Павел Коган, Николай Майоров, Иосиф Уткин и др.

Если я не вернусь. Стихи поэтов, погибших в Великой Отечественной войне

Печатается по изданию:

До последнего дыхания. Стихи советских поэтов, павших в Великой Отечественной войне / Сост. Ирина Александровна Богатко. М.: Правда, 1985

© ООО «Издательство АСТ», 2025

Джек Алтаузен

родился в 1907 г.

погиб в бою под Харьковом в 1942 г.

Вся Отчизна меня провожала

На войну уходил я из дома,

Плыл над городом день голубой.

Переулком, где все нам знакомо,

Шли мы рядом, родная, с тобой.

На прощанье ты твердо сказала:

«Надо край наш любимый спасти» —

И сама помогла до вокзала

Вещевой мой мешок донести.

Помню я, на углу возле сквера

Чья-то девочка к нам подошла,

Улыбнулась: «Зовут меня Вера» —

И на память кисет поднесла.

А потом поглядела построже,

Детский взгляд мне ее не забыть:

«Я хотела бы, дяденька, тоже

До вокзала тебя проводить!»

И пошли вы, меня провожая,

Обе полные думой одной, —

Ты и девочка эта чужая,

Что навеки мне стала родной.

Помню лица, мелькнувшие мимо,

Голубей на киосках цветных,

Чей-то возглас: «Соколик родимый,

Там, на фронте, постой за своих!»

И старушка, что даже не знала,

Чей я, кто я и как меня звать,

Вместе с вами пошла до вокзала,

Словно сына, меня провожать.

И когда на ступеньках вагона

Мы безмолвно с тобой обнялись,

Посмотрела она умиленно

И сказала: «Сынок, оглянись!»

Оглянулся я молча – и замер:

На перроне, средь ясного дня,

Сотни женщин махали платками,

На войну провожая меня.

И успел я прочесть в каждом взоре:

«Милый, будь беспощаден в борьбе,

Пусть великое русское горе

Гневом сердце наполнит тебе…»

И потом, вспоминая об этом,

Через лес, оглашенный пальбой,

Озаренный январским рассветом,

С автоматом я ринулся в бой.

Я фашистской не кланялся пуле,

Не робел, не терялся в дыму.

В грозном грохоте, в огненном гуле

Нес я гибель врагу своему.

И рука у меня не дрожала,

Потому что в тот день голубой

Вся Отчизна меня провожала,

Весь народ провожал меня в бой.

1942

Я пишу, дорогая, тебе

Повезло нам сегодня с ночлегом —

Печка топится, лампа горит.

И подсолнух, засыпанный снегом,

Вдалеке на пригорке стоит.

Чай дымится, душистый и сладкий.

Отогрелись мы в теплой избе.

На листочке из синей тетрадки

Я пишу, дорогая, тебе.

Знаю я, ты прочтешь строки эти,

Улыбнешься и скажешь опять:

«Самый родненький мой ты на свете,

Только писем не любишь писать».

А потом возле детской кроватки,

Возле нашего сына вздохнешь

И листочек из синей тетрадки

К пухлым губкам его поднесешь.

Скажешь: «Сын, это папа нам пишет,

Хоть и редко, но письма нам шлет».

Постоишь, поглядишь, как он дышит,

И слезинка невольно блеснет.

И промолвишь ты, счастьем согрета:

«До чего на отца он похож!

Те же волосы русого цвета,

Так же ласков и так же пригож».

Я пишу, а вокруг, дорогая,

Спят бойцы на шинелях своих.

Печка топится. Лампа, мигая,

Свет спокойный бросает на них.

Снова голос твой тихий я слышу,

Он навеки мне в сердце проник:

«Как же, милый, на холод ты вышел

И забыл застегнуть воротник?»

В светлой дружбе мы жили с тобою,

Как цветы полевые, росли,

И над нашей чудесной судьбою

Вдруг фашисты топор занесли.

Ничего! Мы обрубим им руки.

Ничего! Стисни зубы сильней.

Каждый миг нашей горькой разлуки

Враг оплатит нам кровью своей.

Если б только увидеть могла ты,

Как ползу я с гранатой в дыму.

Грозный счет мой открыт для расплаты,

Платят кровью враги по нему.

Не один я такой в нашей роте.

Каждый счет свой открыл именной…

И берем мы втройне при расчете —

За семью, за разлуку с женой.

За страну, за сады, что шумели,

Кровью платят за всё нам сполна.

Правда, волосы чуть поседели —

Что ж поделать, на то и война!

Дорогая, горжусь я тобою.

Только вспомню – и сердцу тепло.

К нам в окопы вчера после боя

Много разных подарков пришло.

Пулеметчики варежки взяли…

И узнал я, мой друг, не таи —

Их у детской кроватки вязали

Руки Родины, руки твои.

Зимний ветер в трубе завывает.

Спят бойцы – просыпаться им срок.

Печка топится, лампа мигает,

И дописан последний листок.

Я окреп для борьбы и для жизни,

И сплелись воедино во мне

Чувство Родины, верность Отчизне

С нежным чувством к любимой жене.

1942

Письмо от жены

Там, где яворы мирно дремали,

Тишиной и прохладой полны,

В незнакомом селе, на привале,

Получил я письмо от жены.

И прочел я, волненьем объятый,

Дорогие для сердца слова.

На конверте был адрес обратный

И отчетливый штемпель «Москва».

А потом незаметно я снова

Всё письмо перечел в тишине,

Отзывалось в нем каждое слово

Самой нежной любовью ко мне.

Я читал, и росла моя сила,

Мне казалось, что вместе с женой

Тем же голосом мне говорила

Вся страна: «Будь здоров, мой родной!»

Обо всем мне жена написала,

И в конце вместо слов о любви,

Вместо «крепко целую» стояло:

«Ты смотри, мой хороший, живи!

Ну, а если от пули постылой…»

Тут шли точки неровной строкой

И стояло: «Запомни, мой милый,

Есть бессмертие в смерти такой».

Буду жить, буду драться с врагами,

Кровь недаром во мне зажжена.

Наше счастье топтать сапогами

Мы с тобой не позволим, жена.

Над бойцами плыл дым от цигарок,

За деревней гремел еще бой,

И лежал у меня, как подарок,

На ладони конверт голубой.

Я глядел, а улыбка сияла,

И глаза были счастьем полны:

Это Родина мне написала

Чистым почерком верной жены.

1941

Родина смотрела на меня

Я в дом вошел, темнело за окном,

Скрипели ставни, ветром дверь раскрыло —

Дом был оставлен, пусто было в нем,

Но все о тех, кто жил здесь, говорило.

Валялся разный мусор на полу,

Мурлыкал кот на вспоротой подушке,

И разноцветной грудою в углу

Лежали мирно детские игрушки.

Там был верблюд, и выкрашенный слон,

И два утенка с длинными носами,

И дед-мороз – весь запылился он,

И кукла с чуть раскрытыми глазами.

И даже пушка с пробкою в стволе,

Свисток, что воздух оглашает звонко,

А рядом, в белой рамке, на столе,

Стояла фотография ребенка…

Ребенок был с кудряшками, как лен,

Из белой рамки, здесь, со мною рядом,

В мое лицо смотрел пытливо он

Своим спокойным, ясным синим взглядом…

Стоял я долго, каску наклоня,

А за окном скрипели ставни тонко.

И Родина смотрела на меня

Глазами белокурого ребенка.

Зажав сурово автомат в руке,

Упрямым шагом вышел я из дома

Туда, где мост взрывали на реке

И где снаряды ухали знакомо.

Я шел в атаку, твердо шел туда,

Где непрерывно выстрелы звучали,

Чтоб на земле фашисты никогда

С игрушками детей не разлучали.

1941

Мать

Ей не спится, что-то сердце ноет,

Ломит грудь, а ночь темным-темна,

Звезд не видно, зимний ветер воет,

И, куда ни глянь, везде война.

Стонет явор за окном уныло,

Кот мурлычет в сонной тишине.

Пусто в хате. Мужа схоронила,

А сыны? Где ж быть им – на войне.

Двое шлют ей радостные вести.

Хоть и горько дома жить одной,

Но за старших двух душа на месте,

Только младший – жив ли он, родной?

От него ни писем, ни открытки.

Где он? Что с ним? Полночь. Спит село.

Услыхала кашель у калитки,

Встала: «Ну, кого там принесло?

Эх ты, горе, так и не уснула…»

Дверь раскрыла, ветер валит с ног,

Вышла и руками вдруг всплеснула:

Младшенький, родименький сынок!

Обняла, к лицу его припала.

И стоял, обросший бородой,

Тот, кого в тазу она купала,

Мыла чистой тепленькой водой.

Дрожь в ногах – все старость и простуда.

Затопила печь, накрыла стол.

«С фронта, милый, как же ты, откуда?

Отпустили?»

«Нет, я сам ушел.

Сам ушел!» – Он повторил и замер.

Повторил, не пощадил седин.

Как чужие, встретились глазами,

И отвел лицо в сторонку сын.

Долгим взглядом мать его пытала —

Страшен долгий материнский взгляд, —

А потом беззвучно прошептала:

«Будь ты проклят, уходи назад!»

Есть у нас свои законы жизни:

Мы в боях фашистских бьем зверей,

Кто изменит в этот час Отчизне —

Того ждет проклятье матерей.

1942

Партбилет

Под ясенем, где светлый луч бежал,

Боец, сраженный пулей в полдень ясный,

Сверкая каской, в полный рост лежал

Лицом на запад, мертвый, но прекрасный.

Как твердо стиснут был его кулак!

Рука его была так крепко сжата,

Что не могли ее разжать никак

Два белобрысых зверя, два солдата.

Они склонились в ярости над ним —

Скоты таких упорных не любили, —

Кололи грудь ему штыком стальным

И кованым прикладом долго били…

Но все равно сквозь злобный блеск штыка,

Как верный символ нашего ответа,

Тянулась к солнцу сжатая рука

С простреленным листочком партбилета.

1942

Вячеслав Афанасьев

родился в 1903 г.

погиб на фронте в 1943 г.

«Вслед за огненными лосями…»

Вслед за огненными лосями,

В сновиденье ль, наяву ль,

Золотые стрелы осени

Просвистели в синеву.

Просвистели, и рассветная

Вновь струится тишина.

Только издали заветная

Чья-то песня мне слышна.

Беспокойное и жгучее —

Что там в сердце, в глубине,

Или молодость кипучая

Возвращается ко мне?

Что ж, пути ей не заказаны…

Друг далекий, подходи!

Сколько слов еще не сказано,

Сколько песен впереди!

«Застигнутый последней метой…»

Застигнутый последней метой

И не успев всего допеть,

Благословлю я землю эту,

Когда придется умереть.

Благословлю ее за воздух,

Дыша которым был я смел,

За светлых рек живую воду,

Где телом и душой свежел.

За поле знойное пшеницы,

За села и за города,

За наш достаток, где хранится

Зерно и моего труда.

Благословлю земли просторы,

Где жил я здесь в наш светлый век,

Любил ее моря и горы,

Как мог свободный человек.

Что здесь учился у народа

Петь песни ясной простоты

И украшать трудом природу

Во имя счастья и мечты.

Всеволод Багрицкий

родился в 1922 г.

погиб на фронте под Ленинградом в 1942 г.

Одесса, город мой!

Я помню,

Мы вставали на рассвете:

Холодный ветер

Был солоноват и горек,

Как на ладони,

Ясное лежало море,

Шаландами

Начало дня отметив,

А под большими

Черными камнями,

Под мягкой маслянистою травой

Бычки крутили львиной головой

И шевелили узкими хвостами.

Был пароход приклеен к горизонту,

Сверкало солнце, млея и рябя,

Пустынных берегов был неразборчив контур…

Одесса, город мой! Мы не сдадим тебя!

Пусть рушатся дома, хрипя в огне пожарищ.

Пусть смерть бредет по улицам твоим,

Пусть жжет глаза горячий черный дым,

Пусть пахнет хлеб теплом пороховым,

Одесса, город мой,

Мой спутник и товарищ,

Одесса, город мой,

Тебя мы не сдадим.

1941

Ожидание

Мы двое суток лежали в снегу.

Никто не сказал: «Замерз, не могу».

Видели мы – и вскипала кровь, —

Немцы сидели у жарких костров.

Но, побеждая, надо уметь

Ждать, негодуя, ждать и терпеть.

По черным деревьям всходил рассвет,

По черным деревьям спускалась мгла.

Но тихо лежи, раз приказа нет,

Минута боя еще не пришла.

Слушали (таял снег в кулаке)

Чужие слова на чужом языке.

Я знаю, что каждый в эти часы

Вспомнил все песни, которые знал,

Вспомнил о сыне, коль дома сын,

Звезды февральские пересчитал.

Ракета всплывает и сумрак рвет.

Теперь не жди, товарищ! Вперед!

Мы окружили их блиндажи,

Мы половину взяли живьем…

А ты, ефрейтор, куда бежишь?!

Пуля догонит сердце твое.

Кончился бой. Теперь отдохнуть,

Ответить на письма… И снова в путь!

1942

Встреча

Был глух и печален простой рассказ

(Мы в горе многое познаем)

Про смерть, что черной грозой пронеслась

Над тихой деревней ее.

…Немало дорог нам пришлось пройти,

Мы поняли цену войне.

Кто, встретив женщину на пути,

О милой не вспомнит жене?

…Она стояла, к стене прислонясь,

В промерзших худых башмаках.

Большими глазами смотрел на нас

Сын на ее руках.

«Германец хату мою поджег.

С сынишкой загнал в окоп.

Никто на улицу выйти не мог:

Появишься – пуля в лоб.

Пять месяцев солнца не видели мы.

И только ночью ползком

Из липкой копоти, грязи и тьмы

Мы выбирались тайком.

Пусть знает сын мой, пусть видит сам,

Что этот разбитый дом,

Студеные звезды, луну, леса

Родиной мы зовем!

Я верила – вы придете назад.

Я верила, я ждала…»

И медленно навернулась слеза,

По бледной щеке потекла…

Над трупами немцев кружит воронье.

На запад лежит наш путь.

О женщине этой, о сыне ее,

Товарищ мой, не забудь!

1942

Евгений Березницкий

родился в 1909 г.

погиб в боях под Ельней в 1941 г.

За честь Отчизны

За каждый колос, опавший

С твоих, Отчизна, полей;

За каждый волос, упавший

С головок наших детей;

За стон от боли жестокой,

Слетающий с братских губ,

Отплатим мы око за око,

Отплатим мы зуб за зуб.

Не быть рабыней Отчизне,

И нам рабами не жить!

За счастье свободной жизни

Не жалко голов сложить!

Отсюда наше бесстрашье

Начало свое берет.

Священна ненависть наша,

Расплаты близок черед!

Нет краше, страна родная,

Счастья – тебе служить.

Идем мы, смерть презирая,

Не умирать, а жить!

1941

Борис Богатков

родился в 1922 г.

погиб в боях под Смоленском в 1943 г.

Наконец-то

Новый чемодан длиной в полметра,

Кружка, ложка, ножик, котелок…

Я заранее припас все это,

Чтоб явиться по повестке в срок.

Как я ждал ее! И наконец-то,

Вот она, желанная, в руках!..

…Пролетело, отшумело детство

В школах, в пионерских лагерях.

Молодость девичьими руками

Обнимала и ласкала нас,

Молодость холодными штыками

Засверкала на фронтах сейчас.

Молодость за все родное биться

Повела ребят в огонь и дым,

И спешу я присоединиться

К возмужавшим сверстникам моим!

1941

«Все с утра идет чредой обычной…»

Все с утра идет чредой обычной.

Будничный, осенний день столичный —

Славный день упорного труда.

Мчат троллейбусы, гремят трамваи,

Зов гудков доносится с окраин,

Торопливы толпы, как всегда.

Но сегодня и прохожим в лица,

И на здания родной столицы

С чувствами особыми гляжу,

А бойцов дарю улыбкой братской —

Я последний раз в одежде штатской

Под военным небом прохожу!..

1941

Перед наступлением

Метров двести – совсем немного —

Отделяют от нас лесок.

Кажется, велика ль дорога?

Лишь один небольшой бросок.

Только знает наша охрана:

Дорога не так близка.

Перед нами – «ничья» поляна,

А враги – у того леска.

В нем таятся фашистские дзоты,

Жестким снегом их занесло.

Вороненые пулеметы

В нашу сторону смотрят зло.

Магазины свинцом набиты,

Часовой не смыкает глаз.

Страх тая, стерегут бандиты

Степь, захваченную у нас.

За врагами я, парень русский,

Наблюдаю, гневно дыша.

Палец твердо лежит на спуске

Безотказного ППШа.

Впереди – города пустые,

Нераспаханные поля.

Тяжело знать, что моя Россия

От того леска – не моя…

Посмотрю на друзей-гвардейцев:

Брови сдвинули, помрачнев, —

Как и мне, им сжимает сердце

Справедливый, священный гнев.

Поклялись мы, что встанем снова

На родимые рубежи!

И в минуты битвы суровой

Нас, гвардейцев, не устрашит

Ливень пуль, сносящий пилотки,

И оживший немецкий дзот…

Только бы прозвучал короткий

Долгожданный призыв: «Вперед!»

1942

Возвращение

Два шага от стены к окну,

Немного больше в длину —

Ставшая привычной уже

Комнатка на втором этаже.

В нее ты совсем недавно вошел,

Поставил в угол костыль,

Походный мешок опустил на стол,

Смахнул с подоконника пыль

И присел, растворив окно.

Открылся тебе забытый давно

Мир:

Вверх – голубой простор,

Ниже – зеленый двор,

Поодаль, где огород,

Черемухи куст цветет…

И вспомнил ты вид из другого жилья:

Разбитые блиндажи,

Задымленные поля

Срезанной пулями ржи.

Плохую погоду – солнечный день,

Когда, бросая густую тень,

Хищный «юнкерс» кружил:

Черный крест на белом кресте,

Свастика на хвосте.

«Юнкерс» камнем стремился вниз

И выходил в пике.

Авиабомб пронзительный визг,

Грохот невдалеке;

Вспомнил ты ощутимый щекой

Холод земли сырой,

Соседа, закрывшего голой рукой

Голову в каске стальной,

Пота и пороха крепкий запах…

Вспомнил ты, как, небо закрыв,

Бесформенным зверем на огненных лапах

Вздыбился с ревом взрыв.

…Хорошо познав на войне,

Как срок разлуки тяжел,

Ты из госпиталя к жене

Все-таки не пришел.

И вот ожидаешь ты встречи с ней

В комнатке на этаже втором,

О судьбе и беде своей

Честно сказав письмом.

Ты так поступил, хоть уверен в том,

Что ваша любовь сильна,

Что в комнатку на этаже втором

С улыбкой войдет жена,

И руки, исполненные теплом,

Протянет к тебе она.

1942

Девять ноль-ноль

Не жизнью – патронами дорожа,

Гибли защитники рубежа

От пуль, от осколков мин.

Смолкли винтовки… И наконец

В бою остались: один боец

И пулемет один.

В атаку поднялся очередной

Рассвет. Сразился с ночною мглой,

И отступила мгла.

Тишина грозовая. Вдруг

Матрос услышал негромкий стук.

Недвижны тела,

Но застыла над грудою тел

Рука. Не пот на коже блестел —

Мерцали капли росы.

Мичмана, бравого моряка,

Мертвая скрюченная рука,

На ней живые часы.

Мичман часа четыре назад

На светящийся циферблат

Глянул в последний раз

И прохрипел, пересилив боль:

«Ребята, до девяти ноль-ноль

Держаться. Таков приказ».

Ребята молчат. Ребята лежат.

Они не оставили рубежа…

Дисков достаточно. С ревом идет,

Блеск штыков выставляя вперед,

Атакующий вал.

Глянул матрос на часы: восьмой —

И пылающею щекой

К автомату припал.

Еще атаку матрос отбил.

Незаметно пробравшись в тыл,

Ползет фашистский солдат:

В щучьих глазах – злоба и страх.

Гранаты в руках, гранаты в зубах,

За поясом пара гранат…

Матрос с гранаты сорвал кольцо,

Дерзко крикнул врагу в лицо:

«Ну, фриц! Взлетим, что ль,

За компанию до облаков?»

От взрыва застыли стрелки часов

На девяти ноль-ноль.

1943

Дмитрий Вакаров

родился в 1920 г.

убит гитлеровцами в концлагере Даутмерген в 1945 г.

Ты дай мне великое сердце

Отец, ты скитался по свету,

Ты счастье искал.

Но не было счастья и нету,

Ты горе лишь знал.

Ты верил: поможет молитва

В неравной борьбе.

Я ж верю: поможет лишь битва

И мне, и тебе.

Ты дай мне великую силу,

Мне силу внуши,

Чтоб сделать ту силу мерилом

Мятежной души.

Ты дай мне великое сердце,

Без края, без дна,

Чтоб в сердце горела, как солнце,

Любовь лишь одна.

В том сердце, грустя и ликуя,

В том сердце сердец

С сыновней любовью вмещу я

Тебя, мой отец.

Тем сердцем согрею в дороге

Бессильных людей,

И песен спою я им много

О силе людей.

«Не помогут нам стоны…»

Не помогут нам стоны,

Нас не выручит плач —

Их не знают законы,

Их не слышит палач.

Не помогут молитвы,

О, поверь мне, бедняк!

Ты готовься для битвы,

Крепче стисни кулак!

Без борьбы нет победы,

Нет иного пути —

За отцов и за дедов

Отплати, отомсти!

Без борьбы нет свободы,

Нет иного пути —

За все кривды народа

Оплати, отомсти!

Не жди!

Ни врача нет, ни больницы,

Косит жизнь туберкулез.

У детей тускнеют лица

От горячих слез.

Нет ни радости, ни хлеба.

Горечь горькая в груди,

Ни от папы, ни от неба

Милости не жди!

Раз всему конец бывает —

И обидам есть конец…

И тебя я проклинаю,

Оккупант – подлец!

Ты не жди от нас пощады,

Мы пощады не даем.

Мы сломаем все преграды,

Нечисть всю сметем!

Слезы

Слезы бессильные,

Слезы обильные

Льются в глуши.

С ними стекает,

С ними слетает

Горечь с души.

Слезы народные,

Слезы горячие

Льются-текут.

Слезы Отчизны

К мести-расплате

Всех нас зовут.

Злоба святая

В сердце моем.

Я призываю

Ночью и днем:

Бей чем попало,

Бей топором!

Я бью пером!

Ты пьешь вино,

Я воду пью.

Ты пьешь коньяк,

Я горечь пью.

Что хвалишь ты,

То я браню,

Ты продал честь,

Я честь храню.

Ты любишь чин,

Я труд люблю.

Ты любишь грош,

Я жизнь люблю.

Ты любишь кнут,

Ты бьешь кнутом.

Я правдой бью,

Я бью пером.

Я на тебя

Недаром злюсь.

Однажды я

С тобой столкнусь!

Вперед

Отчизна родная,

От края

до края

Тебя

облетаю.

Все вижу,

все знаю:

Есть голод,

есть горе.

Нет хлеба,

нет воли.

Отчизна родная,

От края

до края

Все вижу,

все знаю.

Ношусь

и летаю,

Прошу

и взываю:

Восстаньте, рабы!

Не бойтесь судьбы!

От края

до края

Лечу, залетаю,

Кричу, заклинаю:

Вставай, мой народ,

За вольность – вперед!

Чайка

Как чайка, которую ранил стрелок,

О солнце вздыхает, вся кровью залитая,

Так ты, моя Родина, горем убитая,

С надеждой глядишь на багряный восток.

Чудесные горы, долины, леса,

Озера, потоки и реки прекрасные —

И рядом невежество. Бедность ужасная,

И слезы невольно туманят глаза.

Тираны, тираны, конец недалек,

Погибнет, провалится власть ненасытная;

Восстанем на вас мы семьей однолитною,

Дадим вам последний смертельный урок!..

Рабочий, студент, бокораш, селянин,

Как братья восстанем все общею силою,

И сразу над вражьей всеобщей могилою

Родится свободной страны гражданин.

1942

Леонид Вилкомир

родился в 1912 г.

погиб в воздушном бою под Новочеркасском в 1942 г.

«Мы победим. Мои – слова…»

Мы победим. Мои – слова,

Моя над миром синева,

Мои – деревья и кусты,

Мои – сомненья и мечты.

Пусть на дыбы встает земля,

Вопит, и злобствует, и гонит —

Меня к своим ногам не склонит,

Как в бурю мачты корабля.

Я буду жить, как я хочу:

Свободной птицею взлечу,

Глазам открою высоту,

В ногах травою прорасту.

В пустынях разольюсь водой,

В морях затрепещу звездой,

В горах дорогой пробегу.

Я – человек, я – всё могу!

1941

Михаил Гершензон

родился в 1909 г.

умер от ран, полученных в бою на фронте, в 1942 г.

«Что сталось с небосклоном? Никогда…»

Что сталось с небосклоном? Никогда

Он не был так вместителен и емок.

От сизого рассвета до потемок

В нем ветер строит башни, города

Из облаков и туч. И синеве просторно,

И радуга цветным ручьем течет,

Оттенкам неба потерялся счет —

Зеленый, матово-жемчужный, черный…

Под этим куполом – как детские бирюльки,

Деревни притулилися по кочкам,

Церквушка машет беленьким платочком,

И озеро лежит в своей кастрюльке.

Леса в полях брели и заблудились,

А он все ширится, огромный небосвод,

Земное все, что дышит и живет,

Вобрать в свой круг и успокоить силясь.

Но он, как раковина, он вбирает шумы;

Сквозь купол прорывается война,

И если здесь земля пощажена,

Ежеминутно слышится угрюмый,

Тяжелый гул, такой, что и поля

Подрагивают, шкурой шевеля, —

Такие ухающие разрывы,

Что и березки, вдруг затрепетав,

Оглядываются, на носки привстав,

И спрашивают: «Всё еще мы живы?»

1942

Захар Городисский

родился в 1922 г.

умер от тяжелого ранения, полученного в бою, в 1943 г.

«Если мне смерть повстречается близко…»

Если мне смерть повстречается близко

И уложит с собою спать,

Ты скажешь друзьям, что Захар Городисский

В боях не привык отступать,

Что он, нахлебавшись смертельного ветра,

Упал не назад, а вперед,

Чтоб лишних сто семьдесят два сантиметра

Вошли в завоеванный счет.

1943

Последнее

Я тебе посвятил много пламенных строк,

Ты же письма писать мне не хочешь…

Ну так знай, я могу и к тебе быть жесток

И порву свое сердце на клочья…

Хватит сил у меня твой портрет разорвать,

Сжечь все письма твои дорогие

И без жалости их навсегда променять,

Навсегда променять на другие…

А при встрече, не глядя, я мимо пройду,

Если б даже и сердце дрожало…

Потому что весной в сорок третьем году

Ты мне письма писать перестала.

1943

Владислав Занадворов

родился в 1914 г.

погиб в битве на Волге в 1942 г.

Мой город

Я знал тебя, город, в мерцании сварок,

В кольце голубом автогенных лучей,

Входил ты, как юность, порывист и жарок,

В разгул сумасшедших метельных ночей.

В грязи котлованов, в лесах новостроек

Мужали и крепли мы вместе с тобой.

Еще не доделан, еще не устроен,

Ты был уже завтрашней нашей судьбой.

Я знал тебя, город, в дни празднеств народных:

Гирляндой огней ты из мрака возник —

В кипении танцев и песен свободных

Асфальтовых улиц раскрытый дневник.

Разлет площадей и движенье кварталов

Как будто сошли со страниц чертежа,

Казалось, что радуг стоцветье вобрала

Твоя озаренная светом душа.

Я знал, что военная форма, мой город,

Мой каменный сверстник, придется к лицу:

Таким ты по-новому близок и дорог,

Как мужеству – сила, как слава – бойцу.

Без жеста ненужного, тверд и спокоен,

Ты каждую полночь уходишь во мрак,

Встаешь на рассвете подтянут, как воин,

Как будто кварталы сжимаешь в кулак.

На улицах гулких в туманном пространстве

Сверкают винтовки твоих сыновей,

И каждый уносит в брезентовом ранце

Частицу любви беспредельной твоей.

И снова – с работой стахановской дружен —

В привычной спецовке встаешь ты к станку.

Удар за ударом куешь ты оружье,

Все глубже копаешь могилу врагу!

1941

Кусок родной земли

Кусок земли, он весь пропитан кровью.

Почернел от дыма плотный мерзлый снег.

Даже и привыкший к многословью,

Здесь к молчанью привыкает человек.

Впереди лежат пологие высоты,

А внизу – упавший на колени лес.

Лбы нахмурив, вражеские дзоты

Встали, словно ночь, наперерез.

Смятый бруствер. Развороченное ложе.

Угол блиндажа. Снаряды всех смели.

Здесь плясала смерть, но нам всего дороже

Окровавленный кусок чужой земли.

Шаг за шагом ровно три недели

Мы вползали вверх, не знавшие преград.

Даже мертвые покинуть не хотели

Этот молньей опаленный ад.

Пусть любой ценой, но только бы добраться,

Хоть буравя снег, но только б доползти,

Чтоб в молчаньи страшно и жестоко драться,

Всё, как есть, сметая на своем пути.

Под огнем навесным задержалась рота,

Но товарищ вырвался вперед…

Грудью пал на амбразуру дота —

Сразу кровью захлебнулся пулемет!

Мы забыли всё… Мы бились беспощадно.

Мы на лезвиях штыков наш гнев несли,

Не жалея жизни, чтобы взять обратно

Развороченный кусок родной земли.

1941–1942

Родное

В траве по колено леса

И стежки, родные для взора,

И чистые, словно слеза,

За желтым обрывом озера.

И кажется, дремлют они

В суровые, трудные дни

С вечерней зари до рассвета…

По-новому смотришь на это.

И юности вечной родник,

Тропа босоногого детства!

Посмотришь – сливаются в миг

Удары винтовки и сердца.

1941–1942

Война

Ты не знаешь, мой сын, что такое война!

Это вовсе не дымное поле сраженья,

Это даже не смерть и отвага. Она

В каждой капле находит свое выраженье.

Это – изо дня в день лишь блиндажный песок

Да слепящие вспышки ночного обстрела;

Это – боль головная, что ломит висок;

Это – юность моя, что в окопах истлела;

Это – грязных, разбитых дорог колеи;

Бесприютные звезды окопных ночевок;

Это – кровью омытые письма мои,

Что написаны криво на ложе винтовок;

Это – в жизни короткий последний рассвет

Над изрытой землей. И лишь как завершенье —

Под разрывы снарядов, при вспышках гранат —

Беззаветная гибель на поле сраженья.

1942

Память

Когда и в жилах стынет кровь,

Я грелся памятью одной.

Твоя незримая любовь

Всегда была со мной.

В сырой тоске окопных дней,

В палящем, огненном аду

Я клялся памятью моей,

Что я назад приду.

Хотя б на сломанных ногах,

На четвереньках приползу.

Я в окровавленных руках

Свою любовь несу.

Как бьется сердце горячо,

Летя стремительно на бой!

Я чувствую твое плечо,

Как будто ты со мной.

Пусть сомневается другой,

А я скажу в последний час,

Что в мире силы нет такой,

Чтоб разлучила нас!

1942

Последнее письмо

Лишь губами одними,

бессвязно, всё снова и снова

Я хотел бы твердить,

как ты мне дорога…

Но по правому флангу,

по славным бойцам Кузнецова,

Ураганный огонь

открывают орудья врага.

Но враги просчитались:

не наши —

фашистские кости

Под косыми дождями

сгниют на ветру без следа,

И леса зашумят

на обугленном черном погосте,

И на пепле развалин

поднимутся в рост города.

Мы четвертые сутки в бою,

нам грозит окруженье:

Танки в тыл просочились,

и фланг у реки оголен…

Но тебе я признаюсь,

что принято мною решенье,

И назад не попятится

вверенный мне батальон!

…Ты прости, что письмо,

торопясь, отрываясь, небрежно

Я пишу, как мальчишка – дневник

и как штурман – журнал…

Вот опять начинается…

Слышишь, во мраке кромешном

С третьей скоростью мчится

огнем начиненный металл?

Но со связкой гранат,

с подожженной бутылкой бензина

Из окопов бойцы

выползают навстречу ему.

Это смерть пробегает

по корпусу пламенем синим,

Как чудовища, рушатся

танки в огне и дыму.

Пятый раз в этот день

начинают они наступление,

Пятый раз в этот день

поднимаю бойцов я в штыки,

Пятый раз в этот день

лишь порывом одним вдохновения

Мы бросаем врага

на исходный рубеж у реки!

В беспрестанных сраженьях

ребята мои повзрослели,

Стали строже и суше

скуластые лица бойцов…

…Вот сейчас предо мной

на помятой кровавой шинели

Непривычно спокойный

лежит лейтенант Кузнецов.

Он останется в памяти

юным, веселым, бесстрашным,

Что любил по старинке

врага принимать на картечь.

Нам сейчас не до слез —

над товарищем нашим

Начинают орудья

надгробную гневную речь.

Но вот смолкло одно,

и второе уже замолчало,

С тылом прервана связь,

а снаряды приходят к концу.

Но мы зря не погибнем!

Сполна мы сочтемся сначала.

Мы откроем дорогу

гранате, штыку и свинцу!..

Что за огненный шквал!

Всё сметает…

Я ранен вторично…

Сколько времени прожито:

сутки, минута ли, час?

Но и левой рукой

я умею стрелять на «отлично»…

Но по-прежнему зорок

мой кровью залившийся глаз…

Снова лезут! Как черти,

но им не пройти, не пробиться.

Это вместе с живыми

стучатся убитых сердца,

Это значит, что детям

вовек не придется стыдиться,

Не придется вовек им

украдкой краснеть за отца!..

Я теряю сознанье…

Прощай! Все кончается просто…

Но ты слышишь, родная,

как дрогнула разом гора!

Это голос орудий

и танков железная поступь,

Это наша победа

кричит громовое «ура».

1942

Юрий Инге

родился в 1905 г.

погиб на Балтике в морском бою осенью 1941 года

Песня о подводниках

Застыли морские просторы,

И сумрак над Балтикой лег,

Погасли маяки и створы,

Для флота не стало дорог.

Суровы слова командира —

Коль нужно, то, значит, пройдем,

Докажем, товарищи, миру,

Что можно проплыть подо льдом.

Припев:

О тех, что в боях победили

И пламя, и лед, и туман,

Про эти достойные были

Пой, краснофлотский баян.

Казалось, нам выпала доля

Коснуться скалистого дна,

Но лодку сквозь минное поле

Спокойно вели штурмана.

И гибель увидели сами

Враги, пораженные в лоб,

Когда над плавучими льдами

Наш зоркий возник перископ.

Припев.

На грозной дороге немало

Гремело торпедных атак,

Так вейся ж, победный и алый,

Простреленный пулями флаг.

Мы вражью прорвали границу,

Закрыли залив на замок,

Сквозь наши дозоры пробиться

Никто не посмел и не смог.

Припев.

Когда ж над ледовою кромкой

Смолк ветер, утихла пурга,

Лишь волны качали обломки

Погибшей эскадры врага.

На выстрел ответим мы втрое,

Готовые ночью и днем,

И славной дорогой героев

За Родину снова пойдем.

1941

Пробил час

Наши пушки вновь заговорили,

Пробил час. Мы выступили в бой!

Мерно лаг отсчитывает мили,

Чайки вьются низко над водой.

И родимой Балтики просторы

Бороздят эскадры кораблей.

Миноносцы, лидеры, линкоры

По волнам проходят без огней.

Враг настигнут меткостью зениток

И поспешно заметает след,

Всё длиннее бесконечный свиток

Наших замечательных побед.

Каждый слог оперативной сводки

Дышит мощью точного огня,

Лижет море перископ подлодки,

Гордое спокойствие храня.

Грозного похода якорь выбран,

Дым войны над Балтикой опять,

Бьют орудья главного калибра.

Пробил час. Врагу несдобровать!

1941

Морские охотники

И ночью и днем, непрестанно

По синему морю скользя,

В дозорах морская охрана,

Ее не бояться – нельзя.

Как быстрая гончая стая,

Идут на врага катера,

Повсюду его настигая,

Как бурь беспощадных ветра.

В движеньи уверенно скором

Бегут за кормой берега,

И залпы звучат приговором

Подводной эскадре врага.

Ведет боевая отвага,

Товарищи! Полный вперед!

И вьется полотнище флага,

Волна за винтами встает.

И четким звучит приказаньем,

Подводную лодку накрыв,

Глубинного бомбометанья

Единый и грозный порыв.

Отбой… Нападенье отбито,

Над морем опять тишина.

Урок получили бандиты,

За всё получили сполна.

И вновь за врагами охотясь,

Дозором идут боевым.

Так зорче смотри, краснофлотец,

За морем Балтийским своим.

1941

Тральщики

Седое море в дымке и тумане,

На первый взгляд такое, как всегда,

Высоких звезд холодное мерцанье

Колеблет на поверхности вода.

А в глубине, качаясь на минрепах,

Готовы мины вдруг загрохотать

Нестройным хором выкриков свирепых

И кораблям шпангоуты сломать.

Но будет день… Живи, к нему готовясь —

Подымется с протраленного дна,

Как наша мысль, достоинство и совесть,

Прозрачная и чистая волна.

И потому мы, как велит эпоха,

Пути родного флага бережем,

Мы подсечем ростки чертополоха,

Зовущегося минным барражом.

Где бы противник мины ни поставил —

Всё море мы обыщем и найдем.

Согласно всех обычаев и правил,

Мы действуем смекалкой и огнем.

В морских просторах, зная все дороги,

Уничтожаем минные поля. Свободен путь.

Звучи, сигнал тревоги,

Дроби волну, форштевень корабля.

1941

Морская победа

Балтийское море

волнуется глухо.

Пузырчатой пеной кипит.

Но гул самолетов

доходит до слуха

Бойцов, устремивших

орудья в зенит.

Летят самолеты

коричневой масти,

А морем крадется

фашистский десант, —

Полсотни разбойничьих

вымпелов-свастик,

Полсотни оружьем

бряцающих банд.

Но наша эскадра

всегда наготове,

Никто не минует

ее барража.

И море окрасится

ржавою кровью,

И воздух взметнется,

от гула дрожа.

Балтфлота удар

потрясающ, внезапен,

И небо встает —

огневая черта.

Здесь нет перелетов

и легких царапин,

Здесь вражьи

погибнуть должны

транспорта.

И с каждой секундою

залпы мощнее —

Пилоты, эскадра,

огонь батарей…

Над Балтикой пламя

победы;

Над нею

отчаянный треск

Такелажей и рей.

Балтийское море!

Потомкам поведай

О воинском мужестве

пламенных дел,

Как вражий эсминец,

пронзенный торпедой,

Над омутом бурным

котлами хрипел.

И как на волну

подымаясь крутую,

В пучине скрывалися

тыщи солдат,

Как, новой победой

стране рапортуя,

Гремел по врагам

за снарядом снаряд.

Теперь, господа,

вы на факте узнали,

Насколько опасны

чужие пути;

Сидели бы лучше вы

в Кильском канале,

Хотя… и туда

мы сумеем дойти.

1941

Остров «Н»

Словно птица над островами,

Гордо реет багровый флаг,

И могуч укрепленный нами

Прибалтийский архипелаг.

Это грозные цитадели

Неприступных советских вод,

Здесь сегодня бои кипели,

Задыхаясь, строчил пулемет.

Не прорваться к заливам нашим,

Не пробиться на материк,

Грозен залп корабельных башен,

И остер краснофлотский штык.

И глядят на врага сурово

Амбразуры бетонных стен, —

Что ж, пускай попытаются снова

Взять атакою остров «Н».

Натыкаясь во тьме на скалы,

С каждым часом бандиты злей.

Это место кладбищем стало

Протараненных кораблей.

Снова мертвая зыбь диверсий

И воздушных боев пора,

Бьют без промаха, прямо в сердце,

Краснофлотские снайпера.

И когда говорят орудья

И дрожат голоса сирен,

На защиту покоя грудью

Подымается остров «Н».

В клочьях пены, огня и дыма

Тонет трижды отбитый враг.

Славный остров стоит нерушимо,

Гордо реет багровый флаг.

1941

Навсегда

Окаймленный горестной тенью,

Видит мир, от ярости дрожа,

Как с пальбой врываются в селенья

Рыцари отмычки и ножа.

Трупов исковерканные груды,

Города, спаленные дотла…

Всюду кровь горячая, и всюду

Ржавый след насилия и зла.

Это смерти, рабства и позора

Злобою сведенное лицо,

Плюнь в него – и вражескую свору

Захвати в железное кольцо!

Враг ведет на смерть перед собою

Наших братьев, девушек, детей,

И померкло небо голубое

От проклятых дьявольских затей.

Кровью набухающее море

Кажется суровым и седым.

Вдовьих слез, насилия и горя

Никогда врагу мы не простим!

Месть страшна – пусть молит враг: «Не надо»,

Хлынув в исступлении назад,

Говорим – бандитам нет пощады,

Не забыть расстрелянных ребят.

Близок день, когда в глубокой бездне,

Не оставив грязного следа,

Свастика кровавая исчезнет

И земля воскликнет – навсегда!

1941

Давид Каневский

родился в 1916 г.

погиб в воздушном бою под Будапештом в 1944 г.

Тысяча девятьсот сорок третий

Подымите заздравные чаши, друзья!

Он родился уже, он идет —

За него и непьющим не выпить нельзя —

Сорок третий сверкающий год!

И какую судьбу этот год мне сулит,

Я не знаю, но верит народ:

Будет год молодой на века знаменит,

Коль выходит со словом «Вперед!»

Это слово незыблемо, как закон, —

Поднялися и Волга, и Дон.

На знаменах бессмертною славой горят

Севастополь, Москва, Сталинград.

Подымите заздравные чаши, друзья!

Чтоб вела нас к победе стезя.

Чтобы стяг заалел далеко-далеко,

Чтобы стало на сердце легко.

За победу, друзья! Не простое число

Отрывается с календаря —

Это с нашей земли выжигается зло

Раскаленным штыком января.

Это белый рассвет, а не белый листок.

Это Родина гонит врага.

Это близкого счастья заветный росток

Пробивается сквозь снега.

1943

Знамя

Если вышел ты на поле боя,

Где б ты ни был, близко ль, далеко,

Помни – знамя реет над тобою

И в твоих руках его древко.

Неспроста оно тебе досталось —

Честь большая Родиной дана.

Если дрогнул ты хотя бы малость,

Это сразу чувствует она.

Будь же матери своей достоин,

За нее на битву выходя.

Доблесть предков, слава предков, воин,

Сам Суворов смотрит на тебя!

Бей в упор, бери врага за горло!

Знамя славы озарит чело…

Это Родина твоя простерла

Гордое орлиное крыло.

Это ласка и любовь отчизны.

Если хочешь ею быть любим,

Расставайся с кровью, даже с жизнью,

Только не со знаменем своим!

1943

Ленинград

Есть в молодой моей Отчизне

Былинные богатыри.

Их имена еще при жизни

Навеки входят в словари.

Есть на земле моей богатой

Невиданные города —

Неразрешимою загадкой

Они останутся всегда.

Какие грозы их взрастили

И кто им дал разбег такой?

Кто дал тебе такую славу,

Красавец гордый над Невой?

О, Ленина бессмертный город!

Суровой Балтики прибой!

Твой первый гром был залп «Авроры»,

И гром вчерашний – тоже твой.

Была в огне и в дыме осень,

Была голодная зима.

К тебе, преграды все отбросив,

Спешила Родина сама.

Мы знали: легче сдвинуть горы,

Из камня легче вырвать стон,

Чем одолеть тебя, который

Вождя величьем озарен!

Черны от злобы вражьи тучи —

Тем ближе наше торжество,

Тем громче слышатся, могучий,

Удары сердца твоего.

1943

Павел Коган

родился в 1918 г.

погиб в бою под Новороссийском в 1942 г.

Лирическое отступление

Есть в наших днях такая точность,

Что мальчики иных веков,

Наверно, будут плакать ночью

О времени большевиков.

И будут жаловаться милым,

Что не родились в те года,

Когда звенела и дымилась,

На берег рухнувши, вода.

Они нас выдумают снова —

Сажень косая, твердый шаг —

И верную найдут основу,

Но не сумеют так дышать,

Как мы дышали, как дружили,

Как жили мы, как впопыхах

Плохие песни мы сложили

О поразительных делах.

Мы были всякими, любыми,

Не очень умными подчас.

Мы наших девушек любили,

Ревнуя, мучась, горячась.

Мы были всякими. Но, мучась,

Мы понимали: в наши дни

Нам выпала такая участь,

Что пусть завидуют они.

Они нас выдумают мудрых,

Мы будем строги и прямы,

Они прикрасят и припудрят,

И все-таки

пробьемся мы!

Но людям Родины единой,

Едва ли им дано понять,

Какая иногда рутина

Вела нас жить и умирать.

И пусть я покажусь им узким

И их всесветность оскорблю,

Я – патриот. Я воздух русский,

Я землю русскую люблю,

Я верю, что нигде на свете

Второй такой не отыскать,

Чтоб так пахнуло на рассвете,

Чтоб дымный ветер на песках…

И где еще найдешь такие

Березы, как в моем краю!

Я б сдох как пес от ностальгии

В любом кокосовом раю.

Но мы еще дойдем до Ганга,

Но мы еще умрем в боях,

Чтоб от Японии до Англии

Сияла Родина моя.

1940–1941

Борис Костров

родился в 1912 г.

умер от ранения, полученного в бою в Восточной Пруссии в 1945 г.

У могилы бойцов

Отдав салют,

Товарищей останки

Торжественно мы предали земле,

И по команде

Боевые танки

Пошли вперед к сверкающей заре.

И я подумал вслух:

Не на чужбине —

Под сенью звезд далеких и родных

Друзья лежат…

Когда-нибудь долине

Присвоят имя одного из них.

1941

«Пусть враг коварен…»

Пусть враг коварен —

Это не беда.

Преград не знает русская пехота.

Блестят штыки,

Грохочут поезда,

К победе рвутся вымпелы Балтфлота.

А в небе,

Сделав круг и высоту

Набрав, ступают в бой орлы.

И сразу

Мы слышим сердца учащенный стук,

Но действуем – спокойно,

По приказу.

Мы знаем все,

Что нет таких врагов,

Чтоб волю русских преклонить и скомкать.

Мы – это мы.

Да будет наша кровь

Такой же чистой и в сердцах потомков.

1941

В разведке

Во фляге – лед.

Сухой паек.

Винтовка, пять гранат.

И пули к нам наискосок

Со всех сторон

Летят.

Быть может, миг —

И

Тронет сердце

Смерть.

Нет, я об этом не привык

Писать стихи

И петь.

Я говорю,

Что это бред!

Мы всех переживем,

На пик немеркнущих побед,

На пик судьбы

Взойдем!

А то, что день

И ночь – в бою,

Так это не беда.

Ведь мы за Родину свою

Стоим горой

Всегда!

Винтовка, пять гранат.

Пурга.

Рвет флягу синий лед.

Непроходимые снега,

Но путь один —

Вперед!

1942

После боя

Портянки сохнут над трубой,

Вся в инее стена…

И, к печке прислонясь спиной,

Спит стоя старшина.

Шепчу: «Товарищ, ты бы лег

И отдохнул, солдат;

Ты накормил, как только мог,

Вернувшихся назад.

Ты не поверил нам. Ну что ж,

В том нет большой беды.

Метет метель. И не найдешь

На небе ни звезды.

Твоей заботе нет цены,

Ляг между нами, брат.

Они снежком занесены

И не придут назад».

1943

«Когда в атаке отгремит «ура»…»

Когда в атаке отгремит «ура»,

В ночи звезда скользнет по небосводу,

Мне кажется, что ты еще вчера

Смотрела с моста каменного в воду.

О чем, о чем ты думала в тот миг?

Какие мысли сердце полонили?

Окопы. Ночь. Я ко всему привык,

В разведку мы опять сейчас ходили.

Но как до счастья далеко! Река

Бежит на запад по долине смело,

А то, что шлем прострелен у виска,

Так это ведь обыденное дело.

1944

Перед подъемом

Проснулись, курим, седой

Дым гоним прочь от глаз.

У каждого под головой

В траве – противогаз.

Такое утро, что и сон

Не в сон, как говорят…

Сейчас, наверно, почтальон

Порадует ребят.

Он каску снимет. Голубой

Прижмет к виску платок.

Сверкает солнце над землей,

Как медный котелок.

И слышно, как бежит ручей,

Как листья шелестят,

И с полотенцем на плече

Идет к реке комбат.

А над туманною водой

Такая синь и тишь,

Что, разгоняя дым рукой,

О прожитом грустишь.

1944

«Красный крест на сумке цвета хаки…»

Красный крест на сумке цвета хаки,

Где они, твои шестнадцать лет?

До войны с тобой на «ты» не всякий

Говорить осмелился б поэт…

А теперь сидим мы вот и курим,

Под рукой у каждого наган…

Помню, как-то в огненную бурю

Первая моих коснулась ран.

Я не знал тебя тогда, Мария,

Но, прощаясь с жизнью, может быть,

Обнял землю и сказал: «Россия,

Ты ее не можешь позабыть».

Ну, а дальше – белая палата

Да повязки тяжкие в крови,

В темной биографии солдата

Светлая страница о любви.

Что еще? Про ненависть и славу

До зари беседа, а потом

Наизусть читаешь ты «Полтаву»,

Битвы вспоминаешь под Орлом.

Да меня украдкой даришь взглядом,

Дым табачный гонишь от лица…

Так всю ночь. И всё за то, чтоб рядом

Быть со мною вечно. До конца.

1944

«Такой, как все, – в треухе, в полушубке…»

Такой, как все, – в треухе, в полушубке,

Не по годам заросший бородой, —

Шутил солдат. А дым валил из трубки,

И он его отмахивал рукой…

И говорил раздельно и негромко:

«Ну разве, други, в том моя вина,

Что русская беспечная девчонка

В меня под Омском где-то влюблена.

Спасенья нет от писем и открыток,

От самых веских в многоточьях строк…

У юности всегда большой избыток

Душевных чувств, догадок и тревог.

Спасенья нет! А началось все просто:

Пришла посылка… Экая беда!

Но если б я, примерно, был Матросов,

Тогда понять все можно без труда.

А то – сапер!..» Все улыбнулись. Мирно

Горел костер. Дул южный ветерок.

Смолистый пень в сугробе, как мортира,

Стоял. И ночь трубила в лунный рог.

Преодолев молчанье, выпив водки,

Он встал: пора! Снег падал с высоты.

Вздохнули все. И он пошел по тропке

Ломать мостам железные хребты.

1944

«Солдатское солнышко – месяц…»

Солдатское солнышко – месяц,

Осенняя черная ночь…

Довольно. Подохнешь без песен,

Не нам воду в ступе толочь.

Любовь стала проще и строже,

И ненависть трижды сильней.

За тех, кто до этого дожил,

Как пили отцы наши, – пей!

Нелегок наш путь, не изведан,

Но кто, мне скажите, когда

Сказал, что приходит победа

В терновом венке без труда?

Нам жить – не тужить! Но без песен

Душа ни к чему не лежит.

Солдатское солнышко – месяц

Над нашей землянкой горит.

1945

Борис Котов

родился в 1909 г.

погиб в бою на Днепровском плацдарме в 1943 г.

«В полночь холодно, в полдень жарко…»

В полночь холодно, в полдень жарко,

Ветер хочет всю пыль смести.

Остается рабочий Харьков

Вехой, пройденной на пути.

Войны слева и войны справа,

В центре – смертная карусель.

И задумчивая Полтава

Перед нами лежит, как цель.

Плач старухи и крик девчурки

На развалинах изб стоит.

Я завидую нынче Шурке,

Что в Донбассе ведет бои.

1943

Василий Кубанев

родился в 1921 г.

погиб на фронте в 1942 г.

Ты должен помогать

Ты тоже просился в битву,

Где песни поют пулеметы.

Отец покачал головою:

«А с кем же останется мать?

Теперь на нее ложатся

Все хлопоты и заботы.

Ты будешь ей опорой,

Ты должен ей помогать».

Ты носишь воду в ведрах,

Колешь дрова в сарае,

Сам за покупками ходишь,

Сам готовишь обед,

Сам починяешь радио,

Чтоб громче марши играло,

Чтоб лучше слышать, как бьются

Твой отец и сосед.

Ты им говорил на прощанье:

«Крепче деритесь с врагами!»

Ты прав. Они это знают.

Враги не имеют стыда.

Страны, словно подстилки,

Лежат у них под ногами.

Вытоптаны посевы,

Уведены стада.

Народы в тех странах бессильны,

Как птицы в железной клетке.

Дома развалены бомбами,

Люди под небом сидят.

Дети бегут к казармам

И выпрашивают объедки,

Если объедки останутся

В котелках у чужих солдат.

Всё это видят люди.

Всё это терпят люди.

Зверь пожирает живое,

Жаден, зубаст, жесток.

Но недолго разбойничать

Среди людей он будет:

Наши трубы пропели

Зверю последний срок!

Отец твой дерется с врагами —

Тяжелая это работа.

Все люди встают, защищая

Страну, как родную мать.

У нее большие хлопоты,

Большие дела и заботы.

Ей будет трудно порою —

Ты должен ей помогать.

1941

Старики

У советского народа —

Богатырская порода.

Человек живет два века

И пройдет огонь с водой,

А душа у человека

Остается молодой.

Как герой, так сразу вот он,

У артели на виду.

И деды дают работу

С молодыми наряду.

Руки, ноги не ослабли:

Хоть сейчас в шеренгу стать,

И опять рванутся сабли

Над противником свистать.

Старых схваток не забыли:

Разметайтесь, вороны!

Так кололи, так рубили —

Только щепки в стороны!

Храбрость – сложная наука.

Мы детей вскормили рать,

Ну а дети храбрость внукам

Постарались передать.

А теперь настало время

Постоять за честь земли,

В бой пошло другое племя,

Как и мы когда-то шли.

Только сразу видно – ныне

Не минувшие лета:

Сами стали мы иные,

Да и армия не та.

Не с дубинкой в перебранки

Станет войско наше лезть —

Самолеты, пушки, танки,

Корабли у войска есть.

И пехота, взвив знамена,

В бой идет, за рядом ряд.

Никакие легионы

Перед ней не устоят.

Будет нужно, мы в охоту

Стариной в бою тряхнем.

А покуда на работу

Поприлежней налегнем.

Мы тут тоже не зевали:

Кормим скот и косим хлеб,

Чтоб бойцы нужды не знали,

Чтобы фронт все время креп.

Будет вдоволь мяса, масла,

Вдоволь сала и муки.

Наша сила не погасла,

И легки в руках крюки.

Молодцы – старики!

1941

Вале

Ты вздыхаешь в подушку, и тут

Сновиденья садами цветут,

И не счесть, и не счесть за окном

Алых роз на лугу голубом.

Вот ракетой, рассыпавшись, вниз

Покатилась одна, и горнист

Вдалеке за безмолвным холмом

Ей в ответ прохрипел петухом.

Он других будоражит собой;

Он живых созывает на бой.

Тут и там, тут и там за холмом

Все готовятся к схватке с врагом.

Из-за края земли сквозь туман

Краснобокий ползет барабан.

И солдаты – им все нипочем —

Бьют в него раскаленным лучом.

Толпы пеших и конных чуть свет,

Тучей пыли скрывая свой след,

Предстоящим кипя торжеством,

За твоим прогрохочут углом.

Провожая печально их в путь,

Ты не сможешь вторично уснуть.

И у двери и ночью и днем

Будешь ждать их в жилище своем.

Ты разыскивать ринешься их,

Неизвестных знакомых своих.

Тем корявым кровавым путем

Мы с тобой, спотыкаясь, пройдем.

Твою резвую жизнь сторожа

От чужого от злого ножа,

Я хочу в путешествии том

Послужить тебе верным щитом.

Но пока не собрались войска

И секунда борьбы далека,

Словно елка, блестят высотой

Стаи звезд над густой темнотой.

Сон твой сладкий, последний храня

У преддверия бурного дня,

Я б хотел на окошке твоем

Зазвенеть на заре соловьем.

1941

Михаил Кульчицкий

родился в 1919 г.

погиб в боях под Сталинградом в 1943 г.

«Я вижу красивых вихрастых парней…»

Я вижу красивых вихрастых парней,

Что чехвостят казенных писак.

Наверно, кормильцы окопных вшей

Интендантов честили так.

И стихи, что могли б прокламацией стать

И свистеть, как свинец из винта,

Превратятся в пропыленный инвентарь

Орденов, что сукну не под стать.

Золотая русская сторона!

Коль снарядов окончится лязг,

Мы вобьем в эти жерла свои ордена,

Если в штабах теперь не до нас.

1941

«Мечтатель, фантазер, лентяй-завистник…»

Мечтатель, фантазер, лентяй-завистник!

Что? Пули в каску безопасней капель?

И всадники проносятся со свистом

Вертящихся пропеллерами сабель.

Я раньше думал: «лейтенант»

Звучит «налейте нам»,

И, зная топографию,

Он топает по гравию.

Война ж совсем не фейерверк,

А просто – трудная работа,

Когда —

черна от пота —

вверх

Скользит по пахоте пехота.

Марш! И глина в чавкающем топоте

До мозга костей промерзших ног

Наворачивается на чеботы

Весом хлеба в месячный паек.

На бойцах и пуговицы вроде

Чешуи тяжелых орденов.

Не до ордена. Была бы Родина

С ежедневными Бородино.

1942

Борис Лапин

родился в 1905 г.

погиб в боях под Киевом в 1941 г.

Журналистская задушевная

На мотив «Раскинулось море широко…»

Погиб журналист в многодневном бою

От Буга в пути к Приднепровью,

Послал перед смертью в газету свою

Статью, обагренную кровью.

Редактор суровый статью прочитал

И вызвал сотрудницу Зину,

Подумал, за ухом пером почесал

И вымолвил мрачно: «В корзину».

Наутро уборщицы вымыли пол,

Чернильные пятна замыли,

А очерк его на растопку пошел,

И все журналиста забыли.

И только лишь старый седой метранпаж[1]

Печально и тихо заметил:

«Я помню, остер был его карандаш,

И честно он смерть свою встретил».

А жизнь по дорогам проторенным шла,

Как будто ни в чем не бывало,

И новый товарищ поехал туда,

Где вьюга войны бушевала…

1941

Алексей Лебедев

родился в 1912 г.

погиб при выполнении боевого задания на подводной лодке в Финском заливе в 1941 г.

«Метет поземка, расстилаясь низко…»

Метет поземка, расстилаясь низко,

Снег лижет камни тонким языком,

Но красная звезда над обелиском

Не тронута ни инеем, ни льдом.

И бронза, отчеканенная ясно,

Тяжелый щит, опертый на гранит,

О павших здесь, о мужестве прекрасном

Торжественно и кратко говорит.

1941

Тебе

Мы попрощаемся в Кронштадте

У зыбких сходней, а потом

Рванется к рейду серый катер,

Раскалывая рябь винтом.

Вот облаков косою тенью

Луна подернулась слегка,

И затерялась в отдаленьи

Твоя простертая рука.

Опять шуметь над морем флагу,

И снова, и суров и скуп,

Балтийский ветер сушит влагу

Твоих похолодевших губ.

Уходят врозь пути кривые,

Мы говорим «прощай» стране;

В компасы смотрят рулевые,

И ты горюешь обо мне.

И если пенные объятья

Нас захлестнут в урочный час

И ты в конверте за печатью

Получишь весточку от нас —

Не плачь, мы жили жизнью смелой,

Умели храбро умирать —

Ты на штабной бумаге белой

Об этом сможешь прочитать.

Переживи внезапный холод,

Полгода замуж не спеши,

А я останусь вечно молод

Там, в тайниках твоей души.

А если сын родится вскоре,

Ему одна стезя и цель,

Ему одна дорога – море,

Моя могила и купель.

1941

Возвращение из похода

Когда мы подвели итог тоннажу

Потопленных за месяц кораблей,

Когда, пройдя три линии барражей,

Гектары минно-боновых полей,

Мы всплыли вверх – нам показалось странно

Так близко снова видеть светлый мир,

Костер зари над берегом туманным,

Идущий в гавань портовый буксир.

Небритые, пропахшие соляром,

В тельняшках, что зараз не отстирать,

Мы твердо знали, что врагам задаром

Не удалось у нас в морях гулять.

А лодка шла, последний створ минуя,

Поход окончен, и фарватер чист.

И в этот миг гармонику губную

Поднес к сухим губам своим радист.

И пели звонко голоса металла

О том, чем каждый счастлив был и горд:

Мелодию «Интернационала»

Играл радист. Так мы входили в порт.

1941

На дне

Лежит матрос на дне песчаном,

Во тьме зелено-голубой.

Над разъяренным океаном

Отгромыхал короткий бой,

А здесь ни грома и ни гула…

Скользнув над илистым песком,

Коснулась сытая акула

Щеки матросской плавником…

Осколком легкие пробиты,

Но в синем мраке глубины

Глаза матросские открыты

И прямо вверх устремлены.

Как будто в мертвенном покое,

Тоской суровою томим,

Он помнит о коротком бое,

Жалея, что расстался с ним.

1941

Иосиф Ливертовский

родился в 1918 г.

погиб в боях на Курской дуге в 1943 г.

Папиросы

Я сижу с извечной папиросой,

Над бумагой голову склоня,

А отец вздохнет, посмотрит косо —

Мой отец боится за меня.

Седенький и невысокий ростом,

Он ко мне любовью был таков,

Что убрал бы, спрятал папиросы

Магазинов всех и всех ларьков.

Тут же рядом, прямо во дворе

Он бы сжег их на большом костре.

Но, меня обидеть не желая,

Он не прятал их, не убирал…

Ворвалась война, война большая,

Я на фронт, на запад уезжал.

Мне отец пожал впервые руку.

Он не плакал в длинный миг разлуки.

Может быть, отцовскую тревогу

Заглушил свистками паровоз.

Этого не знаю.

Он в дорогу

Подарил мне пачку папирос.

1942

Всеволод Лобода

родился в 1915 г.

погиб в боях за Латвию в 1944 г.

Партизан уходит в разведку

Неприятель прорвался к Дону.

Сталью вытоптаны поля,

Заскрипели возы бездомных,

По дорогам степным пыля.

Над гремящей землей томится

Темнота. Ни луны, ни звезд.

Как пылает твоя станица,

Ночью видно за много верст.

Уходя с боевым отрядом

За реку, где ярится враг,

На пожарище долгим взглядом,

Сжав поводья, глядит казак.

Где вчера еще цвел пригорок —

Яма круглая – смерти след.

Дым сраженья сер и горек,

Но другого исхода нет.

Ветер голосом человека

Тихо стонет в ветвях ракит.

Задыхаясь, как после бега,

Командиру казак твердит:

«Я стреляю довольно метко,

И отточен, востер клинок…

Отпустите меня в разведку…

За беду посчитаться срок…»

Командир отвечает: «С богом,

поезжай». Погоди немного,

Мы добьемся погожих дней —

Утро вечера мудреней!

В трудном деле станичник весел;

На плечо автомат повесил,

Снарядился в опасный путь

Ради завтрашних легких песен,

Чтобы ровно дышала грудь.

…Громыхнула зенитка где-то.

Пронеслась на восток ракета,

Завиляла хвостом летучим

И упала, шипя, в залив,

На мгновенье донскую тучу

Смертным, синим огнем залив.

1942

Товарищ капитан

Памяти капитана Д. П. Суменкова

Внезапна скорбь, и сердцем я не верю,

Что опустел бревенчатый блиндаж,

Что вас уже не встретишь перед дверью,

Не улыбнешься,

Чести не отдашь…

Легко ль беде поверить, злой и скорой?

Ужели оборвал ваш путь снаряд?

Еще постель примята, на которой

Вы отдыхали час тому назад…

Когда бойцов на битву поднимали,

Сквозь дым вели вперед, на вражий стан,

Бойцам казалось – выкован из стали

Неуязвимый храбрый капитан.

Лишь тот надолго памяти достоин,

Кто прожил век, лишений не страшась,

Кто шел вперед

Как труженик и воин

И грудью встретил свой последний час.

Он был таким – спокоен и неистов,

В беседе – друг,

В сраженьях – ветеран.

Он жил и умер стойким коммунистом,

Мой командир, товарищ капитан.

1943

Наступление

Это было у села Износки —

Враг терял орудья и повозки,

Эшелон пылал на полустанке,

Стыли перевернутые танки.

В окруженье грохота и дыма,

Как сама судьба, неотвратимо

Боевые двигались порядки.

И поля трясло как в лихорадке,

Горькой гарью веяли пожары.

Пушка щедро сыпала удары,

Скрежетала, словно исступленье,

Все заслоны вражеские руша.

(Мы ее, царицу наступленья,

Звали по-семейному: «Катюша».)

Под огнем, в метель, на холодине

Заметались немцы по равнине,

Побросали теплые берлоги.

Лишь в Заречье, справа у дороги,

Напрягая тающие силы,

Огрызались правнуки Аттилы.

Броневые чудища рычали,

Венгры лошадей переседлали,

«Сдайся, рус!» – фельдфебели орали.

С голоду свирепые солдаты

На весу держали автоматы,

Не желали пятиться по-рачьи

И беды не ждали.

Вдруг навстречу

Эскадроны хлынули казачьи,

Завязали яростную сечу,

С лету смяли всадников и пеших,

Лезущих в непрошенные гости.

Бронебойщик, в битвах преуспевший,

Перебил ползучих танков кости,

И казалось – воздух закипевший

Плавил сталь, ревущую от злости.

1944

Начало

Лес раскололся тяжело,

Седой и хмурый.

Под каждым деревом жерло

Дышало бурей…

Стволам и людям горячо,

Но мы в азарте.

Кричим наводчикам:

«Еще,

Еще ударьте!.»

Дрожит оглохшая земля.

Какая сила

Ручьи, и рощи, и поля

Перемесила!

И вот к победе прямиком

За ротой рота

То по-пластунски,

то бегом

Пошла пехота.

1944

Погиб товарищ

Во вражьем стане цели он разведал,

Мечтал о встрече с милой над письмом,

Читал статью про скорую победу,

И вдруг —

разрыв,

и он упал ничком.

Мы с друга окровавленного сняли

Осколком просверленный партбилет,

Бумажник,

серебристые медали.

А лейтенанту было

двадцать лет…

Берет перо,

согбен и озабочен,

Бумажный демон, писарь полковой.

О самом страшном пишет покороче

Привычною, недрогнувшей рукой.

Беду в письмо выплескивая разом,

Он говорит:

«Ведь надо понимать,

Что никакой прочувствованной фразой

Нельзя утешить плачущую мать».

Она в слезах свое утопит горе,

Покуда мы,

крещенные огнем,

Врага утопим в пенящемся море,

На виселицу Гитлера сведем.

И женщина инстинктом материнским

Отыщет сына дальние следы

В Курляндии,

под елью исполинской,

На скате безымянной высоты.

Седая мать увидит изумленно

На зелени могилы дорогой

Венок лугов,

как яркая корона,

Возложенный неведомой рукой.

Блеснут в глазах цветы,

еще живые,

От латышей – сынку – сибиряку…

И гордость вспыхнет в сердце

и впервые

Перехлестнет горячую тоску.

1944

Николай Майоров

родился в 1919 г.

погиб в бою под Смоленском в 1942 г.

В госпитале

Он попросил иссохшим ртом воды.

Уж третий день не поднимались веки.

Но жизнь еще оставила следы

В наполовину мертвом человеке.

Под гимнастеркой тяжело и грубо

Стучало сердце, и хотелось пить.

И пульс немного вздрагивал, а губы

Еще пытались что-то говорить.

Врачи ему при жизни отказали.

Он понял всё: лекарства ни к чему.

В последний раз он попросил глазами —

И пить тогда не подали ему.

Хотелось выйти в улицу, на воздух.

Локтями дверь нечаянно задеть.

А ночь была такая, что при звездах

Ему не жалко было умереть.

«Нам не дано спокойно сгнить в могиле…»

Нам не дано спокойно сгнить в могиле —

Лежать навытяжку и, приоткрыв гробы, —

Мы слышим гром предутренней пальбы,

Призыв охрипшей полковой трубы

С больших дорог, которыми ходили.

Мы все уставы знаем наизусть.

Что гибель нам? Мы даже смерти выше.

В могилах мы построились в отряд

И ждем приказа нового. И пусть

Не думают, что мертвые не слышат,

Когда о них потомки говорят.

1941

Евгений Нежинцев

родился в 1904 г.

умер в осажденном Ленинграде в 1942 г.

«Пусть буду я убит в проклятый день войны…»

Пусть буду я убит в проклятый день войны,

Пусть первым замолчу в свинцовом разговоре,

Пусть… Лишь бы никогда не заглянуло горе

В твой дом, в твои глаза, в твои девичьи сны…

Пусть не осмелится жестокая рука

Черкнуть в письме, в скупой на чувства фразе,

Что ты в разорванном лежишь противогазе

И бьется локон твой у синего виска…

1941

Неизвестный солдат

Песня солиста джаза, созданного в лагере смерти «Маутхаузен»

Покойники,

Покойники,

Кругом стоят покойники,

Кругом стоят покойники

Худые словно смерть.

Не правда ль, это весело,

Когда смешную песенку

Покойник для покойника

Со сцены будет петь.

А сцена так и кружится,

А с нею лагерь кружится,

Наверное, от голода

Проклятая напасть.

Никак нельзя свалиться мне,

За что бы зацепиться мне?

За вышку, за охранника,

Чтоб только не упасть!

Четвертый час,

Четвертый час,

Четвертый час играет джаз.

А дождик льет и льет на нас

И хлещет по лицу.

Нас столько уничтожено,

Что вспомнить невозможно всех,

А сколько мне останется

Сегодня на плацу…

Николай Овсянников

родился в 1918 г.

погиб под Сталинградом в 1942 г.

Май 1941 – май 1942

В том мае мы еще смеялись,

Любили зелень и огни.

Ни голос скрипок, ни рояли

Нам не пророчили войны.

Мы не догадывались, споря

(Нам было тесно на земле),

Какие годы и просторы

Нам суждено преодолеть.

Париж поруганный и страшный,

Казалось, на краю земли,

И Новодевичьего башни

Покой, как Софью[2], стерегли.

И лишь врасплох, поодиночке,

Тут бред захватывал стихи,

Ломая ритм, тревожа строчки

Своим дыханием сухим.

Теперь мы и схожей и старше,

Теперь в казарменной ночи

На утренний подъем и марши —

Тревогу трубят трубачи.

Теперь, мой друг и собеседник,

Романтика и пот рубах —

Уже не вымысел и бредни,

А наша трудная судьба.

Она сведет нас в том предместье,

Где боя нет, где ночь тиха,

Где мы, как о далеком детстве,

Впервые вспомним о стихах.

Пусть наша юность не воскреснет,

Траншей и поля старожил!

Нам хорошо от горькой песни,

Что ты под Вязьмою сложил.

1942

Эдуард Подаревский

родился в 1919 г.

погиб на фронте в 1943 г.

Серые избы в окошке моем,

Грязные тучи над грязным жнивьем.

Мы вечерами,

Москву вспоминая,

Песни о ней

бесконечно поём —

Каждый со всеми

и все о своём.

Ночью – далекие залпы

орудий,

Днем – от дождя

озверевшие люди

В тысячу мокрых,

пудовых лопат

Землю долбят, позабыв

о простуде,

Липкую, грязную

глину долбят.

Значит, так надо. Чтоб в мире любили,

Чтобы рождались, работали, жили,

Чтобы стихи ошалело твердили,

Мяли бы травы и рвали цветы бы…

Чтобы ходили,

летали бы,

плыли

В небе, как птицы, и в море, как рыбы.

Значит, так надо.

Чтоб слезы и кровь,

Боль и усталость,

злость и любовь,

Пули и взрывы, и ливни, и ветер,

Мертвые люди,

оглохшие дети,

Рев и кипенье

огня и свинца,

Гибель, и ужас,

и смерть без конца,

Муки —

которым сравнения нет,

Ярость —

которой не видывал свет…

Бой,

небывалый за тысячу лет,

Боль,

от которой не сгладится след.

Значит, так надо.

В далеком «потом»

Людям,

не знающим вида шинели,

Людям,

которым не слышать шрапнели,

Им,

над которыми бомбы не пели,

Снова и снова

пусть скажут о том,

Как уходили товарищи наши,

Взглядом последним

окинув свой дом.

Значит, так надо.

Вернется пора:

Синие, в звоне

стекла-серебра,

Вновь над Москвой

поплывут вечера,

И от вечерней

багряной зари

И до рассветной

туманной зари

Снова над незатемненной столицей

Тысячью звезд взлетят фонари.

Пусть же тогда нам

другое приснится,

Пусть в эти дни

мы вернемся туда,

В испепеленные города,

В земли-погосты,

в земли-калеки…

Пусть мы пройдем их опять и опять,

Чтобы понять и запомнить навеки,

Чтоб никогда

уже не отдавать.

Вспомним, как в дождь,

поднимаясь до света,

Рыли траншеи, окопы и рвы,

Строили доты, завалы, преграды

Возле Смоленска

и возле Москвы…

Возле Одессы и у Ленинграда

Вспомним друзей,

что сейчас еще

с нами,

Завтра уйдут, а вернутся ль – как знать…

Тем, кто увидит

своими глазами

Нашей победы разверстое знамя,

Будет

о чем вспоминать.

1941

Лев Рахмилевич

родился в 1917 г.

погиб на фронте в 1942 г.

Город наш

Серой тучей Исаакий одет,

Веет осенним холодом…

Снова туманный брезжит рассвет,

Звезды тают над городом.

Наш город опять сегодня не спал,

Но снова к труду готов.

В час урочный к станкам позвал

Верных своих сынов.

И вновь по шоссе на фронт

Танки, грузовики идут…

Братьям братья снаряды шлют,

В помощь идут полки.

Снова он непреклонно суров,

Город страны родной.

Сверкая граненым лесом штыков,

Он принимает бой.

Зорко воины смотрят вперед,

Знамена застав шумят,

Снова, как в тот незабвенный год[3],

Наши сердца горят…

1941

Леонид Розенберг

родился в 1924 г.

погиб в боях за освобождение Латвии в 1944 г.

Проходит неделя, проходит другая,

И третьей место дают, умчась…

Пишу письмо тебе, дорогая,

Сегодня в свободный час.

Сумерки подкрались за порошею,

Темнеет за окнами улица снежная.

Я хочу сказать тебе самое хорошее,

Самое ласковое и нежное.

Я знаю, одна в этот вечер,

Не зажигая огня,

Опустив усталые плечи,

Ты грустишь, вспоминая меня.

Вспомнишь детство мое, годы школы,

Юность начатую мою.

Вспомнишь, сердцем грустя невеселым,

Нашу маленькую семью.

Снег и вечер тебе напомнят

То, что было словно вчера,

В тишине наших маленьких комнат

Те далекие вечера.

А потом бомбежки, тревоги.

Вспомнишь – тень пройдет у лица.

А там дороги, дороги

Без края и без конца.

Куда нас с тобой ни бросало,

Лишь голову только нагни,

И вспомнятся рельсы, вокзалов

Мелькающие огни.

В дороге случалось нам туго,

Но легче в невзгоде вдвоем,

Как два закадычных друга,

Мы делились последним куском.

И так же на равные части

Мы честно в невзгоде любой

Горе свое и счастье

Делили между собой.

Пока ощущали мы рядом

Материнской заботы тепло,

Нам казалось, что так и надо,

И иначе быть не могло.

Лишь когда повернет жизнь иначе,

Начинаем мы понимать,

Как это много значит,

Когда рядом с тобою мать.

Когда горесть узнаешь разлуки

И с тоскою смотришь назад,

Снятся нам материнские руки,

Материнские снятся глаза.

В мороз, в непогоду, в ненастье,

Возвращаясь усталый с пути,

Какое большое счастье

Письмо из дому найти.

И я в бою неустанном,

В беде и невзгоде любой

Пронесу своим талисманом

Святую твою любовь.

Я вернусь. С добытой победой,

Сквозь невзгоды и смерти промчась,

Я к тебе невредимый приеду

В долгожданный, заветный час.

Я возьму тебя в свои руки

Так, как могут лишь обнимать

Сыновья после долгой разлуки

Наконец обретенную мать.

И, счастливая и молодая,

Все печали оставя в былом,

Ты сядешь со мною, родная,

За праздничным нашим столом.

Так будет – я верю и, веря,

Всё пройду и перетерплю.

Уж скоро на горле зверя

Мы смертельную стянем петлю.

А пока пуст и темен твой вечер.

Бродит вьюга, огни затая…

До свиданья, родная, до встречи,

Единственная моя.

1943

Артподготовка

Часы в руке у генерала.

Ждут у орудий номера.

За стрелками следя устало,

Он тихо говорит: «Пора».

Качнулось небо в редких звездах,

И, ветви елей шевеля,

Разорванный метнулся воздух,

И тяжко дрогнула земля.

За муки Родины любимой,

За слезы русских матерей

Рванулся в ночь неумолимый

Огонь тяжелых батарей.

Он темноту ночную выжег,

Но снова залп, и вновь другой…

Зарницы орудийных вспышек

Дым заволок пороховой.

У раскалившихся орудий

Горячая работа шла.

Оглохшие от гула люди

Разделись чуть не догола.

Во имя праведного мщенья

В расположении врага

Бушует смерч уничтоженья,

Огня и стали ураган.

В залог успешного похода

Огонь преграды все прорвет.

На штурм поднимется пехота,

И ринутся полки вперед.

1944

«На отвоеванном вчера лишь полустанке…»

На отвоеванном вчера лишь полустанке,

Решив отметить дело наших рук,

В накуренной, натопленной землянке

Мы у огня уселись в тесный круг.

Трофейного вина достали мы к обеду

(Поскольку утром выпили свое)

И выпили по стопке за победу

И за друзей, погибших за нее.

Потом решили: каждый пусть из нас

Поднимет тост заветный самый свой,

А пить всем вместе каждый раз.

Так порешили мы между собой.

В землянке не подняться в полный рост,

Но всё ж, когда, за друга пригубя,

Я в свой черед сказать был должен тост,

Я встал и поднял чарку за тебя.

Кругом на много верст легли снега,

Метели все дороги замели,

Где мы с боями шли, гоня врага,

С родной своей измученной земли.

А там, началом всех земных дорог,

Началом нашего победного пути,

Лежит Москва, которую не мог

Я в этом тосте словом обойти.

Люблю его я, город наш большой,

И улицу, где маленький наш дом,

К которому привязан я душой

За то хотя бы, что живешь ты в нем.

С работы, знаю, вечером идешь

И посмотреть торопишься скорей —

Найдешь мое письмо иль нет

В почтовом ящике, что у твоих дверей.

Я знаю, что тревожит твой покой —

Боишься ты всем существом своим

Застать письмо с моею почтой полевой,

Но писанное почерком чужим.

Опасен и суров солдатский путь,

И матери солдата тяжело.

Умей надеяться и мужественной будь.

Пройдет беда, как многое прошло.

Должна счастливой быть судьба у нас с тобой.

Я верю в жизнь, и ты со мной поверь.

Пройдут бои, пройдет последний бой —

Я неожиданно твою открою дверь.

Пропахнув порохом, и дымом от костров,

И пылью всех исхоженных дорог,

И запахом всех четырех ветров,

Я отчий свой переступлю порог.

За этот час, заветный этот час,

Когда обнимет каждый мать свою,

В огонь и воду мы идем сейчас,

И не страшна нам смерть в бою.

Руками волосы мне теребя,

Заглядывая ласково в глаза,

Ты скажешь, что сегодня для тебя

Такой же я, как много дней назад.

За праздничным столом в счастливый этот вечер,

От счастья своего хмельной слегка,

Я за тебя, за нашу встречу

Свой первый подниму бокал.

И сразу вспомнится, как в маленькой землянке,

В которой не подняться в полный рост,

На отвоеванном у немцев полустанке

Я поднял за тебя когда-то тост.

Кругом на много верст легли снега.

Под ними пепел сел, изрытые поля.

А там, на западе, в неволе у врага

Лежит и ждет родимая земля.

И нам пора вперед. Не затихая,

Идет упорный, беспощадный бой.

Далекая моя, родная,

Со мной иди и будь моей судьбой.

1944

Юрий Севрук

родился в 1912 г.

погиб в боях за освобождение Эстонии в 1944 г.

Журавли

Высоко над ямами и рвами

Раненой, истерзанной земли,

Вешний воздух бороздя крылами,

Через фронт летели журавли.

Словно стая наших самолетов

Проплыла равниной голубой,

Немцы из зенитных пулеметов

Прострочили небо над собой.

Не несет весна удачи фрицам,

Дни идут, а наш напор жесток.

Вот и позавидовали птицам,

Их прямой дороге на восток.

Прямо к солнцу поднимаясь круто,

Вражьему огню наперерез,

Пронеслись, не изменив маршрута,

Вольные кочевники небес.

Улыбаясь, мы на птиц взглянули.

Не для них наш припасен свинец:

Немцу предназначенную пулю

В журавля не выпустит боец.

Пусть себе кочуют на свободе

И приветным криком говорят:

«С доброй вестью к нам весна приходит,

С доброй вестью журавли летят!»

От врага опять ушла добыча.

Скрылись в затуманенной дали,

Громко, торжествующе курлыча,

Трубачи победы – журавли.

1943

Вадим Стрельченко

родился в 1912 г.

погиб в боях под Вязьмой в 1942 г.

Сердце Котовского

В Одессе, в музее, хранится сердце Котовского.

1

Среди балюстрад и колонн

В музее, в глубоком покое,

Меж сабель, гранат и знамен,

Поставлено сердце людское.

Спи, сердце!..

Но спи не в земле,

Где тело героя зарыто, —

В спирту и в прозрачном стекле

Спи, сердце, светло и открыто!

Живучею кровью своей

Ты руки и мозг омывало

И равное место сыскало

В кругу боевого металла

Кольчуг, и штыков, и мечей.

Котовский!

Опять о войне

Разносятся крики в эфире.

Когда в тишине

Построимся в ряд по четыре.

Котовский!

2

…Но нет: сквозь пласты

Земли, что могилой осела,

Не выступят контуры тела,

Лица не проступят черты.

Котовского нету. Давно

Распалися мускулы тела

И клетка грудная истлела.

Но сердце – осталось оно.

О, сердце за светлым стеклом!

Мы живы и знаем поныне,

Что действовать острым штыком,

Владеть и конем и клинком

Судьба поручила мужчине.

Изогнутый по краям,

Знак свастики тянется к нам

Змеей, ядовитой змеею,

Разрубленной пополам…

Живые, готовьтеся к бою!

3

Спи, сердце. Я тихо стою.

Что делается со мною?

Я слез по убитым не лью,

Не вылечить мертвых слезою.

О, даже и женщина, мать,

Еще никогда не сумела

Сыновнему мертвому телу

Вторичную жизнь даровать…

Все это могу я понять.

Но чудится дивное дело:

Когда и осколки гранат,

И танки, и песни солдат

Вдруг станут виденьем былого,

Когда на земле победят

Работники шара земного

И весть о победе пройдет

По шумным одесским кварталам,

Спирт в банке окрасится алым

И сердце бойца оживет!

1941

Георгий Суворов

родился в 1919 г.

погиб при прорыве блокады Ленинграда в 1944 г.

Снайпер

Он такой же, как все,

Только глаз быстрей.

Видит так же, как все,

Только видит ясней.

Среди многих теней

Придорожных берез

Выделяет одну

В человеческий рост.

Среди многих одну

Выделяет он.

И винтовка к плечу.

И курок взведен.

И над мушкою дым —

Соболиный хвост.

Грузно падает тень

В человеческий рост.

1943

«Над лесом взмыла красная ракета…»

Полковнику Подлуцкому

Над лесом взмыла красная ракета,

И дрогнуло седое море мглы.

Приблизили багровый час рассвета

Орудий вороненые стволы.

От грохота раскалывались тучи,

То опускаясь, то вздымая вверх,

Через Неву летел огонь гремучий —

И за Невою черной смертью мерк.

И так всю ночь, не ведая покоя,

Мы не гасили грозного огня.

И так всю ночь за русскою Невою

Земля горела, плавилась броня.

И так всю ночь; гремели батареи,

Ломая доты за рекой во рву, —

Чтоб без потерь, стремительней, дружнее

Пехота перешла через Неву.

Чтобы скорее в схватке рукопашной

Очистить дорогие берега,

Чтоб, растопив навеки день вчерашний,

Встал новый день над трупами врага.

1943

Болото

Мрак лесной. Тишина. Ни души.

Погружаются в ночь блиндажи.

От болотины смертью несет.

За болотиной – ров, дзот.

За болотиной – сучьев треск.

Автомата немецкого блеск.

На болоте блуждает светляк.

Луч луны закачался в ветвях.

Мрак лесной. Тишина. Блиндажи.

Ночи майские так хороши!

Пара глаз устремилась в лесок.

Мушка в прорези – на висок.

Палец плавно давит курок.

На болоте погас светлячок.

Над болотом метнулась тень.

Мертвый немец свалился на пень.

1943

Месть

Мы стали молчаливы и суровы.

Но это не поставят нам в вину.

Без слова мы уходим на войну

И умираем на войне без слова.

Всю нашего молчанья глубину,

Всю глубину характера крутого

Поймут как скорбь по жизни светлой, новой,

Как боль за дорогую нам страну.

Поймут как вздох о дорогом рассвете,

Как ненависть при виде вражьих стад…

Поймут – и молчаливость нам простят.

Простят, услышав, как за нас ответят

Орудия, винтовки, сталь и медь,

Сурово выговаривая слово: «Месть!»

1943

Брусника

Я шел в разведку. Времени спокойней,

Казалось, не бывало на войне.

Хотелось отдохнуть на горном склоне,

Присев к прямой приземистой сосне.

Хотелось вспомнить край золотоликий —

Мою Сибирь, мою тайгу… И вот

Пахнуло пряным запахом брусники

Над прелью неисхоженных болот.

О, неужели, упоен мечтою,

Я вызвал аромат моей страны…

Брусника каплей крови предо мною

Горит у полусрубленной сосны.

С какою дикой радостью приник я

К брусничным зорям, тающим в траве!

Но мне пора. Иду. В глазах брусника…

И злость и боль в горящей голове…

1943

«Мы вышли из большого боя…»

О. Корниенко

Мы вышли из большого боя

И в полночь звездную вошли.

Сады шумели нам листвою

И кланялися до земли.

Мы просто братски были рады,

Что вот в моей твоя рука,

Что, многие пройдя преграды,

Ты жив и я живу пока.

И что густые кудри ветел

Опять нам дарят свой привет,

И что еще не раз на свете

Нам в бой идти за этот свет.

1944

«Мы тоскуем и скорбим…»

Мы тоскуем и скорбим,

Слезы льем от боли…

Черный ворон, черный дым,

Выжженное поле…

А за гарью, словно снег,

Ландыши без края…

Рухнул наземь человек —

Приняла родная.

Беспокойная мечта,

Не сдержать живую…

Землю милую уста

Мертвые целуют.

И уходит тишина…

Ветер бьет крылатый.

Белых ландышей волна

Плещет над солдатом.

1944

«Еще утрами черный дым клубится…»

Еще утрами черный дым клубится

Над развороченным твоим жильем.

И падает обугленная птица,

Настигнутая бешеным огнем.

Еще ночами белыми нам снятся,

Как вестники потерянной любви,

Живые горы голубых акаций

И в них восторженные соловьи.

Еще война. Но мы упрямо верим,

Что будет день – мы выпьем боль до дна.

Широкий мир нам вновь раскроет двери,

С рассветом новым встанет тишина.

Последний враг. Последний меткий выстрел.

И первый проблеск утра, как стекло.

Мой милый друг, а все-таки как быстро,

Как быстро наше время протекло!

В воспоминаньях мы тужить не будем,

Зачем туманить грустью ясность дней, —

Свой добрый век мы прожили как люди —

И для людей.

1944

Михаил Троицкий

родился в 1904 г.

погиб в боях под Ленинградом в 1941 г.

«Границу мы представляем кривой…»

Границу мы представляем кривой,

Окрашенной в красный цвет.

Кроме того, стоит часовой —

А так ничего интересного нет.

За ней синеет такой же лес,

Так же стволы дубов черны.

Но часовой потерял интерес

К предметам чужой страны.

Он будет смотреть от куста до куста,

Но что ему этот вид!

Будет ходить и,

если устал,

Винтовку к ноге.

Стоит.

Как будто бы и ничего не грозит —

Всё тихо, застыло хоть на сто лет,

Но четыре патрона вошли в магазин,

Пятый сидит в стволе.

Но если ночью шаги заскрипят,

Ворохнется лист или наст —

Уверенный выстрел тряхнет приклад,

И эхо его отдаст.

1941

Иосиф Уткин

родился в 1903 г.

погиб в авиационной катастрофе при возвращении в Москву с фронта в 1944 г.

Волки

Рассудку здравому не внемля,

Толкуя правду вкривь и вкось,

Фашист глядит на нашу землю,

Как хищный волк глядит на кость.

Ну что ж… Не спорим, слава богу,

Землею край у нас не нищ.

Земли у нас и правда много.

Но есть немного и… кладбищ.

И то, что заживо погнило

И что войной на нас идет,

Кусок земли – свои могилы —

В моей стране всегда найдет!

1941

Петлицы

Не могли бы вы, сестрица,

Командиру услужить?

Не могли бы вы петлицы

На шинель мою нашить?

Может быть, вдали, в разлуке,

Невзначай взглянув на них,

Я с волненьем вспомню руки,

Нашивавшие мне их.

Сердцу станет так приятно!

…А когда война пройдет,

А когда меня обратно

К вам победа приведет,

Может быть, тогда, сестрица,

Уцелевшие в огне

Эти скромные петлицы

Вам напомнят обо мне…

1941

«Я видел девочку убитую…»

Я видел девочку убитую,

Цветы стояли у стола.

С глазами, навсегда закрытыми,

Казалось, девочка спала.

И сон ее, казалось, тонок,

И вся она напряжена,

Как будто что-то ждал ребенок…

Спроси, чего ждала она?

Она ждала, товарищ, вести,

Тобою вырванной в бою, —

О страшной, беспощадной мести

За смерть невинную свою!

1941

В санбате

На носилках из шинели

Одиноко мне и жутко.

Изумленно шепчут ели:

«Неужели это Уткин?!»

Гимнастерки не по росту

Надо мной глаза склонили…

Удивленно смотрят сестры:

«Уткин, милый… Это вы ли?!»

И опять шинель – как лодка.

Я плыву куда-то… это

Сестры грустные в пилотках

На руках несут поэта!

И от слез теплее глазу.

И тоска меня минует:

Сколько рук прекрасных сразу

За одну найти, больную.

1941

«Если будешь ранен, милый, на войне…»

Если будешь ранен, милый, на войне,

Напиши об этом непременно мне.

Я тебе отвечу

В тот же самый вечер.

Это будет теплый, ласковый ответ:

Мол, проходят раны

Поздно или рано,

А любовь, мой милый, не проходит, нет!

Может быть, изменишь, встретишься с другой —

И об этом пишут в письмах, дорогой!

Напиши… Отвечу…

Ну, не в тот же вечер…

Только будь уверен, что ответ придет:

Мол, и эта рана,

Поздно или рано,

Погрущу, поплачу… все-таки пройдет.

Но в письме не вздумай заикнуться мне

О другой измене – клятве на войне.

Ни в какой я вечер

Трусу не отвечу.

У меня для труса есть один ответ:

Все проходят раны

Поздно или рано,

Но презренье к трусу не проходит, нет!

1941

Из письма

…Не жаль ни друга, ни жены.

Мне жаль не самого героя.

Н. А. Некрасов

Когда я вижу, как убитый

Сосед мой падает в бою,

Я помню не его обиды,

Я помню про его семью.

Мне представляется невольно

Его обманчивый уют.

…Он мертв уже. Ему не больно,

А их еще… письмом убьют!

1942

«Я видел сам… Но нет, не верю…»

Я видел сам… Но нет, не верю,

Не верю собственным глазам,

Чтоб то, что я увидел сам,

Свершили люди, а не звери!

Не верю, нет! Но тише, тише…

Я видел сам… Я видел их —

Невинных, мертвых и нагих,

Штыками проткнутых детишек!

И, как слепой, руками шаря.

Не веря собственным глазам, —

Их матерей в костре пожара,

Товарищи, я видел сам!

Тяжелый сон? Ну нет, едва ли

Приснятся нам такие сны!

Пилотки сняв, потрясены,

Безмолвно мы вокруг стояли.

Стояли мы, застыв на месте…

И как взлетали к небесам

Слова о беспощадной мести,

Товарищи, я слышал сам!

1942

«Если я не вернусь, дорогая…»

Если я не вернусь, дорогая,

Нежным письмам твоим не внемля,

Не подумай, что это – другая.

Это значит… сырая земля.

Это значит, дубы-нелюдимы

Надо мною грустят в тишине,

А такую разлуку с любимой

Ты простишь вместе с Родиной мне.

Только вам я всем сердцем и внемлю,

Только вами и счастлив я был:

Лишь тебя и родимую землю

Я всем сердцем, ты знаешь, любил.

И доколе дубы-нелюдимы

Надо мной не склонятся, дремля,

Только ты мне и будешь любимой,

Только ты да родная земля!

1942

«Стою в смятеньи у порога…»

Стою в смятеньи у порога

И не могу переступить.

Что мне сказать им… ради бога!

С чего начать… Как приступить?

Нелегкий труд и в самом деле

Сказать им: «Вы осиротели.

Что ваш любимый сын в бою

Погиб за Родину свою.

И что, смертельно ранен,

Меня на поле брани,

Поднявшись из последних сил,

Родным он кланяться просил».

Как в дом войти с такою вестью?

Как бросить бомбу в мирный быт!

Как мне сказать им: «Он убит…»

О, если б можно было местью

Такое горе врачевать,

Тогда б я знал, с чего начать!

Я б им сказал: «Прекрасный, смелый,

Увитый славой, как плющом,

Ваш сын погиб за наше дело,

И нами трижды отомщен!»

1942

Допрос

«Ви стояль на карауле?» —

«Нет».

«Ви пустиль в зольдата пуля?» —

«Нет».

«Ви живете у базара?» —

«Нет».

«Ваш фамилия Назаров?» —

«Нет».

…Три расколотых ореха.

Ночь. Но выстрелам в ответ

Трижды отвечает эхо:

«Нет.

Нет.

Нет!»

1942

Ты пишешь письмо мне

На улице полночь. Свет догорает.

Высокие звезды видны.

Ты пишешь письмо мне, моя дорогая,

В пылающий адрес войны.

Как долго ты пишешь его, дорогая,

Окончишь и примешься вновь.

Зато я уверен: к переднему краю

Прорвется такая любовь!

…Давно мы из дома. Огни наших комнат

За дымом войны не видны.

Но тот, кого любят,

Но тот, кого помнят,

Как дома – и в дыме войны!

Теплее на фронте от ласковых писем.

Читая, за каждой строкой

Любимую видишь

И Родину слышишь,

Как голос за тонкой стеной…

Мы скоро вернемся. Я знаю. Я верю.

И время такое придет:

Останутся грусть и разлука за дверью,

И в дом только радость войдет.

И как-нибудь вечером вместе с тобою,

К плечу прижимаясь плечом,

Мы сядем и письма, как летопись боя,

Как хронику чувств, перечтем.

1943

Сестра

Когда, упав на поле боя —

И не в стихах, а наяву, —

Я вдруг увидел над собою

Живого взгляда синеву,

Когда склонилась надо мною

Страданья моего сестра, —

Боль сразу стала не такою:

Не так сильна, не так остра.

Меня как будто оросили

Живой и мертвою водой,

Как будто надо мной Россия

Склонилась русой головой!..

1943

Тополя Киева

Бывало, скажут: Киев —

Пойдут сады, поля.

И встанут – вот такие! —

Гвардейцы-тополя.

Теперь же Киев древний

Без тополей вокруг!

…Казненные деревья

Лежат в пыли без рук.

На мостовых обрывки

Старинных русских книг,

На улицах обрывки

Немецких фраз – и крик.

А улицы глухие —

Хоть до утра кричи.

И это – город Киев…

Ну, ладно ж, палачи!

1943

Затишье

Он душу младую

В объятиях нес…

М. Лермонтов

Над землянкой в синей бездне

И покой и тишина.

Орденами всех созвездий

Ночь бойца награждена.

Голосок на левом фланге.

То ли девушка поет,

То ли лермонтовский ангел

Продолжает свой полет.

Вслед за песней выстрел треснет —

Звук оборванной струны.

Это выстрелят по песне

С той, с немецкой стороны.

Голосок на левом фланге

Оборвется, смолкнет вдруг…

Будто лермонтовский ангел

Душу выронит из рук…

1943

Послушай меня

Послушай меня: я оттуда приехал,

Где, кажется, люди тверды, как гранит,

Где гневной России громовое эхо,

Вперед продвигаясь, над миром гремит.

Где слева – окопы, а справа – болота,

Где люди в соседстве воды и гранат

Короткие письма и скромные фото,

Как копии счастья, в планшетах хранят.

Здесь громкие речи, товарищ, не в моде,

Крикливые песни совсем не в ходу,

Любимую песню здесь люди заводят —

Бывает – у смерти самой на виду!

И если тебя у костра попросили

Прочесть, как здесь принято, что-то свое —

Прочти им, без крика, стихи о России,

О чувствах России к солдатам ее,

Как любят их дети, как помнят их жены…

И станут тебе моментально слышны

И снег и деревья – весь слух напряженный

Овеянной стужей лесной тишины.

И как бы при звуках родной им трехрядки,

Словам твоей правды поверив не вдруг,

Веселый огонь молодой переглядки,

Искрясь, облетит их внимательный круг.

И кто-то дровец, оживляясь, подбросит,

И кто-то смущенно оправит ружье,

И кто-то любимую песню запросит,

И кто-то тотчас же затянет ее…

В холодных порядках серебряной чащи

Осыплется пепел с верхушек седых:

Как будто простое, солдатское счастье

Горячим дыханьем коснется и их.

А русская песня, что с кривдой не в мире,

Пойдет между тем замирать на лету,

Потом, разрастаясь все шире и шире,

Как храбрый разведчик, уйдет в темноту.

1944

«Лампы неуверенное пламя……»

Лампы неуверенное пламя…

Непогодь играет на трубе.

Ласковыми, нежными руками

Память прикасается к тебе.

К изголовью тихому постели

Сердце направляет свой полет.

Фронтовая музыка метели

О тебе мне, милая, поет.

Ничего любовь не позабыла,

Прежнему по-прежнему верна:

Ранила ее, но не убила

И не искалечила война.

Помню всё: и голос твой, и руки,

Каждый звук минувших помню дней!

В мягком свете грусти и разлуки

Прошлое дороже и видней.

За войну мы только стали ближе.

Ласковей. Прямей. И оттого

Сквозь метель войны, мой друг, я вижу

Встречи нашей нежной торжество.

Оттого и лампы этой пламя

Для меня так ласково горит.

И метель знакомыми словами

О любви так нежно говорит…

1944

Георгий Ушков

родился в 1918 г.

погиб на фронте в 1944 г.

«У нас уже с деревьев на ветру…»

У нас уже с деревьев на ветру

Ковром шушинским[4] пала позолота,

И голубой порошей поутру

Затягивает желтые болота.

Я гость здесь, в этой хмурой стороне,

Но, солнечный товарищ мой далекий,

Мне с каждым днем становятся родней

И эти непроезжие дороги.

И трупы сломанных войной берез,

И боль еще дымящихся развалин,

И дети в них, печальные до слез,

И деревень старинные названья.

Товарищ мой, рассвет еще далек,

Кусочек неба звездами украшен,

В немецкой фляжке тлеет фитилек,

И жадно спят бойцы, устав на марше.

Еще немало дней нам глину мять,

Шинелей не снимать в походе длинном —

Чтоб в стороне чужой чужая мать

Меня, прижав к груди, назвала сыном.

1943

Другу

Четвертую ночь

к нам совсем не приходит луна.

И ветер морской

за порогом без умолку бьется.

Давай в темноте

хорошо погрустим у окна:

Быть может, вдвоем

нам вторично грустить не придется.

Давай же, дружище,

менять эту ночь на стихи;

Пройдем нашу юность,

пройдем нашу дружбу сначала —

Пока еще ночи бакинские

очень тихи,

Пока полевая теплушка

меня не умчала.

Иван Федоров

родился в 1913 г.

погиб в боях под Ленинградом в 1942 г.

У реки

Левый берег в огне, а на правом

Пеплом кроются угли костра,

И связисты сквозь тьму к переправам

Тянут кабель – работа быстра.

И, незримы, сползая по скатам,

Пробираются к людям стрелки.

Возвестит предрассветным набатом

Батарея о штурме реки.

Тишину разорвут на клочья

Всплески весел и гром пальбы.

Берег с берегом, мерясь мощью,

Водяные взметут столбы.

Вспенят волны реки величавой

Мастера лобовых атак,

И рванутся в штыки у причалов,

И отхлынет, не выстояв, враг.

А связисты протянут кабель

Над водой и отправят весть:

Там, где буйствовал враг и грабил,

Жег и рушил, – вершится месть.

1941

«Дождями омытые тропы…»

Дождями омытые тропы,

Деревья, шумящие гневно,

Листвы облетающей ропот

И залпы всенощно, вседневно.

Фашистские орды. Лютуя,

Пусть метят кровавою метой

Лесные селенья – вчистую

Расплатимся мы и за это.

Мы в битвах всенощных, вседневных,

Чем дальше, тем тверже. Упрямей.

Не видеть им родину гневных —

Россию – в позоре и сраме.

1941–1942

Юрий Черкасский

родился в 1912 г.

погиб на фронте в Белоруссии в 1943 г.

Город

Квартал горел – там шел смертельный бой,

И дом наш бомбой вражеской расколот,

Но все же – как нас тянет этот город,

Где мы впервые встретились с тобой!

Там почернели худенькие клены,

Что мы растили, помнишь, у пруда,

И заросли и опустели склоны, —

Но все же – как мы тянемся туда!

Пусть он в обломках, темен и изранен,

У нас в сердцах он песнею живет,

Всегда такой, как той весенней ранью,

Очищенный от мелочных забот.

Он связан с нами сотнями примет,

Нагорным парком, улицей Артема,

Грозой врасплох, когда померкнет свет

И небо сразу вздрагивает громом.

И, обрывая цвет на васильках,

Веселые, шальные ливни хлещут,

Когда деревья под дождем трепещут

Диковинными птицами в силках.

А после гроз от голоса грачей,

От брызгов солнца праздничны дороги,

Они с бугров бросаются под ноги

Одна другой просторней и звучней.

Какую выбрать? Нет, не выбирай,

На каждой встретишь дружбу и участье…

Теперь стервятник рвет его на части —

Мой гордый край, мой непокорный край.

На тех дорогах падают друзья,

Кто с пулей в сердце, кто с петлей на горле…

Пришли враги, названья улиц стерли.

Но выжечь их из памяти нельзя!

Дыши одним законом – кровь за кровь,

Готовь расплату гордо и сурово,

Сквозь все заслоны гневная любовь

Нас приведет к разрушенному крову.

Сквозь все преграды мы туда придем

В землянках жить и строить новый дом,

Работать от рассвета до рассвета.

Растить другие клены над прудом

И славить город песней недопетой.

И встанет он в проспектах и дворцах,

Очищенным от горечи и дыма,

Зеленым, ясным, шумным, ощутимым,

Таким, как мы храним его в сердцах.

1941

Владимир Чугунов

родился в 1911 г.

погиб в бою на Курской дуге в июле 1943 года

Счастливый путь

Прошлой ночью вокруг месяца

Было желтое кольцо.

Нынче злая вьюга бесится

И швыряет снег в лицо.

Замело тропинки узкие,

Все дороги замело,

И мороз в просторы русские

Бросил синее стекло.

Мимо дымных, ладно срубленных,

Хлебом пахнущих домов

Земляки в тулупах дубленых

Шли в буран без лишних слов.

Шел обоз. Копыта цокали,

Пели скаты у саней.

«Земляки мои, далеко ли

Вы торопите коней?

Что ни дальше, тем морознее

И убродней зимний путь.

Вы устали, время позднее,

Не пора ли отдохнуть?..»

Ударяя рукавицами

О тулуп, сказал старик:

«Не должны остановиться мы,

А поедем напрямик. —

И взглянул вперед спокойно,

Щелкнул смерзшимся бичом. —

Вещи теплые для воинов

Красной Армии везем!»

Путь счастливый вам, товарищи!

И в разгар родной зимы

Нас зовут войны пожарища —

Сокрушаем немцев мы!

1942

Светлана

Я друзей обманывать не стану,

Сердце не грубеет на войне:

Часто дочь трехлетняя Светлана

Мысленно является ко мне.

Теплая и нежная ручонка

Норовит схватиться за рукав.

Что скажу я в этот миг, ребенка

На коленях нежно приласкав?

Что не скоро я вернусь обратно,

А возможно, вовсе не вернусь…

Так закон диктует в деле ратном:

«Умирая, все-таки не трусь!»

Может быть, в журнале иль газете,

Что хранили быль наших времен,

Дочь моя, читая строки эти,

Гордо скажет: «Храбро умер он!»

А еще приятней с нею вместе

Этот стих короткий дочитав,

Говорить о долге, славе, чести,

Чувствуя, что был тогда ты прав.

Я друзей обманывать не стану,

Сердце не грубеет на войне:

Часто дочь трехлетняя Светлана

Мысленно является ко мне.

1943

Кукушка

Над головою пуля просвистела;

Шальная иль прицельная она?

Но, как струна натянутая, пела

Пронизанная ею тишина.

Меня сегодня пуля миновала,

Сердцебиенье успокоив мне,

И тот же час в лесу закуковала

Веселая кукушка на сосне.

Хорошая народная примета:

Нам жить сто лет, напополам деля

Всю ярость бурь и солнечного света,

Чем так богата русская земля.

1943

В разведку

Памяти Леонида Нуриева

С суровым озабоченным лицом

Он у сосны надламывает ветку.

Сегодня ночью уходить в разведку,

Искать «язык» за Северным Донцом.

Сегодня ночью…

А пока что синий

В бору сосновом шел на убыль день.

И в чаще, смешивая четкость линий,

Ложилась фиолетовая тень.

Комбат спросил:

«Как думаешь, Нуриев,

Удастся ли разведка в этот раз?»

Он, думу невеселую развеяв,

С улыбкой ясной посмотрел на нас.

«Пойду», – сказал он с твердостью солдата,

Опять по-детски весело смотря.

Таким веселым был он до заката,

Не зная, что сулит ему заря.

Разведчики ушли…

Над ними месяц новый

Глядел из золоченой полумглы.

Светящиеся пули в бор сосновый

Влетали и впивалися в стволы.

Друг не мечтал об орденах и славе,

Отважным был он – Родины солдат.

И в этой вот последней переправе

В решениях был твердым, как всегда.

Когда у ног его рвалась граната

И падал он на землю вниз лицом,

Знал сердцем чутким: храбрые ребята

Остались там, за Северным Донцом.

1943

После боя

Хорошо, товарищ, после боя,

Выдыхая дым пороховой,

Посмотреть на небо голубое —

Облака плывут над головой.

И в затихшем орудийном гуле,

Что в ушах моих еще звенит,

Вся страна в почетном карауле

Над убитым воином стоит.

1943

Леонид Шершер

родился в 1916 г.

погиб в полете при выполнении боевого задания в 1942 г.

В день Победы

Да будет веселым день нашей победы!

Мы снова сойдемся в круг —

Друг налево и друг направо,

И прямо напротив друг.

Когда этот час неизбежный настанет,

Я встану, подняв стакан:

«Не все здесь с нами. Одни убиты,

Лечат других от ран.

Но я от имени всех живущих

И тех, кто погиб в бою,

В слове, простом и взволнованном слове

Прославлю страну мою.

Что я скажу, как сумею найти я

Лучшие в мире слова!

Я даже не крикну, а тихо скажу вам:

Да здравствует наша Москва!»

Мы в окна посмотрим – увидим: снова

Звезды горят на Кремле,

Весна начинается, пахнет весною

По всей молодой земле.

Вот они, школы, где мы учились,

Сквер, куда шли гулять.

Вокзалы, с которых мы провожали,

Зовут нас теперь встречать!

А если мне суждено в сраженьи

Погибнуть до этого дня —

Ты тогда поднимись со стаканом

И это скажи за меня.

Сделайте всё, что я не успею

Сделать в моей стране.

А любимую пусть никто не целует,

Пусть помнит она обо мне!

1941

«Мне кажется сейчас, что знаю я…»

Мне кажется сейчас, что знаю я

Всех, кто живет в моей большой стране.

Я знаю их в лицо, я знаю голос их.

Я подойду к окну – и слышу далеко,

Я выйду в поле – вижу далеко, —

И всюду близкие мои живут.

Как выросла сейчас моя семья,

Как возмужала. Как окреп народ.

Сироты есть уже. Но сколько рук,

Готовых взять их, вынянчить, согреть.

Есть старики, чьих сыновей уже

Сразила пуля злая наповал.

Но твердою и верною рукой

Благословляют младших сыновей.

Девчонка, столько раз сводившая с ума

Мальчишек, столько раз

Казавшаяся нам пустой,

Ведет в атаку взвод

И падает в крови. И полк стоит

Над ней, склонив знамен высокий шелк.

И плачут мальчики, которых столько раз

Сводила эта девочка с ума.

И мы, пожалуй, только лишь сейчас

Вдруг узнаем, кто с нами рядом жил,

Кого встречали мы, спросив: «Ну, как дела?» —

И уходили прочь. Как мы могли

Не чувствовать, не замечать, не знать!

Нельзя жалеть любви нам для друзей,

Нельзя, нельзя судить по мелочам.

Как ошибался я! И только лишь сейчас

Мне кажется, друзья, что знаю я

Всех, кто живет в моей большой стране.

1941

Ветер от винта

Как давно нам уже довелось фронтовые петлицы

Неумелой рукой к гимнастерке своей пришивать,

Золотые, привыкшие к синему птицы

По защитному небу легко научились летать.

Хоть клянусь не забыть – может, все позабуду на свете,

Когда час вспоминать мне о прожитых днях подойдет,

Не смогу лишь забыть я крутой и взволнованный ветер

От винта самолета, готового в дальний полет.

Не сумею забыть этот ветер тревожной дороги,

Как летит он, взрываясь над самой моей головой,

Как в испуге ложится трава молодая под ноги

И деревья со злостью качают зеленой листвой.

Фронтовая судьба! Что есть чище и выше на свете?

Ты живешь, ощущая всегда, как тебя обдает

Бескорыстный, прямой, удивительной ясности ветер

От винта самолета, готового в дальний полет.

Тот, кто раз ощущал его сердцем своим и душою,

Тот бескрылым не сможет ходить никогда по земле,

Тот весь век называет своею счастливой звездою

Пятикрылые звезды на синем, как небо, крыле.

И куда б ни пошел ты – он всюду проникнет и встретит,

Он могучей рукою тебя до конца поведет,

Беспощадный, упрямый в своем наступлении ветер

От винта самолета, готового в дальний полет.

Ты поверь мне, что это не просто красивая фраза,

Ты поверь, что я жить бы, пожалуй, на свете не мог,

Если б знал, что сумею забыть до последнего часа

Ветер юности нашей, тревожных и дальних дорог.

А когда я умру и меня повезут на лафете,

Как при жизни, мне волосы грубой рукой шевельнет

Ненавидящий слезы и смерть презирающий ветер

От винта самолета, идущего в дальний полет.

1942

Елена Ширман

родилась в 1908 г.

схвачена и убита гитлеровцами под Ростовом в 1942 г.

Письмо девушки-донора

Прости, не знаю, как тебя зовут,

Мой друг далекий, раненый боец.

Пишу тебе от множества сердец,

Что в лад с тобою бьются и живут.

Ты видишь?

Вся огромная страна

Склонилась, как заботливая мать,

Чтобы тебя от смерти отстоять,

Ни днем, ни ночью не уснет она.

Ты слышишь?

Весь бесчисленный народ

Единой грудью за тебя встает,

Чтоб сделать наши нивы и луга

Могилой для проклятого врага…

Мой друг далекий,

ты меня прости,

Коль нужных слов я не смогла найти —

Ты кровь пролил за родину в бою…

Мой кровный брат,

прими же кровь мою!

1941

Последние стихи

Эти стихи, наверно, последние,

Человек имеет право перед смертью высказаться.

Поэтому мне ничего больше не совестно.

Я всю жизнь пыталась быть мужественной,

Я хотела быть достойной твоей доброй улыбки

Или хотя бы твоей доброй памяти.

Но мне это всегда удавалось плохо,

С каждым днем удается все хуже,

А теперь, наверно, уже никогда не удастся.

Вся наша многолетняя переписка

И нечастые скудные встречи —

Напрасная и болезненная попытка

Перепрыгнуть законы пространства и времени.

Ты это понял прочнее и раньше, чем я.

Потому твои письма, после полтавской встречи,

Стали конкретными и объективными,

как речь докладчика,

Любознательными, как викторина,

Равнодушными, как трамвайная вежливость.

Это совсем не твои письма.

Ты их пишешь, себя насилуя,

Потому они меня больше не радуют,

Они сплющивают меня, как молоток шляпку гвоздя,

И бессонница оглушает меня, как землетрясение.

…Ты требуешь от меня благоразумия,

Социально значимых стихов и веселых писем,

Но я не умею, не получается…

(Вот пишу эти строки и вижу,

Как твои добрые губы искажает недобрая «антиулыбка»,

И сердце мое останавливается заранее.)

Но я только то, что я есть, – не больше, не меньше:

Одинокая, усталая женщина тридцати лет,

С косматыми волосами, тронутыми сединой,

С тяжелым взглядом и тяжелой походкой,

С широкими скулами и обветренной кожей,

С резким голосом и неловкими манерами,

Одетая в жесткое, коричневое платье,

Не умеющая гримироваться и нравиться.

И пусть мои стихи нелепы, как моя одежда,

Бездарны, как моя жизнь,

как все чересчур прямое и честное,

Но я то, что я есть.

И я говорю, что думаю:

Человек не может жить, не имея завтрашней радости,

Человек не может жить, перестав надеяться,

Перестав мечтать, хотя бы о несбыточном…

Поэтому я нарушаю все запрещения

И говорю то, что мне хочется,

Что меня наполняет болью и радостью,

Что мне мешает спать и умереть.

…Весной у меня в стакане стояли цветы земляники,

Лепестки у них были белые

с бледно-лиловыми жилками,

Трогательно выгнутые, как твои веки.

И я их нечаянно назвала твоим именем,

Все красивое на земле

мне хочется называть твоим именем:

Все цветы, все травы,

все тонкие ветки на фоне неба,

Все зори и все облака

с розовато-желтой каймою —

Они все на тебя похожи.

Я удивляюсь, как люди не замечают твоей красоты,

Как спокойно выдерживают твое рукопожатие,

Ведь руки твои – конденсаторы счастья,

Они излучают тепло на тысячи метров.

Они могут растопить арктический айсберг,

Но мне отказано даже в сотой калории,

Мне выдаются плоские буквы в бурых конвертах,

Нормированные и обезжиренные, как консервы,

Ничего не излучающие и ничем не пахнущие.

(Я то, что я есть, и я говорю, что мне хочется.)

…Как в объемном кино,

ты сходишь ко мне с экрана,

Ты идешь по залу, живой и светящийся,

Ты проходишь сквозь меня, как сновидение,

И я не слышу твоего дыхания.

…Твое тело должно быть подобно музыке,

Которую не успел написать Бетховен,

Я хотела бы день и ночь осязать эту музыку,

Захлебнуться ею, как морским прибоем.

(Эти стихи последние,

и мне ничего больше не совестно.)

Я завещаю девушке, которая будет любить тебя:

Пусть целует каждую твою ресницу

в отдельности,

Пусть не забудет ямочку за твоим ухом,

Пусть пальцы ее будут нежными, как мои мысли.

(Я то, что я есть, и это не то, что нужно.)

…Я могла бы пройти босиком до Болграда,

И снег бы дымился под моими подошвами,

И мне навстречу летели бы ласточки,

Но граница закрыта, как твое сердце,

Как твоя шинель, застегнутая на все пуговицы.

И меня не пропустят.

Спокойно и вежливо

Меня попросят вернуться обратно.

А если буду, как прежде, идти напролом,

Белоголовый часовой

поднимет винтовку,

И я не услышу выстрела —

Меня кто-то как бы негромко окликнет,

И я увижу твою голубую улыбку совсем близко,

И ты – впервые – меня поцелуешь в губы.

Но конца поцелуя я уже не почувствую.

1941

Александр Ясный

родился в 1903 г.

погиб в боях на Одере в 1945 г.

На взятие Таганрога

Еще не раз

салюту загреметь, —

И знаем мы,

что после Таганрогских

Дивизиям мы будем

славу петь —

Полтавским,

Брянским

и Днепропетровским.

Москва в огнях.

Торжественный венец

Ракетных звезд

героям салютует.

И враг дрожит:

он чует свой конец.

Беда врагам,

когда Москва ликует!

1943

© ООО «Издательство АСТ», 2025

Примечания

1

Верста́льщик (фр. metteur en pages «составитель страниц»).

2

Царевна Софья Алексеевна после прихода к власти Петра I была в 1689 г. заключена в Новодевичий монастырь.

3

«Снова, как в тот незабвенный год…» – имеется в виду 1919 год, когда Петроград оборонялся от белогвардейских войск Юденича.

4

Шушинским – город Шуша (ныне в Нагорном Карабахе) издавна славился ковроткачеством.

Content

Павел Коган, Николай Майоров, Иосиф Уткин и др.
Если я не вернусь. Стихи поэтов, погибших в Великой Отечественной войне

Джек Алтаузен родился в 1907 г. погиб в бою под Харьковом в 1942 г.

Вся Отчизна меня провожала

Я пишу, дорогая, тебе

Письмо от жены

Родина смотрела на меня

Мать

Партбилет

Вячеслав Афанасьев родился в 1903 г. погиб на фронте в 1943 г.

«Вслед за огненными лосями…»

«Застигнутый последней метой…»

Всеволод Багрицкий родился в 1922 г. погиб на фронте под Ленинградом в 1942 г.

Одесса, город мой!

Ожидание

Встреча

Евгений Березницкий родился в 1909 г. погиб в боях под Ельней в 1941 г.

За честь Отчизны

Борис Богатков родился в 1922 г. погиб в боях под Смоленском в 1943 г.

Наконец-то

«Все с утра идет чредой обычной…»

Перед наступлением

Возвращение

Девять ноль-ноль

Дмитрий Вакаров родился в 1920 г. убит гитлеровцами в концлагере Даутмерген в 1945 г.

Ты дай мне великое сердце

«Не помогут нам стоны…»

Не жди!

Слезы

Я бью пером!

Вперед

Чайка

Леонид Вилкомир родился в 1912 г. погиб в воздушном бою под Новочеркасском в 1942 г.

«Мы победим. Мои – слова…»

Михаил Гершензон родился в 1909 г. умер от ран, полученных в бою на фронте, в 1942 г.

«Что сталось с небосклоном? Никогда…»

Захар Городисский родился в 1922 г. умер от тяжелого ранения, полученного в бою, в 1943 г.

«Если мне смерть повстречается близко…»

Последнее

Владислав Занадворов родился в 1914 г. погиб в битве на Волге в 1942 г.

Мой город

Кусок родной земли

Родное

Война

Память

Последнее письмо

Юрий Инге родился в 1905 г. погиб на Балтике в морском бою осенью 1941 года

Песня о подводниках

Пробил час

Морские охотники

Тральщики

Морская победа

Остров «Н»

Навсегда

Давид Каневский родился в 1916 г. погиб в воздушном бою под Будапештом в 1944 г.

Тысяча девятьсот сорок третий

Знамя

Ленинград

Павел Коган родился в 1918 г. погиб в бою под Новороссийском в 1942 г.

Лирическое отступление

Борис Костров родился в 1912 г. умер от ранения, полученного в бою в Восточной Пруссии в 1945 г.

У могилы бойцов

«Пусть враг коварен…»

В разведке

После боя

«Когда в атаке отгремит «ура»…»

Перед подъемом

«Красный крест на сумке цвета хаки…»

«Такой, как все, – в треухе, в полушубке…»

«Солдатское солнышко – месяц…»

Борис Котов родился в 1909 г. погиб в бою на Днепровском плацдарме в 1943 г.

«В полночь холодно, в полдень жарко…»

Василий Кубанев родился в 1921 г. погиб на фронте в 1942 г.

Ты должен помогать

Старики

Вале

Михаил Кульчицкий родился в 1919 г. погиб в боях под Сталинградом в 1943 г.

«Я вижу красивых вихрастых парней…»

«Мечтатель, фантазер, лентяй-завистник…»

Борис Лапин родился в 1905 г. погиб в боях под Киевом в 1941 г.

Журналистская задушевная

Алексей Лебедев родился в 1912 г. погиб при выполнении боевого задания на подводной лодке в Финском заливе в 1941 г.

«Метет поземка, расстилаясь низко…»

Тебе

Возвращение из похода

На дне

Иосиф Ливертовский родился в 1918 г. погиб в боях на Курской дуге в 1943 г.

Папиросы

Всеволод Лобода родился в 1915 г. погиб в боях за Латвию в 1944 г.

Партизан уходит в разведку

Товарищ капитан

Наступление

Начало

Погиб товарищ

Николай Майоров родился в 1919 г. погиб в бою под Смоленском в 1942 г.

В госпитале

«Нам не дано спокойно сгнить в могиле…»

Евгений Нежинцев родился в 1904 г. умер в осажденном Ленинграде в 1942 г.

«Пусть буду я убит в проклятый день войны…»

Неизвестный солдат

Песня солиста джаза, созданного в лагере смерти «Маутхаузен»

Николай Овсянников родился в 1918 г. погиб под Сталинградом в 1942 г.

Май 1941 – май 1942

Эдуард Подаревский родился в 1919 г. погиб на фронте в 1943 г.

Лев Рахмилевич родился в 1917 г. погиб на фронте в 1942 г.

Город наш

Леонид Розенберг родился в 1924 г. погиб в боях за освобождение Латвии в 1944 г.

Артподготовка

«На отвоеванном вчера лишь полустанке…»

Юрий Севрук родился в 1912 г. погиб в боях за освобождение Эстонии в 1944 г.

Журавли

Вадим Стрельченко родился в 1912 г. погиб в боях под Вязьмой в 1942 г.

Сердце Котовского

Георгий Суворов родился в 1919 г. погиб при прорыве блокады Ленинграда в 1944 г.

Снайпер

«Над лесом взмыла красная ракета…»

Болото

Месть

Брусника

«Мы вышли из большого боя…»

«Мы тоскуем и скорбим…»

«Еще утрами черный дым клубится…»

Михаил Троицкий родился в 1904 г. погиб в боях под Ленинградом в 1941 г.

«Границу мы представляем кривой…»

Иосиф Уткин родился в 1903 г. погиб в авиационной катастрофе при возвращении в Москву с фронта в 1944 г.

Волки

Петлицы

«Я видел девочку убитую…»

В санбате

«Если будешь ранен, милый, на войне…»

Из письма

«Я видел сам… Но нет, не верю…»

«Если я не вернусь, дорогая…»

«Стою в смятеньи у порога…»

Допрос

Ты пишешь письмо мне

Сестра

Тополя Киева

Затишье

Послушай меня

«Лампы неуверенное пламя……»

Георгий Ушков родился в 1918 г. погиб на фронте в 1944 г.

«У нас уже с деревьев на ветру…»

Другу

Иван Федоров родился в 1913 г. погиб в боях под Ленинградом в 1942 г.

У реки

«Дождями омытые тропы…»

Юрий Черкасский родился в 1912 г. погиб на фронте в Белоруссии в 1943 г.

Город

Владимир Чугунов родился в 1911 г. погиб в бою на Курской дуге в июле 1943 года

Счастливый путь

Светлана

Кукушка

В разведку

После боя

Леонид Шершер родился в 1916 г. погиб в полете при выполнении боевого задания в 1942 г.

В день Победы

«Мне кажется сейчас, что знаю я…»

Ветер от винта

Елена Ширман родилась в 1908 г. схвачена и убита гитлеровцами под Ростовом в 1942 г.

Письмо девушки-донора

Последние стихи

Александр Ясный родился в 1903 г. погиб в боях на Одере в 1945 г.

На взятие Таганрога

Примечания