Ты с ним тусила, я знаю. На свидания ходила.

– Ты тоже много с кем тусил. – Она демонстративно закатывает глаза. – А то, как мы с ним тусили, даже с натяжкой нельзя свиданием назвать. Пили кофе. Болтали. Расходились по домам.

– Больше никаких Дим, никакого кофе и никаких свиданий, поняла? – Я обхватываю пальцами дерзкий подбородок и впиваюсь в нее умоляющим, блин, взглядом. – Поняла?

Если зараза и понимает меня, то говорить мне об этом она явно не собирается. Отворачивается и, кусая губы, пялится в окно. Скрещивает руки и прячется от меня во всех смыслах, пока я слюной исхожу на ее грудь, выглядывающую из расстегнутого пуховика и обтянутую водолазкой. Это странно, но меня капец как бесит, что она сняла с себя огромную толстовку. Бесит, что теперь это видят все, включая бугая-недоростка. Но больше всего меня бесит сам факт, что меня это бесит.

Какого хрена, ну правда, а? Почему нельзя просто потрахаться, вместо того чтобы трахать друг другу мозги? Вот поэтому я и клал всегда на эту эксклюзивность. Меня не должно трогать, кто трогает девчонку в свободное от меня время. Не должно, но, твою мать, трогает! Да так, что только представлю Огневу, ахающую под кем-то другим, блевать тянет желчью, которая в пустом желудке бродит.

Не отдам.

– Пристегнись, – бросаю я, а через секунду вдавливаю педаль газа в пол. Тачка стонет, кончая от скоростного режима, который ей только в мечтах снился, пока я в предсмертной агонии отлеживал бока дома. Мои пальцы белеют, сжимая руль, сердце долбит по ребрам, да так, что синяки останутся по-любому. Легкие начинают сокращаться, требуя нового вдоха, но я не дышу, обгоняя задротские автомобили, пока со свистом и запахом паленой резины не торможу на красный перед перекрестком.

– Невменяемый, – ругается под нос Булочка и неожиданно… всхлипывает? Еще чего не хватало. Цепляется намертво за ремень безопасности и глотает слезы, пряча взгляд.

– О-о-о, я как раз втебяемый, – выдыхаю и тянусь к ней, забив на зеленый сигнал светофора. – Очень в тебя хочу. Прямо сейчас.

Включаю аварийку в ответ на протяжные гудки выстроившихся за нами тачек, осторожно, будто боясь спугнуть, дотрагиваюсь до ее шеи, зарываюсь пальцами в волосы и упираюсь лбом в ее висок. Не умею я… Не знаю, как все это происходит. Все до нее лесом шли при удобном и нет случае, а эта же… взял бы и запер в квартире – на день, на месяц, на год. Не знаю, насколько меня хватит, но сейчас я чувствую просто нестерпимый мучительный голод, от которого даже бросает в пот. Или это от температуры, фиг пойми. Сам с себя смеюсь и тычусь носом в ее щеку, как щенок.

– Извини. – Я сыплю мелкими поцелуями по всему ее лицу, давлю на затылок, чтобы повернулась ко мне, но та упрямится. Обожаю. – Не закрывайся только от меня. Становишься похожа на засохший круассан.

Точно слышу смешок, но Тори все еще на меня не смотрит. А я несколько раз касаюсь ее губ. Просто чтобы малышка оттаяла. Не хочу быть с ней мудаком, это по привычке как-то выходит.

– Поехали уже, – бурчит, втягивая носом воздух, когда мимо проезжающие тачки сигналят нам снова и снова.

– Поедем, как только ты перестанешь плакать, лады?

Булочка закатывает глаза, и вот теперь я ее наконец узнаю. Улыбаюсь, целую. Причем с разгона, как «Порше» на трассе: с языком, желанием присвоить себе и заявкой на победу. Так, что мычу ей в рот о том, как это охрененно. Так, чтобы достучаться до нее хотя бы на физическом уровне. И… бинго, блин. Когда ее язык толкает мой в попытке выдворить из своего сладкого рта, я снова слетаю с катушек и напираю лишь сильнее. Тут же раздаются пошлые хлюпающие звуки, тут же мы бьемся зубами друг о друга, потому что ни хрена не держим себя в руках. Да что там не держим, я вообще готов ее проглотить, как гребаный питон – разом.

О мои ладони трутся ее твердые соски через два слоя ткани, зубы смыкаются на ее шее. Я, как малолетний пацан, оставляю на ней засосы, мечу территорию и в голос ржу про себя – немыслимая фигня. Ее горловые стоны звенят в ушах, распаляя, устремляя кровь со всего тела прямиком в пах. Да я кончусь прямо здесь, если…

– Арсений… – Булочка с развратно красными губами от укусов шепчет мне в рот, уворачиваясь от моих выпадов. – Стой. Пожалуйста…

И этот ее умоляющий тон быстро отрезвляет меня, как ведро ледяной воды на голову. Чувствую себя сразу каким-то абьюзером. Все, что могло встать, падает замертво. Я молча киваю ей, отстраняюсь. Трогаюсь с места и тут же торможу, потому что красный, блин. Совсем теряю с Булочкой фокус – если рядом она, вижу только ее. Я попал, да?

– Дома поговорим, – произношу спокойно больше для себя, разгоняя тупые мысли. Включаю негромкую музыку и щелкаю Огневу по носу, чтобы та улыбнулась.

Только дома как-то не до разговоров становится. Когда Булочка крутит огненной задницей у меня на кухне, делая мне горячий чай с малиной и всякой хренью, которую с собой в банках из общаги притащила, я не могу на нее злиться. Да она меня даже не раздражает, мельтеша перед глазами. Кажется, что подходит сюда лучше черного «свэговского» чайника из лимитки, который я притащил из Германии. Пока девчонка суетится с лекарствами, я зачем-то представляю, что ее рядом нет и у меня, как всегда, Рус с Саней тусят, потому что с телками я обычно пересекаюсь на нейтральной территории. Так от одной только мысли об этом сразу руки к ней тянутся. Сами. Перехватив ее, усаживаю к себе на колени, а она снова…

– Арсений! Я чуть не разлила кипяток! Тебе на штаны!

От ее слов меня передергивает, и я громко тяну воздух сквозь зубы, оставаясь максимально серьезным.

– Знаешь, какие штрафы предусмотрены за порчу объектов Всемирного наследия ЮНЕСКО?

– Чего? – Брови Огневой прыгают вверх, а сама она едва сдерживает смех, крепко сжимая кружку в руках.

– Тебе придется расплачиваться до конца своих дней, – произношу почти как Бонд с его «взболтать, но не смешивать». Только Булочка не течет от моего тона, а, убрав горячую воду подальше и оседлав меня, ухахатывается мне в шею. – Эй, я вообще-то серьезно, Огнева.

Но сам быстро теряю всю суровость и крепче обнимаю ее. Она сидит сверху, трется об меня при любом движении, а я целую Булочку в плечо, вместо того чтобы стянуть с нас обоих джинсы. Я попал, да. Страшно, капец, но жить с этим вроде бы можно. Думаю.

– Ты же знаешь, что я бы не поцеловала Диму в ответ? – бормочет она еле слышно, потому что все еще прячется в сгибе моей шеи, и щекочет каждым словом.

Знаю ли я? Наверное, да. Но от этого ни хрена не легче.

– Знаю, что он бы засосал тебя, если бы я там не появился.

– Но я бы ему не ответила! – Она даже подпрыгивает, садится ровнее, с серьезным видом смотрит мне в глаза. – Я хочу, чтобы ты понимал, что я не из тех, кто лишается девственности с одним парнем и тут же бежит целоваться с другим. Если в твоем мире это допустимо и нормально, то для меня нет. Но мы это все не обсуждали, и я не знаю, что бы ты делал после всего, если бы Карина…

– У меня на нее не стоит, – обрубаю я.

– Не важно, – рычит, заводясь, Огнева, – да любая другая!

– У меня на них тоже не встанет, – резко торможу я эти залпы сомнений.

– Блин, Арсений! Я просто хочу сказать, что не знаю, ответил бы ты на поцелуй любой другой девушки сейчас и нормально ли это для тебя. Просто я на все сто процентов не смогу так, поэтому…

– Я бы тоже не ответил, – вкрай успокоившись, выдаю я твердо и уверенно. Потому что совершенно ясно это понимаю, пока Булочка нервно тараторит, глядя на мои губы, лишь бы не смотреть в глаза, дергается и сходит с ума. Я крепко сдавливаю пальцами ее бедра, чтобы не двигалась, жду, когда встречу ее взгляд, и она перестанет жевать свою губу.

– Ладно, хорошо, – начинает она неуверенно, а потом смелеет на глазах и превращается в ту самую училку, которую ты поимеешь в мыслях десятью разными способами, пока она будет тебя строго отчитывать: – Только не нужно больше таких громких сцен. Мы всегда можем и поругаться, и обсудить все с глазу на глаз. Мои родители никогда не выясняли отношения при мне.

– У меня такого прекрасного примера перед глазами не было, – ухмыляюсь я, вспоминая, как мама выкидывала отцовские вещи с балкона, когда мы жили все вместе в «трешке» на Западном. Забавно, что с тех пор он нехило поднялся, а на личном фронте у него мало что изменилось. Другой любви, кроме мамы, швыряющей в него тарелки, он так и не нашел. Мы, Громовы, видимо, однолюбы. – Я тебя услышал, но это не значит, что я буду молча наблюдать, как к тебе кто-то лезет. Разнесу любого, а потом тихо-мирно поговорим наедине, так уж и быть.

– Арсений, – хихикает девчонка, задушив меня в объятиях. – Какой же ты…

– Потрясающий? Сексуальный? Невообразимый?

– Невыносимый, – шепчет она тихо, а шлепок по заднице за это получает очень даже звонкий. – Ауч! – возмущается, потирает бедро и произносит с тоскливой грустью: – Мы за бургерами не заехали.

При упоминании еды мой желудок делает кульбит и, по ходу, начинает жрать сам себя. Я уже собираюсь озвучить Огневой, как сильно проголодался и что готов откусить что-нибудь у нее, когда звонит мой телефон. Я издалека вижу короткое «ма» на экране и, чуть отодвинув Тори так, чтобы переместить с колен на бедро, тянусь к барной стойке, беру телефон и отвечаю:

– Да, ма.

– Привет, сынок, тебя ждать сегодня на ужин? Тебе получше? Мы соскучились.

– Лучше, спасибо за лекарства, но я… не уверен, что приеду, – оглядывая притихшую Булочку, говорю я.

– Лёва расстроится. Он там какой-то штормовой крейсер собрал, хотел показать тебе.

– Штурмовики, мама! Штур-мо-ви-ки, а не штормовики, сколько раз повторять! – раздается голос моего шестилетнего брата. – Это имперский крейсер, Сень. Я его три дня собирал!

– Ну раз целых три дня… – Блин, я и правда обещал ему помочь с конструктором, этот маленький гений фанатеет от «Лего». Стреляю в Огневу глазами, и мне хватает одной секунды, чтобы принять решение. – Я приеду, но буду не один.

Булочка открывает рот, что-то явно хочет возразить, но я прикладываю палец к ее губам, чтобы молчала. И наверное, я долбанутый извращенец, но мне хватает одного этого вида, чтобы захотеть ее снова. Заперлись бы в спальне на пару-тройку дней, и я бы познакомил ее со всеми любимыми позами, да прекрасно понимаю, что ей нужен перерыв после первой ночи.

Черт, ладно. Один день, больше не вывезу. Мама, вот на хрена ты меня, такого хорошего мальчика, воспитала?

– Значит, знакомиться с Викторией будем?

О, я знаю этот мамин тон.

– Значит, будем.

И пока Лёва там орет троекратное ура, Булочка, кажется, готовится впасть от ужаса в кому.

– И отмазка, что я собиралась выйти на работу, не прокатит, да? – спрашивает, заранее понимая всю безнадежность вопроса.

– Я с твоим паханом уже знаком, он меня даже на охоту позвал. Так что баш на баш.

Огнева хмурится, но не комментирует.

– Ладно, тогда дашь телефон? Я свой уронила. – Она достает и показывает мне мобильный, где на разбитом экране застрял мой селфач в кровати. – Придется снова кашлять в трубку.

Она, недовольно вздохнув, встает, когда я протягиваю ей мобилу.

– Я всегда могу организовать тебе справку, – улыбаюсь ей.

– О нет, уволь, хочу обойтись без приключений. Через сколько мне нужно быть готовой? – А это Булочка уже кричит из коридора, где застывает перед зеркалом, пытаясь пригладить пышные волосы.

– За час управишься? – говорю, подойдя ближе. А она паникует, по глазам вижу, дурочка, блин, но кивает. – Вот и отлично, как раз по дороге заедем в одно место.

Я подмигиваю ей и замечаю, как у девчонки дергается губа, поэтому просто обнимаю сзади и кладу подбородок на ее макушку.

– Выдыхай, – шепчу на ухо, чтобы Тори хоть немного расслабилась, а затем оставляю ее и пру в спальню. Покемарю, раз безудержный секс мне сегодня не светит. После болячки своей никак не отойду.

И едва только падаю на кровать, как слышу громкий и протяжный визг. Видимо, моя Булочка наконец заметила засос.

– Арсений! – фурией влетает она в комнату с горящими глазами и тычет пальцем на шею.

– Малыш, тебе очень идут водолазки. Просто не снимай их, – невинно улыбаюсь я и еле успеваю выставить руки перед собой, когда Огнева с разгона запрыгивает на меня, чтобы придушить.

Да в ее сладких тисках и умереть не грех.

Глава 35

Тори

Еще не поздно отказаться, ведь правда? Арсений должен меня понять. Все это слишком быстро. Я не готова. Я точно облажаюсь, и ему будет за меня стыдно.

– Выдыхай давай, мы приехали, – раздается спокойный голос Громова. Вслед за этим глохнет мотор и гаснут неоновые фары.

– Не могу, – честно выдаю я на одном дыхании. – Это слишком.

– Что именно слишком?

– Ужин с твоей семьей и это, – глазами стреляю на подол юбки, где лежит новый запакованный телефон, который Арсений купил мне двадцать минут назад, остановившись у салона связи.

– Это просто телефон. – Громов закатывает глаза, словно не понимает, из-за чего я переживаю.

– Он стоит столько, сколько мои родители зарабатывают за месяц, – возражаю я. – Вместе, Арсений.

– Ну и что? Это подарок.

– Я не могу принять.

– С чего это? – мгновенно вспыхивает он. – Значит, боксер тебе пакеты таскал – это нормально, а от меня принять ты ничего не можешь?

– Ты сравнил тоже! – вздыхаю сокрушенно. – Он мне варенье приносил домашнее. И апельсины из магазина.

– Ну извини, моя мама закрутками на зиму не балуется, – бросает Громов раздраженно и отворачивается от меня.

Неужели обиделся?

– Арсений, послушай… – начинаю я мягко, чтобы попытаться объяснить ему свою позицию.

– Нет, это ты меня послушай, Вика! – перебивает он. – Внимательно, потому что возвращаться к этому разговору я больше не планирую. Это мой подарок тебе. Да, блин, не подарок даже! Это необходимость. Базовая вещь, без которой вообще нельзя обойтись. Я хочу, чтобы у тебя был нормальный телефон. Считай, что я себе подарок сделал. Например, ты сможешь слать мне голые селфи в хорошем качестве, понимаешь? И места тебе хватит на все приложения. И на сообщения мне будешь быстрее отвечать. Да мне тупо выгодно, чтобы у тебя был этот телефон, а не твоя допотопная трубка!

– Слать тебе голые селфи я никогда не буду, – шепчу, слегка ошарашенная его эмоциональной тирадой.

– Посмотрим, Булочка. – Он хитро улыбается и пошло подмигивает, переводя взгляд на мою грудь. – Сначала ты и давать мне не хотела.

Ну вот вообще не смешно, но почему-то я все равно начинаю глупо улыбаться. Вот как Арсений это делает, а?

– Ладно, – соглашаюсь я, просто чтобы его не обижать. – Возьму телефон. Во временное пользование, пока не получу зарплату в кафе и не подыщу себе что-то подходящее из бюджетной линейки.

– Договорились, – на удивление быстро соглашается он, срывает с коробки пленку и, пока я пытаюсь осмыслить, что только что взяла на себя ответственность за телефон с шестизначным ценником, вставляет в мобильник мою симку и колдует с настройками.

– Готово, – удовлетворенно сообщает Арсений, передавая мне тонкую трубку. – Боюсь только, контакты тебе вручную придется перебивать. Они у тебя в телефоне были, а не на симке. Но свой я уже вбил.

Я громко сглатываю, отчаянно борясь с подступающими к горлу слезами.

– Спасибо. – Вот и все, что мне удается выдавить из себя.

– Пожалуйста, Булочка. – Арсений наклоняется ко мне, берет мое лицо в теплые ладони и целует кончик носа. – И прекрати нагнетать, лады?

– Лады, – отзываюсь глухо, своим согласием заслуживая еще один короткий поцелуй – на этот раз в губы.

– Ну раз с телефоном и голыми селфи мы порешали, давай теперь с ужином разбираться.

– Давай я тебя в машине подожду? – предлагаю робко и в довесок хлопаю ресницами, чтобы быть убедительнее.

– Юмористка ты, Вика, – без тени иронии говорит Арсений. – Как, по-твоему, мне кусок в горло залезет, когда я буду знать, что ты одна в тачке сидишь?

– Ничего. Я спокойно тут побуду. Номера как раз перенесу, – тараторю на выдохе.

– Потом перенесешь, все равно самый важный контакт с тобой рядом сейчас находится, – не без самодовольства заявляет он. – А мама моя тебя не съест, – потом вдруг смешок. – Она на диете у меня постоянной. В мучном себя ограничивает, не то что я.

И когда я с размаху тычу кулаком ему в плечо, Арсений привычно горланит свое «ауч, Булочка», но сам смеется. Господи, ну какой же классный у него смех – заразительный, искренний! Противостоять невозможно, все равно присоединяешься к нему. Я смеюсь с Громовым, пока тот снова не становится серьезным.

– Короче, Вик, хватит панику разводить. Нормально все будет. Поедим, конструктор Лёвы посмотрим и свалим домой.

– Твоя мама меня ненавидит, – озвучиваю я свой самый большой страх.

– Да бред. С чего ты взяла?

– Из-за меня ты попал в больницу.

– Но ты меня и спасла, – напоминает он. – Мама от тебя в восторге будет, вот увидишь.

Ему легко говорить, а я вот совсем в этом не уверена. Как вспомню обстоятельства, при которых мы с ней познакомились, так хочется провалиться сквозь землю. Сына ее едва медом не убила, а потом на больничной койке чуть не изнасиловала. И пусть последнее совсем неправда – Арсений сам меня лапал, но это же мама! Она всегда будет на стороне своего ребенка, а не какой-то залетной Булочки, которую гоняет ее сын.

– Слушай, я начинаю переживать. – Арсений тянется ко мне через разделяющую нас панель «Порше» и тычется лбом в мое плечо. – Я-то думал, что мне попалась совершенно бесстрашная Булочка, а ты мамы моей испугалась.

– Никого я не испугалась, – бормочу я, млея от его грубоватой ласки. – Просто не думаю, что сейчас подходящее время…

– Отличное сейчас время. Все, заканчивай хандрить. – Перегнувшись через меня, Арсений открывает дверцу с моей стороны. – На выход, Огнева. Кстати, маму зовут Татьяна Сергеевна.

Отчаявшись переубедить его, я выскакиваю из машины. И пока он делает то же самое и достает с заднего сиденья торт, который надоумила его купить в модной кондитерской, я изучаю собственное отражение в глянцевой поверхности пижонского автомобиля. И… выгляжу я-то нормально. Все еще не пара Арсению, но все, что могла, я сделала: волосы собрала в гладкий пучок, слегка подкрасилась. По пути сюда мы даже заехали в общагу, чтобы я переоделась. Впрочем, сменила я только штаны на джинсовую юбку по колено, которая неношеная валялась на дне шкафа, кажется, с прошлого года. Водолазку пришлось оставить, чтобы не светить перед мамой Арсения смачным засосом – еще одним подарком от ее вечно голодающего сына.

– Офигенно выглядишь, Булочка. – В своей типичной манере Арсений лапает меня, а когда я возмущенно шикаю на него, снова ржет.

Нет, ну он вообще может быть серьезным? Мы под окнами у дома его матери! Что, если она сейчас на нас смотрит и моя репутация в ее глазах падает еще ниже, куда-то в преисподнюю?

– Ну что ты опять мнешься, а? – вздыхает Громов сокрушенно, тычась в мою макушку носом. – Что я опять сделал не так?

– Пожалуйста, Арсений. – Набрав в легкие воздух, я серьезно смотрю в его зеленые глаза. – Не называй меня Булочкой при своей маме. И не трогай меня… так.

– Лады! Я и не планировал. Это для наших ролевых игрищ прозвище, ты разве не знала? Где тискать тебя, мне пофиг, но, так уж и быть, потерплю. Хотя взамен тоже попрошу кое-что, согласна?

Ага, только я не могу говорить, язык будто к нёбу прирос, поэтому лишь киваю.

– Прекрати паниковать. Это просто моя мама. И ты ей понравишься. У нас с ней вкусы, как правило, совпадают.

Что ж, по крайней мере про вкусы Арсений и правда не лжет. Встречающая нас на пороге его мама – такая же шикарная, как и он сам. В больнице я видела ее в безликой униформе врача, а дома она просто королева. Облегающий свитер «Баленсиага», почти как у Арсения, только женский, шелковая юбка миди, а на ногах – кожаные мюли с меховой отделкой. И если к эпатажному стилю самого Громова я уже почти привыкла, то рядом с его мамой снова ощущаю себя бедной родственницей.

– Здравствуй, Виктория, – говорит она вполне вежливо, когда Арсений вваливается в квартиру, буквально волоча меня за руку. – Сынок, выглядишь уже лучше.

– Это все твои чудодейственные порошки, мам, – отзывается Громов, звонко целуя ее в щеку. – И Вика мне какой-то волшебный чай с малиной заваривала.

– Ну хорошо хоть не с медом, – бросает его мама непринужденно, пока я мысленно делаю себе харакири. – Лёва там тебя заждался, Арсений. Готовится поразить своим штурмовиком. И отец твой, кстати, должен заехать.

– Что-то он зачастил к тебе, мам, – Громов удивленно вскидывает брови.

– Не ко мне, а к нам, – поправляет она его строго, а сама, это даже я вижу, предательски краснеет. – Я же тут не одна живу.

– Как скажешь, мам, как скажешь, – стараясь сохранить серьезность, отвечает Арсений, а потом вручает маме торт. – Вот, это Вика выбирала, он низкокалорийный.

– Неужели? – Татьяна Сергеевна пронзает меня взглядом зеленых глаз, точь-в-точь таких же, как у ее сына.

Господи, Арсений! Ты хочешь моей смерти? Надо было уж прямым текстом сказать, будто я считаю твою мать толстой, поэтому принесла к ней в дом диетический десерт, и закончить этот убийственный вечер.

– Он вкусный очень, – бормочу я в отчаянной попытке спасти ситуацию. – И легкий, правда.

Глава 36

Арсений

Удивительно, конечно, но такого удовольствия, как от семейного ужина этим вечером, я не получал уже очень давно. Мама заказала еду из нашего любимого итальянского ресторана, Лёва без умолку трещит про новый набор для конструирования и тренировки по фехтованию, которыми он яростно увлекся после просмотра сериала про девчонку из Аддамсов, а рядом со мной сидит Булочка – мило улыбается моему братишке, очаровывая его с каждой минутой все больше, и стойко выдерживает мамины шутки. А мама у меня та еще приколистка, но в душе очень мягкая и добрая. Ну если глубоко копнуть. По крайней мере, важных мне людей она точно в обиду не даст. Рус вон выслушал от нее столько приколов по поводу внезапного переезда в общагу, причины которого она не знала и все равно предложила Русу помощь. Но он, упрямый баран, конечно же, отказался.

– А ты красивая, – заявляет неожиданно мой брат в диалоге о «Звездных войнах», который Булочка, к моему удивлению, с таким энтузиазмом поддерживает. – Сеня, если она еще и «Лего» собирает, то женись!

Глаза у Вики распахиваются шире, губы складываются трубочкой, чтобы явить на свет короткое «оу», щеки заливает румянец, и она судорожно глотает кофе из чашки, а я в это время переглядываюсь с мамой и едва сдерживаю смех. Лёва всех вокруг женит, но до меня очередь еще не доходила – с семьей я телок не знакомил. Он и сам за последний год дважды сменил невест в детском саду, но торжественно обещает жениться на ком-то из них к школе. То ли еще будет – новое поколение Громовых растет. Этот в поисках зазнобы точно мои рекорды побьет, от его беззубой улыбки уже все бабы тают.

– А тебе нравится «Уэнсдей»? – продолжает он бомбить Булочку вопросами. – Мама ругалась на Сеню за то, что он разрешил мне смотреть сериал, пока они с папой ходили на свидание.

– Котик, – внезапно смягчается голос мамы. Так всегда, когда она пытается не давать ложных надежд Лёве на их с отцом счастливое воссоединение. – Мы с твоим папой ездили по делам, я ведь говорила тебе.

– Когда ты вернулась, у тебя свитер шиворот-навыворот был надет, – с умным видом заключает братишка. – Надеюсь, вы не сделаете мне еще одного брата. Или только если такого, как Сеня, чтобы «Лего» у меня не отбирал. Не люблю делиться, – говорит он уже моей Булочке, пока мама, умиляясь ему, закатывает глаза.

Я же времени не теряю и, улучив момент, когда все заняты своими делами, запускаю ладонь под стол, чтобы задрать выше дурацкую юбку, которая плотно облегает крутые бедра Огневой. Видимо, у нас это семейное – делиться я тоже не люблю и не намерен. Никто вроде и не отбирает Булочку, мы на безопасной территории, но я и сейчас схожу с ума от мысли, что на нее кто-то покуситься сможет. Хрен им. Не отдам.

– Я теперь хочу себе аквариум с пираньями. Сеня обещал подарить их на мой день рождения. Мне через четыре месяца семь лет.

Мелкий болтает без остановки, а глупышка, которую я откровенно домогаюсь, старается свести ноги и то и дело стреляет в меня взглядом, полным укора, да наповал, но блин! Не трогать ее просто невозможно.

– Пираньи – это интересно. – Ломая мне кости на руках прекрасными коленками, которыми сжимает мою ладонь, Булочка умудряется отвечать Лёве. – Но я бы не отказалась от домашнего скорпиона, как у главной героини.

После слов Тори у самого маленького Громова глаза загораются восторгом. Кажется, она попала в точку.

– Кру-у-уто! Мама, Сеня, я тоже хочу скорпиона! А еще у меня живут муравьи, пойдем покажу!

И едва я успеваю дважды моргнуть, как тот хватает Огневу за руку и тащит в свою святая святых – комнату, куда и Рус не сразу удостоился чести быть приглашенным, а Сане и по сей день туда вход воспрещен, потому что Лёва его недолюбливает.

– Смотри, уведут девушку, и не заметишь, – улыбается мне мама, изогнув бровь.

– Значит, свитер наизнанку? Малой у нас до хрена наблюдательный, а я и не понял ничего, – отвечаю ей подозрительным прищуром.

– Не говори так о брате, – в голосе мамы слышен смех. Она тоже знает это – он у нас шустрый малый.

– Ага, тогда и ты перестань.

И мы, конечно же, оба продолжим.

– Так, значит, у тебя с Викторией Огневой все серьезно? – спрашивает мама, а я демонстративно тащу кусок пиццы в рот.

– М-м-м, моя любимая.

– Можешь сколько угодно меня игнорировать, но ты уверен, что это хорошая затея, когда ты собираешься…

Маму прерывает звонок в дверь, от которого она вздрагивает. Мотает головой и, не дождавшись моего ответа, исчезает в коридоре, чтобы открыть, пока я наотрез отказываюсь думать о чем-либо, кроме как о Булочкиных булочках, которые сегодня от меня точно без оргазма не уйдут. Если ей все еще будет больно, можно ведь на разок и языком помочь, почему нет? Вику я готов сожрать даже без соуса.

От позы шестьдесят девять в голове, которую я представляю в сочных красках, меня отвлекает до боли знакомый голос. Мама что-то тихо шепчет, хихикает, как школьница, а затем в дверях с букетом роз появляется отец. Дон Жуан, блин. С мамой они не живут уже почти шесть лет – как Лёва родился, хотя у них еще до него все наперекосяк пошло. Но у папы до сих пор есть ключ, и я точно знаю, хотя предпочел бы этого не знать, что они периодически встречаются. Высокие отношения, короче.

В столовую на шум залетает Лёва, который с ходу врезается в отца с объятиями, а за ним плетется Булочка – тормозит в сторонке, жует губу и носком тапки сверлит дыру в полу.

– О, не знал, что у нас гости, – удивляется отец, останавливая взгляд на Булочке, к которой я подхожу и по-хозяйски кладу руку на талию, чтобы прижать ближе к себе. Хочется ее почему-то защитить от всех. Даже от отца, который и похлеще мамы может зарядить правдой-маткой промеж глаз.

– Это Вика Огнева, пап, мы учимся вместе. – Я толкаю малышку обратно к столу, чтобы усаживала туда свою огненную задницу и не светила ею перед отцом, которого я не раз видел с моими ровесницами, пока мама его отшивала. – Бу… – начинаю я, но натыкаюсь на ее гневный взгляд. Да, блин! – Вик, это мой отец Евгений Александрович.

– Здравствуйте, – шелестит она смущенно. – Приятно познакомиться.

– Можно просто Женя, я еще не так уж и стар. Седина не в счет, это у меня с двадцати пяти, как на заводе током ударило.

– Мы бы с удовольствием послушали эту увлекательную историю, пап… – напрягаюсь я, но тот резко меняет тон и тему разговора.

– Зря ты не предупредил меня, Арсений, что с дамой будешь, – отец улыбается и с явным интересом скользит взглядом по Огневой. – Я бы еще один букет захватил.

– Вике я сам букеты дарю, – огрызаюсь я, хотя на отца за его шутки давно не злюсь. Просто все, что касается Булочки, меня триггерит. И кстати, хорошо напомнил – букет всего один был, буду чаще дарить.

– А это ты молодец. – Он хлопает меня по плечу. – Таня, – отец останавливает искрящийся взгляд на маме, делает к ней пару шагов, клюет носом куда-то в область уха и торжественно вручает ей розовый ванильный букет. Вижу, как Булочка прячет смущенный взгляд, и записываю на подкорке, что ничто девчачье моей малышке не чуждо. Розовые так розовые.

– А что, красные розы у твоего флориста закончились? – иронизирует ма, наливая воду в вазу, чтобы поставить цветы.

– Ты же в прошлый раз сказала больше такую пошлость тебе не носить, – скалится отец.

– Ну сказала и сказала. А ты прям всегда слушаешь то, что я тебе говорю. – Мама выразительно закатывает глаза. Но я вижу ее насквозь – тает она от папаши. Разве так бывает, чтобы спустя столько лет? Видимо, да, потому что, пока отец обнимается с Лёвой, а потом усаживается за стол, она успевает зарыться носом в пышные розовые бутоны и улыбнуться. Незаметно для него, конечно.

– Я тут на днях с тренером твоим разговаривал, – заводит отец любимую пластинку, уже поглощая повторно разогретую лазанью. – Он сказал, что на следующей неделе тебе должны приглашение прислать из Черногории.

– Угу, – отвечаю пространно, перехватывая вмиг насторожившийся взгляд Булочки.

– Сложно без тебя команде будет, конечно, – продолжает он. – Артурович тебя очень хвалит. Говорит, что такого игрока студенческая лига у нас в стране давно не видела. Но я ему сразу сказал, чтобы не рассчитывал на следующий семестр – в Европе перед тобой такие перспективы открываются. И играть с топами будешь, и учиться в хорошем заграничном вузе.

Хочу сказать ему, чтобы помолчал, но вместо этого сам молчу. Впиваюсь взглядом в лицо Вики, которое сначала выражает недоумение, а потом, когда отец упоминает Европу, – потрясение.

Твою мать. Зла на него не хватает. Ну не так я хотел сказать Булочке о своем скором отъезде. Точно не так.

Глава 37

Тори

Несмотря на то что я изо всех сил стараюсь не подавать виду, каким шоком стали для меня слова отца Арсения, подозреваю, что выходит не очень. Пока Евгений Александрович продолжает как ни в чем не бывало рассуждать о баскетбольном будущем сына, я несколько раз ловлю на себе встревоженный взгляд Громова и один раз внимательный – его мамы, но лишь выдавливаю улыбку и отмалчиваюсь. Семья у Арсения, конечно же, потрясающая, как и он сам – иначе и быть не могло. Но я не в состоянии думать ни о комплиментах его отца, ни о сдержанном поведении Татьяны Сергеевны, которая больше не упоминает про мед, ни о забавном младшем Громове – глядя на него, я могу представить, каким был в детстве Арсений, до того как стал уже-почти-мировой-звездой.

Я расстроена. Жутко. Как будто мне дали огромную розовую сахарную вату, которую я обожала в детстве, и после первого же укуса забрали. Это несправедливо. Теперь я четко вспоминаю его слова о Европе во время нашего свидания. Тогда я не восприняла их всерьез, для меня мысли о загранице не более чем фантазии, но… Зачем вселенная заставила поверить, что у нас с Арсением что-то да может быть? Для чего все это было? Я раз за разом проматываю в голове: Европа, топы, заграничный вуз. И не хочу верить. Что, если мне все это послышалось? Придумала от нервов? Но нет же. Взгляд Арсения говорит сам за себя.

Это правда. Он уедет. Ничего не будет.

…В машине мы едем молча, каждый себе на уме. Арсений злится, я это чувствую даже по его манере вождения. Он раздражен: барабанит пальцами по рулю, клацает радиостанции, пока совсем не выключает проигрыватель, погружая нас в гнетущую тишину. Мне кажется, я слышу, как гулко бьется мое сердце. Я – развалина. Не могу собрать себя, чтобы выдавить и слово, но хотя бы не плачу – уже хорошо. Слез нет совсем, будто я получила то, чего ждала. Если очень ищешь подвох, то всегда его найдешь, ведь так?

– Отвезешь меня в общежитие? – Я набираюсь смелости заговорить, лишь когда мы заезжаем на подземную парковку в доме Громова. Смешно, что я смелею от трусости, потому что не могу представить, как останусь сейчас с ним наедине.

– Нет, – твердо и бескомпромиссно заявляет Арсений и выходит из машины, чтобы забрать из багажника бумажный пакет с витаминами от его мамы. Там и для меня что-то есть, но я не запомнила, о чем она говорила, из-за…

Я не двигаюсь с места, нервно перебираю пальцами и тру взмокшие ладони. Минуту, две. Может, Громов бросит меня здесь? Я потерплю, посижу.

– Выходи. – Он распахивает дверь и кивает мне. Без злости и возмущения, будто это и правда просто просьба.

Ну и что делать, блин? Я даже не сбегу отсюда, потому что ворота открываются только со специального пульта.

Выхожу.

Мы молча поднимаемся на лифте наверх. Заходим в его квартиру, где, несмотря на открытые окна и прохладный воздух, все еще чувствуется терпкий жар прошлой ночи. Да у меня от одного вдоха сводит между ног. Это громовская лихорадка какая-то? Потому что я вслед за ним превращаюсь в одержимое сексом животное. И на миг даже верю в то, что «мы» – это что-то настоящее, но… Никаких «нас». Это все временно. Я никогда не выиграю в соревновании с Евролигой, и у нас никогда не будет отношений на расстоянии. Арсений вообще никогда не разговаривал со мной о будущем – теперь понятно почему. Скоро он уедет. Я лишь мимолетное увлечение. Может, и не увлечение вовсе, а так – экзотика, просто для разнообразия.

– Арсений, что мы здесь делаем? – произношу вроде бы громко, на деле же выходит приглушенный шепот, которому в противовес звучит грубоватый, но такой уверенный голос Громова. Он оживляет чертовых бабочек в животе, что должны были сдохнуть от отчаяния за полчаса дороги, но нет же – неубиваемые сволочи.

– Мы заказываем пиццу на вечер. Я развязался на эти выходные, но с понедельника в зал – нужно готовиться к игре. Посмотрим, может, кино какое. Правда, я не обещаю, что не полезу домогаться тебя еще в начале фильма…

– Я серьезно, – перебиваю Громова, он тараторит так быстро, будто пытается меня убедить, что все хорошо, но…

– Я тоже.

Ну какой же он иногда… самец овцы!

– Почему ты ничего не сказал мне? – бросаю я с укором и сдаю себя с головой. Точно похожа на обиженную маленькую девочку, а не взрослую разумную женщину, какой хочу казаться. Ну и в топку все! – Почему не сказал о Европе?

Еще и губа дрожит.

– Потому что не думал, что это понадобится.

Арсений пожимает плечами, прячет руки в карманах, смотрит, но будто сквозь меня. Закрывается.

– Значит, ты полагал, что мы переспим, а затем разбежимся? – я невольно повышаю голос, но все еще пытаюсь держать себя в руках. Он все лгал. Он обо всем лгал, чтобы затащить меня в постель. Я ему никто. – Я без наездов, Громов. Просто хочу понять твою логику.

– Это пройденный этап, я бы не поехал в другой город, если бы просто хотел с тобой переспать. Я не рыцарь в сияющих доспехах, который будет совершать подвиги, ты меня с кем-то спутала.

– Тогда что? Думал, мы будем трахаться… – Он кривит губы, когда я выплевываю это полное гнева слово. – Сколько? Месяц? Три? – До следующего семестра, о котором говорил его отец, всего три месяца, и от осознания этого факта я будто теряю способность дышать. Делаю вдох, но воздух не идет. Не могу. Давлюсь, кашляю, плачу… блин, я плачу. Стыдно, но я не могу остановить слезы, которые льются из глаз.

– Я улетаю через две недели. Будет пробная игра и заключение контракта, если обе стороны все устроит.

Две недели. Четырнадцать дней. Я, кажется, умираю от этого нового потрясения. У меня подгибаются колени, но я из последних сил стою и даже не всхлипываю, просто беззвучно плачу.

– За что ты так со мной? – Конечно, я сдаюсь, иначе и быть не могло. Я слабая. Особенно рядом с ним. После всего.

– Я тоже тебя не планировал, если ты думаешь, что хреново тебе одной.

Каждое его слово – пуля в самое сердце. Потому что я знаю, он не врет. Потому что звучит безнадежно и устало. Только от этого мне не легче.

– Я так не смогу, – шепчу под нос и смотрю на ботинки, которые не сняла.

– Как «так»?

– Не знаю. Жить в моменте? Это ты хочешь предложить? Натрахаться за две недели и спокойно разойтись на все четыре…

– Прекрати, тебе не идет.

– А что я говорю не так, Арсений? У тебя будущее, мне ничего такого не светит. Я не верю в отношения на расстоянии, тем более с таким, как ты! – снова взрываюсь, снова стреляю взглядом в него и вижу, как у Громова заостряются скулы.

– Таким, как я? – Он облизывает губы и качается с носков на пятки, так и не вытаскивает ладоней из карманов. Громов откровенно злится, но мне кажется, что сейчас все равно ничего даже близко не сравнится с моим гневом. – Хорошо, если тебе пофиг на все, что было, можешь проваливать.

Это все не по-настоящему.

Сюр.

Я сплю.

– Мне не пофиг.

Но я все равно разворачиваюсь, вытираю слезы и делаю шаг к двери, когда грудную клетку сдавливают в стальных тисках. Это руки Громова перекрывают мне кислород, это его тело впечатывается в меня, как чертов wrecking ball, на котором в клипе катается Майли Сайрус, – просто не знаю, как называется это дурацкое ядро по-русски. Арсений зарывается носом в мои волосы, громко вдыхает и, ослабив хватку, невыносимо тяжело выдыхает вместе со мной.

– Не уходи. Я не это имел в виду.

Глава 38

Арсений

Если честно, я и сам не знаю, что имел в виду. Ляпнул на нервах, не подумав. Но стоило представить, что Булочка вот сейчас, в эту самую минуту, развернется и уйдет, оставив меня наедине с моими мрачными мыслями, становится тошно. Сердце давит. Горло перехватывает. И какая-то ядовитая тяжесть оседает в желудке, мешая телу нормально функционировать.

Я не хочу, чтобы Огнева уходила. Никогда, кажется. Но эту мысль я заталкиваю глубоко-глубоко, потому что пока не готов с ней разбираться. Важно то, что я не хочу, чтобы она уходила сейчас. Чтобы спала от меня отдельно. Чтобы, черт возьми, виделась с культуристом или любым другим членистоногим. Хочу, чтобы была рядом. Смеялась под боком, дышала мне в затылок, дерзила, злилась, бесила даже. Только чтобы была. Не знаю, как я жил без нее раньше, но знаю, что теперь без нее не могу. Никому в том не признаюсь, но вот сейчас, когда она отвернулась от меня и сделала шаг к двери, мне вдруг стало очень и очень страшно.

– Не отпущу тебя, Вик, – шепчу ей в волосы, недоумевая, как упустил момент, когда все через жопу пошло. Сказал бы кто, как исправить – исправил бы. А я только знаю, что хочу вот так, как сейчас, держать Булочку в объятиях, зарывшись носом в ее сладкую макушку, и не думать ни о чем другом.

– Арсений, – сопит она. – Дай мне уйти.

Уйти? Нет. Ни за что.

Я разворачиваю ее к себе лицом, фиксирую ладонями голову и нагло похищаю с дрожащих губ готовый сорваться протест.

– Молчи, ладно? – почти умоляю я, покрывая легкими поцелуями ее губы, щеки, подбородок. – Сейчас просто молчи.

Наши губы сталкиваются в тот момент, когда я начинаю стягивать с Огневой пуховик и без прелюдии лезть под водолазку. Там кожа – теплая, мягкая, нежная, – которую я до одури хочу попробовать на вкус и заклеймить. Потому что Вика – моя.

– Так нельзя… – шепчет она, жадно хватая воздух.

– Только так и можно, Булочка, – возражаю я, запечатывая ее рот поцелуем.

Она сопротивляется лишь секунду. Потом с тяжелым вздохом жмется ко мне ближе, запускает пальцы в мои волосы, гладит затылок, танцует своим языком в моем рту, отражая каждый выпад, каждое вторжение. И стонет. Глухо и убийственно сексуально.

Я отстраняюсь, чтобы дать нам обоим вдохнуть. Смотрю на Вику. Просто смотрю.

– Хочу тебя, – выдыхаю как есть. – Хочу. Можно?

Ее губы припухли. Щеки побледнели. В глазах застыли слезы. Дышит тяжело и часто, но смотрит прямо, не таясь. И хотя ничего не говорит, я почему-то знаю, что у нее на уме. Наверное, потому что у меня – то же самое. Чувства, боль, желание… Какая же это все лютая жесть.

Я вдруг вспоминаю, как все между нами завертелось. Первую стычку. Мое свинское поведение. То, как обижал ее. То, как смело она давала отпор. Когда все изменилось? Хрен разберешь. Но изменилось же. На сто восемьдесят градусов.

– Останешься со мной сегодня? – спрашиваю я, так и не дождавшись ответа, не в силах игнорировать ноющий жар в груди. Он возникает там и медленно, словно расплавленный металл, стекает в низ живота, по пути инфицируя другие органы.

Мне больно от того, что она молчит. Мне больно от того, что если она захочет уйти, то я буду не в праве ее задерживать. Потому что мы… просто мы. Ничего не планировали, ничего не обещали друг другу. Просто случились, как притянутые друг к другу магниты. Или это мне хочется думать, что не планировали и не обещали? Я ведь не словами, но поведением давал ей понять, что все непросто так, а теперь…

Вика открывает рот, но потом вдруг захлопывает его. Качает головой. Позвоночник простреливает холодом, стоит мне подумать, что это ее отказ. Уйдет сейчас? Скажет, что хочет все закончить? Нет, она этого не делает. Глядя мне в глаза, вдруг берется за край своей водолазки и стаскивает ее через голову, оставаясь передо мной в юбке и лифчике. Порочная принцесса, блин. Охренительная.

– Сука-а-а, – тяну я, подхватывая ее на руки. Как оголодавшее животное, облизываю ее шею, ключицы, верхнюю часть груди, не скрытую от меня бельем.

До спальни мы добираемся на автопилоте. Не знаю, каким чудом мы никуда не врезаемся, потому что весь маршрут жадно обсасываем друг другу губы, нёба и языки. Я бережно опускаю Булочку на кровать. Избавляюсь от своего свитера и футболки, расстегиваю ремень на джинсах. И все это, не сводя с нее взгляда. Наслаждаясь выражением восхищения в серых глазах, когда они жадно скользят по моему обнаженному торсу и замирают на расстегнутой ширинке.

– Хочешь помочь? – хриплю я.

Огнева стыдливо прикрывает ресницы, облизывает губы, но сдвигает задницу мне навстречу. Ее ладони ложатся на мои бедра, все еще упакованные в джинсы. Тонкие пальцы задевают обнаженную кожу живота.

Блин, одно движение, и я просто кончу.

– Я передумал, – бросаю отрывисто, опрокидывая ее обратно на простыни. Так безопаснее. Я все сделаю сам.

Сдергиваю с себя джинсы вместе с трусами и склоняюсь над Булочкой. Вдыхаю ее запах. Касаюсь губами ребер. Через шелковую ткань прикусываю зубами сосок, добавляя остроты. Вика в ответ на это выгибается и сладко стонет. Запускаю руку ей под юбку. Нащупываю пояс колготок. Оттягиваю вниз и трогаю шелк трусиков, дразнящими похлопываниями пробираюсь под них, касаясь ее – горячей и влажной. Ее мягкий всхлип рикошетит в голову, в грудь, опаляет пах. С утробным рычанием я засасываю кожу на ее животе и с каким-то маниакальным удовольствием наблюдаю, как от этой грубоватой ласки она вся покрывается мурашками.

Просунув ладонь под ее ягодицу, сначала мну, потом тяну вниз ее юбку. Приходится отстраниться, чтобы освободить Вику от колготок и трусиков. Она пытается зажаться, прикрыться руками, но я не позволяю. Мягко и при этом безапелляционно убираю ее ладони. Удерживая их по бокам, развожу ее ноги в стороны и аккуратно, для пробы касаюсь там языком. А Булочка дергается, жалобно стонет. Судорога удовольствия простреливает ее потрясающе сексуальное тело.

– Арсений, нет… – лепечет хрипло.

Поднимаю на нее глаза. Охреневаю от того, насколько она красивая: такая растерянная, с затуманенным похотью взглядом и бешено бьющейся на тонкой шее артерией. Смотрю на нее, впитываю, и легкие будто увеличиваются в объеме.

– Ш-ш-ш, – шепчу я. – Расслабься. Закрой глаза. Чувствуй.

И она чувствует. О, как она чувствует!

Я трогаю ее языком, прикусываю губами. Посасываю. Втягиваю в рот. Жалю зубами. Надавливаю. Зализываю. Даю и забираю, пока она не начинает судорожно извиваться в моих руках, пока с ее губ не срывается бессвязная ерунда, пока ее бедра не идут мелкой дрожью, выдающей ее полное и такое прекрасное освобождение.

– Ар… Арсений… – выдыхает она, выгибая поясницу и до ломоты в затылке натягивая пальцами мои волосы.

Ее смущение. Ее тепло. Ее пряный вкус на языке. Ее сладковатый запах, щекочущий ноздри… В этот миг мое собственное желание становится таким сильным, что начинает причинять боль. Член надрывно пульсирует. В глазах темнеет. По венам разгоняется не кровь – жидкое пламя. Сердце несется галопом и отчаянно долбится в ребра. Я нетерпеливо срываю с Булочки лифчик, потому что не хочу, чтобы между нами было что-то лишнее. Жадно набрасываюсь на ее потяжелевшую от возбуждения грудь и готовлюсь войти в нее, но не делаю этот финальный бросок – на ощупь ищу в кармане джинсов презерватив, одновременно пытаясь поймать расфокусированный взгляд, чтобы убедиться, что желание взаимно.

– Вика?

– Да.

Маленькая. Это ее «да» – все, что мне нужно. Врываюсь в нее. Такую женственную, узкую, запредельно горячую. Затихаю, когда она морщится, давая ей привыкнуть к размерам. Давая себе возможность осознать ее тесноту и не кончить сразу. После начинаю двигаться. Сначала медленно, потом все быстрее и быстрее, охреневая от того, с какой готовностью она подает бедра мне навстречу. Каждый толчок отзывается вибрацией в затылке и вспышками удовольствия по всему телу. Мыслей нет. Вместо них – выжженное поле. Понять, что происходит внутри, нереально. Всего много. Ее много. И адски мало. Стоит представить, что через две недели всего этого не будет – сердце такой бешеной тоской заходится.

– Вика… – хриплю я, вбиваясь в ее тело. Глубоко. Без остатка. – Вика…

Мы горим. Плавимся в химической реакции тел, захваченных похотью и чем-то еще. Более глубоким, сокровенным, тревожным, таким, чему я пока не в состоянии дать определение.

Сгораем. Вместе. До самого пепла.

Глава 39

Тори

Арсений – это наркотик, после сегодняшней ночи у меня в этом нет ни малейшего сомнения. Даже зная, что утром будет мучительно больно, я все равно осталась с ним, чтобы перехватить дозу, позволила ему… Позволила? Топлю беззвучный стон в подушке. Господи, да я сама активно участвовала в процессе! Целовала его страстно и глубоко, отдавалась ему целиком и полностью, принимала всего без остатка…

За окном едва брезжит рассвет. Громов мирно сопит на соседней подушке, утомленный и удовлетворенный, а я спать не могу – снова и снова прокручиваю в голове события вчерашних дня и ночи, ощущая, как внутри все кровоточит и ломается. Зачем он это затеял, если знал, что его ждет Европа? И главное… почему я поддалась? Стоит представить, что через две недели он уедет, а я останусь, хочется выть от безысходности. Не вою только потому, что боюсь его разбудить. Это была бессонная ночь, а он до конца так и не оправился от болезни…

Стараясь не издавать лишних звуков, я медленно выскальзываю из постели, на ощупь ищу на полу свои вещи, торопливо одеваюсь, избегая смотреть на спящего Арсения. Боюсь, что, если только взгляну, не уйду. Не смогу. А я и так максимально усложнила для себя наше расставание, чтобы увязать в нем еще сильнее. Хотя куда сильнее? Ем, учусь, работаю с мыслями о нем, физически откликаюсь на каждое его прикосновение, чувствую его близость на каком-то совершенно новом для себя уровне, хочу постоянно быть рядом… Если это не любовь, тогда я не могу даже представить, что это такое. Но любить Арсения Громова – это ведь с самого начала абсолютно бредовая затея. Как же я так попалась?

Уже полностью одетая, я все же оборачиваюсь в дверях. В утреннем свете он выглядит еще более прекрасным, чем обычно: рельефные плечи, скульптурные скулы, копна непослушных темно-русых волос… Больше всего на свете мне хочется скинуть с себя ненужные вещи, вернуться в постель, забраться под одеяло и прижаться к крепкому горячему телу, которое этой ночью подарило мне столько сказочных мгновений, но я останавливаю себя. Настанет утро. Мы проснемся. И что тогда? Улыбаться Арсению, делая вид, что все в порядке, я не смогу, а устраивать ему сцены… На это у меня нет никакого права.

Жадно впитываю в себя его образ до тех пор, пока он и кровать не начинают расплываться перед глазами. Часто-часто моргаю, чтобы не дать слезам пролиться, а потом ухожу. Сбегаю, наверное. Потому что остаться – значит причинить себе еще больше боли, а я и так, кажется, едва выношу масштаб рвущей душу катастрофы.

Так странно. Всерьез я ведь на самом деле и не думала о каких-то долгосрочных отношениях с Арсением. Все произошло чересчур быстро, чтобы я успела вовремя нажать на стоп-кран. Но теперь, когда я точно знаю, что отношения между нами невозможны, у меня появилась какая-то нездоровая, почти отчаянная потребность в них. Это самая издевательская насмешка судьбы.

В общаге воскресным утром тихо и темно. Студенты или разъехались по домам, или крепко спят, поэтому я пробираюсь в свою комнату, не встречая никого по пути. Это хорошо – на обмен любезностями я сейчас тупо не способна.

Первое сообщение от Арсения падает на мой новый телефон, к которому я по-прежнему не могу привыкнуть и теперь, зная, как все будет через две недели, точно у себя не оставлю, около десяти утра.

«Ты где?»

Я поджимаю губы и читаю следующее.

«Почему ушла, меня не разбудила?»

Смотрю на экран, пока из глаз не начинают течь слезы. Снова. Ужас! Громов превратил меня в самую настоящую эмоциональную развалину. К трем на моем телефоне скапливается десяток неотвеченных сообщений. Среди них есть вопросы, утверждения, гневные восклицания, которые в конце концов сменяются фирменными сексуальными угрозами Арсения, от которых я обычно начинаю возбуждаться. Теперь тоже, но на этот раз физический отклик булькает в адском котле, смешавшись с болью и разочарованием. В пять он звонит. Я долго не решаюсь ответить, но потом, ведомая неясным порывом, все же успеваю нажать пальцем на экран до того, как Арсений отключится. Я просто хочу послушать его голос – это я обещаю себе мысленно, чтобы ненадолго притушить ломку.

– Вика, че за демонстративный игнор? – доносится из динамика.

– Это не игнор, – отвечаю я тихо, молча посылая благодарности во вселенную, потому что мой голос пусть и звучит непривычно сипло, но хотя бы не дрожит.

– Ты в общаге? Приеду за тобой.

– Нет, Арсений… – перевожу дыхание. – Я в общаге, но приезжать за мной не нужно. Я… Нам лучше закончить все сейчас.

– Херня, – летит в трубку гневное и категоричное. – Собирайся. Хватит нести этот бред.

– Мы друг другу не подходим.

– Ты это поняла до или после того, как два раза кончила подо мной ночью? – Теперь голос Громова звучит почти надменно. К таким разговорам он явно не привык, поэтому включает обычную для него наглость.

– К чему этот вопрос?

Слышу его тяжелый вздох.

– Я хочу тебя увидеть. Давай просто поговорим. Вика, блин, я подыхаю.

– Не сегодня, – неизвестно откуда нахожу в себе силы отказаться. – Пожалуйста, Арсений. Мне нужно время.

Он молчит. Секунду. Десять. Почти минуту. А я крепко прижимаю к уху трубку, слушая его дыхание, мысленно рисуя его до одури привлекательный портрет и…

– Как знаешь, – наконец выдает он тихо и устало. – Бери свое время, если для тебя оно ценнее нас.

– Арсений, ты… – «не понимаешь», хочу сказать я, но он уже отключается, оставляя меня один на один с тишиной в трубке и моими сожалениями, пока я не захлебываюсь рыданиями, которые изо всех сил сдерживала весь день.

Остаток выходных я провожу, закрывшись от всего мира в своей комнате. В понедельник прогуливаю историю. На этой паре, слава богу, не отмечают присутствующих, но даже если бы это делали, сомневаюсь, что собрала бы себя в кучу, чтобы выйти из комнаты. Я вон до душа себя дотащить не могу, какой мне мир? От двойной физкультуры у меня освобождение, но Настя напоминает, что хорошо было бы встретиться сегодня вечером на тренировке, чтобы отработать программу перед предстоящей игрой. Это мог быть отличный повод отвлечься, но, вместо того чтобы согласиться, я слушаю заветы Бродского и не совершаю ошибку – остаюсь в комнате. Извиняюсь перед Настей, прошу сбросить видео элементов и клятвенно обещаю быть молодцом в среду. Просто не представляю, как заставить себя встать с кровати.

Весь день меня бросает из крайности в крайность: то я готова навсегда забыть Арсения Громова, то едва ли не вызываю такси, чтобы мчаться к нему. Постоянно проверяю телефон, но он не пишет – обиделся или дает мне то самое время, о котором я попросила? Не знаю. Уверена только в том, что, если бы он пришел за мной прямо сейчас, то я бы, даже не задумываясь, уехала с ним куда угодно.

Вечером становится особенно туго. Я пытаюсь чем-то занять себя, но все бросаю, так и не начав. В результате время то стопорится на долгие минуты, то я моргаю – и нет двух часов. Только ближе к ночи выползаю на кухню, чтобы съесть бутерброд, потому что за весь день ни разу не перекусила и не хотела даже, пока желудок не скрутило до боли. В результате проглатываю его в два укуса, не распробовав, вздыхаю с тоской, встаю из-за стола и тут же стопорюсь, застав у микроволновки Платонова, друга Арсения, с ланч-боксом в руках.

– У нас сломалась, – кивает он на микроволновую печь. Странно, что у всех она постоянно ломается, а у нас работает. Может, нормально мыть ее надо и не сушить в ней носки? Но это я про себя возмущаюсь, вслух ничего не говорю. Сглатываю, еще раз вздыхаю и молча мою тарелку в раковине. Стараюсь занять руки и мысли, потому что мне хочется вытрясти из Руслана все, что он знает об Арсении: где он, как он, спрашивал ли обо мне. Но я, конечно же, оставляю все вопросы при себе. Платонов еще в прошлый раз дал понять, как ко мне относится.

– Приятного аппетита, – прочистив горло, хриплю севшим из-за долгого молчания голосом из вежливости и направляюсь в коридор, когда слышу, что меня зовут.

– Огнева. – Я оборачиваюсь и даже как будто не верю в то, что это Платонов сказал. Мне послышалось, я принимаю желаемое за действительное? – Я не знаю, что у вас происходит, но ему тоже плохо. Не видел его раньше таким.

– О, – только и выдаю я.

На это неожиданное заявление мне ответить нечего. Я вроде бы и должна порадоваться, но отчего-то, напротив, на глаза наворачиваются слезы. Поджав губы, чтобы не разреветься прямо здесь, я сбегаю обратно в комнату, закрываюсь на замок и с разбегу падаю на кровать. Плачу, ругаю себя, смеюсь, хвалю – я совсем путаюсь в чувствах. Схожу с ума и так и не смыкаю глаз до самого рассвета. Утром в зеркало даже не смотрю, но собираюсь в универ. Хочу выйти пораньше, чтобы выпить перед парами двойную порцию кофе, иначе просто не вывезу эту никчемную жизнь.

– Мне, пожалуйста… – только подойдя в кофейне к бару, где нужно делать заказ, и еще не определившись с выбором, начинаю я и с грацией гиппопотама случайно наступаю на ногу парню, которым оказывается… Дима.

Удивляться нечему – мы с ним всегда брали кофе именно здесь, но я все равно не могу сдержать рваный вдох. Воронцов же на короткий миг напрягает шею и хмурит широкие брови, из-за которых он кажется злее, но уже через два хлопка ресниц улыбается мне, как и прежде – такой же добрый, дружелюбный и хороший. А я ужасная.

– Викуль. – Он делает паузу, растягивая губы еще шире. – Привет.

– Привет, Дим.

– Что будете заказывать? – вмешивается бариста.

– Выбери, я возьму тебе кофе.

– Не стоит…

– В качестве извинения за ту неловкую ситуацию, в которую тебя поставил.

Я не хочу вспоминать о том, что произошло, потому что следом всплывают ужин и потрясающая ночь с Громовым, но все равно думаю об этом и чертовски краснею. И чтобы Дима не принял на свой счет, быстро киваю и пробегаю глазами по списку актуальных на сегодня напитков в меню.

– Мне бы что-нибудь сладкое и с сиропом. И с двойным кофе. Чтобы взбодрило и зубы свело.

– Понял, – смеется парень в фартуке, а Дима заказывает у него американо и проходит за мной к маленькому столику.

– Не против, если сяду с тобой?

– Нет, конечно.

Хотя я не могу сдержаться, чтобы не выглянуть в окно. Устроил бы Громов скандал, если бы увидел меня сейчас? Или просто прошел бы мимо? Хочет он еще чего-то или ему уже все равно? В моей голове со скоростью десяти штук в секунду без остановки возникают все новые и новые вопросы. Поэтому я не сразу реагирую на голос Димы, когда тот заговаривает со мной.

– Я еще раз хотел извиниться перед тобой. Мне не стоило…

– Ничего.

– Мне правда не стоило этого делать, я уже упустил шанс и прекрасно понимал это. – И откуда он весь такой положительный? Понимающий? Такие еще существуют, оказывается? Чтобы раздражать? – Но лучше ведь попробовать и пожалеть, чем… Ну ты поняла.

Воронцов смеется, но смеется так по-доброму – мягко и бархатисто, так, что я не могу злиться на него, хотя меня вроде как бесит почти все вокруг. Даже сладкий кофе, который приносит официант и от одного глотка которого мне становится плохо. Но я не знаю, как по-другому запустить мозг, поэтому терплю и отпиваю еще.

– Мне кажется, у нас могло что-то получиться, как думаешь?

Не знаю, зачем Дима это спрашивает, что он хочет услышать в ответ? Я неопределенно пожимаю плечами. Тот факт, что он мне нравился, канул в Лету с фееричным появлением Громова в моей жизни.

– Я думаю, могло. Смешно, что обычно я всегда спешил с девушками. Я всегда жадничал, хотел всего и сразу: если вместе, то сразу жить, планировать поездки и будущее. Я такой. В отца, наверное. Они с мамой поженились через месяц после знакомства и всю жизнь провели вместе. Мне казалось, у меня должно быть так же, но… времена сейчас другие. У меня уже не получалось раньше, я совершал ошибки, поэтому… Ты мне так сильно понравилась, что я впервые решил сделать все правильно – не давить, не спешить, не спугнуть. Даже не представляешь, как было сложно не целовать тебя каждый раз, как я тебя провожал.

Дима не смотрит на меня, улыбается.

– А я гадала, что со мной не так, если ты ничего не хочешь, – говорю правду, потому что… а что мне еще терять?

– О-о-о, мне понадобилась вся бойцовская выдержка.

Теперь мы переглядываемся и негромко смеемся вместе. Оба такие дураки, но что поделать. Все сложилось именно так, как должно было, я полагаю.

– Прости, что потерял столько времени. Не могу перестать думать о том, что, если бы… – Он замолкает, а его слова продолжают биться вместе с моим пульсом в висках: потерял столько времени, потерял столько времени. Я ведь тоже его сейчас теряю, бегая от Арсения? Его у нас не так уж и много, а я прячусь от него, когда могу обнимать, целовать, выслушивать пошлые шутки и заниматься с ним любовью.

Я так сильно люблю его.

Эта мысль едва ли не подбрасывает меня на ноги, но я лишь крепче цепляюсь за бумажный стакан.

– Знаю, что ты и сама за себя постоишь, и за друга своего. Но если Громов вдруг обидит тебя, ты всегда можешь обратиться ко мне. За пределами клуба мне драться нельзя, но ради тебя я сделаю исключение.

Значит, он не только качок. Как мало я интересовалась жизнью Димы…

– Это лестно.

Ты теряешь время! – кричит на меня подсознание или внутренний голос, не знаю, что это, но оно давит на лоб. Я кривлюсь и смотрю на часы. До пар есть еще время, я могу успеть… если он там… или…

– Дим, мне нужно идти, я опаздываю, – знаю, что тараторю и спешу, действую импульсивно, но ничего не могу поделать с собой. Такая я. Громов тоже далек от моего идеала, но я люблю его всем сердцем и, кажется, не готова пока отпустить. Точно не сейчас.

– Конечно, – соглашается Воронцов. Боже, он ведь слишком хороший. Ау! Если вселенная слышит меня, надеюсь, она пошлет ему замечательную девушку, которая оценит его по достоинству. Я не могу. Мне нужен похотливый Громов с грязным языком и собственническими замашками, черт бы его побрал!

Я не помню, как добегаю до расписания: сердце стучит как ненормальное, ничего не вижу перед собой, потому что без конца ищу русую макушку Громова, которую точно замечу даже издалека, – он на две головы выше любого студента. Постоянно спотыкаюсь, врезаюсь в кого-то, не слышу, что рычат мне вслед, потому что в ушах стоит гул, как при взлете самолета. От расписания я бегу уже к кабинету, но Арсения среди его одногруппников не нахожу, хотя их занятия по компьютерной графике вот-вот начнутся.

– Его здесь нет, – раздается над ухом, и я вздрагиваю, испугавшись. Платонов. Опять. Недовольный, но почему-то со мной разговаривает. Я не замечала, что у него проколоты уши, и зачем сейчас думаю об этом?

– Вижу.

Он со злостью выдает что-то про детей малых, а затем смотрит на меня в упор.

– Я видел его в спортзале полчаса назад, – до меня очень медленно доходит смысл слов. Руслан мне помогает? – Тебе лучше поспешить.

Платонов разворачивает меня за плечи и подталкивает к лестнице. Я, все еще ничего не понимая, начинаю идти – шаг, второй, пока не срываюсь на бег, а в результате прыгаю через две ступеньки и едва не сношу с ног нашего ректора, но даже не извиняюсь перед ним. Не до этого. Все потом.

Второй, первый этаж, еще ниже. Поворот.

Я распахиваю дверь, как раз когда Громов – в баскетбольной форме и весь взмокший – забрасывает мяч прямым попаданием в кольцо с трехочковой линии и вытирает пот со лба. Он берет с пола еще один мяч, возвращается на позицию, чуть приседает, выставляет руки и…

– Арсений! – казалось бы, кричу я, на деле же у меня получается какой-то жалкий шепот.

Но он промазывает, потому что уже в следующую секунду оборачивается ко мне и впивается в меня взглядом.

Глава 40

Арсений

Как же все бесит. Этот день, этот зал, даже этот мяч, который обычно лежит в руке, как родной, а сегодня меня не слушается. И Огнева… Огнева бесит особенно. До такой степени, что я то хочу набрать ее цифры и мозг вытрахать, как она мне регулярно делала, то просто поехать к ней, зажать у стены и уже нормально оттрахать до потери пульса. Дерзкую и брыкающуюся. Чтобы больше не смела никогда выкидывать подобное. Стерва, блин.

Вот на хрена ей время? Не знает, что ли, что все мы лишь песчинки в космосе? Сегодня есть, а завтра нас нет. Чего ждать? Бери от жизни все, что можешь и пока можешь. А эта бабская херня про время только для лузеров типа ее дружка Вени прокатит. Или для тупого культуриста, который, судя по всему, импотент, раз, имея доступ к Булочке, не поимел ее. Но я же не лузер! По крайней мере, не был им, пока с ней не связался.

Кипя в собственном гневе, я беру мяч в руки, набиваю пару раз, принимаю стойку для броска. Прицеливаюсь и… мажу. Сука, вот чего Огнева добивается? Неужели реально хочет все между нами прекратить после того, что было? И почему меня вообще это волнует? Ни одна девка до нее мной так не вертела, и этой позволять забираться под корку нельзя было, я же давно понял. Почему тогда позволил?

Подбираю мяч и с маниакальным упорством возвращаюсь на линию штрафной. Монотонно стучу об пол. Фокус на корзине. Мяч – мое продолжение. Бросок и… снова мимо. Да что со мной не так?

Рус все-таки прав. Я долбанулся. Или это Огнева меня долбанула. Головой прямо об пол в отместку за всех телочек, которых я когда-то поимел и бортанул. Карма настигла, но, чтобы я сразу не просек и вовремя не соскочил, замаскировалась под сладко пахнущую девственную Булочку с аппетитной задницей и идеально ложащейся в мою ладонь грудью, а потом как вмазала! До искр в глазах. И до изматывающего колюще-режущего ощущения за ребрами, будто там котят топят. Как от этого избавиться, не пойму. Задолбало.

Снова беру мяч. Взвешиваю его в руке, будто вспоминая габариты, текстуру, вес… Да все как обычно. Почему тогда кажется, что все сломалось? Я сломался. Выдыхаю и, не глядя, швыряю мяч в корзину. Артурович бы меня за такое на скамейку запасных отправил. И плевать. Зато попал. Впервые за сегодня. Так, может, в этом все дело? Нужно как в омут, не глядя? Просто забить и все снова придет в норму?

Блин, в кого я превратился, если даже Рус смирился с тем, что у меня настроение отметеленного Ромео, и больше не подкалывает. А это очень тревожный звоночек. Очень. Значит, дело – дрянь.

Ну вот и какого я депрессую? Знал же, с самого начала знал, что уеду. Если все будет хорошо, а так и будет, вернусь, только чтобы отметить Новый год и собрать чемоданы. Я ведь мечтал о Европе. Всегда. С детства, блин! Почему теперь, когда она так близко, я начал фигней страдать? Подумаешь, девка ушла после секса, не попрощавшись! Подумаешь… но я знаю, что мне было бы плевать, если бы этой девкой была любая другая, только не Огнева. То, что эта конкретная Булка меня накормила сладким и слиняла, триггерит. Задевает что-то в душе, которая я даже не думал, что существует.

Блин, как же тошно.

Обычно плохое настроение я лечу тренировками. Потею в зале, до одури набиваю мяч, насилую кольцо, а вечером качественный секс – и все идеально. Обычно! Сейчас я уже не только кольцо, но и себя всего изнасиловал, а за ребрами рвет так, будто я часами у окна сидел, выглядывая любимую. Ромео хренов. Но, если честно, во что еще сублимировать, я уже и не знаю.

Сцепив зубы, я остервенело веду мяч и со всей дури мочу кольцо. Не трехочковый, но проход засчитан. Отец бы заценил. И Артурович тоже. Вытираю тыльной стороной ладони пот со лба и, хотя ноги меня уже едва держат, встаю на линию. Игра завтра. Надо гнать слабость после болезни. И Огневу тоже надо гнать. Хотя бы из головы. Иначе я проиграю финал, а мне этого в спортивном резюме точно не надо.

Отбить. В стойку. Бросок. И мяч мягко влетает в корзину. Были бы рядом лошадки из группы поддержки, уже зашлись бы в оргазме, скандируя про Грома. Но я один. Поэтому просто беру новый мяч и снова набиваю. В стойку, и я, как никогда, готов, но… бросок выходит смазанным, потому что за спиной я слышу мягкое и будто испуганное «Арсений».

Это галлюцинация, наверное. За эти сутки мое подсознание столько раз подсовывало мне воспоминания об Огневой, что я уже перестал реагировать. Почти. Но когда оборачиваюсь, ловлю в поле зрения знакомую фигуру в мешковатом шмотье и просто охреневаю от того, какой судорожной частотой откликается сердце. От того, как эмоции колючей проволокой продирают грудь, живот, горло.

Пришла, значит. Для чего? Чтобы сказать мне отвязаться? Или чтобы остаться?

– Че забыла тут, Огнева? – выдаю я нахально, пока внутри все пылает, жжет и сгорает. – Время тебе нужно было вроде. Тут его нет. Тут только я, а я, извини, терпеть не могу жить по расписанию.

– Уже не нужно, – лепечет она, обхватывая себя руками, будто защищаясь от моих слов. – Время не нужно.

Какого хрена она такая, а? Красивая. Дерзкая. Трогательная. Какого хрена?

– А чего так?

С минуту молча сверлим друг друга взглядом. Резонируем, фоним, отражаем боль и обиду друг друга. А потом она внезапно морщится и начинает рыдать, дурочка. Летит ко мне со всех ног, повисает на шее так, что я от подобной непривычной ее эмоциональности даже теряюсь и подвисаю.

– Ну и чего ты плачешь?

Стоит вдохнуть ее запах, обида в груди чудесным образом рассасывается, а мой голос звучит… почти нежно? Капец. Не могу на нее злиться. Тупо не могу, хотя взращивал в себе ярость два дня. А стоило ей появиться, хлопнуть ресницами, еще и заплакать, как меня размазало.

– Девочки плачут, – всхлипывает она. – Это у вас… у тебя эмоциональный диапазон со спичечную головку.

– Много ты знаешь, Булочка.

Мой эмоциональный диапазон точно из-за нее разросся далеко за пределы коробки со спичками. Так разросся, что я сам с ним не могу совладать. Вот и сейчас, совершенно не контролируя себя, с силой притягиваю ее, прижимаю голову к груди, по привычке тычусь носом в сладкую макушку и тяну запах. Дышу ею как одержимый. Офигенно. Как же офигенно.

– Я думала, Арсений, – стучит зубами Булочка, заливая слезами мою и без того влажную баскетбольную майку. – Просила время. А потом поняла, что сама же его и теряю. Две недели? Ладно. Давай. Я их возьму.

– Что ты брать собралась, а, Вик? – уточняю сдавленно, потому что в грудной клетке очередной тектонический сдвиг – все распухло и говорить мешает.

– Все, что ты мне дашь. Все, что готов отдать.

– Ты и так уже все у меня забрала, не поняла еще, что ли? – говорю слишком искренне, чтобы это было неправдой.

Она снова всхлипывает. Трет ладонями лицо, гладит пальцами мой затылок, как всегда это делает, а у меня в буквальном смысле начинает вставать.

– Ладно, Булочка. Давай плакать прекращай, – прошу я, чуть отстраняясь.

– Не м-могу.

Я целую ее нагло и напористо. С языком и зубами. Чтобы прекратить ее истерику. Чтобы унять собственный зуд.

– Можешь, конечно, – заявляю авторитетно, чувствуя, как меня отпускает. Она здесь – и хорошо. Все остальное будто бы уже и не важно. – Давай ты в моей компании плакать будешь только от пережитых оргазмов.

– Арсений, – шикает она с нервным смешком и оглядывается по сторонам. Забавная. Мы в университетском спортзале совершенно одни. Артурович сегодня выходной. Пар по физре нет. Все для нас одних.

– Я твой Арсений, Булочка, – выдаю надменно, выгибая бровь. – В душ со мной пойдешь? В мужской раздевалке он просторный.

И предупреждая ее строгий тон и цокающий язычок, я хватаю Вику за талию и, протащив над полом, падаю вместе с ней на маты. Я снизу, она сверху. Есть в этом что-то символичное. Даже в страшных снах себе такое раньше представить не мог, а сейчас быть под каблуком во всех смыслах мне почти в радость. Почти, потому что я, как и она, тоже все понимаю. Никто из нас не ожидал такого. И мой отъезд все еще на горизонте, но думать о нем совсем не хочется. Хочется целоваться, трогать, дышать этой поразительной Огневой, в которой странным образом переплелись все самые лучшие качества, что я ценю в людях. Хочется слышать ее дикий звонкий смех и нравоучительный тон и знать, что здесь и сейчас она рядом. Рядом со мной.

– Арсений, – шипит Булочка, пытаясь слезть с меня, но на деле лишь возбуждая. – Кто-то может войти.

– Ты бы аккуратнее с движениями сверху, Вик, – смеюсь я, крепче прижимая ее к себе, а потом добавляю, чтобы не переживала: – Твоя репутация от кувырканий со мной на школьных матах точно не пострадает. У Артуровича сегодня банный день, а без него сюда только смертники суются.

– Ты, значит, смертник? – шепчет она, почти касаясь кончиком своего носа моей переносицы и краснея, потому что в этот миг я кладу ладони ей на бедра и вдавливаю в себя, наглядно демонстрируя плоды ее возни.

– Я авантюрист, – отвечаю насмешливо. – Люблю острые ощущения.

И не давая ей возможности возразить, толкаю на себя и запечатываю сладкие губы поцелуем. Как же это офигенно… Сжимаю зубы и мычу, потому что в этот момент едва не улетаю в космос. Умора: мы просто целуемся, а эффект такой, будто Булочка мне новую позу из камасутры демонстрирует. Так нет же – просто покорно раздвигает для меня губы, трется своим языком о мой и еще бедрами что-то волнообразное делает. На гимнастике ее, что ли, этому научили?

Вот почему она такая… идеальная? Для кого угодно может быть обычная, а для меня – идеальная. Подошла мне как гайка к болту, фигурально выражаясь. А всеми своими телодвижениями в сторону просто резьбу нам срывает.

– Вик, – произношу тяжело дыша, оторвавшись от нее минутою позже. – Больше так не делай.

– Как? – отзывается рассеянно, а сама неосознанно тянет губы к моим.

– Не пропадай вот так, молча. Я за эти дни такого надумал, – горло сдавливает от собственных слов жестким спазмом. – Не надо, короче. В лицо мне смотри, если собираешься слинять. А лучше просто не уходи. Что-нибудь в любом случае придумаем.

Не знаю, слова мои так Булочку впечатляют или тон, который даже для меня звучит охренеть как многозначительно, но она вдруг тоже становится серьезной.

– Ладно, – говорит тихо, кладя свою маленькую ладошку мне на щеку.

– Обещаешь?

– Обещаю.

Минут тридцать после этого мы молча лежим рядышком, глядя в потолок спортзала. Наши спины на упругих матах, плечи соприкасаются, ее ладонь – в моей. И все слова кажутся лишними. И даже приближающийся отъезд видится хоть болезненным, но не критичным.

Мы что-нибудь придумаем.

Обязательно.

Глава 41

Тори

– Он забил! Он забил! – визжат вокруг меня девчонки из команды поддержки, когда Арсений на последних секундах матча разбивает равный счет красивым трехочковым попаданием в корзину. Мяч даже не касается сетки, просто плавно заходит в кольцо, взрывая зал аплодисментами.

Трибуны, заполненные по большей части нашими студентами, скандируют громкое «Гро-мов». Мы с девочками трясем помпонами и запеваем хором: «Вас порвал наш дикий Гром», не глядя в сторону поверженных соперников, и это так заводит, что я поддаюсь всеобщей эйфории. Меня даже не раздражает короткая чирлидерская форма и все эти махи ногами. Я даже не думаю о том, что скоро мой талантливый Арсений уедет покорять Европу. Ну почти не думаю. Ладно, отказываюсь думать, потому что не хочу грустить сейчас – выплачу все слезы после.

Я с какой-то неподдельной гордостью смотрю на Громова и искренне радуюсь, когда парни всей командой наваливаются на него толпой – я даже теряю русую макушку из виду. Радуюсь, когда, слушая официальное объявление победителей, довольно хлопает тренер. Я радуюсь вместе со всеми. А как не радоваться? Арсений потрясающий и достоин этого внимания. Если я когда-то чего-то не смогла, это ведь не значит, что другие тоже не должны достигать высот?

– Эй, гляньте…

– Что он…

– Громов идет, – в шелестящем шепоте за спиной вдруг раздается четкий голос Насти, которая толкает меня в плечо, чтобы я очнулась и оторвала взгляд от пола. И увидела его. Моего Арсения. Будто парящего над паркетом в своей дико сексуальной форме, со всеми этими рельефно выступающими от нагрузки мышцами, горящим взглядом и…

Я задыхаюсь. Потому что он с разбегу врезается в мои губы – это почти больно – и целует меня. Давит на талию, прижимая к себе и заставляя выгибаться, чтобы его потная майка прилипла к моему голому животу. Едва не проглатывает меня с головой, жадно кусает, как тот самый бургер на нашем первом и единственном свидании. Рычит что-то нечленораздельное мне в рот, забывается, тянет воздух носом и довольное «м-м-м».

Можно все это будет длиться двойную бесконечность, пожалуйста?

Нет?

Ну ладно.

Когда Громов отрывается от меня на пару жалких сантиметров, я все еще чувствую его вкус на губах и фантомные касания языка. Его глаза бегают по моему лицу, будто что-то ищут на нем, а я от удивления распахиваю рот, вспоминая, что мы не одни и не у него в машине, спальне или где бы то ни было. Мы стоим посреди спортивного зала, полного людей, наших знакомых, и они все молча пялятся на нас. Черт!

Я краснею со скоростью света, но Арсений кладет ладонь на мой затылок и снова толкает к себе, запечатывая губы коротким, но таким мягким и влажным поцелуем, после которого все вокруг начинают свистеть, визжать и хлопать в ладоши.

– Снимите себе номер! – хохочет на фоне Руслан Платонов, которому Громов, не отрывая от меня взгляда, показывает средний палец.

– Вик, мне нужно пять минут, и я весь твой.

– А что… это было? – шепчу я сбивчиво и смущенно, на что Арсений пожимает плечами.

– Поцеловал свою девушку, нельзя? Если нет, нам придется расстаться. Говорят, без публичных поцелуев увеличивается риск проблем с эрекцией, а мне, знаешь ли, важен мой член. – Я смеюсь, потому что Громов… он… не-воз-мож-ный! – Почти так же важен, как ты, но все-таки, наверное, чуть больше. С ним мы дольше знакомы, не обессудь.

– Не буду, – улыбаюсь я и понимаю, что нужно отпустить Арсения и идти переодеваться самой, его вон уже тренер зовет и ругается. Но Громов все равно продолжает отмахиваться, что Артурович ему в любом случае шею свернет, так что еще минута роли не сыграет.

Разбегаемся мы с ним в разные стороны, когда зал почти пустеет. Встречаемся внизу через четверть часа – Арсений с торчащими в беспорядке волосами вышагивает по парковке навстречу мне, так спешил. Я тоже бежала к нему после короткого разговора с Настей. И вот мы вдвоем. Едем. В машине. Молча поглядывая друг на друга, хихикая, провокационно трогая друг друга на остановках и… боже, как я не взрываюсь, пока мы поднимаемся в лифте к нему, даже не представляю.

Входная дверь с громким стуком врезается в стену. Мы, перевалившись через порог, сносим громовский алтарь с фирменными кроссовками, но ему, кажется, сейчас на это плевать. Он впечатывает меня в стену, спешит стянуть куртку, не отрывая губ и зубов от моей шеи, а я даже не могу возмутиться, чтобы он снова не наставил на ней синяков. Сейчас, кажется, мне на это плевать.

Арсений прыгает на одной ноге, стягивая с себя брюки, чтобы ни на миг не отрывать от меня рук. Я пытаюсь помочь ему с моими джинсами, и, едва те оказываются на полу, он сжимает своими длинными пальцами мои бедра и подкидывает меня вверх, чтобы утащить к себе в пещеру. Правда, до спальни мы так и не доходим, потому что по пути врезаемся в комод.

– Хочу тебя… не могу больше… – шепчет гулко и с надрывом Громов, едва ли не срывая с меня белье.

– Не рви… я… тоже… да.

Одно движение по ногам вниз, бросок и… трехочковый. Мои трусики с укором смотрят на меня, повиснув на напольной вешалке. Еще одно – и его боксеры спущены к щиколоткам. Шелест фольги. Рваное дыхание. Толчок, и я не сдерживаю крик.

– Арсений…

– Да, малыш… охрененно…

Головы отключаются у обоих. Еще никогда Арсений не был таким немногословным. Еще никогда я не теряла над собой контроль настолько, чтобы быть не в силах говорить даже по слогам. Никогда, но сейчас я жадно глотаю воздух после каждого его проникновения – острого, заполняющего, возбуждающего, волнующего. Сцепив ноги у него спиной, я подгибаю от удовольствия пальцы и выдаю серию междометий, на которые Арсений скалится и только увеличивает темп. Я забываюсь.

Коридор заполняют звуки шлепков и запах секса. Не думала никогда, что это может так возбуждать. Не мешая Громову, я быстро сбрасываю свитер, остаюсь в одном лифчике и тяну его джемпер вместе с футболкой вверх. Трогаю, щупаю, щипаю, пока он наклоняется, чтобы прикусить грудь через плотную ткань, пока он проникает, вбивается в меня под совершенно новым углом, и каждый его рывок отдается импульсом во все тело.

– Боже, это так… так…

– Кончишь, Вик? – Он наращивает скорость так быстро, что по ощущениям мы вот-вот взлетим. Или, к чертям собачьим, разломаем всю мебель. – Кончи… для меня… Давай.

Я не могу ослушаться его приказного тона. Да даже не пытаюсь. Не контролирую себя больше. При желании бы не смогла. Сжимаю мышцы внизу, предвкушая этот подступающий жар – он уже почти обжигает. Рвано дышу, прошу Арсения о чем-то – сама не знаю. Зависаю где-то, скоро упаду и…

– Красиво кончаешь, Булочка.

Когда я открываю глаза, то несколько раз моргаю, чтобы избавиться от цветных мушек, и, опустив взгляд вниз, вижу, как Громов сжимает в кулаке член. Он только что был во мне, и я его с таким удовольствием принимала, а теперь смущаюсь от одного лишь вида. Глупо, да?

– Краснеешь, как юная девственница, а прячешь такую развратницу, а? Кто бы знал, как мне повезло.

Я улыбаюсь и, спрыгнув с комода, чтобы подобрать одежду, которой тут же прикрываюсь, смущенно киваю в сторону двери.

– Ну, видимо, теперь все соседи знают, судя по тому, что мы не заперли за собой.

Глава 42

Арсений

Сложно сказать, что такого особенного я нашел в Вике. Если кто спросит, я даже не сразу смогу объяснить – это на каком-то другом уровне, выше слов. Она красивая, но, будем честны, я видел красивее. Умная, но с умницами у меня тоже пару-тройку раз был секс. У нее классное чувство юмора, но и этим меня не удивишь – однажды я переспал с двумя артистками юмористического жанра сразу после их стендап-концерта в клубе. Ну то есть нет в Огневой вроде бы ничего для меня принципиально нового, но вот когда смотрю на нее, прикасаюсь к ней, вдыхаю ее запах, то в груди распаляется искра, которая заполняет все мое тело, каждую клетку.

И секс с ней – это не просто секс. Это эмоциональный фейерверк, который затрагивает не только пах, но и пространство за ребрами, плавит мозги, горячит кровь. Несмотря на весь мой опыт и абсолютную неопытность Огневой, с ней, я это точно знаю, у нас лучший секс из всех возможных. Идеальная совместимость, тотальный экстаз. Но, наверное, еще важнее то, что происходит после физической близости – я курить не курю, потому что не хочу ее отпускать, а это кое-что да значит.

Мое правило не задерживаться возле девчонок после секса с Булочкой с самого начала летит к чертям. Я хочу с ней спать, хочу прижиматься к ней, обнимать ее, зарываться носом в ее волосы. И хочу, чтобы она делала то же самое. Вот как сейчас лежала на мне, согревая шею своим дыханием, и водила тонким пальчиком по моей груди, рисуя одной ей известные символы. Приворотные, наверное. Ведьма меня точно околдовала.

– Не знаю, говорил тебе или нет, но грудь – это моя эрогенная зона, – насмешливо тяну я, накрывая ее ладонь своей рукой и прижимая к ребрам. – Продолжай, если готова пойти на новый круг. У меня уже почти встал.

– У тебя всегда стоит, – сдавленно смеется Булочка. – Это вообще нормально?

– У меня не всегда стоит, – возражаю я, сжимая свободной рукой ее ягодицу. – Но встает на тебя – всегда. Улавливаешь разницу? С тех пор как ты в своей секси-юбке ноги задирала на матче и два пальца в рот тянула, делая вид, что тебя от меня тошнит, я страшно хотел и хочу тебя.

– Почему делала вид? – Огнева приподнимается надо мной и посылает одну из дерзких улыбочек. – Меня и тошнило.

Сучка. Подхватываю ее под задницу и одним рывком подминаю под себя. Теперь я сверху, а она возится подо мной, от неожиданности растеряв все красноречие.

– Ну расскажи мне, как тебя тошнило, – предлагаю я, втиснув колено между ее ног. – А пока будешь свое вранье выдавать, я буду тебя трахать.

Дерзкий блеск в глазах Огневой за мгновение сменяется паникой. Она пытается возразить, но я в этот момент проникаю в нее сразу двумя пальцами, так что с ее губ срывается лишь нечто, отдаленно напоминающее писк котенка.

– Так что там с тошнотой, Булочка, м? – мычу я, прикусывая зубами ее нижнюю губу и слегка оттягивая. – Жду подробный рассказ.

– Прекрати, – сипит она, жадно хватая ртом воздух, потому что я мягко и ритмично начинаю насаживать ее на свои пальцы. – Арсений… Пожалуйста…

– Не могу, – хрипло смеюсь я, посасывая мочку ее уха. – Ты сама напросилась. Всякий раз, как будешь мне врать, буду тебя иметь. Договорились?

– Из… Извращ-щен-нец, – выдает Огнева, подрагивая от каждого движения моих пальцев внутри.

– Признай, Булочка, что ты уже тогда хотела меня, – подначиваю я, продолжая в том же ритме.

Глядя на ее раскрасневшиеся щеки и дрожащие губы, сам еле сохраняю спокойствие, но тут уже дело принципа. Гром я или нет, в конце концов?

– Ненави-и-ижу тебя, – хнычет она, приподнимая бедра мне навстречу, но я быстро убираю пальцы, не позволяя ей получить желаемое. – Арсен-ний…

– Не так просто, – осаждаю ее ласково, касаясь губами ее губ, пробегаясь кончиками пальцев по ее клитору. – Давай, Булочка. Одно твое слово, и я дам тебе кончить. Так тошнило тебя или ты меня хотела?

– Хотела, – выдыхает она и тут же вскрикивает, потому что вместо пальцев я загоняю в нее член.

С чувством триумфа я накрываю ее тело своим и начинаю в ней двигаться. Ее-то я помучил и желаемое признание вырвал, но и сам себя до предела довел. Хочу ее так, будто до этого мы не прошли с ней два полных круга сексуального безумия. Конец света, короче.

Покорно принимая меня в себя, Булочка поднимает руки. Одну ладонь привычно запускает в волосы на моем затылке, вторую неожиданно кладет на грудь и зажимает под ней мой кулон. И смотрит в глаза – так пронзительно, так честно, словно хочет заглянуть куда-то в самую глубину, за фасад, туда, куда я вообще никого не пускаю.

Не в силах выносить этот взгляд, я зажмуриваюсь. Запечатываю ее покрасневший рот поцелуем. Двигаюсь с каким-то отчаянием, не сдерживая себя, вколачиваюсь в нее. Вика глухо вскрикивает, достигнув оргазма, начинает мелко дрожать и крепче сжимает меня ногами, подгоняя… Небывалая по силе разрядка налетает на меня, как лавина, сметающая все на своем пути. Когда я кончаю, отстав от Огневой совсем ненадолго, я настолько ошеломлен, что силы остаются только на то, чтобы перекатиться обратно на спину, прижать ее влажное тело к себе и накрыть нас обоих свежей простыней.

Разомлевшая Булочка не сопротивляется – тихо сопит, удобнее устраиваясь в моих руках, но ее пальцы все еще сжимаются вокруг кулона. Ни одной живой душе, даже маме, я не рассказывал его значение для меня. А сейчас, из-за приближающегося со скоростью света отъезда, мне вдруг хочется поделиться сокровенным с Викой. Почему? Может быть, я просто ей доверяю? А может быть, хочу, чтобы между нами не осталось секретов.

– Помнишь, ты спрашивала про кулон?

Она на мгновение задерживает дыхание. Потом молча кивает, будто словами боится спугнуть мое желание откровенничать.

– В шестом классе у меня была девочка, – начинаю я, воскрешая в памяти болезненные воспоминания. – Ее звали Вера. Я думаю, я ее любил. По-настоящему. Насколько может любить двенадцатилетний пацан. Мы с ней год были неразлучны. Гуляли постоянно. Я с ней и Саня с ее подружкой. Однажды пошли пешком вдоль трассы на выезд из города – хотели дойти до нового моста. Было темно. Фонари работали через один. Вера боялась и держалась за меня, а я в какой-то момент ее отпустил. С Саней заспорил, мы начали в шутку драться. Нас вынесло на дорогу, но как-то мы вовремя среагировали. Хотели поржать над этим, но услышали только резкий крик и тупой звук падения, – я замолкаю, потому что в носу начинает нестерпимо щипать. Зарываюсь носом в Булочкины волосы, дышу. А потом просто выпаливаю на одном дыхании: – Веру сбил мотоциклист. Она умерла сразу. Этот кулон принадлежал ей. Она подарила его мне незадолго до… Этого.

Булочка в ответ на мое признание ничего не говорит. Только обвивает своими руками и крепче прижимает к себе, будто без слов шепчет мне, что услышала, что она здесь, рядом. И это, наверное, единственное правильное из того, что она могла бы сделать.

– Вы с Быковым так давно дружите? – спрашивает тихо.

– С детского сада, – отвечаю хрипло. – После того как Веры не стало, меня немного понесло. Я взбунтовался, школу прогуливал, курить начал, со шпаной на районе связался, а Саня всегда рядом был. Много раз меня выручал, спасал даже.

– Поэтому сейчас это делаешь ты? Спасаешь его, даже когда этого делать не стоило бы?

Я не пытаюсь изображать, что не понимаю ее вопроса. Поэтому отвечаю максимально просто и в то же время предельно честно:

– Он мой друг, Вика.

Глава 43

Арсений

Булочка кажется мягкой, маленькой, местами округлой, но хватка у нее стальная – тут не поспоришь. Обнимает меня у подъезда, да так, что вздохнуть не могу, а просить, чтобы полегче была, как-то и не хочется. Нравятся мне ее порывы искренние. Нравится, что не скрывает эмоций. Мерзнет, тычется красным носом мне в грудь, слезы прячет, а у меня самого ком в горле стоит.

– Эй, голубки, вы еще долго лобзаться будете? Мы так в аэропорт опоздаем, – бухтит Рус в приоткрытое окно своей тачки.

– Опоздаем – следующим рейсом полечу.

И хотя я продолжаю обнимать ее, Вика все равно медленно отстраняется, вытирает припухшие щеки и губы, трет озябшими руками нос и смотрит на меня снизу вверх, простреливая лоб навылет пронзительным взглядом. Ее обычно пушистые ресницы слиплись от слез, губы дрожат, но она не произносит и слова с тех пор, как мы спустились вниз. А что говорить, когда словами не озвучить бурю внутри?

Две недели пролетели так незаметно, что я сам обалдел, когда вчера мне на почту пришло уведомление об открытии онлайн-регистрации на рейс в Черногорию. Думал, попутали что-то, система сломалась, заранее решили устроить, а потом даты проверил и…

Мы даже почти не трахались вчера. Не то настроение было. Целовались да – я губы о ее кожу стер, но, блин… Даже если бы она вся с ног до головы обмазалась медом, меня бы это не остановило – вылизал бы всю. Уже под утро, когда Булочка начала хныкать во сне и звать меня, я понял, что это звездец. Обнял ее, поцеловал, успокоил, как умею лучше всего: удовлетворенная девушка всегда счастливее. Но как представил, что в следующий раз, когда буду далеко, она меня рядом не найдет, и просто… жесть.

Договорились с ней, что в аэропорт Огнева с нами не поедет. А то я на хрен в самолет не сяду. И даже Русу ее в таком состоянии доверять не хочу. Поэтому снова целую Булочку в кончик красного и соленого носа, будто лишний поцелуй поможет нам меньше страдать – ага, конечно. Лезу в карман, достаю ключи и вкладываю ей в ладошку. Такая крохотная она у нее на фоне моей лапы.

– Я уже говорил, но повторю еще раз для непонятливых. Живи у меня. Не хочу, чтобы ты по общаге шаталась одна.

– Я не одна, там…

– Ага, давай еще раз напомни мне про никчемного додика, который сам себя защитить не может. Здесь элитный дом, территория под охраной, повсюду камеры. Клининг раз в неделю и доставка еды заказаны у меня до конца месяца. Че добру пропадать?

– Попроси их вернуть деньги. Или… – Она кивает в сторону тачки Руслана. – Платонову предложи. Он, бедный, похудел на общажной еде.

– Он не поэтому похудел, – отвечаю иронично. – И ему не моя квартира нужна, а тебе тут будет лучше.

– Но, Арсений, вдруг…

– …как в сказке скрипнула дверь[1], – смеюсь я, но потом повторяю уже серьезно: – Не обсуждается, Булочка. Я хочу видеть тебя у себя на кровати абсолютно голую, когда вернусь.

– Это будет через месяц, – режет продольно по венам и без того известной инфой. Почти тридцать дней тренировок, переговоров, пробных игр, поиска жилья и так далее. Я надеюсь, что меня будут загонять до такого состояния, что я ни о чем думать не смогу, иначе подохну от тоски.

– Он быстро пролетит.

Ни хрена.

Ключи у Булочки я так и не забираю, как ни пытается мне их всучить. Почти со злостью – на себя, на нее за то, что появилась в моей жизни так неожиданно, на гребаную Евролигу, что заметила меня, – сжимаю пальцами ее затылок, бьюсь губами о ее губы, напоминаю языком, о ком ей думать по ночам придется, пока будет развлекать себя своими руками. Отступаю на шаг так же резко, как напал, иначе это все и правда не закончится никогда. Накидываю на нее капюшон и в конце концов сажусь в машину.

– Газуй, – даю команду Русу.

– Может, помашешь зазнобе на прощание? – ерничает он.

– На хрен иди, – рычу и в упор смотрю в лобовое, чтобы не расклеиться от вида плачущей Огневой.

После молчаливой поездки Рус паркуется прямо перед входом в аэропорт, открывает багажник, чтобы я забрал чемодан, пожимает мне руку, а потом ржет в голос и толкает к себе, чтобы похлопать по спине и еще умудриться подкинуть меня над землей. Придурок, блин.

– Сука, Громов, ну улыбнись, а то я сейчас тоже слезу пущу.

– Ага, – киваю я, потому что улыбаться совсем не хочется. Хреново не по-детски. Впервые так. Хочется выть, натурально.

– Че думаешь делать?

– С чем?

– С кем.

Я понимаю, о ком он, но что я скажу, если сам ничего не придумал.

– Я вернусь через месяц.

– На две недели перед Новым годом, чтобы потом свалить в Европу насовсем, – напоминает мне о том, что я и без него знаю. И сразу не хочется лететь никуда. А если и полететь, то завалить первую же игру, чтобы от меня открестились и сослали обратно.

– Не знаю, – говорю растерянно. Я впервые в жизни и правда не знаю, чего хочу. Все перевернулось вверх дном. Все, о чем мечтал, теперь не кажется таким лакомым куском, как раньше. Ну буду я играть, ну хотел этого всю жизнь, а на хрена мне это все с дырой в груди? – Присмотри за ней в универе, хорошо?

– Я тебе не нянька, – смеется в ответ Рус. Но я знаю, что присмотрит.

А когда через час я спускаюсь по рукаву, чтобы нырнуть прямо в пасть самолета, все равно оборачиваюсь назад, будто Огнева волшебным образом материализуется здесь, в стерильной зоне, куда ее без билета и не пустят даже.

– Можно не стоять посреди прохода? – душнит на меня какой-то лысый мужик, толкает плечом, а я даже не хочу в морду ему дать. Даже не отвечаю. Так и смотрю в пустоту, пока стюардесса лично не зовет пройти в салон.

Лишь усевшись в кресло бизнес-класса, я хоть немного расслабляюсь. Я вставляю наушники, закрываю глаза, откидываю голову и… все равно вижу Огневу – это уже мания какая-то. И я знаю, что обещал всем написать по прилете. Ей в том числе, чтобы лишний раз душу не травить. Но все равно достаю телефон и пишу контакту «Булочка», что уже скучаю.

Это будут очень долгие тридцать дней.

Глава 44

Тори

Говорят, время лечит. Наглое вранье. Арсения нет почти десять дней, а мне все тяжелее переносить разлуку. И если откровенно, я почти уверена, что дыра в моей груди за прошедшее с нашего последнего поцелуя время стала больше, а ведь должно быть наоборот, разве нет?

Я думаю о нем постоянно. Доходит до смешного: выбирая йогурт в супермаркете, вдруг размышляю, понравился бы он Арсению или нет, проходя мимо баскетбольных площадок в городе, выискиваю глазами его фигуру, хотя знаю наверняка, что не увижу его там, и даже в университете, когда встречаю Руслана или Быкова, невольно смотрю им за спину. Такая глупая.

Мы созваниваемся ежедневно, а когда не можем говорить – закидываем друг друга сообщениями. Чаще, конечно, Арсений пишет мне, потому что я все время боюсь, что могу показаться навязчивой. Для него такой проблемы нет: он спрашивает, что я делаю, просит прислать селфи или бесстыдно пишет, что представляет меня и… Ну понятно, что не крестиком вышивает. Впрочем, я очень сомневаюсь, что у него на самом деле есть время уединиться. Судя по соцсетям, в Черногории у него крайне насыщенная жизнь: с утра до вечера он на тренировках, а в перерывах исследует достопримечательности или зависает с новыми партнерами по команде.

Он такой классный. Сейчас я это понимаю с какой-то удушающей обреченностью. Есть просто хорошие парни, а есть Арсений. В нем все – внешность, характер, интеллект – в идеальной гармонии. Он может сопереживать, он умеет дружить, он всегда приходит на помощь тем, кто для него дорог, оставаясь при этом самим собой – немного наглым, немного надменным, очень самоуверенным. Звездой баскетбола. Отлетевшим мажором. Королем девичьих сердец. С ним всегда классно проводить время – гнать по трассе, зажиматься у плиты в деревенском доме моих родителей, целоваться на глазах у всего универа, спать в обнимку на его кровати. Рядом с ним я ощущаю себя особенной. Проблема только в том, что я ведь самая обыкновенная. И меня не оставляет предчувствие, что это лишь дело времени, когда Арсений тоже это поймет.

– Тори, ты в общежитие? – спрашивает Веня, когда раздается звонок с последней пары.

– Да. Мне надо переодеться для смены в кафе.

– А потом?

Я знаю, о чем он спрашивает. О том, где я сегодня буду ночевать. И мне стыдно, что у него вообще возникает подобный вопрос. А все потому, что силы воли не пользоваться ключами от квартиры Арсения у меня хватило ровно на два дня. На третий я помчалась туда как сумасшедшая, спасаясь от тоски, и занималась тем, что нюхала его толстовки и листала посты на его странице, хотя, кажется, уже давно выучила все фотки и подписи к ним наизусть. С тех пор я сбегала в квартиру на регулярной основе – не переезжала, это было бы слишком, но искала для себя глупые предлоги, чтобы там побывать. Например, чтобы вытереть пыль на телевизоре или проверить, не забыла ли я в прошлый раз случайно выключить свет в коридоре.

– Заеду к Арсению, – признаюсь я, избегая смотреть на друга. – В их районе отключали сегодня отопление из-за аварии. Мало ли что.

Веня тяжело вздыхает, но не комментирует. В последнее время он вообще отличается поразительной деликатностью. Наверное, видит, что мне и без его советов тошно. Да и какие могут быть советы? В Громова я втрескалась по уши – для рациональных мыслей друга оглушительно поздно.

Смена в кафе тянется мучительно долго. Людей в будний день мало, чаевых вообще нет, а я то и дело сбегаю в подсобку, чтобы проверить телефон на предмет входящих, но этим вечером Арсений несвойственно тих. И хотя меня буквально разрывает на части от неизвестности (и ревности), написать ему я так и не решаюсь. Когда у него есть время, он связывается со мной сам. А раз не пишет и не звонит, значит… Мои глаза тоскливо смотрят на стрелки часов. Значит, этим вечером он занят чем-то другим.

С трудом дождавшись окончания смены, я снимаю фартук и, попрощавшись с коллегами, выхожу на улицу. Давно стемнело, под ногами замерзает ледяная корка, ветер пронизывает до костей. Накинув поверх шапки капюшон, я иду к автобусной остановке, но на полпути растерянно торможу, заметив знакомую фигуру.

Нет. Это не Арсений. В темной аллее у навороченного черного внедорожника на повышенных тонах разговаривают двое – Руслан Платонов и незнакомая блондинка в элегантном бежевом пальто. Мне бы пройти мимо, но ноги словно вмерзают в асфальт – с моей точки место, где они сцепились, подсвеченное тусклым фонарем, выглядит как сцена в фильме. От Руслана, обычно ко всему относящемуся с пофигизмом и юмором, исходят какие-то высоковольтные волны ярости. Он хватает хрупкую девчонку за руки с несвойственной ему агрессивностью, пока не получает в ответ громкую пощечину, звук от которой эхом разлетается в тишине морозной ночи. Девушка, цокая каблуками по тротуару, стремительно уходит. Рус какое-то время смотрит ей вслед, а потом в сердцах бьет кроссовкой по колесу автомобиля, и, мне кажется, я слышу его приглушенное ругательство. Запрыгнув в тачку, Платонов выжимает газ, а я наконец шагаю вперед, думая о том, стоит ли мне при случае рассказать обо всем Арсению. Не потому, что я стукачка, а потому, что у Руслана что-то явно идет не так, а я теперь хорошо знаю, как Арс за всех переживает…

До квартиры я добираюсь быстро. Уже по привычке здороваюсь с консьержем, на лифте поднимаюсь на нужный этаж, щелкаю замком, проходя внутрь.

Здесь пахнет Арсением. Не только одеколоном, нет, здесь другое. Квартира будто подстроилась под ритм хозяина и даже в его отсутствие продолжает жить его жизнью. Вот его «Джорданы» на полке для обуви, вот его скейт, прислоненный к стене, а на журнальном столике все так же лежит книжка с закладкой в том месте, докуда дочитал ее Громов. Да, на тех же двадцати страницах.

Включив свет только в коридоре, я прохожу в спальню. В полутьме комнаты забираюсь на кровать и, обняв подушку, от которой исходит тонкий аромат парфюма, лезу в мобильный, будто есть шанс, что я просто не услышала его звонок, просто не увидела сообщение… но нет. Меня ждет пустой экран без уведомлений. На сердце тоже пусто. И это пугающе похоже на зависимость.

Открыв одно из приложений, я захожу на страницу Арсения. Он сегодня ничего не выкладывал, только сториз рано утром. И я снова пересматриваю ее, с мазохистским удовольствием слушая голос Громова, обозревающего спортивный кампус. А потом, повинуясь неожиданному порыву, я вдруг лезу в его отметки. И тут – целый новый мир. Фотографии Арсения. Новые, на которых он отмечен в профилях других людей. Вот он – позирует в компании таких же молодых парней в баскетбольной форме, показывает пальцами знак «peace» на групповом пикнике. И еще вечером где-то в клубе в компании таких же потрясающе (и дорого) одетых и красивых людей…

Сомнения, которые я все это время топила во внимании Арсения к собственной персоне, вновь выползают наружу. Сегодня их топить мне не в чем, и поэтому они топят меня. Ну а что? У Громова там своя жизнь – яркая и динамичная – и новые горизонты. А я просто… никто.

В носу нестерпимо щекочет, печет глаза, но я заставляю себя соскользнуть с кровати. К черту. Все к черту. Надо выживать.

Я быстро проношусь по квартире, собирая вещи, которые здесь когда-то оставила. Обвожу взглядом стильную обстановку. Гашу везде свет. Не прощаюсь, но кажется… будто бы да. Обуваюсь, натягиваю куртку, дрожащими пальцами перебираю ключи. Тяну на себя дверь и едва не падаю от неожиданной силы, с которой она распахивается. А еще потому, что за ней стоит Арсений.

Громов. Настоящий. Здесь, а не в Черногории.

Мы застываем на пороге. Я – с пластиковым пакетом в руках, в котором собраны мои пожитки, он – с компактной дорожной сумкой.

– Куда на ночь глядя намылилась, Булочка? – Арсений вопросительно выгибает бровь.

– Что ты здесь делаешь? – едва дышу я, все еще не вполне уверенная, что это не мираж и не больной финт моего истосковавшегося воображения.

– Я капец как соскучился, – с какой-то откровенной серьезностью произносит Арсений. Делает шаг вперед, оттесняя меня в глубь коридора. Бросает сумку на пол. – Как хорошо, что ты здесь.

И следующее, что я осознаю, – это то, как из моих глаз брызжут слезы, а Арсений целует меня – горячо и страстно, и в нашем поцелуе смешиваются его признание и моя боль.

Глава 45

Арсений

– Ну что за сопли, Вик? – шепчу я, покрывая короткими поцелуями ее щеки. Непроизвольно стискиваю пальцами округлые бедра и выбиваю из нее протяжный вздох. – Ты же у меня вроде бы сладкой булочкой должна быть? – веду языком вдоль скулы и, прикусив за мочку уха, шепчу: – А ты соленая. Неужели расстроилась, что я приехал?

Она шмыгает носом, смеется сквозь слезы, без остановки гладит своими теплыми пальцами мой затылок, будто боится, что я исчезну. Растерянно смотрит на меня блестящими глазами, молчит, а я ее понимаю. Меня также долбит. Прибивает тонной новых ощущений к земле. Размазывает. Я и болтаю, чтобы не утонуть в соплях, слюнях и дикой похоти, которые замешиваются в свирепый тайфун у меня в груди. Я думал, рядом с Викой он успокоится. Но не тут-то было. Тихо лишь в его эпицентре – в объятиях Булочки. Шаг вправо, шаг влево, и сносит к херам. Апокалипсис, который я радушно и смиренно встречаю.

Подхватив девчонку на руки, на автомате тащу ее в спальню. Раздеваю, замечая, как дрожат мои пальцы и колотится сердце, целую, несу сладкую дурь про то, что скучал и ждал, когда смогу снова держать ее в объятиях. И даже не ломает меня от всей этой ванильной ерунды – любовь, она такая. А в том, что это она у меня, после десятидневной разлуки не осталось ни малейшего сомнения.

– Арсений, как же ты приехал?.. – бормочет Булочка, помогая стянуть с себя джинсы.

– На почтовых голубях, – смеюсь я, разом освобождаясь от спортивных штанов и трусов.

– А когда обратно?

– Помолчи, – грубовато советую я, подталкивая Булочку к кровати. – Меня разорвет, если я в тебя не…

Проникаю в нее одним резким движением и постыдно издаю дикий стон в изгиб сладко пахнущей шеи. Эмоции бомбят, сердце тарахтит, перед глазами красные пятна взрываются от удовольствия. Джентльмен хренов, даже не удостоверился, что Вика готова. Но, к счастью, она, как и я – да.

– Боже, Арсений… Я… Я… Ты…

– И я, и ты, – рычу сипло, раз за разом погружаясь в ее тело. – Это идеально, Булочка. Это просто…

В этот первый раз я кончаю постыдно быстро, не успев толком отдышаться, но все же довожу Вику до оргазма пальцами и языком, а потом, когда мы оба выдыхаем, начинаю новый путь к вершине и теперь смакую каждую секунду близости. Огнева стонет подо мной. Хнычет. Извивается. Такая она… Потрясающая. Невозможно глаз оторвать. И мне вдруг становится понятно, что это все – финал. Без нее мне хана.

Этой ночью мы почти не спим. Забываемся короткими сновидениями, но неизменно тянемся к друг другу. Не всегда даже понятно, кто начинает первый, главное, что финал всегда один – кончаем вместе. Идем на новый заход, когда за окном уже светло.

– В дверь звонят, – бормочет между поцелуями Огнева, а отлепиться от нее не дает. Я и не слышал – пульс в уши бьет с такой силой, что я не слышу ничего.

– Да ну… – снова нападая на Вику, подминая ее под себя, вдавливаясь членом между ее разведенных ног, фыркаю я, а она выгибается, царапает мои плечи в хлам и запрокидывает голову.

– Это, наверное, курьер, Арсений. Я еду заказала.

– Блин, – торможу едва ли не с пробуксовкой. Утыкаюсь носом в ее шею и прикусываю нежную кожу, под которой пульсирует тонкая жилка. – Ладно. – Я отталкиваюсь от матраса, в один прыжок приземляюсь на пол, иначе не оторвусь от Огневой, и поправляю стояк в штанах. – Нам надо поесть.

Я иду забирать доставку, а сам улыбаюсь, как дурак. Полдня с Булочкой из постели не вылезали. Так бы и сожрал ее целиком, она нереальная у меня. Не раздумывая, потратил выходные на дорогу, лишь бы увидеть ее. Не было нормальных рейсов, пришлось с четырехчасовой стыковкой лететь. Я и обратно завтра вечером через жопу полечу, всю ночь придется не спать, но мне пофиг. Моя Булочка этого стоит.

Падаю с разбегу на кровать и открываю коробку с пиццей.

– Хороший выбор, – говорю я, отправляя треугольник пепперони в рот.

– Знала, что ты оценишь. Это для тебя.

– А ты?

– Я не буду, Арсений, – категорично заявляет Булочка, широко распахивая глаза. – Я распухну, если буду питаться так.

– Сделаю все, чтобы ты сожгла все набранные калории, – торжественно обещаю я с набитым ртом и, подхватив еще один кусок пиццы, подношу его ко рту Вики. – Давай же, Булочка. Это оргазмически вкусно.

Огнева послушно открывает рот и смеется, ловя языком тянущийся от ее куска расплавленный сыр. Это чертовски сексуально. Пицца и Булочка – это любовь.

Пальцы нервно дергаются от мысли, которая перманентно бродит в мозгах уже какое-то время. Скоро эта каша в голове забродит и превратится в вино – я как пьяный постоянно. Сжимаю зубы сильнее, оставляю новый кусок пиццы в покое и серьезно смотрю на Огневу, которая сидит сочной задницей прямо на моих подушках, скрестив ноги под собой.

– Поедешь со мной?

– Ты все-таки решил выйти из дома? Я тебе говорила, что не буду заниматься сексом в машине! – Она хохочет, зараза такая, аж заливается. – Ты меня не уломаешь!

– Я не об этом.

Вика еще смеется некоторое время, пока не ловит мой взгляд. Я предельно серьезен. Я хочу ее всю. Постоянно. Не хочу без нее даже дышать. Мне крышка, я и не пытаюсь отрицать.

– Ты… – Она внезапно хмурится, дожевывает сыр, облизывает пальцы и дует губы. – Что ты имеешь в виду?

– Ты же не глупая.

– Сейчас я чувствую себя полной дурой, – как-то расстроенно говорит Булочка, отчего хочется сразу придушить ее в объятиях. – Не понимаю.

– А что тут не понимать? Поехали со мной – мне еще две недели отпахать надо. От универа мама отмажет. В Подгорице красиво, есть где погулять. Когда я занят буду, сможешь учиться, к сессии готовиться. Ксавье, француз один есть в команде, так он с девушкой живет. Хорошая вроде, одна не останешься. На выходные в Будву на море сгоняем. К Новому году вернемся, сдашь экзамены, и решим уже, как дальше быть. Обратно ждут к десятому января.

Я все выдаю как на духу. И произнести это оказывается легче, чем я думал.

– Вау. – У Булочки глаза огромные, удивленные. Смотрит на меня в ужасе. Рот приоткрыт, и будто не дышит. – Звучит как план.

Огнева кусает губы, а у меня, кажется, сердце не бьется, пока я жду, что она скажет.

– Арсений, это очень серьезный шаг, а я…

– Я серьезен.

– Я честно не знаю…

– А че тут думать, если ты любишь меня?

– Люблю?

– Еще скажи, что нет. – Я шучу, но сам весь на взводе. Я был уверен в чувствах Огневой ровно до этого момента. Теперь сомневаюсь. Во всем. Сука, даже в том, что Земля круглая.

– Люблю, – наконец говорит Вика, и у меня груз пятитонный с души падает. Хочется гребаную радугу оседлать и на ней в космос умчать. Это ведь круче трехочкового в финале чемпионата. Пять дурацких букв круче трех оргазмов подряд, которые она мне подарила ночью. Круче нирваны от косяка. Круче, чем… – А ты… ты тоже, получается, любишь меня?

– Ну, видимо, да, если мне после секса с тобой хочется не сигарету выкурить, а обниматься, как девственнику.

– Ты меня любишь. – Она повторяет это дрожащими губами, будто собирается разреветься снова, а у меня срывает крышу, я тянусь к ней, сминаю, укладываю на лопатки, врываюсь языком в ее сладкий рот и балдею.

– Люблю, – кусаю ее подбородок, обсасываю губы, целую. – Охренеть как люблю.

– Сеня… Сень… – Она такая податливая, мягкая, любимая. Моя. Рукой ныряю под майку, которую ей одолжил, – смесь моего Dior Homme и ее природного запаха кружит голову. Огнева – это ходячий феромон. У меня на нее не просто стоит, у меня на нее сердце бьется в два раза быстрее.

– Люблю тебя. – Я подкрепляю слова самым верным способом. На этом языке я умею говорить лучше всего, поэтому ввожу в нее два пальца, а Огнева внезапно дергается, отталкивает меня и переворачивается, оседлав. – Хочешь так? Я не против. Жги, Булочка.

Сжимаю в ладонях ее огненную задницу и толкаю на твердый член. Мы одновременно стонем. Одновременно с вызовом на телефоне.

– Арсений, звонят.

– А то я не слышу.

Тянусь рукой к тумбочке, не разрешая Булочке останавливаться. Она вроде как стесняется, жмется, ложится на меня, целует шею и кусает за сосок, сучка!

– Ауч! Алло, – отвечаю Русу, который обламывает весь кайф.

– Громов, ну ты и мудила!

– Че опять не так? – хохочу, толкаясь в Огневу. Между нами только слой хлопковой ткани моих штанов. И это ощущается так остро, что я готов рычать в голос.

– Почему я от твоей мамы узнаю, что ты в городе?

– Звучишь, как ревнивая телка.

Руслан ржет в динамик и не отрицает. Он к Булочке настороженно относится, но знает, что рот в ее сторону открывать физически опасно. Я тоже не лезу в его семейные разборки.

– В общем, бери свою Дульсинею и мчи к нам. Иначе мы всем кагалом к тебе завалимся. Тебе решать.

– Где тусите?

Булочка привстает на локтях, стреляет в меня настороженным взглядом, застывает, голову вбок склоняет. А я на соски ее, антеннами торчащие из-под майки, залипаю, когда бросаю трубу обратно на полку.

– Смотаемся к парням? Ненадолго.

– Ты этого правда хочешь? – очень искренне спрашивает Вика.

Я улыбаюсь во весь рот и утыкаюсь лбом в ее лоб.

– Конечно. Должен же я всем официально представить свою охрененную девушку.

Глава 46

Тори

Мы с Арсением не в первый раз выходим куда-то вместе. Мы знакомы с родителями друг друга, а про то, что вроде как встречаемся, после демонстративного поцелуя на игре знают, наверное, все. Конечно, когда прошел слух, что Громов уезжает в Европу, некоторые в универе (Карина в первых рядах) стали бросать на меня взгляды с мстительной жалостью, как бы намекая, что я ничем не отличаюсь от других, которые были у Громова на одну ночь, и что уже получила отставку. Но я теперь знаю лучше – Арсений мой. Приехал ко мне на выходные. Предложил полететь с ним в Черногорию. Хочет меня постоянно. Любит. Фантастика, короче.

И все же сейчас я как-то по-особенному волнуюсь. Наверное, потому, что мы с Громовым впервые идем как пара в его компанию. Там будут Быков и Платонов – ни с одним из них у меня отношения особо не сложились. И я не питаю иллюзий, что сложатся, хотя знаю, что ради Арсения я очень постараюсь по крайней мере не дерзить им в ответ на провокации.

Пока такси сквозь бесконечные пробки неспешно ползет к бару, а Арсений задумчиво перебирает мои пальцы, я с тоской предвкушаю вечер, насыщенный язвительными подколами Руслана и молчаливой агрессией Быка. В итоге по прибытии в клуб почти это и получаю. С той лишь разницей, что первый шутит почти по-дружески, а второй тупо делает вид, что меня нет.

– Кто бы мог подумать, что одна сладкая палочка «Твикс» отобьется от своей пары и отхватит кусок от нашего сурового мужского пирога, – беззлобно подтрунивает над нами Платонов, напоминая о самой первой стычке, когда Громов вынудил меня согласиться ему прислуживать. Правда, тогда «гениальная» ремарка про «Твикс» в отношении меня и Вени вылетела изо рта Быкова.

– Завали, – в тон ему отвечает Арсений, шутливо толкая Руслана, но уже через секунду они вместе смеются.

– Блин, Гром, без тебя тоска. Может, ну его на хрен, этот европейский баскетбол? Чем тебе Артурович не топ-тренер? – продолжает упражняться в остроумии Рус. – Будем поднимать отечественный баскет с колен. И девочки наши, – он стреляет в меня глазами, – явно привлекательнее будут.

– На тебя оставляю отечественный баскет, подниматель. А Вика со мной поедет.

– Куда с тобой? – впервые за вечер агрессивно вставляет Быков, который все время до этого тупо глушил из стакана пиво, и переводит замутненный алкоголем рыбий взгляд прямо на меня. Мне от его внимания неуютно. Не держал бы Арсений меня за коленку под столом, я бы инстинктивно отодвинулась подальше, потому что внезапно стола между мной и его другом оказывается мало.

– В Черногорию, – просто говорит Арсений, болтая в своем стакане виски.

– Мы еще не решили, – напоминаю я тихо.

– А что тут решать, Булочка? – Он быстро целует меня в нос, заставляя мое глупое сердце частить. – Идеальный же план. Виза в Черногорию не нужна. Паспорт у тебя есть. С твоими родителями я поговорю. К курантам вернемся.

– Вот так план, всем планам план, – присвистнув, потрясенно вставляет Платонов, будто впервые осознав масштаб произошедших в Арсении перемен. – Че курите, ребятки?

– Рус, юмор у тебя на уровне пятиклашки, – хохочет Арсений.

– С тебя пример беру, ты же… – скалится Платонов, но внезапно осекается, зависая взглядом на двери.

Проследив за ним, я вижу у входа в бар Лику в компании девчонок с параллельного потока. И не только я. Наливающийся кровью взгляд Быкова тоже не отрывается от застывшей фигуры бывшей девушки.

Про то, что они теперь бывшие, мне сказал, конечно, Веня. Как-то вечером мы с ним сидели за учебниками, и он признался, что поддержал Лику в решении свалить от Быка, когда узнал, что тот поднимает на нее руку. Я вот даже не удивилась. Вспомнила, как он меня хватал… Ну, в общем, паттерн поведения вполне понятен. Если бы не Арсений, я бы с ним за один стол ни за что не села. Но я знаю, как он относится к дружбе, и мне не хотелось его расстраивать.

Сложность вся в том, что отбитые родители Лики никак не желали принять, что их дочь лишится такого видного жениха. И глаза до последнего закрывали на всякий треш, который творил Быков. Лика пряталась по подружкам, оставалась у Вени в общаге. Открыто с бывшим не конфликтовала и вообще его избегала. До этого вечера…

Девчонка, заметив наш стол, цепенеет. Я на расстоянии вижу, как бледнеют ее щеки и как отчаянно она вцепляется тонкими пальцами в сумку. Даже шаг назад делает, видимо, чтобы скрыться, но Быков уже с грохотом отпихивает свой стул и несется в ее сторону.

– Капец, – озвучивает Руслан наше общее настроение за секунду до того, как Бык грубо хватает Лику за плечо и, совершенно не рассчитывая силу, впечатывает ее в стену напротив.

Арсений и Руслан одновременно срываются с места. Я тоже подскакиваю на ноги, но ничего сделать не успеваю. Пока Платонов оттаскивает озверевшего бугая от Лики, Громов прячет девчонку за своей спиной, а сам бросается на Быкова, но тот никак не успокаивается. Резко замахивается, и его кулак пролетает в миллиметрах от лица Арсения, который отскакивает назад, услышав мой крик.

– Да что с тобой не так, Саня? – рычит во весь голос Арсений, изо всех сил толкнув в грудь Быкова, который врезается затылком в стену и стонет. Громов нависает над ним и выглядит сейчас намного более грозным, чем широкоплечий жалкий Бык. Арсений разъярен и явно сдерживает себя, чтобы не разбить брыкающемуся «другу» его плоскую рожу. – Я могу понять твои бухие загулы и дебош, но это – ты меня прости, – этого я понять не могу. Ты же едва плечо ей не вывернул!

Он выдает это с таким надрывом, что мне становится его очень жалко. Ему горько, непонятно, тяжело. Я это чувствую. Я так хорошо его чувствую. Ему больно, потому что сейчас он сам видит – Быков не меняется. Он невменяем. Он может быть его другом, но стал очень и очень плохим человеком. Человеком, который вымещает злость на тех, кто слабее. Человеком, который не приемлет границ и не знает слова «нет».

– Гром, я…

– Хватит, Саня. Я просто устал. К Лике подходить не смей. – Потемневший взгляд, залом брови, напряженные желваки – все выдает его внутреннее напряжение. – Услышу – пожалеешь. Думаю, ты понимаешь, что я знаю вещи, которые ты рассказывать миру вряд ли захочешь.

– Блин, брат… – Быков будто в миг трезвеет, глаза бегают от Арсения к Русу, цепляются за макушку дрожащей за их спинами Лики.

– Не брат, – безапелляционно говорит Арсений. – Больше нет. Со своим дерьмом теперь разбирайся сам. Но я тебе очень рекомендую – запишись к специалистам. С башкой у тебя явно не все в порядке. Мы уходим.

Арсений и Руслан переглядываются. Вижу, как между ними происходит молчаливый диалог. В конце концов Платонов кивает. Игнорируя оседающего на пол по стене Быкова, обнимает за плечи Лику и уводит ее прочь из бара.

Скандал, который мог разразиться, оседает вокруг неприятным перешептыванием, но я забываю обо всем, как только ощущаю теплую ладонь Арсения – он переплетает наши пальцы. На друга, к которому теперь смело можно добавлять приставку «бывший», тоже не смотрит.

– Мне жаль, – говорю я тихо, когда мы выходим на улицу, и невольно жмусь к Громову сильнее, чтобы согреть, поддержать, чтобы впитать в себя его боль. Ради него я готова, кажется, на все.

Арсений крепче прижимает меня к себе, тычется носом в макушку и вдыхает мой запах. Я знаю – это его успокаивает. И заводит. Когда я после душа при нем намазалась тем самым кремом с корицей, он едва не сошел с ума. Гонялся за мной по всей квартире.

– А мне не жаль, Вик. Ничего не жаль, – выплевывает он еще со злостью, но я уверена, что скоро возьмет себя в руки. – Если бы не он – мы с тобой могли и не пересечься орбитами. А сейчас… Сейчас ему просто пришло время разбираться со своим дерьмом самостоятельно. Он большой мальчик, справится. А нет – так ему папа поможет.

Арсений останавливает взмахом руки проезжающее мимо такси, тянет меня за собой в тепло автомобильного салона, а там, стоит машине тронутся, нежно, горячо и пронзительно медленно целует меня, лаская языком губы и нёбо.

– И что теперь? – выдыхаю я, смущаясь от покашливания таксиста.

– Да вся жизнь у нас впереди теперь, Булочка. Поехали собирать тебе чемоданы и потом к твоим родителям. Скажем, что ты со мной уезжаешь, – произносит Арсений, словно все это – само собой разумеющееся. А потом со смешком добавляет: – А у твоего бати и правда ружье с дальним прицелом?

Эпилог

Тори

– Может, все же не надо? – кусая губу и бесконечно сомневаясь в том, что мы собираемся сделать, робко шепчу я Арсению.

– Надо, Булочка, надо, – говорит он и подталкивает меня в обход невообразимо длинной очереди к специальному проходу для обладателей экспресс-карт.

Громов прикладывает пропуск, раздается писк, и турникет подсвечивается зеленым. Можно идти, но ноги не идут. Боже, ну зачем я согласилась вообще? Это ведь даже со стороны выглядело смертоубийством, а теперь… да у меня зубы сводит от страха, в чем смысл?

– Давай прокатимся еще раз на тех чашках из «Красавицы и чудовища»? Я обещаю раскрутить тебя так, что ты испугаешься, – тараторю быстро в шаге от кабинок, похожих на капсулы смерти.

– Меня скорее стошнит, малыш. Давай, – он кивает мне за спину, – сажай свою потрясающую задницу в «Феррари» и погнали.

Я почти икаю от волнения, но Громов меня все равно веселит. Прошло больше полугода, а он никак не забудет мою маленькую месть с его рефератом.

– Ты мне всю жизнь это припоминать будешь?

– Ага, до конца. Твоих. Дней. Как раз недолго осталось, – шипит он, издеваясь надо мной и фиксируя на мне удерживающие крепления намертво, но все равно кажется, что недостаточно крепко.

– Ты сволочь, Громов, я тебе этого не прощу.

У меня начинает дрожать губа, а он ловит мой подбородок пальцами и вскидывает брови.

– Мы ведь оба знаем, как ты боишься новых ощущений, – намекает на наши эксперименты в постели. – Но, по-моему, я уже доказал тебе, что мне можно доверять. Обещаю. По итогу тебе о-о-очень понравится. – Он подмигивает и коротко целует, не позволив распробовать его вкус. – Как всегда, попросишь еще.

– Ни за что, – отрезаю я.

– Где-то я это уже слышал.

В любой другой ситуации я бы продолжила спорить с Арсением, наши споры – это вообще мое любимое занятие. Мы можем спорить с ним до посинения по любому поводу: кто поет песню, какого цвета пиджак был на Бонде в последнем фильме, в какую следующую страну мы поедем. Итог один – все заканчивается жаркими поцелуями или даже больше. Намного больше. Боже, да с Арсением огромную часть моей жизни стал занимать секс, разговоры о сексе и прелюдия к нему. И мне это нравится. Предвкушение близости за бокалом сангрии на берегу Средиземного моря уже похоже на легкую эйфорию.

Которая тотчас развеивается, когда кабинка выезжает на свет, и мне по глазам бьют лучи яркого солнца. Я слепну на мгновение, моргаю быстро-быстро, а потом… Бог мой, а потом я вижу крошечных людей внизу и осознаю, насколько высоко мы забрались. Да это даже не чертовы американские горки! Это какой-то вертикальный предел, блин! Даже со стороны он выглядел безумно, казалось, этому аттракциону не знакомы законы гравитации! Когда мы стояли внизу, посреди «Феррари-парка», которым славится «Порт Авентура», я с трудом верила, что эта штука не оторвется от рельсов и не улетит в чертов космос, а сейчас…

– Сень, Арсений! Громов, блин! – Я судорожно ищу его руку уже на грани истерики.

– Я здесь. Дыши, Булочка.

Он крепко сжимает мою ладонь, но я не чувствую облегчения.

– Сень, мы умрем. Говорю тебе точно! Это как в «Пункте назначения»!

– Сплюнь ты, дурочка, все будет зашибись.

– Арсений, я тебя люблю, – бормочу без остановки.

– Я тебя тоже, – успокаивает, но мне не успокоиться.

– Просто хочу, чтобы ты знал. Очень люблю. Больше всего на свете. И если мы разобьемся…

– Не разобьемся.

– Я вчера не кончила, – спросите меня, зачем я это говорю, не скажу.

– О как.

– Да, прости, я не знаю, что пошло не так, но мне было очень хорошо, а когда ты спросил… я… я растерялась и…

Скрип рельсов пугает меня, и я, вскрикнув, зажмуриваюсь.

– Прости меня, не знаю, зачем это говорю. Мне кажется, мы умрем, и я не хочу тебе врать…

– С этой информацией я буду умирать в муках.

Я не могу повернуть голову, но точно знаю, что Громов по-любому ухмыляется мрачно и с притворным укором в глазах. Он обожает так делать, когда я ляпну какую-то ерунду. Представляю его лицо и даже улыбаюсь, но все мысли разом вылетают из головы, когда кабинка кренится вперед и после секундной заминки все-таки срывается вниз.

У меня вся жизнь проносится перед глазами. Честно. Это похоже на маленькую смерть, и мне определенно точно не понять, зачем люди толпами лезут сюда по доброй воле. Адреналин? Будто им в простой жизни нечем нервы пощекотать. Это ведь ужасно! У меня мушки разбегаются перед глазами, легкие скручивает спазм, дыхание перекрывает, и ровно секунду свободного падения мое сердце не бьется. Совсем.

– Эй, ты живая? Ви-ка!

Я прихожу в себя и тяжело дышу уже внизу. Судорожно оглядываюсь по сторонам и замечаю, как дети и взрослые с бурными эмоциями и жестами расходятся кто куда. Нахожу глазами Громова и цепляюсь за него, как за якорь, в этом сумасшедшем мире.

– Я… я…

– Пойдем, откачивать тебя мороженым буду.

Мороженое – это хорошо, но мои ноги еще совсем ватные, коленки подгибаются, и я изо всех сил держусь за Арсения, спускаясь по лестнице. Что бы я делала без него? Не оказалась бы здесь? Тоже верно.

– Может, люди любят этот кошмар за послевкусие? – спрашиваю я Громова спустя двадцать минут, поедая второй рожок и окончательно успокоившись благодаря восполненному балансу углеводов. – Как у меня сейчас. Такое блаженство, будто я и правда выжила.

– Может. – Он все равно смеется надо мной. Дурак. Любимый. Обожаю.

– Надеюсь, это наше последнее приключение на сегодня?

– На сегодня да. – Мы потихоньку идем в сторону выхода через весь парк, на пути встречая джунгли, Дикий Запад, мексиканские мотивы, восточных драконов и даже героев «Улицы Сезам». – Но завтра будет новый день.

– Я уже боюсь, – бормочу под нос, а Сеня, воспользовавшись тем, что я отвлекаюсь, нападает на мое мороженое, будто ему своего мало!

– Эй! – смеюсь я. – Кстати, Руслан с девушкой своей прилетит или нет? Ты так и не сказал.

– Если бы я сам знал. Собирались вроде вместе, но вчера Рус уже психовал.

– По поводу?

– Да кто его знает. Любовь – она такая.

Кто бы поверил, что Громов будет бросаться такими фразами, тот не я. Но за месяцы, проведенные вместе, я узнала его с самых разных сторон, и они мне понравились не меньше, чем его аристократичные пальцы (и задница). Это удивительно, но нам оказалось так хорошо вдвоем! Когда я в первый раз поехала с Арсением в Черногорию перед Новым годом, очень боялась, что мы не уживемся вместе. Все эти бытовые моменты пугали меня. Как выяснилось – напрасно. Мы совпадали в главных вещах и ужасно сильно спорили по мелочам, но в этом будто было особое удовольствие. А главное – мы не надоедали друг другу. Да я каждый новый день заново и сильнее влюблялась в него, хотя, казалось бы, куда сильнее-то?

Сейчас, когда я слетала домой и закрыла летнюю сессию, мы устроили двухнедельный тур по Европе. Испания была уже третьей страной после Италии и Греции. А впереди нас ждал еще целый мир! Который, судя по всему, мы будем покорять вместе – Громов не успокоился, пока я не закончила оформление студенческой визы. Без его помощи, конечно, не обошлось, но теперь я буду учиться в одном из престижных европейских вузов, прямо в Подгорице рядом с ним. И все у нас будет хорошо.

Я переживала, как Веня справится без меня, если на него наедут очередные недалекие мажоры (ха-ха), но тот наконец собрался с силами, чтобы рассказать мне о чувствах к Лике и их неспешно зарождающихся отношениях. Громов отнесся очень скептически к их парочке, но я рада за ребят. Балашов точно умеет быть заботливым и внимательным, а с Ликой стал смелее и… немного не таким душным. Ну а Лика… она заслужила быть по-настоящему любимой после Быкова, который исчез с радаров друзей после той стычки с Арсением. Громов не любит говорить на эту тему, но вроде бы отец Сани отправил его куда-то за границу, куда точно – я не знаю, но надеюсь, даже у него все будет хорошо.

– Ну что? – Громов снимает красный арендованный «Порше» с сигнализации, а я улыбаюсь под нос, потому что этот мачо себе не изменяет. И мне безумно нравится его постоянство. – Поехали исправлять ситуацию?

– Ты о чем? – не понимаю я.

– О действительно важных вещах, – очень серьезно звучит он, сведя на переносице брови. – О недополученных оргазмах, Булочка. О них самых!

Я закатываю глаза и понимаю, что зря вывалила ему все, он ведь теперь не слезет с меня. Во всех смыслах. Но я не специально! Честно, думала, что мы умрем! Это дурацкий стресс.

– Четыре часа дня, Громов, мы второй день до пляжа никак не дойдем.

– У нас будет третий, садись давай. – Он падает в салон, я следом за ним, пристегиваюсь. – Если надо будет, прилетим снова на твои эти пляжи, а сейчас вперед за оргазмами. От Арсения Громова больше ни один не ускользнет.

И под мой звонкий смех он выжимает педаль газа, чтобы увезти нас на берег Коста-Брава, который мы можем так и не увидеть при свете солнца. Но и, в общем-то… какая разница?

Примечания

1

Персонаж цитирует слова стихотворного текста для песни, автор Л. Дербенев.

Content

Настя Орлова, Катя Саммер
На грани фола

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Эпилог

Примечания