Жаклин Голдис

Главная героиня

Jaclyn Goldis

The Main Character

© 2024 Jaclyn Goldis

© Александра Клемешов, перевод, 2025

© ООО «Издательство АСТ», 2025

* * *

Моим прекрасным родителям Шерил и Алексу Голдис

Глава первая. Джиневра

Для Джиневры Экс окровавленные тела жертв убийства были обычным делом. Она травила и закалывала. Она обезглавливала, расстреливала, а однажды убила во время прыжка с парашютом (обставив все как несчастный случай). The New Yorker назвал этот поворот «гениальным сюжетным ходом». Но преступление, совершенное с помощью пера – кровь, пролившаяся на страницах, которые можно быстро перевернуть, – это совсем не то же самое, что стоять над мертвым телом человека, которого ты любил.

Джиневра отвела взгляд от мертвого лица. Как до этого дошло? Как?

Она особенно гордилась своей последней книгой. Она перелистывала страницы с персонажами, которые все еще вертелись у нее на уме. Персонажами, вдохновленными людьми, существующими в реальной жизни. Она посадила их, ничего не подозревающих, в этот самый поезд. Она ждала момента, когда конец путешествия будет близок. Идеальная поездка с потрясающей финальной точкой.

В результате все вышло не так, как она хотела. Даже близко не так.

Потому что вмешалась смерть.

Поезд, пыхтя, мчался вперед, верхушки деревьев проносились мимо в черной густой дымке, и в темноте охваченная горем Джиневра почувствовала, что у нее подкашиваются ноги. Ей было пятьдесят девять, но она двигалась неуклюже, точно дряхлая старуха, ее конечности отяжелели, ей не хватало сил сохранить равновесие. Она упала на тело, ощутив щекой кровь. Ее слегка затошнило, но она все же потянулась и попыталась крепко обнять неподвижную грудь.

Их первое объятие.

Ее плоть и кровь.

Она прижала тело к себе. Все еще не веря. Как, черт возьми, до этого дошло?

В конце концов, Джиневра писала по плану, а не по интуиции. План или вдохновение – это вечный спор, на который писатели иногда отвлекаются от своего чертова ремесла. В то время как авторы средней руки, чьи имена никто никогда не узнает, обсуждали плюсы и минусы методов написания книг, Джиневра – самый богатый автор в мире после Джоан Роулинг – просто писала. Яростно. Успешно. По одной книге в год, каждый раз с новой героиней. Сплошь бестселлеры номер один по версии New York Times, за исключением самой последней разочаровывающей публикации, потрясшей литературный мир. Книга вызвала шквал гневных и критических отзывов, утверждавших, что убийство не продумано, повороты слишком очевидны, а главная героиня – картонная. И что еще хуже – Джиневра потеряла свою изюминку. Но она планировала все исправить своей последней рукописью с грандиозным финалом: этой поездкой в «Восточном экспрессе». Джиневра собрала всех своих персонажей, тщательно разбросала улики, расставила все ловушки. Затянула петлю.

Но такого развития событий она не предвидела.

Она отпрянула от тела. Из-за слез растеклась тушь и стрелки, которые она всегда наносила густой черной подводкой – не от внутреннего уголка, а от середины глаза, в точности как ее кумир Софи Лорен. Однако во всем остальном Джиневра была полной противоположностью великой актрисы. Коренастая и невысокая, она едва достигала пяти футов ростом, с волосами, когда-то каштановыми, а теперь винно-красными – цвет, ставший ее фирменным. Неровная кожа, кривой нос – точно у игрока в регби, как однажды заявила ее сестра-близнец Орсола, морща свой дерзкий носик. А еще у Орсолы были теплые карие глаза с рыжими крапинками. Глаза Джиневры были черными, словно вода в глубоких лесных озерах.

От осыпавшейся туши и слез у Джиневры затуманилось зрение. Она снова подалась к телу и погладила лоб – все еще теплый.

Женщина подавила рыдание.

Она была уверена в своем тщательно продуманном плане. У Рори и всей остальной компании должно было быть идеальное путешествие. Амбициозная, отчаянно заботливая Рори. Мудрая не по годам, решительная и великодушная, порой в ущерб себе. Последняя и самая прекрасная главная героиня Джиневры.

Все, чего хотела Джиневра, – это спасти Рори и исправить десятилетия несправедливости.

Джиневра строила планы, но в какой-то момент ее рвение, ее уверенность в себе, ее застарелая, но острая боль взяли верх над ясностью ее ума, затуманив его.

Джиневра забыла главное правило: нередко у персонажей есть собственное мнение.

Персонажи склонны скрывать секреты – как от автора, так и друг от друга. Секреты, на раскрытие которых уходят целые страницы. Большая часть книги рассчитана на то, чтобы подразнить вас, пока вы не вскрикните от небольшого сюрприза.

Ох!

Иногда не имеет значения, что вы идеально выстроили все действия, весь ритм повествования, продумали запутанную, безупречную подводку персонажей к финальному отрезку.

Потому что вместо того, чтобы двигаться по прямой, они движутся зигзагами.

Глава вторая. Рори

Тремя днями ранее

– Benvenuto[1], – произносит мужчина в безупречно отглаженной синей униформе с желтой тесьмой, протягивая руку в белой перчатке. За его спиной возвышается «Восточный экспресс» – гигантский, блестящий поезд темно-синего цвета, тщательно реконструированный, в точности повторяющий своего знаменитого предшественника начала двадцатого века, курсирующего по Европе. Поезд уже давно запечатлелся в моем воображении как место действия самого захватывающего романа Агаты Кристи. Давайте будем честны: замкнутое пространство роскошных вагонов сделало преступление в книге поистине незабываемым.

Поездка на поезде – отличный бонус на прощание. Точнее, безумно экстравагантный. Почти… чудаковатый, если честно. По сути, это самая легкая работа, которая когда-либо была в моей жизни. Три месяца в великолепном Риме, где мне заплатили небольшое состояние за то, чтобы я просто бесконечно рассказывала о себе. Но Джиневра Экс купается в деньгах, у нее нет мужа и детей, которых можно баловать. Кроме того, мы с Джиневрой хорошо ладили.

И все же стоимость билетов поразила меня. Около тридцати тысяч долларов, если бы я ехала в одном из самых респектабельных люксов. Уверена, что мое купе не столь роскошное, но вряд ли оно намного дешевле.

– Ваш билет, синьорина.

Я роюсь в сумочке, на лбу у меня выступают капельки пота.

– Я… это… о-о-о. Вот!

Я хватаю пальцами глянцевый билет, радуясь, что мой рот все еще может произносить слова, какими бы бессвязными они ни были. За последние десять дней, до настоящего момента, я произнесла около пяти предложений. Все, адресованные разным людям, помогавшим мне доехать сюда, на железнодорожный вокзал Монте-Карло.

Я не сумасшедшая – просто была на десятидневном ретрите по безмолвной медитации.

Закончив работу у Джиневры, я села в поезд и отправилась в ашрам на севере Италии, чтобы удовлетворить давнее любопытство относительно того, действительно ли вся эта история с медитацией то, о чем я мечтала. В течение десяти дней я медитировала, практиковала осознанность и слушала лекции о дхарме, все это время поедая одно и то же овощное ассорти, приготовленное в разных сочетаниях, и прогуливаясь по невероятно заросшим тропинкам с видом на Пьяченцу.

Вердикт? Я понимаю, почему люди решают стать монахами. Здесь все немного чище, приятнее, без шума. Без надоедливого телефона. Но сейчас, когда этот киношный поезд завладел моими мыслями, аромат жимолости пропитывает душную июльскую жару, а вокруг толпятся необычно одетые люди с сумками от Gucci, в ярко-розовых мюлях на шпильках и широкополых шляпах, я чувствую себя не в своей тарелке.

Носильщик поднимает мой багаж так, словно в нем воздух, хотя там довольно много моих вещей, которые я таскаю с собой с тех пор, как покинула Лос-Анджелес более трех месяцев назад. Я поднимаюсь за ним по ступенькам, проводя пальцами по телефону. Я еще не включала его после окончания ретрита. Это самая долгая пауза в разговорах с отцом за всю мою жизнь.

Но телефон – это же куча вопросов. Все хотят знать о моих планах и о том, когда я вернусь. Я думала, что к этому времени у меня уже будут ответы, но их нет. Полагаю, станет ясно после поездки на этом поезде. Почему Джиневра подарила ее мне? Чтоб я расслабилась, подумала о том, что делать дальше?

Время – и благословение, и проклятие. Когда я была ведущей новостей, я изнемогала от желания иметь его побольше. Но теперь у меня бесконечное количество времени для размышлений о том, как мой парень, с которым я встречалась десять лет, разорвал нашу помолвку, и как я испортила свою карьеру, и как, работая на Джиневру, узнала секрет, изменивший мою жизнь, – секрет, который сознательно хранили мои самые близкие люди. Бесконечное количество времени, чтобы подумать о том, что, даже если я позвоню своему отцу, больному Альцгеймером, он, вероятно, не поймет, кто я. И в довершение, поразмыслить о том, что я согласилась стать главной героиней будущей книги Джиневры, потому что мне срочно понадобились наличные. Несмотря на этот забавный опыт, который выпадает раз в жизни, это также означает, что мои неудачи и травмы скоро выплеснутся наружу и о них будет судачить практически весь мир.

Проводник ведет меня по узкому коридору, и мои мысли путаются, пока я бреду за ним, разинув рот. Все это – глянцевое лакированное дерево и стиль ар-деко, из-за которого кажется, что ты попал прямиком в фильм Хичкока. Геометрические узоры на бледно-желтом ковре прорезаны алыми линиями, расходящимися в разных направлениях. Из невидимых динамиков доносится фортепианная музыка, прохладный воздух наполнен ароматами мускуса и нероли. Одна сторона коридора сплошь в окнах, а по другую тянутся двери из вездесущего блестящего дерева. У одной их них проводник останавливается и машет рукой.

– Ваше купе, синьорина. Люкс «Рим». Из наших новейших.

Меня охватывает трепет. Я читала о нем, выполненном ведущей дизайнерской фирмой из Рима. Это, по сути, самое шикарное место в поезде.

Не может быть!

Мой сопровождающий открывает дверь в купе, которое, несмотря на небольшие размеры, является самым красивым из всех, что я видела в жизни. Стены, как и в коридоре, выполнены в технике маркетри[2], в декоре присутствуют римские элементы: мозаичный пол, изящные бронзовые светильники и потолок, украшенный фресками. Большая кровать, расположенная в углублении, застелена белоснежным постельным бельем, расшитым лилиями, а ее золотой каркас в стиле барокко контрастирует с изумрудными парчовыми обоями. На противоположной стене мозаика из цветного стекла, а за ней ванная, где я обнаруживаю очаровательную бледно-розовую раковину на пьедестале. Я поворачиваюсь в сторону двери, не веря своим глазам. Справа у окна стоит небольшой кофейный стол и бархатные кресла цвета лесной зелени. На столе серебряный поднос с искусно разложенными фруктами, сыром и хлебом, и хрустальная посуда с золотой каемкой, сверкающая в лучах послеполуденного солнца. Слева – узкий проход отделяет стол от дивана с зеленой обивкой, рядом с ним приставной столик с малахитовой столешницей, возле которого стоит мужчина.

Я вскрикиваю. Ничего не могу с собой поделать. Он в нескольких дюймах от меня, но почему-то я его не заметила – золотая тесьма на его униформе сливается с металлическими элементами в комнате.

– Это ваш стюард, – объясняет проводник. – Его зовут Марко. Марко готов удовлетворить любые ваши потребности. Двадцать четыре часа в сутки. – Он отвешивает легкий поклон и уходит.

– Benvenuto, signorina[3]! – говорит Марко.

– Grazie[4].

Марко улыбается мне, я тоже отвечаю обаятельной улыбкой, за которой, как говорил отец, ничего не разглядеть. Когда мысли папы были еще ясными, и он был способен четко их формулировать, он замечал, что я могу лучезарно улыбаться в самый худший день своей жизни, и никто никогда не догадался бы, что за моей улыбкой скрывается что-то еще. Папа и мой брат Макс другие – они не способны скрывать свои эмоции. Склонны к проявлению как большого восторга, так и сильной ярости.

– Buon… э-э… добрый день. – Я пытаюсь придумать, что бы такое сказать своему круглосуточному стюарду, чувствуя себя неловко оттого, что я постоянно буду у него на виду. – Вы… вы очень добры к… – Добры к чему? Он лишь сказал: «Добро пожаловать». Что я вообще несу?

Действуй, Рори. Вежливо попроси его уйти, чтобы ты могла лечь в постель и… сделать что?

Выспаться? Я не устала. А за последние десять дней я спала больше, чем, вероятно, за всю свою взрослую жизнь.

Медитировать? Я уже выполнила обе запланированные на день двадцатиминутные медитации, одну утром перед выходом из ашрама и одну в машине по дороге на вокзал.

Поплакать? Я не из тех, кто любит плакать. Я бы хотела, чтобы это было не так, но я чувствую, что слезы запрятаны слишком глубоко, чтобы вырваться наружу.

– К вашим услугам поднос с закусками, – Марко учтиво показывает на еду, – если вы проголодались после путешествия. Кроме того, приветственное письмо. – Он указывает на стул. – Вместе с дорожным набором, халатом, тапочками и полицейским свистком.

– Полицейским свистком? – Я подхожу ближе и действительно вижу серебряный свисток на цепочке. – Для чего?

Марко улыбается.

– Полицейский свисток, – повторяет он, будто это все объясняет. Я киваю и подбрасываю свисток на ладони, рассеянно размышляя, стоит ли мне носить его как кулон. Это как на круизном лайнере, когда приходится участвовать в каких-то учениях? В конце концов я надеваю его.

Марко закладывает руки за спину и выпрямляется, немного напоминая статую, не хватает только пьедестала. Он милый, но прямо сейчас я бы предпочла футуристического робота-стюарда с искусственным интеллектом, вместо того чтобы вести светскую беседу с реальным человеком.

– Хотите, чтобы я распаковал ваши вещи, синьорина?

– Нет, – быстро отвечаю я. Я даже не постирала одежду, которую носила на ретрите. Я съеживаюсь, представляя, как Марко берет в руки одну из моих грязных футболок и с сомнением вешает ее на вешалку, обитую шелком. – Спасибо, но я справлюсь сама. В любом случае, распаковывать особо нечего.

Я со смехом показываю на свой потрепанный черный чемодан со сломанным колесом. Я все еще горжусь собой за то, что уместила все необходимое для продолжительной, в три с лишним месяца, поездки в Италию, в один чемодан. Хотя, надо признать, он, безусловно, выделяется среди багажа других пассажиров. Я наблюдала, как все это грузится в поезд: чемоданы и дорожные сумки без колесиков, обитые шелком и прочими непрактичными материалами, багаж с почти зловещим оттенком, как у представителей высшего класса на «Титанике».

– Может быть, приветственный коктейль? – предлагает Марко. – Хотите, я покажу вам вагон-бар?

Приветственный коктейль. Неплохая мысль. На ретрит-випассане не было алкоголя. Никакого мяса. Никакого секса. Никаких удовольствий. Предполагалось, что мы найдем блаженство внутри себя.

Я пока не нашла.

– Знаете, Марко, коктейль в вагоне-баре – это как раз то, что нужно.

Он сдержанно кивает и направляется к двери. Я снова оглядываюсь по сторонам, все еще восхищаясь этой декадентской комнатой. Комнатой, подходящей для романтики, если я хоть что-то в этом понимаю. Не могу поверить, что Джиневра отправила меня в подобное путешествие. Я словно попала в чей-то медовый месяц. Что ж, полагаю, это мой личный медовый месяц.

В ходе наших бесед Джиневра узнала, что мы с Нейтом когда-то мечтали вдвоем совершить такое путешествие: «Восточный экспресс» теперь не просто безостановочно летает между пунктами назначения, а делает ночные остановки. Поэтому Джиневра решила отправить меня в поездку вдоль западного побережья Италии, оплатив все расходы. Жест чрезвычайно добрый и безумно щедрый. Но когда мой взгляд возвращается к кровати, я не могу не думать о том, чем бы я могла заниматься на ней с Нейтом. Или с Габриэлем.

Боже, откуда взялся Габриэль? Он был мимолетным увлечением, напоминаю я себе. Мимолетное римское увлечение, легкое, как тирамису.

Так. Мы, вообще-то, собираемся в вагон-бар. Я предполагаю, что проведу там много времени, за столиком на одного.

Может, мне сначала переодеться? Привести себя в порядок?

Я чуть наклоняюсь, чтобы бегло осмотреть себя на зеркальной панели барной стойки. Мои волосы, обычно каштановые, сейчас выглядят как светлый ореол – с ума сойти, как быстро они выгорели на итальянском солнце. Раньше им были привычнее лампы дневного света, а не бесконечные прогулки по випассане. Кроме того, в великолепные весенние дни, до ретрита, я гуляла по Риму в свободное время, когда Джиневра писала и не нуждалась в моих рассказах. Разумеется, я загорела. Такого загара у меня не было с детства, когда я проводила лето, катаясь на лодке по озеру Орчард с Максом и моей лучшей подругой Кэролайн.

Я разглядываю россыпь веснушек у себя на носу, зеленые глаза, удивительно мягкие и отдохнувшие, уши, которые немного оттопыриваются, что теперь кажется мне очень милым, хотя в детстве меня за это дразнили (особенно много шуток было под Рождество, про эльфов). На мне нет макияжа, я одета в легкое белое хлопковое платье и джутовые эспадрильи на платформе, которые добавляют четыре необходимых дюйма к моим пяти футам и двум дюймам роста. А еще есть свисток, который выглядит почти как крутое ожерелье. До меня доходит, что я выгляжу иначе, чем в те времена, когда была ведущей новостей и справлялась с пятнадцатью задачами одновременно: бледная, застегнутая на все пуговицы в строгом костюме-футляре, с алой помадой на губах. Я улыбаюсь самой себе, довольная тем, что улыбка наконец-то появляется и в моих глазах. Я вижу на своем лице годы – все тридцать три, представленные новыми паутинками морщинок. Но одновременно вижу маленькую девочку, которая проводила лето босиком, живя в своем воображении гораздо больше, чем в реальности. Я понимаю, что именно этим занималась последние десять дней – жила в воображаемом мире. И у меня складывается ощущение, что поезд – продолжение этого мира иллюзий.

Три последних дня понарошку, прежде чем мне снова придется столкнуться с реальностью.

Я киваю Марко, внезапно осознав, что он наблюдает за мной.

Марко выходит за дверь, и я следую за ним по коридору, мимо дверей из красного дерева, снова переносясь на сто лет назад. После короткого пути, миновав соединительный блок, мы останавливаемся перед табличкой с надписью «Вагон 3674». Вагон-бар. Я захожу внутрь и оказываюсь перед рядами великолепных бархатных диванов и пуфиков, обитых роскошной синей тканью с принтом «зебра». Сверкающая латунная фурнитура, шикарные темно-синие шторы и уже ставшее привычным глянцевое дерево, каждый дюйм которого отполирован до блеска, лакированные столики. По обе стороны от бара стоят буфеты с закусками, а фотограф делает снимки винтажной камерой Polaroid. В стороне, ближе к окну, мужчина в смокинге, покачиваясь, наигрывает приятные мелодии на пианино. У меня такое чувство, будто я нахожусь в каком-то подпольном притоне и вот-вот увижу, как Скотт Фицджеральд и Эрнест Хемингуэй чокаются бокалами с джином.

Чин-чин!

Но нет, не старый литератор, а седовласый мужчина в белом смокинге и женщина в длинном вечернем платье с красными блестками чокаются бокалами с шампанским. На их столе крошечные розетки с икрой и перламутровые ложечки. Я смотрю на свой телефон и вижу, что все еще не выключила режим полета.

Пять тридцать пять вечера, а у нас уже блестки и икра.

Я мысленно представляю Нейта в белом смокинге. У него мягкие белокурые волосы и миндалевидные карие глаза, выглядит почти как школьник, как мальчишка, пока вы не опустите взгляд и не увидите его накачанное тело. Нейт в белом смокинге…

Можно упасть в обморок.

Боже, как же я ненавижу Нейта! Я ненавижу его! И все еще люблю. Тьфу. Я думала, что медитация поможет избавиться от этих тяжелых эмоций. Так и было в те спокойные, нереальные дни на ретрите, но теперь они вернулись. Каким-то образом все стало еще острее.

– Buona serata, signorina[5]. Что вам предложить? – Появилась официантка в фирменном темно-синем платье.

– Мне… похоже, то, что пьет она. – Я указываю на столик справа от себя, на девушку, которая сидит ко мне спиной, держа в руке хрустальный бокал с прозрачной жидкостью и огромным кубиком льда.

– Неразбавленную водку? – уточняет официантка, приподняв бровь. – Davvero[6]? Вы уверены? Может, «Апероль-спритц»[7]? – Она произносит это так, словно определила мой типаж как «недотепа-американец, который, приезжая в Италию, выпивает все подряд».

– Да. То есть я имею в виду, нет. Только не апероль. Водку в чистом виде, per favore[8]. – Я тоже немного удивлена, но лишь тому, что я здесь не единственная женщина, которая пьет водку. – Я возьму «Зир», если у вас есть.

Мы с Максом пили неразбавленную водку, когда я учились в университете, а он в аспирантуре. Тогда мы оба жили в Энн-Арборе. Когда папа узнал, что я распиваю вино Franzia из пакета со своими такими же нищими друзьями, он содрогнулся и заявил, что, учитывая наши русские корни, не помешает урок по употреблению премиальной водки. Мы, Ароновы, могли экономить – и, конечно, экономили – на других вещах, но еда и алкоголь всегда были первоклассными. До того, как он заболел, мы втроем зимой пили неразбавленную водку у камина, а летом – в адирондакских[9] креслах на берегу озера.

– За нас, – сказал бы папа. – За трех мушкетеров. – Затем он чокнулся бы рюмкой и серьезно посмотрел на каждого из нас, задержав взгляд на моих глазах на несколько долгих мгновений, отчего я почувствовала бы себя удивительно прозрачной.

Мы с Максом приучили к хорошей водке и Кэролайн. И Нейта, когда он присоединился к нашему трио, превратив нас в квартет. Я позволяю себе ненадолго погрузиться в воспоминания. Самые близкие люди, которые у меня есть в этом мире. Вернее были.

В этот момент девушка с бокалом поворачивается.

– Вот черт! – Я слышу, как слова слетают с моих уст, но не чувствую, что произношу их.

Это Кэролайн.

Я зажимаю рот рукой, мое сердце бешено колотится.

– Что… Каро… что ты…

– Рор! – Кэролайн проводит рукой по своим светлым волосам, которые теперь короче, чем когда я видела ее в последний раз несколько месяцев назад, подстрижены под боб с тонкой челкой, обрамляющей лицо. К тому же она похудела – никто другой не заметил бы этого, разве что лучшая подруга. Ее овальное лицо на удивление бледное, осунувшееся, из-за чего лоб, и без того высокий, кажется еще выше. Наша псевдоподруга в старшей школе как-то назвала Каро из-за большого лба «лошадкой». Это было обидно, даже учитывая веселую подростковую привычку всем давать прозвища. Каро всегда была очень чувствительна к чужому мнению, поэтому то едкое замечание оставило свой след навсегда. С тех пор она всегда носит челку, лишь иногда меняя ее длину.

Мы всегда хотим иметь то, чего у нас нет, не так ли? Потому что, на мой взгляд, Каро потрясающе красива. Высокая, царственная, крепкая, с красивой попкой и бедрами. У нее соблазнительные изгибы там, где я чувствую себя прямоугольником, как Губка Боб. Каро, может быть, и не самая сногсшибающая, не звезда в общепринятом смысле, но в своей тихой, непритязательной манере, в своей доброте, в своей мягкости она сияет, как солнце, и вам хочется оказаться на орбите подле нее.

– Рор! – Лицо Каро расплывается в широкой улыбке. Она хватает меня за руку и кружит в танце. – Мы все гадали, когда же ты появишься!

Мы?

Я все еще в шоке, когда моя лучшая подруга – практически сестра, – заключает меня в объятия, и мой взгляд натыкается на одного из тех самых «мы», которого она заслоняла.

Что происходит…

Это Макс, мой единственный брат, мой старший брат, с пронзительными голубыми глазами, как у папы, и непослушными темными волосами, в знакомой поношенной темно-синей бейсболке. Только Макс мог надеть бейсболку в таком месте, как это. Он развалился на диване, вытянув длинные ноги, и выглядит точь-в-точь как с недавней обложки журнала «Детройт» (заголовок гласил «Максимиллион», а под ним – «Тридцатилетний генеральный директор, чья долгожданная вакцина от болезни Альцгеймера является движущей силой возрождения Детройта»). Хотя, в отличие от приукрашенного фотошопом фото на обложке, в этот момент его глаза налиты кровью, а под глазами залегли круги. Он не жаловалсяя на долгие часы работы, но его лицо говорило за него. Макс был «ботаником», всегда уткнувшимся в научные книги, и довольно неуклюжим. Подвергался нападкам сверстников. В нем все еще сохранились все эти качества, разве что над ним теперь не издеваются. Он вырос и стал более уверенным. Мой брат смущенно улыбается и встает, чтобы обнять меня.

– МС! – Макс всегда называет меня МС – младшей сестренкой. Он забирает меня из рук Каро и прижимает к своей груди. – Я скучал по тебе. Ты взяла и неожиданно исчезла с радаров. Я бы принял это близко к сердцу, если бы… Ну, я действительно принял это близко к сердцу.

Я не могу заставить себя извиниться, не сейчас. Меня не удивляют его слова. Макс всегда теряет самообладание, если кто-то из его ближайшего окружения злится на него. Он понимает, что я злюсь, потому что я не отвечала на его многочисленные звонки и электронные письма, но он не догадывается почему. Несмотря на то, что я сердита и мне больно, я расслабляюсь рядом с ним до такой степени, будто мы когда-то одновременно находились в утробе матери, а не родились с разницей в четыре года. Я сжимаю знакомую спину в поношенном бирюзовом поло, не накачанную, как у Нейта, а мягкую, как у плюшевого мишки, ощущаю его вечно мятный запах. Он фанатично следит за свежестью своего дыхания, использует жидкость для полоскания рта добрых пять раз в день.

Затем мой взгляд скользит за спину Макса. И у меня перехватывает дыхание, потому что я вижу Нейта.

Я не понимаю. Я вообще ничего не понимаю.

Они все нарушили одиночество моего путешествия. Но… как? Почему?

Мой бывший жених сидит прямой, как палка, потирая лоб, и избегает моего взгляда. Нейт, крепкий Нейт, ростом пять футов десять дюймов против шести футов четырех дюймов Макса, выглядит гораздо более солидным, чем мой брат. Если только вы не знаете его близко, когда он бывает остроумным и дурашливым. Это Нейт – парень, которому вы доверили бы свою жизнь. На самом деле, в его профессиональной жизни так поступают многие в самых рискованных ситуациях. Боже, это на самом деле Нейт, с его непокорными золотистыми волосами и родинкой над левой бровью, которая, как он утверждал, исполнит любое мое желание, если я хорошенько потру ее. «Все, что пожелаешь! Прямо как джинн, Рор. Я твой джинн в бутылке». После этих слов он танцевал вокруг меня, как Кристина Агилера. Я тогда чуть не описалась от смеха.

Я не могу в это поверить. Нейт действительно здесь, в белых слаксах и рубашке с оливково-зеленым воротником, которые гораздо больше соответствуют антуражу, чем помятый повседневный костюм Макса. Я замечаю, что на Нейте рубашка, которую я подарила ему на прошлый день рождения, та самая, что была на нем четыре месяца назад, когда я еще дремала, а он уже принял решение со мной расстаться. Быстро, спокойно, покончив со всеми важными делами и с мелочами – с нашей рутиной и традициями, с нашими планами. Со всеми тропинками нашей совместной жизни, растянувшейся на десятилетие, тропинками, которых не было на картах, тропинками, ставшими единственными маршрутами, по которым я умела ориентироваться. В нескольких предложениях Нейт превратил все наши маленькие тропинки в тупики.

Какого черта они все здесь делают?

Глава третья. Кэролайн

Когда я обнимаю Рори, у меня возникает миллион мыслей, однако ни одной из них я не могу высказать.

– Боже мой, Рор. Я так безумно по тебе скучала, – вот что я решаю наконец сказать. По крайней мере, это правда. Я обнимаю ее крепче. Из нас двоих я более сентиментальная. Та, что настаивала на совместных ночевках в одной постели, когда нам было по десять. Обычно я выдерживала примерно до полуночи, потому что Рори спала очень беспокойно и колотила по моим ногам так, что в конце концов я перебиралась на раскладушку.

Она остается в моих объятиях дольше, чем я ожидала.

– Я не понимаю, что ты здесь делаешь, но – а-а-а! Это действительно безумно.

– Безумно хорошо? – уточняю я.

– Безумно хорошо! – восклицает она, затем шепчет: – По крайней мере, в отношении тебя.

Рори наконец размыкает свои долгие крепкие объятия и позволяет мне взглянуть на нее внимательнее. Она выглядит иначе – не такая серьезная, как обычно, ее обнаженные руки менее рельефные после нескольких недель отсутствия утренних занятий пилатесом, а кожа такая загорелая, какой я не видела у нее с тех пор, как мы были детьми.

– И все же, ребята, почему вы все здесь? Я серьезно не понимаю. – Ее голос становится глуше. – Почему Нейт здесь?

– Твоя писательница пригласила нас…

– Моя писательница? – Рори явно удивлена. Все эти приключения, свобода, размышления как-то повлияли на нее, словно сгладили когда-то острые углы ее натуры.

– Джиневра, – объясняю я. – Скольких Джиневр ты знаешь? Джиневра Экс.

– Я не понимаю, – Рори рассеянно потирает руки. – Я…

– Она хотела, чтобы мы сделали тебе сюрприз. Боже, было так трудно сохранить его в тайне! Хотя, прямо скажем, ты не рвалась отвечать на мои звонки. – Я улыбаюсь, но моя кажущаяся беспечность лишь подчеркивает неприкрытое обвинение. Рори меня игнорировала. А я столько всего хотела ей рассказать, но все так ужасно закрутилось, что теперь я вряд ли решусь рассказать хоть что-нибудь.

– Джиневра решила сделать мне сюрприз… – Рори смотрит на меня, затем на Макса, игнорируя мою пассивную агрессию. Затем переводит взгляд на Нейта, снова на меня и скрещивает руки на груди. – Я просто не… допустим, Джиневра хотела, чтобы вы сделали мне сюрприз. А вы-то сами этого хотели?

– Мы все хотели, – отвечаю я. – Очень сильно. – Я киваю, пытаясь подкрепить свои слова жестом, пытаясь донести до нее, что да, и Нейт действительно хотел быть здесь.

– Я… – Рори берет напиток из рук официантки и вяло опускается на стул. – Я не понимаю, она что, типа, заплатила за то, чтобы вы все проехались в «Восточном экспрессе»?

– Да, – говорит Нейт, наконец-то включаясь в беседу. Он встает, приближаясь к Рори, и я делаю шаг назад, чтобы уступить ему место. – Я пытался настоять на том, чтобы самому оплатить свой проезд, но она не позволила. И я подумывал отказаться, Рор, потому что все это показалось мне обманом, который может неприятно удивить тебя. В случае, если ты не захочешь… в случае, если ты… черт.

Он кладет руку на колено Рори, и я резко вдыхаю, гадая, оттолкнет его Рори или нет. У нее есть на это полное право. Но она ничего не делает. Просто смотрит на него.

– Я так много хочу тебе сказать, Рор. Я очень хочу кое-что объяснить… Все исправить. Сделать так, чтобы у нас все было хорошо.

Рори открывает рот и, не произнеся ни звука, снова закрывает его, в ее глазах недоумение.

Нейт хмурится. Он явно надеялся на более эмоциональную реакцию. Какой-нибудь знак, что его жест в конечном счете будет встречен взаимностью. Но Рори, должно быть, шокирована нашим появлением, заявлением Нейта. Едва ли не впервые за время нашей дружбы я не могу понять, о чем она думает. Они с Нейтом были вместе очень долго. Практически всю нашу взрослую жизнь. Но его настигли невероятно дерьмовые времена – и, если кратко, он напортачил.

Мы все совершали ошибки. Порой весьма серьезные.

Но он – любовь всей ее жизни. Теперь Рори примет Нейта обратно, не так ли?

Рори выпивает половину напитка залпом и складывает руки на коленях.

– Я правда не понимаю. Не понимаю, почему Джиневра… почему она хотела…

– Для нас это тоже загадка, – признаю я.

Шесть недель назад я согласилась на несколько бесед по Zoom с эксцентричной писательницей – она сидела по ту сторону экрана со своими пышными пурпурными волосами и макияжем, как у Кардашьян, и задавала мне бессмысленные вопросы. Она хотела, чтобы я вспомнила все случаи, когда видела, как Рори плачет. (В общей сложности это было лишь однажды, когда нам было за двадцать. Врач диагностировал проблемы с памятью у Анселя как начало болезни Альцгеймера. Затем последовала серия плохих новостей: сначала сканирование мозга выявило наличие бляшек средней и тяжелой степени, а затем генетический тест показал, что ряд факторов влекут за собой стремительный прогресс заболевания. Потом Джиневра спросила меня, могу ли я, исходя из своего опыта работы модным стилистом, высказать мнение о том, какая цветовая палитра оптимальна для Рори – зимняя, весенняя, летняя или осенняя. Я ответила, что не придерживаюсь этой старомодной модели, но если бы придерживалась, то Рори явно подошла бы осенняя. Хотя, возможно, теперь, с новыми светлыми прядями, она больше похожа на весну.

Тем не менее несмотря на то, что я провела несколько относительно безболезненных бесед с Джиневрой, я была потрясена, когда она позвонила пару недель назад, предложила эту поездку и сообщила, что Нейт и Макс тоже будут в ней участвовать.

– Но мне показалась, что это будет веселое путешествие, Рор. – Я думаю, как бы поделикатнее сказать о другом. – Ты только что через многое прошла. А это означает, что мы снова вместе вчетвером. Даже если в нашей жизни что-то изменилось, мы по-прежнему любим друг друга. Это ведь само собой разумеющееся, верно?

Я смотрю на Рори, ожидая подтверждения, но она молчит.

– И как часто нам удается побыть вместе? Одни в Мичигане, другой в Лос-Анджелесе. А ты… кстати – сейчас ты в Италии. Ты ведь не останешься в Италии, не так ли?

Рори слегка пожимает плечами.

– Понятия не имею. Не то чтобы… Меня больше ничто не связывает с Лос-Анджелесом. – Она не смотрит на Нейта, но по тому, как подчеркнуто она это произносит, становится ясно, что намек для него. – Я знаю, что хочу проводить гораздо больше времени в Мичигане, по крайней мере из-за папы.

Я киваю, переваривая это. В Мичигане из-за Анселя, не из-за меня или Макса. Я знаю, Рори не хотела меня обидеть, но мне больно, возможно, еще больше из-за того, что я сейчас переживаю. Мне еще предстоит принять решения, которые будут иметь серьезные последствия не только для меня, но и для всех нас.

Но пока я выбрасываю все это из головы.

– Ну, помимо того, что я приехала сюда повидаться с тобой, это все еще бесплатная роскошная поездка. Как же нам было отказаться?

Рори, наконец, улыбается.

– Даже Максимиллион получил бесплатную поездку?

– Ты же меня знаешь. – Я чувствую улыбку Макса спиной, это вызывает неожиданный прилив ярости. – Не могу устоять перед халявой. Мы слышали, что ты в люксе «Рим», – продолжает Макс. – Я занимаю «Стамбул». Твоему автору, должно быть, нравятся брат и сестра Ароновы. Остальным предоставлены купе для простых смертных.

Рори кивает, ее губы чуть кривятся в усмешке. Интересно. Она сердится на Макса, это очевидно. Я тоже зла на ее брата, по своим причинам. Но мне любопытно, почему злится она.

Она снова качает головой.

– Я правда не могу поверить, что вы все здесь.

Я прыскаю. Громко. Потом начинаю хихикать. Остальные тоже, но с гораздо меньшим энтузиазмом. Трудно удержаться от смеха, когда кто-то рядом смеется, – я поняла это благодаря реакции людей на мою странную привычку смеяться, когда мне некомфортно, когда я напугана или зла. По сути, я смеюсь в самые неподходящие моменты и, как правило, не над тем, что обычно находят забавным.

– Я тоже с трудом могу поверить, что мы здесь, – наконец говорю я, когда снова могу произносить слова.

Целый год я никуда не ездила, кроме конференции в Дубае два месяца назад. Но на это я подписалась, как сотрудник отдела продаж одного из самых быстрорастущих биотехнологических стартапов. Он называется Hippoheal: сочетание имени Гиппократа и слова heal – «исцеление». Наша вакцина от болезни Альцгеймера – первая, которую FDA[10] одобрило в ускоренном порядке, – приближается к фазе IIb[11] клинических испытаний. Успех предыдущих испытаний привлек к нам международное внимание, как и запатентованное нами устройство для обнаружения признаков болезни Альцгеймера, проявляющихся через дыхание, которое тоже проходит клинические испытания. Hippoheal – компания Макса. Детище Макса. Максимиллиона. Моего близкого друга с детства. Моего босса. Почти брата.

С тех пор, как я познакомилась с Рори, а затем и с Максом, я знала, что он втайне влюблен в меня. Однажды пьяной ночью в колледже он признался в этом, и мы завалились в постель, как это показывают во взрослых фильмах. Откровенно говоря, это было чудесно. Наше взаимное влечение, нежность его объятий. Но это был Макс. После случившегося я не могла уснуть, мое сердце бешено колотилось от осознания, что все это значило. Утром я сказала ему, что слишком сильно люблю его, чтобы рисковать и начать встречаться с ним, что он мне слишком нужен, что я не смогу пережить, если мы в итоге расстанемся. Мы были слишком молоды, чтобы попытать счастья. В конце концов, Макс, Рори и Ансель – единственная семья, которая у меня в действительности есть.

Однако иногда – по правде говоря, часто – я пересматривала свою позицию, каждый раз, когда огонек надежды оборачивался пеплом после очередного прохладного свидания. Скажем все как есть – после того, как меня отвергал очередной мужчина. Хотя я знаю, что на самом деле это из-за моих внутренних установок. Как однажды сказал мне мой психотерапевт, когда я привлекаю эмоционально недоступных мужчин, я должна обратить внимание на те части себя, которые спрятаны глубоко внутри. И если проанализировать то, как я росла, все становится ясно. То, что я видела в любви, не было чем-то привлекательным. Это были крики, обман и азартные игры. Я запирала дверь, залезала под одеяло с затычками для ушей и поедала глазурь, купленную в супермаркете на деньги, которые мама иногда давала мне на продукты. (Давайте проясним – она не пекла мне торты на день рождения.)

Я никогда не была девушкой, мечтающей стать матерью. Мои яичники не начали «вопить» в тридцать лет. Полагаю, моя настоящая неблагополучная семья сыграла в этом немалую роль. Но я всегда обожала Макса и думала о нем в романтической перспективе, возможно, в последние годы больше, чем когда-либо. Он мягкий, успешный, невероятно надежный. И теперь он преисполнен уверенности, которой у него не было, когда мы были детьми. Возможно, это часть взросления, которая приходит с годами, и, конечно, важную роль в этом сыграл его стремительный успех в бизнесе. Его карьера идет в гору. В последнее время у Макса была череда супермоделей. Подружки – тупые двадцатилетние выпендрежницы, если хотите знать мое мнение. Неудивительно, что они не вызвали у него интереса. До недавнего времени я была уверена, что могла бы заполучить Макса, если бы захотела, это была своего рода власть. Облегчение. Мой план «Б», который я всегда держала про запас.

Думаю, я надеялась, что однажды почувствую себя в достаточной безопасности, чтобы воспользоваться им.

На самом деле, чуть больше года назад Макс снова сделал шаг. Сказал, что ему нужна только я, что мы двое должны быть вместе и мне нужно с этим смириться. Впервые я задумалась об этом всерьез. Даже представила, каково это – иметь партнера, на которого можно по-настоящему положиться. Макс, замечательный Макс. Тот, кому я доверяла, тот кто действительно старался сделать меня счастливой, даже когда мир преподносил мне одни ужасы. Тогда Макс, не моргнув глазом, вызволил меня из небольшой финансовой передряги и даже великодушно предложил мне работу в своей растущей компании. Однажды я рассеянно нацарапала «Каролина Аронова» в своем блокноте и тут же решила поговорить с ним. Я помню, как была взволнована в тот день, представляя, как разворачивается наше будущее. Думая, что, возможно, мы действительно предназначены друг другу судьбой. Что нас, возможно, ждет счастливая жизнь. Представила, что это значило бы для Рори и Анселя. Но потом…

Потом произошло нечто неожиданное и ужасное.

Я чувствую, как мне сильнее сдавливает грудь.

План «Б» полетел ко всем чертям. Он оказался невыполним.

Мне больно, что Макс будет рядом со мной в этой поездке. Я чуть было не отказалась от нее. Но есть причины, по которым я этого не сделала, помимо веселья, игр, старых друзей и Тирренского моря.

– Ничего, что я здесь? – наконец спрашивает Нейт у Рори. Его голос срывается, в нем не чувствуется его типичной уверенности.

– Я не знаю, зачем ты здесь, – говорит Рори, делая большой глоток водки, а затем с такой силой ставит стакан обратно на стол, что напиток выплескивается через край. Румяный пожилой мужчина в отглаженном темно-синем блейзере и довольно нелепом берете с помпоном бросает на нас кислый, неодобрительный взгляд. Очаровательная итальянская пара лет сорока с небольшим, сидящая напротив – жена в колье от Bulgari в виде змеи, о котором я мечтаю, – похоже, просто забавляется этим зрелищем. Но Рори, кажется, никого из них не замечает, или ей все равно, что они обращают на нас внимание. – Серьезно, я действительно не понимаю, зачем вы все здесь.

Нейт вздрагивает. Рори отводит взгляд и сжимает мою руку.

– Я рада, что ты здесь, Каро, – шепчет она.

Мое тело расслабляется от ее прикосновения.

– Боже мой, детка. Я тоже. Нам столько всего нужно…

– Рор, я просто должен сказать тебе, чтобы внести ясность, потому что чувствую, словно хожу вокруг да около… – Нейт сцепляет руки на коленях и крутит свои большие часы с серебряным циферблатом на черном кожаном ремешке. – Я действительно сожалею, что расстался с тобой. Для меня это было безумное время. – Он закатывает глаза, вспоминая. – Я чувствовал себя идиотом, таким… я не знаю. Ты знаешь, каково мне было, когда…

– Тебе тоже известно, каково было мне, – парирует Рори, не обращая внимания на еще один хмурый взгляд мужчины в берете и его невнятное замечание, которое я не разобрала. Тем временем другие наши соотечественники в поезде бросают в нашу сторону любопытные взгляды; ситуация начинает привлекать всеобщее внимание. Группа скандинавов шепотом выражает удивление, глядя поверх бокалов с шампанским, а эффектная индианка в шелковом платье ярко-оранжевого цвета с идеально прямой, как у манекенщицы, спиной, недовольно цокает языком.

– Рор. – Я киваю в сторону наших зрителей, и Рори, кажется, приходит в себя и замечает, что все взгляды устремлены на нас.

– Ой. – Ее лицо все еще покрыто пятнами и пылает, и она тихо шипит. – Знаешь что, Нейт? Не то чтобы для меня все было солнечно и радужно. Я потеряла работу. Потом я потеряла тебя. И это еще не все. Я потеряла… – Она смотрит на свои руки и замолкает.

Что потеряла? Это так непривычно – не слышать, как фразы эхом отдаются в моей голове, прежде чем слететь с губ моей лучшей подруги.

– Может, поговоришь со мной? Хотя бы дашь шанс все объяснить? – спрашивает Нейт.

– Я… я не…

– Ciao[12]! – Внезапно перед нами появляется мужчина, думаю, примерно нашего с Рори возраста. Или чуть старше, как Макс и Нейт. Лет тридцати с небольшим, наверное. Он высокий и загорелый, с теплыми карими глазами, темными вьющимися волосами и легкой небритостью. В нем ощущается уверенность и очевидное обаяние, и еще особая мягкость. В этом человеке есть нечто, напоминающее мне Анселя Аронова. Я чувствую в нем сострадание и доброту. Словно он из тех людей, кто готовит малиновые блинчики, когда вам грустно, а потом рассказывает замечательные сказки на ночь, чтобы поднять вам настроение.

– Ciao, – медленно произношу я, но мужчина пристально смотрит на Рори, и я замечаю, что она точно так же смотрит на него в ответ. Смотрит так, словно знает его.

– Габриэль, – бормочет Рори, и в ее тоне, по неясным мне причинам, слышится нечто грубое. – Что, черт возьми, ты здесь делаешь?

Глава четвертая. Рори

Я нахожусь в чужой стране, где – пуф-ф! – внезапно появляются люди из моего прошлого.

Четко спланированные выступления, в которых я не принимаю никакого участия.

– Почему ты здесь? – спрашиваю я снова, чувствуя в груди неконтролируемый приступ гнева.

– Меня прислала Джиневра. – Он разглаживает лацкан своего великолепного бежевого льняного костюма, сочетающегося с мокасинами цвета коньяка, и, несмотря ни на что, меня охватывает волна влечения.

Тем не менее я сохраняю невозмутимый вид.

– Я так и подумала.

Габриэль – адвокат Джиневры, разумеется, она послала его сюда, но почему?

– Ну… – Габриэль неловко переминается с ноги на ногу. – Scialla[13]. Все в порядке, Рори. Успокойся.

Мой гнев усиливается. Призывы успокоиться приводят к тому, что я готова взорваться. Однако я сдерживаюсь. В отличие от двух других Ароновых, я довольно хорошо умею контролировать себя.

– Вы, должно быть, Макс, Нейт и Кэролайн? – приветливо обращается Габриэль к моим спутникам.

– Так точно, сэр! – Если бы глаза Нейта могли метать молнии, они бы так и сделали.

– Да уж, вся команда в сборе, – усмехаюсь я, и мой сарказм звучит явственнее, чем мне хотелось бы. – Но я понятия не имею, зачем нас здесь собрали. Может быть, ты сможешь это прояснить?

Габриэль кивает.

– Прежде всего знайте: Джиневра хочет, чтобы эти три дня стали лучшими в вашей жизни. Она отправила меня сюда по двум причинам. Во-первых, потому что она составила маршрут для вашей поездки. Ей важно, чтобы это было идеальное времяпрепровождение. Чтобы вы увидели захватывающие достопримечательности и отведали самые вкусные блюда, которые только могут предложить Чинкве-Терре, Рим и Позитано. Цена не имеет значения. Важно, чтобы вы были довольны обслуживанием в поезде. Чтобы купе вам понравились. Чтобы…

– И она не могла просто отослать фотокопии этого волшебного маршрута одному из здешних сотрудников? – перебивает Нейт. Это справедливый вопрос, но его ревность очевидна, как и явная настороженность по отношению к этому человеку – мужчине, которого он не знает, но которого, как он понимает, знаю я. Что ж, так ему и надо. Возможно, я стала более одухотворенной и спокойной, но, честно говоря, в ревности Нейта есть нечто, приносящее удовлетворение. Хотя его присутствие здесь – его потенциальное желание вернуть меня – поражает.

Нейт не осознает этого, но его ревность к этому мужчине, на самом деле, не имеет под собой оснований.

Я познакомилась с Габриэлем через Джиневру, когда, начиная с ней работать, подписывала целый ряд контрактов. Затем наши пути пересеклись, когда я поселилась в Трастевере,[14] в квартире, снятой для меня в доме, где он жил и был управляющим. Однажды мы оказались рядом внизу в баре во время ланча, где я сидела, склонившись над путеводителем. Мы решили вместе поесть пиццу и разговорились. Габриэль рассказал, что женился в тридцать лет – редкость для итальянцев, которые обычно остепеняются гораздо позже. Он объяснил, что не был типичным mammone – маменькиным сынком, который продолжает жить в родительском доме, будучи взрослым мужчиной. Конечно, он любил свою мать, старался раз в две недели приезжать к родителям за город на il pranzo della domenica – священный семейный воскресный обед. Но ему не нужна была помощь матери в быту. Чтобы она стирала, – он поморщился, – или готовила, он прекрасно справлялся сам. А после развода, когда его бывшая жена сбежала в Австралию со своим новым другом, он в одиночку воспитывал дочь Кьяру. В тот момент я поняла, как много всего свалилось на Габриэля и как сильно он старался быть на высоте. И у него получалось. А еще я тогда подумала, что он очень сексуальный. Он мне сразу понравился, судя по трепету у меня в животе. Было странно и непривычно думать, что симпатичным может быть не только Нейт, и даже смотреть на мужчину, который не был Нейтом, казалось странным.

После того ланча Габриэль предложил показать мне не слишком популярные среди туристов уголки Рима. Я согласилась. Он познакомил меня с Mercato Testaccio[15], где я попробовала горячий сэндвич с рубцом (невероятно вкусный), отвел на Авентинский холм, где мы заглянули в знаменитую замочную скважину, откуда открывается невероятно живописный вид на город. Габриэль знал, что я переживаю из-за расторгнутой помолвки и просто ищу легкости и веселья. И все было легко и весело, пока Габриэль не признался, что у него появились чувства ко мне и он настроен на большее. Я, конечно, понимала. Мы расстались друзьями, хотя полагаю, вы никогда по-настоящему не узнаете, что человек думает о вас после того, как вы вроде бы встречались.

– Что ж, считай меня своим консьержем, – Габриэль улыбается, и я вспоминаю, какая искренняя у него улыбка. Как ни странно, я ему доверяю.

– Кто присматривает за Канноли? – интересуюсь я.

Если вы хотите узнать, что из себя представляет Габриэль, вам достаточно истории о его собаке Канноли – ужасающе уродливой дворняжки. Канноли нервный и требовательный, он повсюду писает и не перестает лаять. Его четыре раза брали в разные семьи, и каждый раз отказывались. Они не могли с ним справиться, хотели собаку поласковее. Собаку попроще. И только Габриэль увидел нечто привлекательное в обиженном и капризном Канноли. Он говорил мне, что никогда не откажется от этого пса, даже несмотря на то, что тот порой сводит его с ума, потому что Канноли нужна семья, которая останется с ним навсегда.

Габриэль улыбается.

– Признаюсь, это была самая сложная часть поездки. По крайней мере, с точки зрения логистики. Он с Нино.

Ах, Нино – этот наш сварливый сосед сверху. Но он любит Габриэля, потому что тот всегда приносит ему рибболиту или стейк, утверждая, что случайно приготовил лишнего. Я знаю, это не так, он делает это намеренно.

Габриэль – юрист, управляющий недвижимостью, суперпапа, совершающий добрые дела. И красавчик. Не могу не упомянуть его внешность. – Полагаю, это означает дополнительную рибболиту для Нино, – говорю я, и мое сердце начинает колотиться заметно быстрее.

– Скорее, рибболиту на веки вечные. – Габриэль вздыхает, затем выражение его лица снова становится деловым. – Но послушайте, я собирался сообщить, что Джиневра не хочет, чтобы кто-то из вас за что-либо платил или беспокоился о выборе лучшего ресторана, идеальной панорамы. Она все спланировала по высшему разряду. Она хочет, чтобы это стало вашим самым прекрасным путешествием в жизни.

Я киваю, но все еще не понимаю. Даже близко не понимаю.

– А это – вторая причина. Она хотела, чтобы я передал это. – Габриэль открывает коричневый кожаный портфель и достает книги.

Мое сердце замирает. Это не просто книги, это та самая книга. Та, что обо мне.

Я вижу, что это не типографский экземпляр – нет замысловатой обложки и твердого переплета. На лицевой стороне просто напечатано – «Рукопись в переплете» и название – «Домик на озере».

Дрожь пробегает по моей спине. Я слышу вздох. Это Макс, его лицо становится поразительно бледным. Затем я перевожу взгляд на Каро, костяшки ее пальцев, сжимающих бокал, побелели. Даже плечи Нейта напряглись и приподнялись почти до ушей. Странно – все они, похоже, так же озабочены этой рукописью, как и я.

«Домик на озере». До настоящего момента я не знала, как она назовет роман. Название явно отсылает к нашему детству. Наш хлипкий домик на Орчард-Лейк – озеро, которое папа обожал, в районе которого он едва ли мог купить недвижимость, и все-таки сделал это. Первое, что я вспомнила, увидев это название, как у меня от ужаса подкашивались коленки, когда папа уговаривал меня прыгнуть в воду с нашего причала. Он сказал, чтобы я представила, что я дерево. Тук-тук. Он постучал по моим икрам. А теперь, Рори, одеревеней. После того, как дерево срублено, оно падает.

Папа хотел, чтобы я упала, и я упала, просто рухнула в воду. Я до сих пор помню, как мое тело ударилось о поверхность. Затем папины руки, обнимающие меня.

То, что, велев мне прыгать, он не держал меня, было характерно для папы. Он прожил тяжелую жизнь, полную трагедии. Эмигрировал из Советского Союза в США в поисках свободы, с большим риском и исключительно силой своего упорства и воли. Так что да, он всегда, всегда был рядом с нами, и был действительно лучшим отцом, какого только можно себе представить. Но нас с Максом воспитывали в понимании, что каждый из нас отвечает за себя сам.

Другими словами: тук-тук, одеревеней. Я должна была упасть, выплыть и спастись. А потом папа ждал меня с распростертыми объятиями. И я в избытке получала поцелуи, любовь и поддержку.

Вот только теперь он порой даже не понимает, кто я такая.

Могла ли Джиневра написать эту книгу о Мичигане?

Наш родной город на юго-востоке Мичигана, в пригороде Детройта, находится на расстоянии целого мира от родного для Джиневры Рима. Что вообще Джиневре известно о Мичигане? На самом деле я не так уж много рассказывала ей о своем родном штате. Насколько я знаю, она никогда раньше там не была. Джиневра попросила разрешения приехать лично, чтобы взять интервью у Макса, Кэролайн и папы. Но мне не понравилась идея навязывать близким людям многодневные собеседования. Они, конечно, могли бы согласиться на Zoom – это было разумно. В любом случае, предлагать папе общение с незнакомым человеком, учитывая его нынешнее состояние, было бы неправильным. Поэтому я вежливо отклонила просьбу Джиневры взять интервью у папы и сказала, что она может поговорить с остальными удаленно. Писательница приняла мое предложение без боя.

Сейчас я нервничаю, беспокоясь о том, что Джиневра, возможно, перенесла действие этой книги в мой родной город, тем самым осквернив его, эксплуатируя мои воспоминания. Я не предполагала такое развитие событий. Я была уверена, что она отправит меня на сафари в Зимбабве или в экспедицию в Арктику.

Нет. Этого не может быть. Джиневра не станет писать книгу о Мичигане. Она всегда предпочитала экзотические локации: Стамбул, Исландия. Даже Сибирь. Убийство в месте, изобиловавшим интригами, атмосферными и природными катаклизмами, чем более жестокими, тем лучше. Экстремальная жара, экстремальный холод. Крутые ущелья, чтобы прятать трупы. Такие уголки света, которые курирует ЮНЕСКО, привлекающие внимание путешественников по всему миру. Это особенность Джиневры.

Назвать ее писательский метод необычным будет сильным преуменьшением. В каждой новой книге в качестве главного героя она всякий раз использует реального человека. Добывает о нем информацию за солидное вознаграждение, копаясь в мельчайших подробностях прошлого, используя его подлинные переживания и травмы, чтобы создать вымышленную историю. Когда моя карьера рухнула, а Нейт разорвал нашу помолвку, она предложила мне поработать с ней. Сто тысяч долларов за несколько месяцев ответов на вопросы о моей жизни, частные детективы, изучающие мое окружение, психологические экспертизы и тому подобное. Плюс проживание и питание в Риме по полной программе. И, неожиданно, эта поездка на поезде, как дополнительный бонус.

Как только книга выйдет, мне также придется выступать с ней перед прессой. Это довольно просто. Я знаю, как вести себя перед камерой, несмотря на то, что меня все еще не покидает чувство стыда за мою сорвавшуюся карьеру ведущей новостей. Между тем, работая в новостях, я и познакомилась с Джиневрой. Я несколько раз брала у нее интервью о творческом процессе, о ее последнем бестселлере. Это было моим самым крупным достижением. Мы нашли общий язык, и чуть позже она предложила мне роль главной героини. Я никогда не думала, что способна на нечто подобное, но почему бы и нет?

Подписываясь на эту авантюру, я была уверена, что у меня нет никаких секретов, мне нечего скрывать. В моей жизни случались трудности, не обошлось без сожалений, но как и у всех, кто населяет нашу планету.

Так с чего бы мне возражать, чтобы Джиневра копалась в моей жизни? Беседовала с моей семьей и друзьями? Создала вымысел из моей правды?

Но столько всего произошло с тех пор, как я ответила согласием. Теперь я с тревогой смотрю на эту книгу, в которой рассказано… О чем? Как я в ней изображена? И еще более мучительное беспокойство: какие секреты скрыты на этих страницах? Какие послания таятся между строк или глубоко запрятаны в них? Раскрыла ли Джиневра…

– Джиневра хотела, чтобы у каждого из вас был экземпляр книги, – беззаботно произносит Габриэль, прерывая блуждание моих мыслей. – Она сказала, что больше всего на свете гордится именно этой историей.

Он раздает всем нам по толстому изданию. Никто не произносит ни слова. Нейт сжимает книгу в руках, на его лице отражается замешательство.

– Конечно, вы все внесли свой вклад. Согласились на интервью, согласились не подавать в суд, если Джиневра будет использовать в персонажах некоторые ваши черты. Это черновой вариант. Пока мы разговариваем, она все еще вносит окончательные правки. Она подумала, что это будет весело – для всех вас это станет опытом сближения. Тем не менее, она заранее приносит свои извинения. Один из вас должен умереть. – Он подмигивает. – В конце концов, она пишет детективы с убийствами.

Мое сердце теперь бьется в груди как барабан.

– Так ты приехал, чтобы рассказать нам о маршрутах и книгах?

– Ну и… – улыбка Габриэля кажется немного натянутой. – У Джиневры есть еще одно задание для Рори.

– Хорошо. – Я приподнимаю бровь, глядя на него. Боже, это странно! Притворяюсь, что мы не были вместе на Испанской лестнице пару месяцев назад, когда я ела джелато[16], положив голову ему на плечо, а солнце клонилось к горизонту, освещая терракотовые фасады площади Испании.

Габриэль хмурится и почти с извиняющимся видом протягивает мне конверт.

– Это письмо от Джиневры. Ты можешь прочитать его в своем купе, если хочешь. А потом я буду рад обсудить любые вопросы, которые у тебя возникнут.

Конверт обжигает мне кожу. Он пухлый, как будто в нем несколько листов бумаги. Что еще она может сказать мне, учитывая, что мы провели три месяца в обществе друг друга? Она, наконец, расскажет мне о… я имею в виду, она, наконец, откроет правду?

– У нее добрые намерения. – Габриэль пристально смотрит на меня. – Я правда так думаю, Рори.

Я киваю, внезапно ощущая, что силы покидают меня.

– Я прочитаю это позже.

– Ты присоединишься к нашей поездке, Габриэль? – спрашивает Нейт. – Будешь тусоваться с нами, пока мы катаемся по Италии? Ты же здесь не просто, чтобы привезти эти вещи?

– Да, я останусь с вами, – любезно говорит Габриэль. – Кстати, я со своей дочерью. Он жестом указывает на девятилетнюю девочку в круглых очках в розовой оправе, чопорно скрестившую ноги, потягивающую фанту из стеклянной бутылки.

Кьяра. Я, конечно, никогда с ней не встречалась, видела только мельком. Габриэль не стал нас знакомить, поскольку наши отношения не переросли в нечто серьезное. Но я много слышала о ней – какая она великолепная, развитая не по годам. Будущий гений. Из-за того, что она такая умная и ведет себя почти как взрослая, ей тяжело заводить друзей.

– Джиневра подумала, что мне будет приятно, если моя дочь будет со мной на время поездки. Она такая щедрая! Но, уверяю вас, вы нас даже не заметите. Я буду на заднем плане, просто чтобы быть уверенным, что все идет гладко.

– Она действительно кукловод, не так ли? – Нейт качает головой. – Джиневра Экс. Что это вообще за имя? Она родилась с такой фамилией? Экс. Так странно. Собрать нас всех здесь…

Габриэль хмурится.

– Я бы не назвал ее кукловодом.

– Правда? – Нейт оглядывается на нас, чтобы заручиться поддержкой. – Разве я не прав? Она зачем-то дарит нам эти непонятные книги! – Он взмахивает рукописью, и в его глазах вспыхивает что-то, чего я не могу разобрать. – Что мы должны сделать – расшифровать их? Разобраться, что правда, а что вымысел? Это все часть дьявольского плана – написать о нас, а затем бросить в этот безумный водоворот? – Нейт говорит с сарказмом, но его слова задевают за живое. Каков план Джиневры? Есть ли на самом деле вероятность, что она припасла нечто дьявольское?

– Ты ошибаешься. – Габриэль качает головой. – Ты очень оши…

– А что, если нет? – спрашиваю я, и меня внезапно осеняет. – Предыдущую книгу Джиневры разгромили. Я слышала, как она говорила об этом со своим пресс-агентом и с издателем. Последний главный герой, по мнению читателей, получился недалеким и никчемным. Она обеспокоена. Они обеспокоены, вся ее команда. Очень многое зависит от этого нового романа. Не является ли наше присутствие здесь, да еще с этими книгами, своего рода рекламным ходом?

– Нет! – восклицает Габриэль. – Уверяю, ты не права. У Джиневры действительно чистые намерения. Она…

– Она кукловод, – повторяет Нейт. – Чистые у нее намерения или нет. И я понимаю, почему ты, возможно, не разделяешь моего мнения, Габриэль. Потому что, если она кукловод, то это делает ее марионеткой и тебя.

– Нейт! – Теперь хмурюсь я. – Не груби. Он не пытается…

– Нет, – перебивает Макс. – Габриэль не марионетка автора, Нейт. Он не настолько важная персона.

Типичная деликатность Макса.

Макс машет рукой Габриэлю.

– Без обид, чувак. Я просто пытаюсь сказать, что это мы марионетки Джиневры.

Я думаю об этом. Мы марионетки Джиневры? Неужели, в конце концов, именно в этой роли я была последние несколько месяцев? Я принимаю участие в этом странном, очень странном путешествии. Моя жизнь разбилась вдребезги и теперь необъяснимым образом снова предстает передо мной, вся в осколках. Возможно, бутылочка клея, вложенная мне в руки, поможет мне склеить ее части обратно, если я захочу.

Хочу ли я этого? Я не имею ни малейшего понятия. В любом случае, я пока не могу даже думать об этом, по крайней мере до тех пор, пока не уединюсь в своем купе и не прочитаю письмо и книгу. Мои мысли путаются в голове, не давая мне добраться до правды.

Макс откидывается на спинку дивана, и его губы изгибаются в улыбке.

– Знаете что, ребята? Давайте оставим Габриэля в покое. Итак, писательница хочет заплатить за то, чтобы мы насладились Италией? Что ж, давайте просто насладимся Италией. Прошла целая вечность с тех пор, как у меня был отпуск. Мне пришлось изрядно повозиться, чтобы добраться сюда в такой короткий срок, и Каро и Нейту тоже. К тому же, когда у нас еще будет отпуск, не говоря уже о том, чтобы мы собрались все вместе? Так что я, например, не жалуюсь на спектакль, который устроил твой автор, Рор. – Макс поднимает бокал. – Если мы собираемся быть марионетками, ребята, то давайте выпьем за то, чтобы наслаждаться вдоволь!

Глава пятая. Макс

Рори сидит напротив в вагоне-ресторане, поглощенная своим блинчиком с начинкой из артишоков с сельдереем. Ее взгляд едва касается моего. Она явно злится на меня, и я понятия не имею почему.

Незнание, мучительное незнание…

Она понимает, что для меня это мучительно, и все же неторопливо и аккуратно разрезает блинчик, намеренно не объясняя мне, что я сделал не так. Медленно подносит вилку ко рту. Жует, черт возьми, жует…

Я сминаю пальцами льняную салфетку, лежащую у меня на коленях, стараясь сдержать свой гнев, пытаюсь, пытаюсь.

– Почему ты злишься на меня? – наконец спрашиваю я.

Ладно, может, я и выкрикиваю это.

Звон столовых приборов, шум разговоров, неторопливые движения официантов, подача блюд – все это немедленно прекращается.

– Макс. – Каро прижимает пальцы к вискам, явно смущенная моей короткой вспышкой. Она такая, наша Каро – идеальная. Строгая. Одна из многих вещей, которые мне в ней нравятся, это то, что Каро, мисс Хорошие Манеры, иллюстрация главного жизненного правила Аронова: лучше беспорядок, чем совершенство.

– Извините, извините! Scusi! – Я улыбаюсь посетителям справа от меня, пожилой паре, которая прикладывает салфетки ко рту, а их глаза излучают осуждение. – Рор, ты знаешь, что сводишь меня с ума?

– Я вовсе не собиралась сводить тебя с ума. – Ее спокойный, уверенный тон выводит меня из себя еще больше. – Мы поговорим позже. Когда я буду готова. Наедине. Хорошо? Пожалуйста, успокойся.

– Значит, ты все же злишься на меня. Почему? Что я такого сделал? Что я, по-твоему, сделал?!

Она ничего не говорит. Продолжает все так же молча жевать.

Я пробую снова.

– Почему ты меня игнорировала? Папе бы не понравилось, что ты объявила мне бойкот.

Рори хмурится.

– Не втягивай в это папу. Он и так уже замешан.

Она злится и на папу? Какого черта?

– Я не понимаю, что это значит.

Она кивает, не вдаваясь в подробности.

– В любом случае, в этом поезде именно ты меня удивил.

– Твой автор должен был бы удивить тебя больше.

– Моего автора, – многозначительно говорит она, – нигде не видно.

На этом мы замолкаем.

– Ты другая, Рор. – Я качаю головой. – В тебе появилось что-то необычное.

К моему удивлению, она не обижается, не возражает, что она такая же, какой была всегда, что снова будет на высоте в качестве ведущей новостей, что мы еще это увидим.

– Я чувствую, что наконец-то достигла Дзена, – вот и все, что спокойно произносит она.

– Дзена? – Не думаю, что это слово когда-либо слетало с уст моей сестры. Это прямо противоположно тому, как нас воспитывали: опаляй землю своими страстями. Оставляй свой след. Упорно работай. Отдай этому все, что у тебя есть. Не сдавайся. Никогда не сдавайся.

– Да. – Ее глаза буквально светятся искренностью. – Дзена. Будто я снова могу дышать.

– А раньше ты не могла дышать?

– Нет, я не могла, то есть не совсем. Я никогда не останавливалась, чтобы посмотреть на листья…

– Листья? – Я, видимо, чего-то не улавливаю.

– Листья? – Кэролайн смеется, прикрывая рот рукой. – Прости, Рор.

Тем не менее, ее смех становится громче.

Я замечаю, как Нейт выгибает бровь, прислушиваясь к разговору.

– Да, листья. – Как всегда, глаза Рори напоминают темно-зеленую, блестящую поверхность озера, у которого мы выросли. – Ты знаешь, как листья колышутся на ветру? У меня никогда не было времени на них посмотреть.

– На что посмотреть? – Нейт качает головой, его вилка зависает над тарелкой с уткой магре и пюре из красной капусты. – Извини, я не понимаю, Рор. На что там смотреть?

Глаза Рори расширяются.

– О, на многое! Можно всю свою жизнь наблюдать за ними, но так ничего и не увидеть.

– Действительно? – Я пытаюсь изобразить заинтересованность и поддержку, одновременно пиная ногу Кэролайн под столом.

– Да! Попробуй! Ты никогда не будешь чувствовать себя таким счастливым, как в момент наблюдения за листьями на ветру. Подожди пять минут, и кончики твоих пальцев станут чуть теплыми. Десять минут, и ты почувствуешь покалывание во всем теле. Это твоя душа. Клянусь, ты почувствуешь, как она оживает внутри тебя. Попробуй, Макси!

Макси. Слава богу, она не может ненавидеть меня, если все еще зовет Макси.

– М-м, я обязательно так сделаю. – Я отпиваю водки.

– Она сошла с ума, братан, – шепчу я Нейту, когда Рори отворачивается.

Нейт не улыбается; его плечи приподнимаются почти виновато. Черт. Я знаю, он хочет вернуть мою сестру, но он должен признать: она свихнулась. Нам следовало вмешаться раньше. Хорошо, что мы приехали сюда вовремя. Нам нужно вернуть Рори к нормальной жизни. Пусть она снова рассылает резюме. Если она не хочет возвращаться в Лос-Анджелес, ей не обязательно это делать. В Детройте ей будет проще, там она будет рядом со мной, Каро и папой. Если понадобятся деньги для старта, я одолжу их ей. Черт, я могу их просто отдать. Я с радостью отдам их ей.

– Итак, – говорит Нейт.

– Итак, – вторит ему Каро. Затем она достает телефон, чтобы сделать несколько снимков. – Я должна была вспомнить об этом до того, как мы приступили к еде.

– У меня такое чувство, что в этой поездке будет нетрудно найти живописные места. – Рори улыбается.

Каро вздыхает.

– Я знаю, просто стараюсь не забывать про инсту.

– Да? – Рори хмурится. – Ты все еще пытаешься расшириться? Или стало меньше… Я имею в виду, что, возможно, сейчас ситуация с подписчиками и прочим не так сильно давит на тебя?

Я вздрагиваю, потому что прекрасно понимаю, что пытается сказать моя сестра, и я уверен, что Каро тоже догадывается. Разве важно, что у Каро всего шесть тысяч подписчиков теперь, когда у нее есть работа? Замечательная работа в моей компании. Тем не менее, она пытается создать свое комьюнити и занимается этим более десяти лет.

– Для меня это так же важно, как и раньше. Я все еще хочу… Наверное, я не знаю, чего именно я хочу. Но я понимаю, о чем ты говоришь. В некотором смысле, работая с Максом… – Взгляд Каро скользит по мне. – Да, конечно. Это немного снимает напряжение. Я просто… мне нравится публиковать свои наряды и поездки. Как бы банально это ни звучало.

– Это не звучит банально! У тебя потрясающе получается. – Рори с нежностью смотрит на нее.

– Это правда. Hippoheal тоже повезло, что у него теперь есть ты. – И я искренне верю в это. – Я ничего не смог бы добиться без Каро – ни в бизнесе, ни в жизни. Мое сердце, как всегда, бьется чаще, когда я смотрю на нее, такую красивую в мягком свете люстр в форме тюльпанов.

– Да. – Каро улыбается, но видно, что это дается ей с трудом. – Я имею в виду, может, мне стоит полностью отказаться от идеи стать инфлюэнсером. Не знаю. Поколение Z, подруга. Они просто другие. Я выгляжу как динозавр, когда пытаюсь запустить TikTok. Моя миллениальская пауза[17] длится почти час.

– Твоя что? – спрашиваю я. Иногда, слушая Каро, хочется тайком заглянуть в толковый словарь.

– Неважно. – Она машет рукой. – Мои узкие джинсы вышли из моды. Я выгляжу больше как пожилой рыбак в широкополой шляпе, нежели как Хейли Бибер[18]. Возможно, пришло время признать, что вся эта затея с соцсетями на самом деле не удалась.

– Нет, – произносит Рори с большей горячностью, чем я ожидал. – Ни за что. Ты не можешь воспринимать это как неудачу. Ты должна смотреть на это так, будто ты на пути к успеху.

– Сама придумала? – интересуюсь я, намереваясь использовать эти фразы на мотивационном собрании команды.

– Кажется, где-то слышала.

Каро сухо смеется.

– Спасибо за поддержку.

Они с Рори прижимаются друг к другу. Я чувствую, как у меня внутри разливается тепло. Это самое важное. Быть рядом с ними. Эти трое – самые близкие мне люди на всем белом свете, не считая папы. Я так рад, что все согласились приехать. Нам это было нужно. И у поездки есть потенциал – Нейт и Рори, возможно, снова будут вместе.

Может, у нас с Каро тоже наконец-то все наладится.

– Итак, Рор, – улыбается Нейт. – Хочешь узнать все сплетни, которые ты пропустила?

Рори не улыбается, видно, что она еще не слишком оттаяла.

– Конечно, – отвечает она без энтузиазма.

Улыбка Нейта слегка увядает, но, надо отдать ему должное, он продолжает стараться.

– Тут Максимиллион, – Нейт указывает на меня и подмигивает, – заявил, что целую вечность не был в отпуске. Рор, знаешь, чем твой брат занимался несколько недель назад?

Я краснею.

– На самом деле это было два месяца назад.

– Нет, не знаю, и чем же? – Рори кажется заинтересованной не больше, чем если бы Нейт упомянул, что сменил марку зубной пасты.

– Катался на яхте с Jay-Z[19].

– Я не катался на яхте с Jay-Z, – поправляю я Нейта, не в силах скрыть нотки гордости в своем голосе. – Я прилетел в Сен-Тропе на пять дней на встречу с одним из наших инвесторов. Jay-Z, правда, был на той яхте. Но я уже много лет не был в настоящем отпуске…

– Ты получил деньги? – спрашивает Рори.

– Он получил чертову уйму денег, – тихо говорит Каро.

– Я заработал. Я имею в виду, мы заработали. Компания.

– Вау. Поздравляю! – произносит моя сестра, но я замечаю, что улыбка у нее усталая и не отражается в глазах. – А что насчет вакцины? Она уже близка к…

– Ближе, – вмешивается Каро, прежде чем я успеваю ответить. – Но до полного одобрения еще несколько шагов. После второго этапа мы перейдем к третьему, а потом еще…

– Но скоро, – перебиваю я. – Я очень оптимистично настроен. Новые испытания проходят успешно.

– А папа… что насчет…? Я имею в виду, сможет ли он..?

В конце концов, это ключевой вопрос, не так ли? Вопрос, который не дает мне покоя ни днем ни ночью. Подействует ли вакцина на папу?

Успеет ли он получить ее вовремя? Дело в том, что у папы разновидность болезни Альцгеймера, которая более устойчива к обычным методам лечения. Конечно, он принимает нужные медикаменты, а также еженедельно проходит процедуры магнитной стимуляции нейронов в коре головного мозга, но замедлило ли это течение болезни? Лишь незначительно.

Несколько лет назад папа участвовал в испытаниях другой вакцины от болезни Альцгеймера, в то время, когда я все еще был погружен в исследования, которые позволили бы нам создать нашу. Пока я продвигался вперед так быстро, как только было в человеческих силах, исследуя и разрабатывая формулу, собирая команду, папа получил возможность опробовать вакцину, ныне несуществующую. Мой метод в чем-то схож, тоже нацелен на комплекс белков в мозге, распад которого происходит с возрастом и катализирует заболевание. Оба метода могли быть использованы для предотвращения заболевания, но, что наиболее важно, для его лечения: обратить вспять потерю памяти и образование бляшек. Но вакцина, которую получал папа, была запрещена из-за побочных явлений. Папа был одним из почти шести процентов участников испытаний, у которых развился менингоэнцефалит – воспаление оболочек мозга.

Он мог умереть. На самом деле, он чуть не умер.

Именно поэтому его врачи единодушно заявили, что впредь ему категорически противопоказано участвовать в испытаниях. Однако, как только наша вакцина будет одобрена FDA, это будет совсем другая история…

Так что время имеет решающее значение, в буквальном смысле.

– Мы надеемся, – наконец говорю я. – Мы надеемся, что папа успеет ее получить вовремя. Это все… Я работаю над этим. – Я чуть не добавляю: практически всю свою сознательную жизнь.

– Знаю. – Рори смягчается, и мне кажется, что возникшее между нами непонимание исчезает. – Как он?

Я пожимаю плечами.

– Думаю, как раньше. Более или менее.

– Но…?

Я понимаю, что она хочет знать подробности. О том, что он больше не может бриться. Теперь я делаю это за него. С ним круглосуточно находится помощница, его медсестра Сюзетта, но я предпочитаю сам заботиться о некоторых мелочах, когда навещаю его, а это происходит почти каждый день. Действительно ли моя сестра хочет знать, что папа иногда переходит на бессвязный лепет, говорит о вещах, в которых нет никакого смысла? Что ему сейчас трудно ходить самостоятельно? Что он часто замолкает на полуслове, а затем переходит на взволнованный русский, который он изучал в школе, хотя жил на Украине. Но я не понимаю его, потому что он никогда не учил нас русскому. Эмигрировав в Америку, он испытывал лишь одно желание – быть американцем.

Действительно ли Рори хочет знать, что недавно спросил Сюзетту, не ее ли я сын?

– Ему становится хуже. Ты действительно хочешь это услышать?

– Но он узнает тебя, – вставляет Каро, бросая на меня хмурый взгляд. – Рор, все не так плохо, как говорит твой брат. Часто, когда я навещаю его, он по-прежнему восторженно восклицает: «Кэролайн!» со своим невероятным акцентом. Никогда в жизни я не чувствовала, что кто-то настолько рад меня видеть, как Ансель Аронов. А его объятия? Он по-прежнему дарит крепчайшие, самые крепкие и долгие объятия.

Она улыбается, правда, грустной улыбкой. Иногда я забываю, что наш папа – единственный отец, который был у Каро. В последнее время она видится с ним чаще, чем с Рори, хотя надо отдать сестре должное – она прилежно навещала его раз в шесть недель, когда жила в Лос-Анджелесе. Сейчас, уехав в Италию, Рори часто звонит, как рассказывает Сюзетта.

Она морщится.

– После этого путешествия я собираюсь съездить в Мичиган и повидаться с ним.

– Я знаю, ему бы это понравилось, – говорю я. – Но, послушай, он хотел, чтобы ты жила своей жизнью. Он всегда хотел, чтобы мы жили своей жизнью.

– Тебе легко говорить. Ты видишь его постоянно.

Я пожимаю плечами.

– Я думаю, мы сами делаем свой выбор.

– Хотела бы я жить в мире со своим, – шепчет Рори.

– Может, ты переедешь в Мичиган?

– Черт, нет. Извините, ребята. Извините. Но нет.

– Понял. Нет так нет. – Я пытаюсь произнести это легко, но чувствую, как что-то сжимается у меня в груди. – Мичиган всегда был похож на слишком тесный ботинок, – говорю я, повторяя фразу, которую она произносила когда-то. В моем тоне звучит сарказм, который я не в силах подавить.

Я тоже мог бы уехать из Мичигана после университета. Массовый исход студентов в Чикаго, в Нью-Йорк, в Лос-Анджелес – обычное явление. Но, когда я учился в аспирантуре, у папы начались проблемы с памятью. Я решил остаться. Переключиться на исследования болезни Альцгеймера. Пустить корни в Детройте. Хотелось верить, что город возродится, в том числе и благодаря моей компании.

Мечты Рори перенесли ее через всю страну в крупные новостные агентства Лос-Анджелеса. Это оправданно с точки зрения карьеры, но, возможно, ей просто не хотелось наблюдать папино «падение» из первого ряда…

Я понимаю это, и иногда меня это возмущает. Но я никогда не пожалею, что остался.

Особенно потому, что сейчас я на пороге спасения папы. Если наша вакцина сработает – а она сработает! – это сможет в какой-то степени обратить его болезнь вспять. Снова сделать его человеком, способным функционировать в обществе. Даже если это не избавит от недуга окончательно и у нас просто будет больше светлых промежутков, больше осознанных моментов, это будет означать, что все, чему я посвятил себя, все, чем я пожертвовал, того стоило.

– Итак, что у нас намечено на завтра, ребята? – спрашивает Нейт.

– Да, давайте ознакомимся с этим необычным маршрутом. – Я пробегаю глазами по скрепленным листам бумаги, которые раздал Габриэль. – Поход по Чинкве-Терре. Затем обед в Вернацце и отдых на море в Монтероссо.

– Я всегда хотела побывать в Чинкве-Терре, – говорит Рори. – Побродить по пяти городам. Считается, что это одно из самых потрясающих мест на планете.

Я впервые в Италии. В детстве мы редко путешествовали, и, конечно, только внутри страны, а моя взрослая жизнь включала в себя ненормированный рабочий день и очень мало выходных.

– Звучит потрясающе, но мне все это кажется каким-то греческим.

– Ты хочешь сказать, итальянским. – Каро крутит на пальце кольцо «пантера» от Cartier. Оно совсем новое. Больше двадцати тысяч долларов, я посмотрел стоимость. Самое дорогое золото, украшенное изумрудами.

– Sì, signorina[20], – нарочито вежливо киваю я.

Каро не улыбается. Боже, мы все постарели и стали напряженными.

Внезапно Рори встает и говорит:

– Ребята, – Ее тон ясно дает понять, что она хочет уйти. Как известно, завершение общения – это не коллективное решение. Оно разваливается из-за того, кто уходит первым.

– Подожди! Останься! – слышу я свою мольбу и ненавижу себя за это, за то, что так сильно нуждаюсь в сестре, за то, что так подавлен ее настроением и пассивной агрессией. – Сначала нам нужно поговорить! Всему есть предел! – В моей груди вспыхивает гнев. Не по отношению к Рори, а по отношению ко всему вообще.

– Рор, нам тоже нужно поговорить, – вмешивается Нейт. – Пожалуйста.

– Рор… Нет, – тихо просит Каро. – Не уходи пока.

Рори поочередно оглядывает каждого из нас.

– Я… – Внезапно поезд дергается, и она пошатывается, но сохраняет равновесие.

Мы тронулись. Мы в пути.

В вагоне-ресторане раздаются аплодисменты, когда поезд медленно отъезжает от перрона. Даже мужчина в нелепом берете с помпоном поднимает бокал для тоста, хотя и не улыбается, но чокается с соседом, итальянцем, который сидел с нами в вагоне-баре вместе с женой. Сейчас он наклоняется к ней и проводит своей мясистой рукой по ее бедру. Они представляют собой очаровательную, красивую пару. Я вижу, что к ним присоединились двое элегантно одетых подростков с пышными волосами, которые заслуживают награду за то, что стали первыми за долгое время детьми, не уткнувшимися в свои смартфоны. Меня тянет к этой семье, словно сошедшей с обложки журнала, я, как всегда, стремлюсь к людям, которые, кажется, воплощают идеал семьи. Старые привычки и тому подобное. Когда ты ботаник, решивший, что ты совсем не крутой, трудно избавиться от этой инстинктивной реакции. Неважно, что ты стал уважаемым человеком, в какой-то степени ты всегда остаешься маленькой детской версией самого себя.

Внезапно раздается хлопок шампанского, и пьянящее всеобщее веселье становится громче. Я перевожу взгляд на Рори. Она слегка улыбается мне, и я чувствую, что эта улыбка словно легкий ветерок, разгоняющий всю паутину в моей душе. Я осознаю, как сильно взволнован, как в жизни все завязалось в самые сложные узлы, и только здесь, с людьми, которых я люблю больше всего на свете, не считая папы, я в конечном счете смогу расслабиться. Если Рори останется хотя бы на шампанское, то она, наконец, скажет мне, почему она злится, и я извинюсь, что бы это ни было – я не гордый. На горизонте маячит облегчение.

Управлять компанией, ставящей перед собой цель спасать человеческие жизни, – это стресс. Управлять компанией, которая оценивается восьмизначной цифрой и стремительно растет, – это стресс, неважно, что подобное заявление, вероятнее всего, не вызовет сочувствия. Тем не менее, я собираюсь это высказать, но не жаловаться, а скорее выдать нечто слащавое о смысле жизни. Все примутся вздыхать, но согласятся.

Не успеваю я открыть рот, как Рори отодвигает свой стул.

– Ребята, мне нужно… Я очень устала. Это был долгий день. Мне жаль. Увидимся завтра. Начнем с чистого листа, хорошо?

На мою голову словно выливают ведро ледяной воды, и мне вдруг становится очень холодно, когда моя сестра хватает свою сумочку, экземпляр книги Джиневры Экс и убегает, оставив нас всех вяло смотреть ей вслед. В итоге мы продолжаем есть и болтать, а сельская местность проносится мимо в лучах заходящего солнца – пшеничные поля, овцы и церкви, неожиданно появляющиеся за поворотом. В конце концов, мы отправились в путешествие всей жизни, так что нет смысла зацикливаться на том, что своим уходом Рори омрачила вечер. Еще вчера, находясь в Монако, мы также втроем ужинали в казино. Играли. Демонстративно веселились. Но все же именно Рори объединяет нас в четверку, и осознание этого факта застревает у меня в горле. Она – связующее звено, и теперь наш вечер – наша поездка – поставлена на паузу. Мы просто три идиота, которые ждут, когда она соблаговолит снова нажать «плей».

Моя сестра, дамы и господа, всегда, всегда была звездой шоу.

Глава шестая. Рори

Боже, мне пришлось уйти. Я задыхалась рядом с ними от осознания, что им всем что-то от меня требуется.

Широко улыбаясь, я клятвенно заверила Марко, что все просто замечательно, и наконец-то осталась одна. Не переодевшись, растянулась на кровати, на шелковых простынях. Рядом со мной лежит таинственное письмо от Джиневры, которое вручил мне Габриэль, и книга. Господи, эта книга!

Мое сердце сжимается, когда я представляю ее содержание. Нет, сначала письмо. Думаю, это все равно что срывать пластырь. Я просовываю палец под клапан и разрываю его, затем вытаскиваю несколько сложенных страниц. Первым в стопке простой лист бумаги в линейку. Предполагаю, что он вырван из тех желтых блокнотов, в которых Джиневра постоянно что-то пишет, снова и снова оставляя свою подпись на полях, как некоторые рисуют сердечки или объемные фигуры. Мне всегда нравилось, что ее канцелярия самая обычная, простая и непритязательная, без всяких монограмм, несмотря на все богатство, что у нее есть.

Я разворачиваю остальные листы. Это банковские выписки? Странно. Возвращаюсь к письму и вчитываюсь в беспорядочные каракули.

Рори!

Ты уже встретилась со всеми, кого я собрала в поезде. Прости, что вываливаю это на тебя, но я боялась, что ты не согласишься поехать, если я раскрою тебе свои планы. Пожалуйста, поверь мне, Рори! На самом деле, я всего лишь хочу подарить вам самое волшебное путешествие. Тебе, Максу, Каро и Нейту. Каждый из вас здесь по конкретной причине.

Я знаю, ты злишься на Макса из-за факта, который ненароком вскрылся благодаря мне. Он был ребенком, Рори, когда тебя удочерили, ему было всего четыре года. Он очень сильно любит тебя, помни об этом, как бы тебе ни было больно. Поверь, у меня тоже есть сестра. Видишь ли, я беседовала с Максом, собирая материал для этой книги. Мне совершенно ясно, что он любит тебя – готов умереть за тебя – точно так же как моя сестра отдала бы жизнь за меня, а я за нее. Отношения между братьями и сестрами самые прочные, самые долгие в нашей жизни. Постарайся насладиться этой поездкой с Максом и, в конечном счете, сгладить ситуацию.

Возможно, тебя больше всего удивило, что я пригласила Нейта. Пожалуйста, не сердись на меня. Поверь, у меня были веские причины сделать это. Он совершенно ясно дал понять, что все еще любит тебя. Что разрыв с тобой был самой большой ошибкой в его жизни. Рори, я стараюсь не вмешиваться в судьбы своих главных героев, но в твоем случае я почувствовала непреодолимое желание что-то сделать. За много лет я не раз сталкивалась с историями о потерянной любви. Люди, предназначенные друг другу, расстаются, и каждый в праведном негодовании уходит в вечное несчастье. Я не хочу подобного для тебя. Я хочу, чтобы у тебя была любовь всей твоей жизни. Люди совершают ошибки. Люди пугаются и прячутся в раковину, как улитки. Не позволяй гордости помешать твоей истории любви. Я умоляю тебя, Рори! Вылези из своей раковины и дай Нейту еще один шанс.

И, наконец, Кэролайн. Она твоя лучшая подруга. Однако тебе известно, что я глубоко погружаюсь в жизнь своих главных героев. Я интересуюсь всем. И нередко обнаруживаю секреты. Ты понимаешь, к чему я клоню? Я кое-что выяснила о Кэролайн, и, возможно, тебе не хотелось бы это знать. Но ты должна.

Кэролайн присваивает деньги компании твоего брата.

Я перечитала последнюю строчку еще раз, потом в третий, и сердце у меня подскочило к горлу. Что?! Ни за что на свете! Каро? Она бы никогда… Я отдала бы свою жизнь в ее руки. Я знаю ее с девяти лет. Письмо соскальзывает с моей ладони на кровать. Какое-то время я смотрю в темноту за окном, и в голове у меня возникает образ Каро за ужином: ее аристократический профиль, бледная кожа с едва заметными веснушками, кольцо, которое она крутит на пальце. Оно новое – это кольцо в виде пантеры от Cartier. Они безумно дорогие; я знаю это, потому что я тоже предпочитаю шампанское, имея ограниченный бюджет на пиво. Но, полагаю, на зарплату в Hippoheal Каро может позволить себе подобное украшение.

А может ли?

Кэролайн присваивает деньги компании твоего брата.

Я моргаю и качаю головой. Невозможно. Совершенно невозможно. Макс для Каро – это семья. К тому же он был влюблен в нее с тех пор, как мы были детьми. И она тоже любит его. Она бы никогда так с ним не поступила.

На самом деле, я была очень рада за подругу, когда Макс предоставил ей возможность работать в его компании. После колледжа Каро безуспешно пыталась реализовать свою любовь к моде и путешествиям, работая стилистом в Nordstrom, параллельно ведя блог в Instagram. Обычно она собирала ручную кладь со своими последними покупками, а затем отправлялась в необычные места, фотографируя наряды на фоне пирамид и пляжных пейзажей. В Гватемале, Бутане, Ливане. Я всегда восхищалась ее энергией, предприимчивостью, а может быть, и безрассудством. Однажды она путешествовала автостопом по Ливану только для того, чтобы добраться до полуразрушенного римского храма. Я считала, что ее фотографии вдохновляют и развлекают, но ее аккаунт так и не заработал по-настоящему. У Каро всегда были проблемы с деньгами, но, кажется, ее это мало волновало, в то время как для меня безопасность и достаток были главными целями в жизни.

Мы обе выросли в семьях с неустойчивым финансовым положением, и в то время, как Каро верит в то, что все наладится, я всегда чувствую, что у меня вот-вот все выйдет из-под контроля. Так оно и есть на самом деле.

Окончание работы у Джиневры означало, что теперь у меня больше нет источника дохода, и я улавливаю в груди знакомое щемящее чувство от того, что, хотя сейчас у меня все хорошо, в ближайшее время денежных поступлений не предвидится, и в скором будущем я могу оказаться у разбитого корыта. Каро, казалось, никогда не разделяла подобных страхов, предпочитая приближаться к нулевой отметке и даже влезать в долги, что я считала безответственным и беспечным. Однажды я одолжила ей две тысячи долларов, и у нее ушло несколько лет чтобы вернуть долг. Я думала об этом займе каждый день, беспричинно задаваясь вопросом, не сбежит ли она с моими деньгами, хотя тогда у меня их было достаточно, и я знала, что она справится с ситуацией. В конце концов, она все-таки выкарабкалась. Возможно, несправедливо возвращаться к тем временам, потому что сейчас Каро остепенилась, она создает что-то с Hippoheal, и это, наконец, может дать результаты. Прошли те времена, когда она собиралась в путешествие в последнюю минуту. Теперь она деловая женщина высокого полета, в шикарном розовом льняном костюме и белых солнцезащитных очках «кошачий глаз», совершает международные деловые поездки, в которых фоном служит небоскреб Бурдж-Халифа. И я подозреваю, она наконец-то заработала больше, чем когда-либо.

Она бы никогда не стала присваивать деньги Макса или кого-либо другого. Никогда. И, кроме того, знает ли Каро вообще, как это делается? Я, например, понятия не имею. Это звучит невероятно сложно. Каро, конечно, умная, но финансовые махинации? Это так неправдоподобно…

Я неохотно заставляю себя взять письмо и продолжить чтение.

Ты не захочешь в это верить, но я приложила доказательства. Банковские выписки. Переводы – огромные переводы – от Hippoheal, которые никак не соотносятся с зарплатой или бонусами Кэролайн. Переводы осуществлялись через посреднические структуры. Габриэль объяснил, что довольно сложно совершить подобное преступление в одиночку. Возможно, в нем замешаны другие сотрудники компании. Будь осторожна, Рори! Я не стала сообщать об этом властям, потому что хотела, чтобы ты узнала об этом первой. Я хотела, чтобы за тобой было последнее слово, решение, как с этим справиться. Но ты ведь понимаешь, что обязана сделать, верно? Тебе нужно рассказать Максу. Должен быть способ исправить ситуацию без дальнейшего ущерба – заставить Кэролайн увидеть неправильность ее поступка, полностью признать свою вину и компенсировать похищенные средства. Чтобы компания Hippoheal вернулась в нормальное русло и смогла беспрепятственно выполнять свою важную миссию. Я была уверена, что ты захочешь сама разобраться в этом.

Прости, что сваливаю все в кучу в этом письме – и хорошее, и плохое. Искренне прошу прощения за то, что нагружаю тебя. Я бы не стала этого делать, если бы не была твердо уверена, что делаю это в твоих интересах. Несмотря на ситуацию с Кэролайн, я уверена, что у тебя получится замечательная и плодотворная поездка, особенно после того, как ты уладишь отношения с Максом и Нейтом. Впереди три роскошных дня, три дня, в которые сбудутся все твои желания. Это действительно так. Чего бы ты ни пожелала! Просто скажи об этом Габриэлю. Он все устроит.

И, пожалуйста, дорогая Рори, не беспокойся о своей карьере. Ты замечательный корреспондент и талантливый ведущий. У меня имеются связи, чтобы найти тебе другую работу – лучше прежней. Мы поговорим после поездки. На самом деле, я уже предприняла кое-какие шаги. Поэтому, пожалуйста, ни капельки не переживай о своих будущих средствах к существованию и о том, сколько труда ты вложила чтобы осуществить свои мечты. Они непременно сбудутся. Если ты этого еще не поняла, знай, я без колебаний поддержу тебя всегда и во всем.

У меня есть последняя просьба, которую, я надеюсь, ты выполнишь. Через три дня, когда «Восточный экспресс» прибудет в Позитано, я прошу тебя отправиться в Le Sirenuse, это лучший отель в городе. В ресторане при нем заказан столик на час дня. Пожалуйста, приведи остальных. Я не могу открыть, с кем вы там встретитесь, скажу только, что это сюрприз, ради которого стоит прийти.

Все может казаться непонятным. Вы можете усомниться в моих мотивах. Я обещаю, что в Le Sirenuse все станет ясно.

Я уверена, что все, о чем я прошу, очень важно. Ты, наверно, сердишься на меня. Вероятно, не просто сердишься. Но, пожалуйста, если можешь, думай обо мне как о своей доброй фее-крестной. В этом году тебе досталось. Эта поездка может решить все, что имеет возможность решения. Я надеюсь, что ты последуешь моему совету и позволишь этому случиться.

С наилучшими пожеланиями,

Джиневра Экс.

Закончив читать, чувствую, что у меня кружится голова, точно я катаюсь по кругу на одном из тех безумных ярмарочных аттракционов, не зная, где именно я приземлюсь, когда он остановится. Вся эта дурацкая поездка на поезде, а теперь еще и Кэролайн, присваивающая деньги компании Макса. Как такое вообще возможно?

Я просматриваю банковские выписки, приложенные к письму Джиневры, и в голове у меня все путается. Ладно, это счет Кэролайн в UBS, и первого числа каждого месяца… начиная с июня… мая… апреля… черт! Джиневра права. В течение почти года первого числа каждого месяца на счет Кэролайн, как по часам, поступало по сто тысяч долларов. Я просматриваю документы компаний с оффшорными счетами – и абсолютно не верю своим глазам. Если бы Кэролайн была финансовым директором, или директором по маркетингу, или даже директором по персоналу, это, возможно, было бы приемлемо для ежемесячной премии. Но она работает всего лишь в отделе продаж. Конечно, она продвигается по служебной лестнице; Макс всегда говорил, что она отлично справляется со своей работой. Однако я вижу, что на ее счет поступают и другие переводы, прямые, на сумму 12 666 долларов в месяц, что, должно быть, составляет ее месячную зарплату после уплаты налогов. Я подсчитываю в уме и прихожу к выводу, что 12 666 долларов в месяц, на мой взгляд, уже довольно щедро для женщины, которая еще пару лет назад едва сводила концы с концами и не имела опыта работы.

Я чувствую, как что-то едкое подкатывает к моему горлу. Если это правда, то как могла Каро сделать это с Максом? С его компанией? С моим папой? Со мной?

В последнее время я задавалась вопросом, найдут ли Каро и Макс, наконец, подход друг к другу. Влюбленность моего брата стала непреложным фактом с того момента, как я привела подругу к нам домой. Макс всегда обожал Каро. Постоянно крутился рядом, сидел на моей кровати, нетерпеливо покачивая длинными ногами, только чтобы побыть с нами, пока мы делаем друг другу макияж. Ему, как и большинству людей, просто нравилось общество Каро, излучающей энергию. Каро очаровательна – она способна продать песок бедуину в Сахаре. Она озаряет вас улыбкой, сосредотачивает на вас свое спокойное, проницательное внимание и все, что она описывает и предлагает, звучит невероятно привлекательно и заманчиво.

Макс и Каро как-то встретились, когда мы с ней учились в колледже, а Макс – в аспирантуре, и, насколько я поняла, у них был секс. По словам Каро, все было хорошо, хотя я бы предпочла не знать таких подробностей. В последние несколько лет мне казалось, что Каро все больше склонялась к идее серьезных отношений с Максом. Но когда пару месяцев назад я как бы невзначай упомянула об этом, она была настроена совсем иначе, дала понять, что это никогда не произойдет. За одну ночь она будто воздвигла кирпичную стену не только между собой и Максом, но и, как ни странно, между нами. Казалось, перспектива ее отношений с моим братом была нелепой идеей, которую она никогда по-настоящему не рассматривала.

В действительности она задумывалась об этом. Я точно знаю.

Не потому ли она отказалась от Макса? Видимо, сочла, что присваивать деньги моего брата будет проще, если между ними не будет романтических отношений?

Я переворачиваюсь на бок; содержание письма проносится в моем мозгу, виски начинают пульсировать. Это больно… все это причиняет ужасную боль, и я в замешательстве. В какой-то момент раздается стук и голос из-за двери спрашивает:

– Рор? Ты еще не спишь? Это я.

Это она. Моя предполагаемая лучшая подруга.

Самое близкое существо, которое у меня есть… которое когда-либо было… практически сестра.

Я закрываю глаза и притворяюсь спящей, словно Каро может видеть сквозь дверь. И затем, слушая удаляющиеся шаги, я чувствую, как мое дыхание снова становится прерывистым. Я переворачиваюсь на живот и приподнимаюсь на локтях, глядя в окно на сверкающий бассейн, который теперь заслонил деревья. Присмотревшись, я понимаю, что это не бассейн, а чернильно-черное море. Мы направляемся на юг к Чинкве-Терре, месту, которое давно было у меня на примете. Я часто мечтала о нем, когда у меня было мало времени и денег. Мне нужно выспаться, чтобы завтра насладиться им в полной мере.

Попытаться насладиться поездкой, которая случается раз в жизни.

Но я не устала. Я совсем не устала. Мне нужно отвлечься.

Моему мозгу есть чем заняться, кроме как размышлять о том, что Каро обкрадывает моего брата, и о том, что Нейт, возможно, хочет меня вернуть, и о том, что Максу не терпится узнать, почему я на него злюсь… размышлять о причине, по которой я на него злюсь.

Думаю, я могла бы посмотреть телевизор. Я могла бы… Моя лодыжка натыкается на что-то твердое. О, книга Джиневры!

«Домик на озере».

Я могла бы переварить это, прочитав книгу о себе. Посмотреть, что Джиневра сделала из моей жизни и из жизни моих близких. Я вспоминаю Макса, Каро и Нейта в вагоне-баре, когда Габриэль вручил нам книги. Они все они выглядели какими-то… встревоженными, не так ли? Интересно почему?

Что ж, пристегнись, Рори. Этого тебе не избежать. Я делаю глубокий вдох и открываю книгу.

Глава седьмая. Рори

Часы показывают 2:24 ночи, когда я, наконец, откладываю книгу в сторону и выключаю прикроватную лампу. Я все еще в платье, но слишком измучена, чтобы переодеться в пижаму, умыться и прочее. Вместо этого я ныряю под прохладное шелковистое покрывало и ощущаю, как все вокруг меня кружится.

Шокирующе видеть себя на страницах. Ограниченное количество слов, напечатанное чернилами, должно передать, кто я такая и что меня волнует. Кто меня волнует.

Я прочла ее быстро, по диагонали, особенно вторую половину, потому что начала уставать, но суть, конечно, уловила. В некотором смысле Джиневра была добра – по крайней мере ко мне. Мое второе «я» – это Лейси Старлинг (имя как у порнозвезды), великодушна и обаятельна. В детстве она устраивала представления, заставляя старшего брата участвовать в своих шоу. Он, Бенедикт Старлинг, очень застенчивый. Умный, постоянно увлечен научными проектами, но над ним издеваются соседские дети. Они сорвали с него очки и бросили в фонтанчик с водой. Они пустили слух, что он родился и с влагалищем, и с пенисом, и ему якобы пришлось пройти процедуру реконструктивной хирургии. Они нарисовали перманентным маркером пенис на его шкафчике и написали поверх крупным шрифтом «Бенедик[21]».

Эпизод основан на реальной ситуации с Крошкой Макси.

По сюжету Лейси отправляется в школу, находит хулиганов, которые на четыре года ее старше, и говорит им, что, если они когда-нибудь снова будут докапываться до ее брата, им придется иметь дело с ней. В подкрепление своих слов достает мясницкий нож и угрожающе держит его в дюйме от щеки главного хулигана.

Тот говорит:

– Я пожалуюсь директору.

А Лейси просто прячет нож в карман комбинезона и отвечает:

– Кто тебе поверит? Я всего лишь жалкая четвероклашка.

Теперь невозможно представить, что я и была той жесткой девчонкой, защищавшей честь Макса, действительно угрожавшей ножом детям намного старше себя.

Я удивляюсь, откуда во мне взялась такая храбрость. Подозреваю, что все дело в том, что мы были единым целым, мы трое: Макс, папа и я. Макс был не просто моим братом, но и продолжением меня самой. Он всегда был таким несамостоятельным, таким чувствительным. Я была сильнее и храбрее. Так сказал мне папа, будто делился секретом, и я хотела оправдать его ожидания, хотела, чтоб он думал так всегда. Однажды Макс признался папе, что в школе над ним издеваются, что директор школы не собирается ничего предпринимать, и папа воспринял это очень эмоционально. Он рассказал историю о том, как в детстве, когда ему было десять или одиннадцать лет, банда пацанов верхом на лошадях набросилась на него с железными прутьями, крича, что он грязный еврей. Папе пришлось носить в сумке нож чтобы защищаться. Я помню, как Макс, застыв, уставился на отслаивающиеся желтые обои на кухне и сказал, что эти оборонительные мероприятия, вероятно, не понравятся нашей средней школе.

Помню, как папа слегка улыбнулся и ответил:

– Нет, наверное, нет. Но мы разберемся с этим.

Тем не менее он не сказал как. Не подал ни единой идеи. Тогда меня поразило, что папа смирился и был совсем не похож на себя в юности, каким нам описывал себя. Когда он перестал бороться? Когда он понял, что не сможет завоевать мир? В тот момент, когда умерла его мать? Или когда умерла наша? Или, может быть, когда осознал, что жизнь, за которую он боролся, оказалась очень тихой, совсем не богатой и даже не безопасной?

Думаю, в тот момент мне стало ясно, что папа не сможет помочь Максу, и в моей голове созрел план. Те ребята, действительно, перестали приставать к Максу. По крайней мере, делали это не так откровенно, как с Крошкой Макси, хотя по-прежнему издевались другими, более завуалированными способами, которые я не могла предотвратить: ставили его последним в любой команде, делали объектом своих шуток.

В любом случае, я никогда не рассказывала Максу или папе о своем поступке.

Теперь, прочитав «Домик на озере», Макс все поймет. Забавно: Макс думал, что это папа защитил его и избавил от хулиганов. Он и представить не мог, что это сделала я – его худенькая младшая сестренка.

Макс всегда недооценивал меня.

Книга не выходит у меня из головы. Описания Мичигана будто взяты из моих воспоминаний, хотя, полагаю, так оно и есть. Описание летней утренней росы Джиневра словно извлекла из моей души. Я все еще изучаю персонажей, выясняя, кто есть кто. В некоторых сходство очевидно. Вот Миша, прекрасный отец – эмигрант из Советского Союза, страдающий болезнью Альцгеймера, долгое время работавший шеф-поваром в местной русской закусочной, когда-то мечтавший стать знаменитым скрипачом. Однако его надеждам не суждено было сбыться. Лейси – актриса, вернувшаяся из Лос-Анджелеса к пепелищу прежней жизни в Мичигане после того, как скандал разрушил ее карьеру. Ее возвращение в Детройт запускает череду событий, которые приводят к тому, что в заледеневшем озере лицом вниз плавает тело. Эта сцена открывает роман. Действие второй главы разворачивается несколькими месяцами ранее. Лейси, только что сошедшая с самолета, встречает в русской закусочной свою старую детскую любовь Эдди (Нейт) и воссоединяется с братом, превратившимся из обиженного ребенка в успешного генерального директора, которого теперь можно увидеть на обложках всех крупных журналов. И еще есть бывшая лучшая подруга, Кэндис, которая жаждет получить то, что есть у Лейси. Все, что у нее есть.

Очевидно, намек на Каро, ей в рукописи досталась грязная работа. Предполагаю, что обвинения в растрате могли повлиять на творческий замысел Джиневры. В итоге в зимнюю бурю Кэндис удерживает Лейси в плену в доме ее детства. «Свежие сугробы задушили кусты, и весь мир превратился в снежный хаос, в центре которого оказалась Лейси. Один удар – и все будет кончено. Никто не будет скучать по ней. Никто не сможет найти. Холод поглощает все».

В финале Кэндис заставляет Лейси спуститься по причалу к озеру, как в пиратском фильме, угрожая: «тук-тук-тук», изрубить ее на куски топором. Явный намек на мою детскую игру с папой, но искаженный. Бенедикт разгадывает зловещий план, и на причале начинается драка. В конце концов, он спасает свою сестру, вонзив топор в Кэндис, после чего та падает лицом вниз в озеро. Действие происходит в начале зимы, оно еще не замерзло окончательно, и, когда хрупкий лед трескается – холодная вода поглощает ее.

В конечном счете, жертвой становится главный злодей.

Кэндис. Каро. Неважно.

Я о стольком думаю сейчас, в темноте, в трясущемся поезде. Так много фактов, которые я могу расшифровать и понять, что является правдой, а где эта правда трансформирована и далека от того, что я рассказывала, дабы не разбередить старую рану или не задеть дорогое воспоминание. Грань между правдой и вымыслом кажется хрупкой и ненадежной, точно идешь по натянутому канату и легко можешь соскользнуть в пропасть.

Правда: Каро экстравагантна, ей нравятся редкие красивые вещи.

Правда: папа – самый оптимистичный человек на свете, самый благодарный, смирившийся с трудностями и травмами, которые пережил в юности. Когда мы были детьми, он часами превозносил сияние восхода солнца, любуясь кленом на заднем дворе, когда листья меняли цвет от ярко-красного до блекло-оранжевого. Каждый раз, когда кто-нибудь спрашивал папу, как у него дела, он отвечал: «Почти идеально!» Однажды я спросила его, почему он всегда говорит «почти», и он, улыбаясь, ответил, что полезно ставить планку чуть выше, чтобы было к чему стремиться.

Правда: у Нейта есть старший брат с синдромом Дауна.

Правда: Нейт не очень хорошо переносит неудачи. Это не значит, что Нейт не может возглавить борьбу, успокоить толпу и произнести воодушевляющую речь; он может все что угодно ради победы. Но, в конце концов, если ситуация разрешается неудачно, эти усилия выкачивают из Нейта всю энергию. В романе Эдди расстается с Лейси, провалив вступительные экзамены в юридическую школу. Хотя это и неправда – Нейт пошел по пути международной дипломатии и добивался успеха во всем, за что брался – это действительно отражает то, как он порвал со мной, переживая профессиональную неудачу, когда я тоже была в подавленном настроении.

Правда: когда в старших классах я решила устроить вечеринку и внезапно выяснилось, что папа придет домой раньше обычного, Макс назвал это «Операция Казука» и помог мне собрать сотни стаканчиков и другие остатки вечеринки, так что папа ничего не заподозрил.

Я даже не помню, рассказывала ли эту историю Джиневре, и не думаю, что Макс стал бы это делать – мы поклялись на мизинчиках навсегда сохранить этот термин в тайне. В любом случае, полной версии истории не было, только итоговая фраза. «Операция Казука» – это мы говорили друг другу всякий раз, когда нам нужно было что-то скрыть. Интересно, как Джиневра исказила реальность, подстроив ее под свои цели.

Правда: градус гнева у Макса и у папы может вырасти от нуля до ста. Порой их провоцируют самые неожиданные вещи – папа однажды вышел из себя, когда клиент раскритиковал его борщ. (Это был рецепт его матери, так что борщ в нашей семье считался «божьим молоком». Мне совершенно не нравятся вкус и консистенция свеклы, однако я всегда держала этот факт при себе и поглощала папин борщ с сияющей улыбкой на лице.)

Ложь: я жажду внимания. Ложь: я стараюсь быть звездой каждого шоу, высасывая свет из всех остальных.

Или это правда?

Макс обвинял меня в этом всю мою жизнь, обычно в шутку, но скрытая обида чувствовалась. Он утверждал, что я привлекаю папино внимание, что у меня есть склонность полностью им завладевать.

Но в этом тексте меня беспокоит нечто большее, нечто кажущееся мне неправильным. Я пытаюсь ухватить эту мысль, но она ускользает, развеивается, точно дым.

Что это такое? Что-то странное… что-то, что меня беспокоит…

Словно вся моя жизнь залита чернилами, и я не могу видеть в темноте, чтобы понять, что делать дальше.

Что ж, я преуспеваю, когда на меня давят, – вот что папа всегда с гордостью мне говорил. Интересно, однако, сказал ли он это потому, что я действительно такая, или потому, что ему это было нужно? Потому что в нашей семье один из нас троих должен был разруливать проблемы. Нам нужен был человек, который заботился обо всем. Но папа был из тех, кто предпочитает, чтобы просроченные счета лежали на прилавке, потому что жизнь идет своим чередом и, скорее всего, все как-нибудь само наладится.

Так что заботиться обо всем приходилось мне.

Что мне делать дальше? Что?

Спать. Я могу отправиться спать. Я перечитаю все это завтра при свете дня и соберу воедино то, что меня мучает.

Темнота подчиняет и поглощает меня целиком.

Глава восьмая. Нейт

За всю свою жизнь я ни разу так не нервничал, ожидая, когда откроется дверь, а надо сказать, что несколько месяцев назад я стоял у входа в номер люкс в одном из лучших отелей Дубая, ожидая появления сирийского торговца оружием.

Но вот, наконец, глянцевая деревянная дверь отворяется, и выглядывает Рори. На ее щеках легкий румянец, она одета в оливковые льняные брюки и майку в тон, из-под которой видна полоска загорелого живота, – мой любимый наряд, который она купила перед нашей поездкой в Мехико пару лет назад.

Мое сердце трепещет. Я чертовски сильно люблю ее.

– Привет, – говорит она ровным голосом. – Что случилось?

Мое сердце перестает бешено колотиться, замирает в груди, начинает сдуваться.

– Э-э-э… это есть в расписании…

– В расписании?

– В плане, ну в том, который составила Джиневра. Завтрак у тебя в номере, и только мы вдвоем. Каро и Макс уже в вагоне-ресторане. Вообще-то, я расположился по соседству с тобой. – Я слышу, как кто-то вежливо покашливает у меня за спиной, и официанты с серебряными подносами проскальзывают между нами.

– Эм-м, – мычит она, пока официанты ставят подносы на стол и возвращаются обратно. – Ладно. Я так понимаю… Подожди, ты в соседнем купе?

– Ну да, рядом, – подтверждаю я.

– Ясно. Что ж, тогда входи. – Мы ведем себя до невозможности официально, как два человека, которые никогда не встречались, не говоря уже о том, чтобы смеяться вместе, лежать рядом. А ведь когда-то были друг у друга на кнопках быстрого набора.

– Рор, я… Господи. – Я невольно засматриваюсь на богатое убранство. – Это купе обалденное.

– Знаю. – Она избегает встречаться со мной взглядом. – Мне нужно закончить макияж.

– О, конечно. Не обращай на меня внимание. Хотя ты и без него выглядишь великолепно.

– Спасибо.

Ее голос звучит резко. Она возвращается в ванную, а я сажусь перед подносами, источающими аппетитный аромат. Я смотрю в окно на море, которое мирно плещется о скалы, солнце бросает ранние ленивые лучи на поверхность залива Тигуллио. Итальянская Ривьера! С ума сойти, ведь не так давно мы с Рори мечтали побывать здесь. Сейчас я смотрю на Рори, стоящую в ванной, наблюдая знакомые движения, то, как она приоткрывает губы, когда подкручивает ресницы, как она склоняет голову набок в конце процедуры и слегка улыбается. Я обычно подкрадывался сзади, обнимал ее за талию и говорил: «Мона Лиза готова». Она недовольно мычала, но тем не менее целовала меня в щеку, прежде чем сообщить о миллионе дел, которые ей нужно сделать в течение следующего часа, и тут же срывалась с места.

Теперь она заканчивает наносить блеск для губ и садится на бархатный стул напротив меня, слегка улыбаясь.

– Привет. Вот теперь я готова.

– Ты одета в цвета «Рима». – Я указываю на ее зеленый наряд.

– Что? – Она опускает взгляд.

– Я имею в виду, ты сочетаешься с этой комнатой. – Я смеюсь, хотя это не смешно, и зачем я вообще это брякнул?

– О-о. – Она небрежно оглядывается по сторонам. – Да, наверное, так и есть.

– Ты не хочешь надеть..?

– Что?

– Нет, я…

– Что? Тебе не нравится, как я одета?

– Дело не в том, что мне не нравится. Наоборот, даже очень нравится. Просто сегодня мы отправляемся в поход.

– А-а-а. – Она кивает. – Я надену кроссовки. Это моя походная одежда.

– Окей. – Притормози, Нейт! – Отлично.

Она прищуривается.

– Типа, мы же идем в ненастоящий поход? На всех фотографиях из Чинкве-Терре в Instagram люди выглядят красиво.

– Ты тоже выглядишь красиво в этом наряде. Очень красиво.

– Когда мы в последний раз ходили в поход?

Слово «мы» что-то делает со мной, будто успокаивает.

– В Hollywood Bowl![22]

Она слегка улыбается.

– Тогда на нас была не походная, а спортивная одежда. И я бы сказала, что лен куда лучше пропускает воздух.

Я поднимаю руки, сдаваясь, и обнаруживаю, что искренне улыбаюсь. Такое ощущение, что мы просто болтаем, как делали это много раз раньше, и от обыденности происходящего у меня в груди что-то сжимается.

– Значит, твой наряд одобрен Индианой Джонсом.

Она кивает, но больше не улыбается.

– Мне просто хочется надеть именно это.

У меня сжимается грудь. Интересно, она старается хорошо выглядеть по какой-то особой причине. Ради Габриэля?

– Хочешь – надень. – Я стараюсь придать своему тону беззаботность. – Яйца?

Я передаю Рори пашот – это ее любимое блюдо.

– Да. Спасибо.

Мы обслуживаем себя сами, и пропасть между теми, кем мы были когда-то, и этими новыми странными людьми увеличивается с каждой порцией кофе, налитого в молчании из серебряного кофейника, с каждым кусочком авокадо, нанизанным на вилку в тишине.

– Ты носишь браслет? – спрашивает она, ее взгляд скользит по моему запястью.

– Оу. – Она сплела синие, оранжевые и зеленые нити, как делают дети, чтобы скрепить свою дружбу. – Да, почему бы нет?

– Ты не носил, когда я его тебе подарила. Это было почти…

– Два года назад.

– Два года. – Она качает головой. – Он ужасен.

– Нет! Он мне нравится. И еще больше мне нравятся воспоминания о том, как ты сидела за кофейным столиком, делала его, такая сосредоточенная.

Это вызывает у нее улыбку.

– Да, моя фаза осознанности. Я потратила, наверное, сотню баксов в художественном магазине. И все, что из этого вышло – ужасный браслет. Теперь ты можешь его снять, я разрешаю его сжечь.

Я играю концами нитей, пропуская их сквозь пальцы.

– Прости, теперь я привязан к нему.

– Не могу поверить, что ты его сохранил, – тихо говорит она.

– Рор, конечно же я его сохранил. Знаешь, когда ты ушла… я имею в виду, когда мы расстались, квартира опустела, и все, что у меня осталось, это твой запах…

– Мой запах? – Она хмурится.

– Твой удивительный запах! Как от костра. Как от сексуального костра, – спохватываюсь я. Боже, я несу чушь! – Мне было действительно тяжело, и… я не знаю… я рылся в старых вещах и нашел браслет. И с тех пор я его не снимаю. Я вчера не притворялся, Рор. Я о многом сожалею. Мне жаль, что я причинил тебе боль. Очень жаль! Очень.

Она кладет вилку. Кажется, впервые с тех пор, как мы расстались, она пристально смотрит на меня, не то чтобы сердито, но и не слишком приветливо.

– У нас были договоренности с поставщиками, Нейт. У нас была назначена дата. Мне пришлось все отменить, договариваться о возврате денег. Ты помнишь это, да? Я завернула все до последней тарелки в оберточную бумагу. Честно говоря, я понятия не имею, куда ты делся после окончания срока нашей аренды. Где ты сейчас спишь, с этой отвратительной картиной, которая раньше висела в нашей спальне…

– Эй! – слабо говорю я. – Ты говорила, что она тебе нравится.

Она имеет в виду первую и единственную покупку предмета искусства, сделанную мной на выставке в галерее. Везя ее домой, я чувствовал себя по-настоящему взрослым.

– Я солгала. – На ее губах появляется намек на улыбку. – Не представляешь, с каким удовольствием я отдала ее тебе после нашего расставания. Я счастлива оттого, что мне больше никогда не придется видеть этих жутких танцующих людей.

– Что ж, ты не одна так считаешь. Гаррет сказал то же самое.

Это мой младший брат, который, не стесняясь в выражениях, заявил мне, что я был гребаным идиотом, когда расстался с Рори.

– Мне всегда нравился Гаррет, – кивает она.

Я проглатываю кусочек идеально приготовленного яйца, не в состоянии насладиться его вкусом.

– Я сейчас прохожу курс терапии, Рор.

– О-о, да? – Она произносит это с преувеличенной беспечностью, словно не предлагала мне этого годами.

– Да. Наконец-то у меня получилось.

– Что ж, это хорошо… Я рада за тебя. Так что же значит твое появление здесь? Это часть твоего лечения?

– Это ни в коем случае не является частью моего лечения, хотя Оуэн, мой психотерапевт, одобрил эту поездку. Я многому у него научился. На самом деле, это совсем не весело – видеть те стороны себя, которыми не гордишься. Чувствовать, что за ними кроется. Я не очень умею прислушиваться к своим эмоциям, ощущать их в полной мере.

– Знаю. Я правда это знаю.

Я киваю.

– Хочешь сказать, что ты знаешь об избегающей привязанности?

Она смотрит на меня так, словно у меня две головы.

Я спешу продолжить, пока не растерял свою решимость.

– Оуэн считает, будто то, что я средний ребенок без особенных потребностей, наложило слишком большой отпечаток на мой характер. Старший ребенок – с синдромом Дауна, младший борется с зависимостью, а я – самый обыкновенный.

– Конечно. – Рори смягчается. – Ты был тем парнем, который все делал идеально. Твоя мама всегда говорила, что ты не доставлял им ни капли беспокойства.

– Да, но Оуэн заставил меня понять: я что-то закрыл внутри себя, мне приходилось игнорировать собственные проблемы, потому что у моих братьев они были куда более серьезные. Избегающая привязанность означает, что я постоянно воздвигаю барьеры, создаю дистанцию. Отрицаю… отрицал свои чувства.

Рори отрывает краешек хрустящей вафли и отправляет его в рот.

– Я могу это понять, – наконец говорит она.

– Когда я чувствую себя несчастным, мне хочется оттолкнуть всех. Теперь мне это ясно. Мне нужно было побыть одному после всего, что случилось в Дубае. Поэтому я оттолкнул тебя. Я был таким идиотом. Я оттолкнул тебя как раз тогда, когда ты больше всего нуждалась во мне.

Рори несколько раз моргает.

– Я даже не знаю, что произошло в Дубае. Ты мне почти ничего не рассказал.

Я прикусываю губу.

– Я потерял его. Сезара. Я опоздал.

Она кивает, и выражение ее лица становится более сочувственным.

– Это я знала.

Я продолжаю смотреть в окно, потому что, если взгляну на нее, во мне сломается нечто, помогающее мне держать себя в руках. Сезар был девятнадцатилетним парнем-идеалистом, который перебрался из Турции в Сирию, потому что хотел изменить мир к лучшему, хотел помогать людям. На следующий день после того, как он прибыл в Сирию, его похитил курьер, которому он доверился при переправке через границу. Вскоре после этого его родители получили известие о требуемом выкупе.

Как я оказался вовлечен в это дело? На самом деле, все началось с моего детства. Мой отец – дипломат, и, когда я был ребенком, мы жили в разных местах на Ближнем Востоке и в Африке, а наш дом находился в Вашингтоне. Я всегда общался с людьми разных культур, изучал разные языки. Моя бабушка – сирийская еврейка; когда я был ребенком, она жила с нами в Вашингтоне и говорила со мной только по-арабски, что впоследствии оказалось очень полезным для моей карьеры. Я знал, что хочу работать в международной сфере, как мой отец. Получил степень магистра в области международных отношений, затем первые несколько лет после окончания университета практиковался в Вашингтоне в крупной фирме по проектному финансированию. Большую часть времени я проводил в странах третьего мира, помогая им выбираться из нищеты, гасить долги и создавать новые политические, экономические и судебные системы. Вскоре я перешел на работу в международный фонд, содействующий строительству демократических структур в развивающихся странах, и даже выступал посредником в зонах военных действий.

Я часто путешествую, и поездки, связанные с кризисными ситуациями, – это совсем не гламурно. Когда началась «арабская весна»[23], я был посредником между противоборствующими сторонами. В 2012 и 2013 годах я несколько раз ездил в Сирию, пытаясь договориться о прекращении огня, но позже, когда вмешались русские и Асад одержал верх, я работал на расстоянии. Люди часто удивляются, что я до сих пор не поселился в Вашингтоне. Какое-то время я пробовал, но потом слишком большое расстояние между мной и Рори стало невыносимым, и я переехал в Лос-Анджелес, потому что для ее карьерных устремлений было важно находиться именно там. Я всегда поддерживал восходящую звезду Рори, был ее самым преданным болельщиком. К тому же, даже живи я в Вашингтоне, мне все равно приходилось бы большую часть времени проводить в полетах. Это странная работа, суть которой трудно объяснить людям со стороны, но которая порой приносит глубокое удовлетворение.

Около полугода назад мне позвонил коллега: «Сын моего друга пропал в Сирии. У тебя есть опыт работы в этой стране, тебе знакома обстановка. Можешь помочь?»

Что я знал о переговорах по освобождению заложников? Однако после бессонной ночи я, конечно, согласился. Я не мог ничего обещать и не стал бы участвовать в выплате выкупа или оказании услуг террористам, но я собирался приложить все возможные усилия, чтобы вызволить Сезара. За этим последовало два самых безумных месяца в моей жизни. Я проводил встречи в Париже, в Стамбуле, в Дубае. Я искал зацепки по всему Ближнему Востоку. Я встречался с шейхами, наркобаронами и торговцами оружием, чтобы докопаться до истины. Найти Сезара, живого или мертвого.

В конце концов, оказалось, что он мертв.

Это совершенно выбило меня из колеи. Хотя дело было не только в нем, но и в девочках-подростках из Сирии, которых отцы продали в секс-индустрию и привезли в Дубай наркобарону, заказавшему похищение Сезара. Девочки встретились со мной с большим риском для жизни. Они дали мне важнейшую информацию, которая в конечном итоге помогла выяснить, что случилось с Сезаром. Я потратил каждую свободную минуту, пытаясь вытащить их из этого кошмара, для этого требовалась координация с несколькими правительствами и организациями.

Наконец, две недели назад это произошло. У девочек появились новые документы и жилье в Европе. Они в безопасности.

– Рима и Йомна, мы их вытащили, – говорю я Рори.

– Те девочки? Боже, я много о них думала.

Я киваю.

– Они в безопасности.

Рори глубоко выдыхает.

– Это потрясающие новости.

– Наконец-то я снова могу уснуть.

– Ух ты. Так что…

– Я был полной задницей, Рор. Я был так поглощен своими мыслями, что не заметил, через что тебе пришлось пройти.

Она кладет вилку и смотрит себе на колени.

– То, что случилось с Сезаром, Римой, Йомной и с тобой… Я понимаю, насколько все это было ужасно. Но ты замкнулся, Нейт. Ты полностью отгородился от меня. Ты едва разговаривал со мной. Едва смотрел на меня. Я чувствовала, что все, что я делала, приводило тебя в бешенство. Когда я напевала что-то себе под нос, ты вел себя так, будто я намеренно пытаюсь тебя разозлить.

Я киваю, припоминая, как весь мир казался мне мрачной черной дырой. Я вымещал злость на ней, теперь я это осознаю.

– Я такой…

– И дело не только в этом. Я знаю, что тебе пришлось нелегко, но в то же время я чувствую, что… Не знаю, как сказать, чтобы не показаться дурой, но это был не единичный случай. Я имею в виду, ты всегда был…

– Я всегда попадал то в одну, то в другую безумную ситуацию на работе. Ты это имеешь в виду? Я понимаю, Рор. У тебя есть полное право так говорить. Я могу быть слишком… увлеченным, наверное. Эмоциональным, может быть. – Я выдавливаю из себя кривую улыбку. Не могу сказать, что теперь я менее эмоционален.

Но, к моему удивлению, вместо того чтобы критиковать меня, Рори говорит:

– Я понимаю. Будто весь мир лежит только на твоих плечах.

Я киваю и чувствую, как у меня сжимается сердце от того, что она так хорошо меня знает и понимает. Не могу поверить, что я все бросил… бросил ее.

Не могу поверить, что совершил так много ошибок.

– Я тоже это чувствую, – продолжает Рори, – если бы на меня обрушился сенсационный новостной сюжет и все было бы остро и важно, то я бы почувствовала, что, возможно, смогу что-то изменить. Или, по крайней мере, раньше так чувствовала.

– Скоро ты снова вернешься в отдел новостей. Они были полными придурками, уволив тебя из-за такой глупой ошибки.

Она пожимает плечами.

– Я заслужила увольнение. Я не проверила свой источник. Это вроде как правило номер один. Я рассказала историю, которая не соответствовала действительности.

– Люди совершают ошибки! Это еще не конец пути, Рор. Поверь мне. – Я знаю, как она строга к себе, потому что сам такой же. Мы оба перфекционисты. Терпеть не можем кого-либо подводить. Полагаю, именно поэтому я так резко разорвал наши отношения. Оглядываясь назад, я понимаю, что, потерпев неудачу, не мог смотреть в лицо ни ей, ни самому себе. – Все когда-нибудь уладится само собой, – говорю я, и мне кажется, что я говорю это самому себе. – Это не конец.

– Может быть, как раз конец, – на ее лице появляется странное, спокойное выражение. – Может быть, я хочу, чтобы так оно и было.

– С твоей карьерой? Или с нами?

Она беспомощно смотрит на меня.

– Не знаю.

Я чувствую, как меня охватывает страх от подозрения, что моих извинений, моих обещаний – даже этого невероятно романтичного путешествия – будет недостаточно, чтобы исправить то, что я натворил.

– Рор, я был идиотом. Полным идиотом, который разрушил все, что у нас было.

– А что у нас было?

Я гляжу на нее, пытаясь понять, злится она или настроена саркастично, но она просто с любопытством склоняет голову набок.

– У нас была любовь. Огромная! Я тебя люблю, и всегда любил. И в нас был огонь! Мы оба полны страсти. Мы стремимся к успеху. Мы добиваемся того, чего хотим, и пытаемся изменить мир к лучшему. Благодаря тебе я пытаюсь стать лучше. И надеюсь, что ты – благодаря мне. У нас были планы. Я знаю, что облажался с ними, но я хочу… Как называется шоу, которое тебе нравится?

Дерьмо. У меня такое чувство, что я все испортил, забыв это название. Рори всегда нравились эти семейные сериалы на TV Land. Одну слащавую историю о семье, где замечательная, просто идеальная мать, Рори смотрела постоянно, но ее название вылетело у меня из головы. Дети, выросшие в розовых очках, супруги, которые небрежно целовались, когда муж приходил домой с работы. Меня всегда немного удивляло, что Рори хотелось чего-то настолько простого. Настолько банального. Она обожает все эти милые сериалы – «Напряги извилины», «Я мечтаю о Джинни», «Я люблю Люси», почти агрессивно милые.

– «Предоставьте это Биверу». – Видно, она обижена на то, что я забыл название, и в ее воображаемой оценочной графе появляется минус.

– Я хочу такую семью, – говорю я. – С тобой.

Она морщится.

– Мне не нужна идеальная семья. Это всего лишь шоу. Просто игра! Ты неправильно понял, почему оно мне нравится. Из-за своей простоты. Потому что заставляет меня думать о чистых, незамысловатых временах. В мире вокруг нас происходит столько плохого. Мы все это знаем.

Я хмурюсь. Я действительно это знаю.

– Я хотела от тебя детей, – проговорила она. – Хотела, чтобы мы с тобой создали семью.

– А теперь? – Я чувствую, что затаил дыхание.

– Не знаю. – Она улыбается мне, но я вижу, что это дается ей с трудом. – Думаю, больше всего я скучаю по моментам тишины. Понимаешь? Как в меме: «давай посидим в наших телефонах, но рядом». Иногда, посреди всего этого безумия, мы могли просто сидеть рядом в тишине. Думаю, мне в жизни нужно больше таких моментов. И знаешь… ты сказал, что мы оба хотим стать лучше. Ну, быть может, я этого не хочу, не хочу добиваться успеха. Возможно, я хочу вести спокойную жизнь, уехать куда-нибудь в деревню, любоваться листьями на ветру, завести пару детей и жить не такой сложной жизнью, как сейчас.

Я смеюсь – опять эта история с листьями на ветру, – но она остается серьезной, и я прячу улыбку.

– Ладно, понял, ты серьезно. – Я пытаюсь осмыслить это, уложить в голове, что Рори, которая любит – обожает! – быть в эфире, чувствовать адреналин, суету и постоянно что-то менять, внезапно хочет уехать в никуда и остаться наедине с деревьями. – Я могу работать в тишине. Я могу работать в сельской местности. Я могу работать с деревьями, – я стараюсь выглядеть убедительным.

Рори одаривает меня веселой улыбкой.

– Конечно. Конечно, вы можете, мистер Переговорщик-с-сирийскими-торговцами-оружием. Послушай, я ценю, что ты сюда приехал, извинился за то, что случилось между нами, рассказал, что с тобой происходило, но у меня немного голова идет кругом. Дело не только в тебе. Ты читал книгу?

– Книгу? – Мои плечи напрягаются. Я собирался прочитать ее вчера вечером, но после первой страницы задремал. Смена часовых поясов, а еще недели бессонных ночей, тоска по Рори, размышления о том, смогу ли я когда-нибудь исправить случившееся… Сегодня утром я проспал до будильника, у меня едва хватило времени собраться, не говоря о том, чтобы прочитать книгу.

Мне нужно ее прочитать.

– Книгу твоего автора? – спрашиваю я, все еще пытаясь выиграть время. Она ее читала? Черт. Неужели она знает?

Нет, не может быть, успокаиваю я себя. Если бы она знала, то сразу прямо сказала бы об этом.

– Да. – Рори смотрит на меня с любопытством. Не обвиняюще. Слава богу. – Книгу Джиневры.

– Еще нет, – я стараюсь говорить беззаботно. – Прошлой ночью я вырубился, как только вернулся в свое купе.

– О-о.

– Что? Она написала что-то… плохое? – Честно говоря, я считаю, что это безумие со стороны Рори согласиться стать главной героиней. Я к тому, что у книг Джиневры огромная аудитория. Даже знакомые мне юристы, даже дипломаты, которые почти никогда не читают ничего, кроме сухих биографий, читали ее. Я сам не увлекаюсь художественной литературой, но книги Джиневры я видел в каждом аэропорту, она была на всех световых табло.

После того, как я согласился на интервью, я потерял сон.

Могла ли Джиневра догадаться… написать что-нибудь о…?

Нет. Я ничего не говорил, так откуда ей знать? Но она ведь беседовала с каждым из нас. Нет и нет, это невозможно. И все же я должен прочесть эту книгу как можно быстрее. Может быть, мне удастся быстренько пролистать ее перед нашим походом.

– Не знаю, плохое или просто странное. Что-то показалось мне… ну, не знаю, необычным, что ли. Но, если ты не читал, не обращай внимания.

Пронесло. Черт. Я чувствую, как жар разливается по моей шее.

– Сегодня возьму с собой на пляж.

Она кивает.

– Я не настаиваю.

– Это книга о тебе, Рор. Конечно, я хочу это прочитать.

– Хорошо. Послушай, Нейт, мне нужно, чтобы ты дал мне время. Мне нужно подумать. Я не ожидала, что ты появишься здесь и скажешь все это. Ты был… мы были… в общем, у нас все было прекрасно, понимаешь? А потом ты ушел от меня, и мне пришлось смириться с этим.

– И ты это сделала? Ты примирилась? – Мой голос упал до шепота.

– Не знаю. Мне нужно время.

– Ладно. Конечно. – Я чувствую себя больным. Злюсь на себя за то, что так сильно все испортил.

Рори кивает, скрещивает ноги – и мне начинает казаться, будто ее можно обнять. Боже, мне так хочется обнять ее! Но я знаю, что не вправе.

– Нейт…

Я чувствую прилив надежды.

– Да?

– Не мог бы ты… мне необходима еще пара минут, прежде чем мы уйдем. – Она указывает на дверь.

– Я… о-о. Да, конечно. Конечно, – я неуклюже встаю. – Я просто…

– Скоро увидимся на прогулке. У нас впереди целый день и вся поездка. Наберись терпения, хорошо?

– Хорошо, – соглашаюсь я, потому что мне больше ничего не остается. – Мне правда жаль.

– Знаю, – она печально кивает.

Дверь приоткрывается, Рори вроде не прогоняет меня из своего купе, но я все равно чувствую невидимую волну энергии, заставляющую меня отступать еще и еще, пока я не переступаю порог, затаив дыхание, надеясь, что она скажет: «Подожди! Не уходи!» Но ее губы не произносят ни слова. Вместо этого они складываются в решительную, хотя и мягкую улыбку – улыбку церемониймейстера, – добрую улыбку, которая, несомненно, удерживает любого от желания подойти слишком близко. Я видел, как она одаривала ею коллег, знакомых, парня из нашей любимой кофейни, который мог быть излишне разговорчивым и общительным.

И в последний раз улыбнувшись, Рори закрывает дверь у меня перед носом.

Глава девятая. Рори

Водитель везет нас от железнодорожного вокзала Специи до Портовенере, затем мы садимся в катер и отправляемся в потрясающий Риомаджоре, самую южную из пяти рыбацких деревушек, входящих в состав Чинкве-Терре. Перед отъездом мы получили от Габриэля солнцезащитный крем и воду в бутылках. Его густые темные волосы были особенно красиво уложены. Он уточнил, не хотим ли мы, чтобы он сопровождал нас, и я, поблагодарив, отказалась. Так много напряжения сложно выдержать, воссоединение нашей четверки уже ощущается как пик торнадо, грозящий уничтожить все через пару секунд.

Как бы то ни было, Нейт с энтузиазмом вызвался провести нас по пяти городам вместо Габриэля.

– Фабрицио Сальваторе[24] будет вашим гидом по Sentiero Azzurro! – объявляет он, пародируя итальянский акцент, надевая свою новенькую соломенную шляпу, за которую заплатил слишком много евро первому встречному торговцу. Фабрицио Сальваторе в прекрасной форме, воодушевлен и напевает «Volare», пока катер набирает скорость и морская вода брызжет нам в лицо. Нейт всегда примеряет на себя новый образ, когда мы путешествуем вместе. Нынешний совершенно придурковатый, совсем не политкорректный, и противоречит его обычной уравновешенности. Но я благодарна ему за то, что он в хорошем настроении после своих откровений за завтраком.

Мы высаживаемся на берег в самой, на мой взгляд, очаровательной деревне, которая когда-либо существовала: галечный пляж, окаймленный гаванью с разноцветными лодками, покачивающимися в спокойном море, а выше – на крутом утесе домики пастельных тонов, словно тянущиеся к небу. Мы выстраиваемся в очередь чтобы сойти на берег, и, пока стои́м, Нейт слегка гладит меня по плечам. Возможно, из-за того, что мы не смотрим друг другу в глаза, я позволяю себе погрузиться в это прикосновение с неожиданным удовольствием. Больше всего мне понравилось в жизни с Нейтом то, как мы, сидя на диване, смотрели «Умерь свой энтузиазм»[25] и он массировал мои ноги. «Вот оно, – думала я, удивляясь самой себе. – Вот такой жизни я хочу». Однако следующим вечером мы снова крутились как белки в колесе, я на приеме, а он собирал чемоданы. Тишина и умиротворение словно испарялись.

Когда Нейт разорвал нашу помолвку, Макс, как чуткий старший брат, прислал мне дорогое приспособление для массажа шиацу. «Нейтозаменитель», – подарок, который был очень кстати. В записке говорилось: «Я всегда буду рядом с тобой, когда захочешь поговорить. Но уволь меня от массажа стоп».

Пока Нейт продолжает напевать свою ужасную интерпретацию итальянской классики, мы вчетвером сходим на берег и принимаемся бродить по узким средневековым улочкам, поднимаемся по крутому каменистому холму. Балконы из кованого железа цепляются за бледно-желтые многоквартирные дома, белье жителей деревни развешано на решетках.

Макс покупает мороженое, а еще нет и десяти.

– Куда мы катимся? – изумляется Нейт с нарочитым акцентом Фабрицио, переводя взгляд с шарика страчателлы[26] на длинные худые конечности Макса. Я с трудом сдерживаю смех, глядя на своего брата, похожего на Гамби[27], в здоровенных походных ботинках и теквир[28]-шортах, застегнутых на тысячу молний, точно он собрался в поход на Гималаи. Хотя, скорее всего, этими покупками занимался его ассистент.

– Сахар укрепляет мозг. – Макс слизывает струйку, не давая ей стечь на руку.

– Этот великолепный мозг, – говорит Каро, и я с удивлением замечаю что-то язвительное в ее тоне.

Мы заходим в магазины, торгующие оливковым маслом и соусом песто, любуемся глянцевыми продуктами в деревянных ящиках перед маленькими семейными магазинчиками, гуляем по холмистому городку, который, несмотря на сильное влияние туризма, по-прежнему напоминает рыбацкую деревню. Время от времени мы встречаем наших попутчиков с поезда, с некоторыми из них мы вместе плыли на катере. Итальянскую семью, как с картинки, облаченную в шикарное туристическое снаряжение; мужчину в берете с помпоном, красное лицо которого вечно искажено гримасой; разговорчивую пару из Калифорнии, отмечающую в этой поездке свою сороковую годовщину. Они сидели в катере рядом с нами и рассказывали о своем замечательном психотерапевте Айре, которая спасла их брак и которой они посвящают это путешествие. «За Айру», – провозгласили они в унисон, совершенно серьезно, их походные палки со свистом рассекли воздух.

– За Айру! – шепчет Нейт мне на ухо, когда они проходят мимо, и я не могу подавить смешок.

Мы поднимаемся в город, и с каждым шагом мне все тяжелее дышать, я обливаюсь потом, проклиная кеды Superga, которые надела вместо чего-то более спортивного, как предлагал Нейт. Тем временем мимо проходят пожилые дамы, легко опираясь на трости, неся сумки с покупками на сгибе локтя. Я удивляюсь тому, что они каждый божий день проходят этим маршрутом.

Габриэль предложил два варианта: неспешно гуляем по пяти городам, останавливаемся, чтобы отведать лимончелло и пообедать, когда проголодаемся, затем садимся на поезд между двумя пунктами чтобы сократить время в пути или же, отказавшись от поезда, проходим пешком целых восемь миль и в придачу делаем крюк по горной местности. Нейт был за то, чтобы отправиться в трудный поход, что неудивительно. Макс колебался, подозреваю, не только из-за своего спортивного костюма, но и потому, что ему всегда нравилось производить впечатление на Нейта. Для Макса Нейт олицетворение крутости, словно какой-нибудь Джеймс Бонд.

Тем не менее, в конце концов, наши с Каро голоса в пользу неспешной прогулки оказались решающими. В результате, пройдя по главной улице, мы возвращаемся к полуострову, огибающему бухту, где в спокойных водах покачиваются рыбацкие лодки. Прямо над нами в скалах примостились выветренные и побитые штормами разноцветные дома, поднимающиеся к лазурному небу.

– Это невероятное место. – Каро наносит блеск на губы, затем кидает его в сумку от Gucci, перекинутую через плечо. Неудивительно, что она тоже предпочла симпатичный вариант походного снаряжения удобному.

– Невероятное. – Я надеваю круглые солнцезащитные очки Ray-Ban, которые, по словам Макса, выглядят так, будто я стащила их у Джона Леннона. Это не выглядело милой шуткой, он явно был зол, и вполне справедливо – я до сих пор не сказала ему, чем недовольна.

Все в Италии носят солнцезащитные очки. Впервые я обратила на это внимание в Риме, когда обнаружила, что итальянцы очень щепетильны в отношении одежды. Мужчины переносят жару в костюмах и брюках, избегая коротких рукавов и надевая «правильные» носки. Не дай бог итальянскому мужчине обнажить лодыжки! Женщины тоже не отстают – никаких признаков спортивного стиля, за исключением туристов, местные жительницы ходят в облегающих блузках и юбках. Есть даже выражение: fare una bella figura – что означает производить положительное впечатление. Я узнала об этом от Джиневры. Хотя при первом взгляде на нее не подумаешь, что она очень заботится о своей внешности, учитывая ее пурпурные волосы и бесформенные черные платья. Она с военной четкостью наносит подводку для глаз, у нее есть целая гардеробная, посвященная обширной коллекции косметики, в которой представлены все последние новинки. Джиневра невероятно довольна собой, даже если макияж, который она наносит, выглядит нелепо – тяжелый тональный крем, старящая пудра, тонкие накладные ресницы, утяжеляющие взгляд.

Солнцезащитные очки сползают с моего носа. Я поправляю их, радуясь, что они дают моим глазам передышку. Не только от солнца, но и от необходимости сохранять бесстрастное выражение лица. Учитывая, что в этой поездке все пытаются преподнести мне сюрприз, прямо сейчас мне очень нужно это прикрытие.

Успешно водрузив очки на место, я перевожу взгляд на Нейта. Боже, он действительно хочет, чтобы я вернулась?

До сих пор шокирующе видеть здесь человека, который раньше был для меня синонимом дома. Лос-Анджелес никогда не был для меня родным, хотя это было самое подходящее место, чтобы стать ведущей новостей. Я всегда находила этот город слишком стерильным, слишком поверхностным.

Помню, после того как Нейт поставил точку в наших отношениях, я много ночей тупо смотрела в потолок, представляя себе сценарий мечты – не поездку на поезде, а возвращение Нейта. Однако за последние пару месяцев что-то во мне изменилось, рана начала затягиваться. В начале наших отношений мы часами разговаривали на любую тему. Я чувствовала, что впустила Нейта в свою душу, а он раскрыл передо мной свою. Но, возможно, с годами мы оба установили свои маленькие оранжевые дорожные конусы: «Не проезжай этой дорогой, объезд». Раздражение росло и накапливалось. Я говорила: «Ты постоянно на телефоне, когда мы вместе». «Я скучаю по тому времени, когда мы просто вместе молчали. Когда ты не обращал внимания ни на что, кроме меня». Но были ли эти ожидания реалистичными по прошествии десяти лет? В конце концов, мы оба погрузились в свои проблемы и старательно скрывали наши травмы, нашу боль.

Разница в том, что я хотела остаться. А Нейт решил уйти.

Интересно, однако, что он рассказал о начатой им терапии, где анализирует свое детство. Родители Нейта любят друг друга, и любят его, но, тем не менее, детство надломило его в мелочах, которые, в конце концов, превратились в серьезную проблему. Я всегда думала, что два любящих родителя – это все, что нужно, но, возможно, я ошибалась. Неужели, будь у меня мать, я стала бы другим человеком? Или это подтолкнуло бы меня к другим, в некотором смысле лучшим решениям? Или же даже размышления об этом являются своего рода опорой, попыткой оправдать себя? В конце концов, всегда есть кто-то, у кого дела обстоят лучше. И, как правило, есть много тех, у кого они еще хуже. Я знаю это по опыту многолетних репортажей о величайших трагедиях на земле. Я думаю, что все мы, люди, – всего лишь разновидности Шалтая-Болтая, вечно пытающегося собрать себя воедино.

Теперь Нейт с американским акцентом объявляет, что поведет нас в Манаролу, ближайший город, примерно в миле отсюда. Затем снова включает Фабрицио Сальваторе и начинает напевать «Volare».

– Nel blu, – поет он, ужасно фальшивя. – Dipinto di blu.

Каким-то образом, играя Фабрицио Сальваторе, он все еще остается сексуальным. Возможно, благодаря тому, что он может посмеяться над собой.

– Dipinto di blu-u-u.

Вчера вечером пианист в вагоне-ресторане сыграл «Volare», и мелодия привязалась к Нейту. Нет ни малейшего шанса, что песня оставит его или нас на время поездки.

– Ты знаешь, что в этой песне поется о человеке, который мечтал раскрасить себя в голубой цвет и летать? – спрашиваю я, не упоминая, что об этом рассказал мне Габриэль.

– Nel blue, dipinto di blue, – поет Нейт громче, улыбаясь. Он, как всегда, красив и обаятелен, но что-то меня беспокоит, словно Нейт перебарщивает в своих попытках расположить меня к себе. Раньше его поведение казалось мне безумно милым, но теперь оно начинает меня слегка раздражать. – Ты знаешь одну строчку и просто достал ею, – наконец произношу я.

– Come sei dolce! – продолжает он. – Это значит «Ты сладкая».

Похоже он знает текст. Приехав в страну пару часов назад, он уже разбирается в итальянском.

Он улыбается, быстро обнимает меня, и впервые с тех пор, как мы расстались, вместо того чтобы застыть, мое тело смягчается, принимая эти объятия. Я смотрю на его руку, которая рассеянно гладит мою, на светлые волоски, покрывающие его предплечье. Это Нейт, а не Фабрицио. И я действительно скучаю по нему. Я скучаю по нам. Я чувствую, как растворяюсь в нем, расслабляюсь, в голове туман.

Не может быть, чтобы было так просто все начать сначала… или это возможно?

Мы поворачиваем, спускаясь с крутого холма, и останавливаемся чтобы попить воды. Я оцениваю расстояние, которое мы преодолели, затем отпускаю руку Нейта и направляюсь к деревянному ограждению на утесе. Чуть наклоняюсь вперед, загипнотизированная волнами, разбивающимися о впечатляющие скалы, выступающие из моря. В течение, как мне кажется, многих минут мысли роятся в моем мозгу, но я, похоже, не могу зацепить ни одну из них. Внезапно я слышу свое имя. Его выкрикивают резко и очень взволнованно.

– Рори!

Я вижу краем глаза, что это Макс. Затем внезапно меня толкают в бок, прямо в тот момент, когда на меня летит каменная глыба.

Глава десятая. Рори

– Рор! Рор!

Мои колени погружаются в гравий, когда валун, царапнув руку, падает с обрыва. Я врезаюсь плечом в ограждение. Пыль летит мне в лицо, и я зажмуриваюсь, но не раньше, чем частицы песка попадают в глаза. Я ощупываю плечо, пробую пошевелить им, с облегчением убеждаясь, что могу это сделать. Затем протираю глаза, открываю их и поднимаю взгляд.

Три обеспокоенных лица выделяются на фоне чистого голубого неба.

– Что… что случилось? – Мой голос дрожит, пульс все еще учащен.

– Я не знаю, – говорит Макс, продолжая прикрывать меня своим телом, словно щитом. – Этот огромный камень просто появился из ниоткуда!

– Он чуть не влетел в тебя, – задыхаясь, произносит Каро. – Если бы Макс не… Я имею в виду… что это было, черт возьми?!

Теперь я слышу невнятный говор, и в поле моего зрения показываются другие люди с напряженными от беспокойства лицами. Та самая гламурная итальянская семья, мимо которой мы проходили по пути сюда; молодой парень-хипстер с классной серебряной серьгой в ухе, который тоже ехал на поезде, а потом отправился с нами в город на катере; его девушка с короткими розовыми волосами вроде бы говорит по-русски, о чем свидетельствуют несколько смутно знакомых слов.

– Рор, – это Нейт, он рядом стоит на коленях. – Рор, ты в порядке?

– Да, – поспешно отвечаю я и позволяю ему подхватить меня. Я отряхиваю свои брюки, которые теперь порваны на колене. – Да. Я в порядке. Спасибо.

Я поворачиваюсь и изучаю место, с которого, должно быть, сорвался валун, – густые заросли кустарника. Часть тропинки над головой защищена бетоном, а этот участок – нет. И все же как, черт возьми, такая огромная штука могла упасть?

Все окружают меня, протягивая бутылки с водой и даже зубчик чеснока от русской дамы. Отец с детства говорил мне, что люди из этой части света свято верят в целебные свойства чеснока. Папа тоже ел сырой зубчик чеснока, и к нашей с Максом детской досаде, это случалось прямо перед приездом наших друзей.

– Нет, спасибо, spasiba. – Я надеюсь, это означает именно «спасибо», а не «до свидания». Должно быть, я произнесла правильно, потому что она улыбается и обрушивает на меня поток русского.

– Нет, нет, я не говорю по-русски. И ты можешь забрать… вот это. – Я протягиваю ей чеснок, но она отдергивает руки, как будто это горячая картошка.

Она снова что-то настойчиво говорит, и ее парень переводит:

– Это русский пенициллин. Чтобы залечить рану.

– Я знаю. Но спасибо, это не требуется. Я в порядке. Пожалуйста. – Я настойчиво вкладываю ему в руку зубчик чеснока. Запах, теперь идущий от моих пальцев, спазмирует мне желудок. Я отодвигаюсь назад, адреналин от того, что только что произошло, все еще бурлит во мне.

– Coraggio![29] – восклицает папа-итальянец, выглядывая из круга моих фанатов, его голос громок, как сабвуфер.

– Я в порядке, правда! – «Может, все уберутся нахрен?» Но мой рот, застывший в кривой улыбке, отказывается это произносить. А потом все теснятся еще ближе ко мне, уступая дорогу стайке немецких туристов с массивными рюкзаками и походными палками, которые едва не протыкают мне локоть.

После того, как немцы удаляются, наши друзья по поезду медленно расходятся, оставляя нас вчетвером.

– Я в порядке, – повторяю я как им, так и себе. Облизываю указательный палец и вожу им по ссадине на колене, которая видна сквозь дыру.

– Может, отвезти тебя к врачу? – Каро хмурится.

– Нет. Я в норме.

– Ну, мы должны хотя бы перевязать это, – говорит Нейт. – Нам нужно зайти в аптеку.

– В какую? Может быть, в ту, что за углом? – Теперь я раздражена. – Ссадина меня не убьет. Камень – да, он мог, – я слышу, как говорю это странно шутливым тоном. Я делаю неуверенный шаг вперед. – Давайте просто продолжим прогулку.

– Ты уверена? – спрашивает Макс, с братской заботой в глазах.

– Да. Спасибо, Макси. Ты спас меня. – Я стискиваю его предплечье.

Макс пожимает плечами.

– Оказался в нужное время и в нужном месте.

– Нет, ты на самом деле спас меня.

– В любое время, МС. – Он выглядит удивленным.

– Это был камнепад? – задумывается Нейт, оглядываясь на возвышенность. – Мне кажется, я читал, что здесь такое случается.

– Я бы предположил, что он бывает в сезон дождей, – возражает Макс. – Только не летом.

– Но эта часть пути самая опасная, – говорит Каро. – Об этом сказано в путеводителе. Смотри. – Она указывает пальцем на знак с красным треугольником, внутри которого фигурка падающего человека.

– Но я не упала.

– Нет, – соглашается Каро. – Не упала.

Мы вчетвером вновь идем по пыльной тропинке. Моя походка нетвердая, но я держусь, сердце все еще бьется где-то в горле, когда я задумываюсь, как близко я была… Если бы валун врезался в меня, я могла бы перелететь через ограждение. В сотнях футов до прибрежных камней…

Мы проходим мимо лимонных и оливковых деревьев, утопающих в пышной листве, затем мимо цветущих агав и кактусов, торчащих из земли на каждом шагу – словно опытный садовник специально высаживал их для своего удовольствия. Я пытаюсь сосредоточиться на красоте, чтобы подавить страх. Но не могу перестать оглядываться через каждые несколько футов.

– Ты уверена, что с тобой все в порядке? – спрашивает Нейт, подходя ко мне. – Это было странно. Я имею в виду…

– Я в порядке. Со мной все хорошо.

– Рор? – он сверлит меня взглядом.

– Правда.

Мы идем дальше в тишине, но, в конце концов, пейзаж расслабляет и Макс восклицает: «Я бы никогда отсюда не уезжал!», Каро вторит ему: «Похороните меня здесь».

Только Нейт по-прежнему молчит. Интересно, думает ли он о том же, о чем и я. Что, вероятно, валуны редко падают без причины…

К счастью, сейчас дорога прямая, воздух наполнен ароматом можжевельника и орегано. Время от времени мы проходим мимо террас, увитых пурпурной бугенвиллеей, где группы людей пьют граниту[30] и едят пасту, накручивая ее на вилки, у одних она зеленая, полагаю, с соусом песто, у других – красная.

Каро идет чуть впереди, восхищаясь пейзажем, делая снимки, которые, уверена, скоро появятся в Instagram. Немного странно, что она старается быть поодаль, особенно после необычной истории с валуном. Как правило, мы с Каро неразлучны и близки настолько, что между нами нет ни секретов, ни лжи. Но мы давно не виделись. Между нами еще не случилось той оттепели, когда одна из нас говорит о чем-то из прошлого нашим общим языком, возвращая во времена детства. Вместо этого я точно мерцающий огонек – вспыхиваю и гасну, снова вспыхиваю и снова гасну, зациклившись на обвинениях Джиневры.

– Аккуратно! – предупреждает Нейт, когда я подхожу к обрыву над морем. Он обходит меня и оказывается между мной и морем.

– Что?

– Смотри. Не думаю, что они хорошо укреплены. В некоторых местах почва выглядит так, будто ее размыло.

– Мне следовало надеть обувь получше, как ты и говорил. – Я выдавливаю из себя улыбку.

Он улыбается в ответ.

– Мне требуется огромная выдержка, чтобы не сказать, что я тебя предупреждал.

– Я восхищаюсь твоей выдержкой.

– Эй, дайте мне передохнуть. – Макс делает паузу, чтобы отхлебнуть воды.

Нейт направляется к смотровой площадке, а я останавливаюсь рядом с Максом, прислонившись к каменной стене. Я настороже на случай, если в меня полетит еще один булыжник.

Ладно, мне нужно все-таки поговорить и разобраться со своими близкими. Думаю, можно начать с моего брата. После того как он спас меня, я чувствую, что гнев по отношению к нему ослабевает.

Я резко выдыхаю.

– Макс, можешь сказать, какое твое первое воспоминание обо мне?

Каро наблюдает за нами со стороны. Каким-то образом мне становится ясно, что она уловила и поняла важность этого разговора. Она что-то шепчет Нейту, взгляд которого мечется между мной и Максом, затем они вдвоем уходят дальше вперед.

Макс допивает воду и вытирает рот.

– Да, конечно. – Он снимает свои солнцезащитные очки – древние Oakleys, которые давно пора выбросить, и устало смотрит на меня, когда мы проходим мимо оливковых деревьев. Я медлю, чтобы дать Нейту и Каро время отойти на большее расстояние. – А почему ты спрашиваешь?

– Ну… из-за этого я сердита на тебя. И прости, что не сказала тебе раньше. Мне нужно было сначала самой все обдумать.

– Ты сердишься из-за моего первого воспоминания? – Голос Макса становится громче. – Ты имеешь в виду, когда мне было четыре года? Ты неделями не отвечала на мои звонки из-за чего-то, что случилось, когда мне было четыре года? Как это могло тебя расстроить? Все, что я когда-либо говорил, что ты была розовая и вся в складочках и я сразу же полюбил тебя.

Мое сердце бешено колотится.

– Я знаю, что ты любишь меня. Но, честно говоря, это не имеет никакого отношения к тому, что я пытаюсь сказать сейчас.

– Хорошо, – он кивает, сглатывает. Я могу сказать, что он изо всех сил старается сохранить дружелюбие и не терять самообладания. Генеральный директор Макс старается не терять самообладания, но мой брат Макс… Я много раз видела, как он выходил из себя. – И что дальше? Это все из-за книги, не так ли? Из-за твоей писательницы? Я начал читать ее вчера вечером, Рор. Или, лучше сказать, Лейси Старлинг?

Я выдавливаю из себя улыбку.

– Это ужасно, не так ли? Но, благодаря сотне тысяч долларов, это легче проглотить.

– Это ужасно, – подтверждает он, улыбаясь. – Тебе бы сейчас наслаждаться жизнью в кресле-качалке.

– Но она хороша, да? Джиневра? Я имею в виду – объективно, как рассказчица. Как она взяла меня и превратила в…

– Да, она хороша. – Он указывает на свой рюкзак. – Я взял книгу с собой, чтобы закончить на пляже. Я умираю от желания узнать, кого из нас убили. И кто это сделал. – Его улыбка исчезает. – Ладно, Рор. Просто скажи мне уже.

Я знаю, что он спрашивает о том, почему я злюсь, а не об убийце из выдуманной истории.

– Ну, слушай. Дело в том, что методы Джиневры по изучению главной героини и созданию ее образа не совсем ортодоксальны. Она наняла частного детектива, чтобы он, типа, покопался в моей жизни. Вернее, в нашей жизни. А потом сообщила мне, что меня удочерили.

Макс замолкает. Я вижу, как до него доходит.

– Она сказала тебе, что тебя…

– Удочерили. Что-то припоминаешь?

– И она наняла частного детектива? Серьезно?

– Да, о таких вещах ведь не сообщают в печати.

Он молчит, пока мы продолжаем путь по мосту, к ограждениям которого прикреплены тысячи замков и на котором красуется небольшая скульптура из камня, напоминающая целующихся птиц. Парочки целуются и вешают новые замки, когда мы проходим мимо. Это явно какой-то мост влюбленных, где вы вешаете замок и выбрасываете ключ, чтобы обеспечить вечную прочность ваших отношений. Нейт и Каро превратились в две точки вдали, полагаю, у них те же мысли, что и у меня, – проскочить это место поскорее. Нам нечего увековечивать.

Теперь у нас четверых нет возлюбленных.

– Она сказала мне, что я приемный ребенок, Макс. И, конечно, я сразу вспомнила о твоем первом впечатлении, когда тебе было четыре года. Ты рассказываешь мне это на каждый день рождения – я была розовой, и вся в складочках, и ты полюбил меня сразу. Ты сказал, что помнишь все с того момента, как меня привезли домой. Что было солнечно, и папа приготовил борщ.

– Так и было, – тихо говорит он. – Я ничего не выдумывал.

– Но в этом воспоминании подразумевалось, что я была новорожденной, а не семи месяцев от роду. Очевидно, мне тогда было семь месяцев! Я сидела, может быть, даже ползала. И теперь я понимаю, как у папы хватило времени сварить борщ. Ты рассказывал это так, будто меня привезли папа и мама.

– Мама. – Макс морщится и отводит взгляд.

– Но это было не так, – продолжаю я, чувствуя, как слезы скапливаются в уголках моих глаз. – Не так, потому что папа удочерил меня. Это было закрытое удочерение, по крайней мере в том, что касается оформления документов. Из того, что показала мне Джиневра, совершенно ясно, что папа мне не отец, по крайней мере генетически. И женщина, о которой я всегда думала как о маме, очевидно никогда не была ею. И ты знал. Мне это известно – ты знал!

Макс покусывает губу, пока мы идем. Я понимаю, что мы оба думаем о ней. Как гласит история, что рассказывал папа и к которой мы относились как к непреложному факту, мама умерла через месяц после моего рождения от аневризмы головного мозга. У нас есть единственный снимок, на котором она потрясающая, продуваемая всеми ветрами, с доброй белозубой улыбкой.

Папа всегда говорил, что на чердаке случился потоп, уничтоживший все фотографии, и что у мамы, кроме нас, никого не было. Я никогда не сомневалась в его объяснениях. У меня не было матери, так какая разница, имелись фотографии или нет? Или, может быть, я говорила это себе, чтобы продолжать плыть по течению, не пытаясь докопаться до истины.

– Ей не следовало сообщать тебе об этом, – наконец произносит Макс.

– Что?! Ты обвиняешь Джиневру? В том, что сделал папа?

– А что сделал папа?! – возмущается Макс. – Забрал тебя домой и любил тебя? Любил до безумия! Любил больше, чем меня! – Он тяжело дышит, его лицо исказилось от боли. – Вот и все, что он сделал, Рор. В этом его преступление?!

Мы оба замолкаем, уставившись друг на друга. Вот он – незыблемый принцип существования Макса: папа любил меня больше. Это неправда, ни в малейшей степени. Просто я всегда была уверена в папиной любви, а Макс всегда сомневался.

Кто может сказать почему? Максу не требовалось много внимания – он мог часами играть в одиночестве, склонившись над пробирками, ставить непонятные эксперименты, читать в десять лет автобиографию Бенджамина Франклина. Он мог погрузиться в свои фантазии и записывать в блокнот бесконечные идеи. Я была другой. Я предпочитала быть с людьми. Мне нравилось действовать. Кататься на велосипеде, печь пирог – но чтобы люди смотрели, помогали. Обычно это был папа.

– Я помню, как однажды ты прыгала по лужам на улице, – говорит Макс. – Тебе было, наверное, шесть, а мне десять. И ты прыгала во все самые большие лужи, вся грязная, такая… не знаю, радостная. А папа наблюдал за тобой с веранды. Мы оба наблюдали. И у папы было какое-то странное выражение лица. Будто ему грустно или что-то в этом роде. Я спросил его, что случилось? И он ответил: «Пугает, как сильно я люблю тебя и твою сестру». Я не понял, что он имел в виду. Он покачал головой и сказал: «Иногда я наблюдаю за вами обоими с некоторым страхом. Однажды вы уйдете. Однажды это закончится». И я только что вспомнил – тогда в его речи я слышал только твое имя! «Это пугает, как сильно я люблю тебя и твою сестру», – сказал он, но смотрел на тебя! Я находился прямо рядом с ним, но его взгляд был прикован к тебе. Это ты заставила его чувствовать себя так. Только ты.

Я сдуваю волоски со лба, разочарованная тем, что это воспоминание ускользает, Макс явно выбрал его, чтобы заставить меня чувствовать себя виноватой. Кактусы, растущие по краям тропинки, колют мне лодыжки. Воздух такой же обжигающий, как наши слова.

– Я знаю, что он любил меня. Конечно, я это знаю. Но, честно говоря, Макс, у тебя избирательная память. Он любил и любит нас обоих одинаково. И вернемся к вопросу об удочерении. – Мой тон ледяной, но это потому, что он увел разговор в сторону от вопроса, который мы должны были обсудить. – Он должен был сказать мне. Ты должен был сказать мне.

Макс молчит.

– Например, я помню свой день рождения, когда мне было, не знаю, может, восемь лет, – продолжаю я. – И я расспрашивала о маме. Кто были ее родители, не могли бы мы хотя бы побывать в доме, где она выросла. Увидеть что-нибудь, что помогло бы мне понять, какой она была. И я слышала, как вы с папой разговаривали на кухне. Он сказал тебе, что я никогда не должна узнать. Я помню, как спрашивала тебя после, потому что ты должен был рассказать мне все, не так ли? Ты ведь ничего от меня не скрывал. Мы были против всего мира, даже против папы. По крайней мере, я всегда так думала. А ты ответил, что он говорил о большом сюрпризе, который запланировал, что в некотором смысле было правдой. Он арендовал каток на вторую половину дня…

– «Замбони»! – Макс улыбается. – Все, что ты хотела, это покататься на «Замбони». И съесть начос – это, безусловно, было более захватывающе, чем само катание на коньках.

Я тоже улыбаюсь, несмотря ни на что.

– Это был лучший подарок на день рождения – рассекать с папой по пустому катку. Хотя помню, что твое объяснение показалось мне бессмысленным. Учитывая слова папы: «Она никогда не должна узнать». Они не очень-то вязались с тем сюрпризом, о котором мне вскоре предстояло узнать. Но ты был хорошим лжецом.

– Папа не хотел, чтобы ты ощущала себя другой. Чтобы ты ощущала себя неродной, – наконец произносит Макс.

Я чувствую щемящую боль в груди от того, что Макс подтверждает это. Подтверждает, что я не та, кем себя воображала, что вся моя жизнь – ложь.

– Как папа меня заполучил? Кто мои биологические родители? – шепчу я.

– Я не знаю. – Лицо Макса стало пепельно-серым, румянец исчез. Мы останавливаемся, любуясь живописной гаванью, сотнями парусников и яхт, усеивающих воду, как конфетти. – Папа никогда не говорил. И я не солгал насчет воспоминаний. Я помню тот день, когда он привез тебя домой, в точности как говорил. Чуть раньше он приготовил мне борщ. Все это было правдой. Ты была розовой и в складочках, и я сразу же влюбился в тебя. Мы оба влюбились. Интересно, а если… – Лицо Макса мрачнеет. – Нет.

– Что?

– Не знаю, наверное, я на секунду задумался, не потому ли твой автор заговорила об этом, что…

– Что? – И тут до меня доходит, что он пытается сказать. – Нет.

У меня перехватывает дыхание.

– Но…

– Нет! Я имею в виду, это невозможно, это не… Она итальянка. И, кроме того, она не поднимала этот вопрос в таком ключе. Она расспрашивала о маме… Я хочу сказать о твоей маме – Сандре Левенштейн. И мы говорили о ней и о том, каково это – расти без матери. – Я избегаю смотреть на Макса. Это было нелегко для нас обоих, хотя папа был замечательным человеком и изо всех сил старался воплотить в себе обоих родителей. Но один человек не может быть двумя людьми одновременно. – А потом Джиневра спросила: «А что тебе известно о твоей биологической матери?» Очевидно, я застыла. И она сразу поняла, что я ничего не знала об удочерении. Думаю, она почувствовала себя виноватой.

Я помню, как она протянула мне салфетки и даже подсела ко мне на диване. Сначала я подумала, что она обнимет меня, хотя на самом деле мне этого не хотелось. Она не из тех, с кем тянет обниматься. Она остроумная и лаконичная, с бешеной энергетикой, нетипичной для сверхбогатых. Но она добрая. Почему-то я ей доверяю. По крайней мере, доверяла. Как бы то ни было, она лишь положила свою ладонь поверх моей. Может быть, потому что раньше я брала у нее интервью, а теперь она была моим боссом, мы сохраняли дистанцию. Даже расставаясь в Риме, в мой последний рабочий день, мы просто обменялись крепким рукопожатием.

– Ты спросила кто?

Я останавливаюсь, запыхавшись, и сажусь на корточки чтобы передохнуть. Я замечаю, что ссадина на моем колене уже покрылась корочкой запекшейся крови. Я встаю, голова кружится. Мы шли по своего рода уступу, одна сторона которого вырублена в горе, а другая заросла кустарником, и если я оступлюсь, то окажусь в свободном падении. Я медленно продвигаюсь к склону горы, упираюсь рукой в землю чтобы не упасть. Я наблюдаю, как Макс наполняет наши бутылки у одного из вездесущих фонтанчиков. Он возвращается, протягивает одну мне, и я пью, щурясь, пытаюсь разглядеть что-нибудь впереди. Наконец я замечаю их – Каро и Нейта, все еще идущих довольно далеко от нас.

– Конечно я спросила. – Я вытираю воду с губ. – Думаю, я прошла все пять стадий горя или типа того одновременно. В основном это был гнев. Ну все, кроме принятия. Это все еще кажется абсурдным, Макс. Словно этого не может быть на самом деле. Словно у папы была скрытая жизнь…

Я не признаюсь ему, что это заставило меня вспомнить о Сандре Левенштейн и задуматься, о чем еще отец мог мне солгать. Только о том, что она была моей матерью? Или в чем-то еще?

Когда узнаешь одну ложь, трудно не задаться вопросом, какая еще неправда сказана, чтобы подпитать ее.

– Я спросила Джиневру, кто моя биологическая мать, и она ответила, что не знает ее имени, но думает, что это могла быть официантка, работавшая в папином ресторане. Девушка, у которой были проблемы с наркотиками, которая не могла бы стать матерью, которой заслуживала ее малышка.

– Серьезно? – брови Макса взлетают вверх. – Хм. Думаю, это возможно.

– Да. Папа всегда помогал всем, особенно эмигрантам из Восточной Европы, которые работали в его закусочной, и он, беря их на работу, даже не требовал резюме, раздавал нашу старую одежду тем, у кого были дети. У нас не было лишних денег, но у нас их было больше, чем у многих из них. Не будет преувеличением предположить, что, если бы кому-то пришлось отказаться от ребенка, папа вмешался бы и забрал его. Забрал меня.

– Джиневра могла солгать, – говорит Макс. – Я имею в виду, если это она… если она…

Я с трудом сглатываю.

– Но каким образом ее пути могли пересечься с папиными? Бессмыслица какая-то. Но… – Я вспоминаю, как Джиневра уклонялась от ответа, когда я настаивала на подробностях. Казалось, она была шокирована тем, что я ничего не знала. Может быть, она просто пожалела, что рассказала мне.

– И если Джиневра на самом деле моя… – Я не в силах произнести это вслух. Это слишком безумно. – Зачем ей рассказывать, что меня удочерили, и лгать о женщине, которая меня бросила?

– Не знаю. Никаких идей, и, кстати, она никак не могла знать папу. Он всю свою жизнь прожил в Советском Союзе, а затем в Мичигане.

– Верно. Никаких вариантов, – соглашаюсь я, хотя в животе у меня что-то сжимается. Такое чувство, что я сейчас ни в чем не уверена.

Глава одиннадцатая. Джиневра

За три месяца до этого

Джиневра Экс сидела за обеденным столом напротив Рори Ароновой и наблюдала, как ее двадцать шестая главная героиня пьет Acqua Panna из хрустального бокала.

Двадцать шесть главных героев, и Рори, без сомнения, стала любимицей Джиневры, хотя они еще только начинали сотрудничать.

Джиневра публиковала по одному произведению в год с тех пор, как ей перевалило за тридцать. До этого она писала другие книги. Она давным-давно сожгла их, превратив в пепел в буквальном смысле этого слова. Все они были о ней. Художественная литература, в которой правда маскировалась под вымысел. Бытует мнение, что первый главный герой писателя больше всего напоминает его самого. В случае с Джиневрой это было верно для ее первой, второй и третьей книги. У нее был целый мир, который нужно было изобразить чернилами, но, в конце концов, она так и не смогла в нем разобраться. Все, что она писала, казалось ужасной чепухой – безуспешной попыткой проанализировать свои ошибки и чувство стыда, загладить вину перед отцом, матерью, сестрой. Особенно перед сестрой.

Джиневра с детства любила писать. Писательство было для нее способом осмыслить мир. Или попыткой это сделать.

Она решила остановиться. Полностью. В течение года она не написала ни слова. Время от времени она брала ручку, водила по блокноту и пыталась что-то придумать. Но у нее ничего не получалось. Она больше не могла видеть себя на страницах.

Возможно, часто думала она, будь она смелее… Но жизнь как раз доказала ей обратное.

И вот однажды, работая в Центральной национальной библиотеке Рима, Джиневра расставляла книги по полкам и наткнулась в одном из проходов на совсем юную девушку. Сидя на коленях, она лихорадочно листала страницы «Самопознания Дзено» – книгу, которая тронула Джиневру больше, чем любая другая. В ней рассказывалось о некоем Дзено, бизнесмене-невротике, который пытается бросить курить и терпит неудачу. Он делится воспоминаниями со своим психологом, описывая свои многочисленные провалы, когда жизнь наносит ему один удар за другим. Или, возможно, Дзено сам провоцирует эти удары. Например, у него есть выбор между тремя сестрами, на которых он может жениться – две красивые, одна некрасивая. Он выбирает некрасивую. А после испытывает вожделение к двум другим.

Да, Джиневру так впечатлили Дзено и эта история, что книга с потрепанными страницами и загнутыми уголками лежала у ее кровати. Ее поражало, как он мог размышлять о своих поступках и привычках – и при этом снова и снова повторять одни и те же ошибки.

Девушка заметила, что Джиневра пристально смотрит на ее книгу и улыбнулась.

– Вы читали это?

– Много раз, – кивнула Джиневра.

– Он когда-нибудь бросил курить?

– Нет, ему так и не удалось.

– Хм-м, – девушка нахмурилась.

Джиневра понимала ее эмоции: если бы Дзено справился со своей самой трудной задачей, то девушка – и Джиневра – ощутили бы, что и они могут разобраться с тем, что им мешало. Но в жизни все непросто. Иногда лучше просто прекратить попытки.

– Я тоже курю. И пью тоже.

– И я, – призналась Джиневра.

И вдруг девушка захлопнула книгу и рассказала Джиневре о том, как несколько месяцев назад ехала на мотороллере, а пешеходный переход, как и во всем Риме, был выцветшим и не слишком заметным, поэтому она не сразу увидела старика, переходившего улицу, и случайно врезалась в него. Он умер мгновенно. Джиневра услышала и поняла боль своей собеседницы. Это была другая история, другие факты. Другой человек. Мать девушки, будучи богатой, смогла все замять. Девушка была начинающей художницей, но после несчастного случая, по ее словам, она обрызгала красной краской все свои полотна. Она говорила, а Джиневра внимательно слушала и задавала вопросы, которые возникали у нее в голове. Ей, конечно, была интересна эта девушка, но куда сильнее в ней билась мысль: «Ты была бы отличной главной героиней».

Так все и началось. Теперь, воплощая в жизнь причуды, мысли и чувства других людей, Джиневра вновь обрела способность к творчеству, неистово рвущуюся наружу. Она придумывала сумасшедшие сюжеты и помещала в них своих героев. Она сама больше не являлась персонажем. Это была свобода. Ей не требовалось копаться в собственном прошлом в поисках предыстории или болевых точек. Главных героев было в избытке, это был непрерывный поток.

Первая книга Джиневры стала международной сенсацией. Ей было сложно поверить, что она сделала карьеру в той области, которая прежде всего приносила ей радость. Фантазии, творчество. Ее пальцы, занесенные над блокнотом, всегда дрожали, когда начинал говорить новый человек, в предвкушении, что из этого может родиться.

И пока что прошлое – прошлое Джиневры – находилось в спячке. Оно, конечно, оставалось мучительным, но к счастью, больше не беспокоило.

Очень многие читатели говорили ей, что она изменила их жизни. Вдохновила их. Доставила удовольствие. Отвлекла от забот. Осветила их комнаты, погруженные в темноту.

И все же, сколько Джиневра себя помнила, она всегда считала, что мир без нее был бы лучше. Она чуть было не попыталась предпринять шаги в этом направлении, когда ей было чуть за двадцать. Но ее читатели убедили ее остаться в этом мире.

И, кроме того, была Орсола. Джиневра всегда будет заглаживать свою вину перед сестрой. Она заслужила такое наказание – остаться жить и заботиться об Орсоле, обеспечивать ее. Остаться жить и попытаться загладить свою вину перед ней.

Джиневра всегда влюблялась в своих главных героев. Иначе и не бывает, когда видишь людей целиком – их гордость, а порой их ненависть к самим себе. Мимолетные, мерцающие тени, создающие их невинные детские образы. Секреты, о которых не знали даже их родители или супруги. Когда человек показывает тебе все, выворачивает себя наизнанку, его невозможно не любить. Джиневра научилась этому за свою долгую жизнь.

За одним исключением. Это правило не распространялось на нее саму.

Джиневра осознавала, что она сделала. Осознавала, кто она есть. И это не вызывало любви. Да, она жила, раскаиваясь в этом каждую минуту, но одной жизни для этого было недостаточно.

Джиневра смотрела, как Рори осторожно, неуверенно пьет воду. Это было начало их сотрудничества. Им еще многое предстояло сделать, и это не всегда должно быть весело. Главные герои, как правило, ожидали этого, взволнованные прибывали в квартиру Джиневры и соглашались на предложенные дополнительные порции лимончелло. Но Рори предпочла воду, и Джиневра зауважала девушку еще больше – за то, что той не нужно было сдерживать эмоции в страхе перед тем, что последует дальше.

– Пусть это будет весело, – всегда заявляла Джиневра. Она говорила серьезно, но при этом прибегала к алкоголю как к лекарству.

Джиневра, конечно, пила. Итальянцы в целом не очень любят напиваться. На самом деле, в итальянском языке нет слова для обозначения похмелья. В этом смысле Джиневра не соответствовала итальянским стереотипам. Иногда, после бутылки вина, она чувствовала себя почти счастливой.

Конечно, во всем остальном Джиневра была настоящей итальянкой. Взять, к примеру, персонажа итальянской детской сказки – Пиноккио, полюбившегося во всем мире. Не в версии Уолта Диснея, а в версии Карло Коллоди. Это история не об опасности лжи, как думает большинство. На самом деле, в оригинальной истории Пиноккио несколько раз солгал, но ни разу его нос не вырос ни на йоту. Дисней добавил моральную составляющую. Но версия Коллоди воплотила в себе итальянский подход – в Италии ложь забавляет, она не вызывает такого презрения или осуждения, как в других странах.

Джиневра спокойно относилась ко лжи. Особенно о себе.

– Тебе что-нибудь нужно? Тебе комфортно? – спросила она Рори, очень беспокоясь об ответе.

– Да, спасибо. У вас такой красивый дом!

Джиневра с гордостью огляделась по сторонам. Ее жилище было прекрасно, это правда. Стены украшали фрески, сельские пейзажи с деревьями были написаны вручную известными итальянскими художниками. В гостиной стояли диваны, обитые серебряной парчой; золотая люстра в стиле барокко, витые серебряные лампы с красными абажурами, а на обеденном столе из нефрита, за которым они сидели, стояла жардиньерка, заполненная дикими маками. Джиневра мало кого приглашала к себе – это было безопасное пространство, где она могла отгородиться от мира, поделиться им со своими главными героинями и сестрой, когда Орсола приезжала в гости из Позитано.

– Спасибо. Декор вдохновлен Софи Лорен. В детстве она была моим кумиром и остается им по сей день. – Рори вежливо кивнула. Конечно, она не принадлежала к поколению Софи Лорен. Джиневра тоже, но, хотя ей было всего пятьдесят девять, она всегда чувствовала себя старше своего возраста.

– Ну что, начнем?

– Конечно, – с волнением ответила Рори. – С чего вы хотели бы начать?

Джиневра задумалась. Она предпочитала действовать спонтанно, следуя своим инстинктам. Теперь она обдумывала вопрос номер один. Это должно быть легко. Первый день бывает простым. Несмотря на то, что от этой новой книги многое зависело. Она обязана была стать успешной. Джиневра остро осознавала, какая на ней и Рори лежит ответственность – им нужно создать запоминающуюся главную героиню. Это было основополагающим.

Но это всего лишь первый день, напомнила себе Джиневра, пытаясь справиться с узлами в груди.

– Что вдохновило тебя стать ведущей новостей? – наконец спросила она.

– О-о! – Рори улыбнулась так, что Джиневра не смогла разобрать, то ли это улыбка, то ли гримаса. – Забавно, но я думала об этом совсем недавно. После того как…

Фраза повисла в воздухе. После того как ее уволили, подумала Джиневра, но ей не хотелось продолжать эту тему, не сейчас. Для этого будет время, много времени, чтобы изучить каждую трещинку в жизни Рори.

– Мой отец всегда говорил, что из меня получится отличный ведущий новостей. Я любопытная, мне интересны истории о людях, интересно, что скрывается за масками, которые все носят. И, честно говоря…

Джиневра улыбнулась, стараясь, чтобы девушка чувствовала себя непринужденно.

– Да, пожалуйста, будь откровенна. Предельно.

Рори кивнула.

– Наверное, мне нравится быть звездой. По крайней мере, мой брат всегда так говорил. Возможно, частично в этом причина выбора работы ведущей или репортера. Но, возможно, настоящая причина в том, что папа вложил эту идею в мою голову, когда я была ребенком.

Джиневра кивнула, продолжая записывать. Ансель. Она расспросит о нем побольше – определенно расспросит. Но не сейчас.

– В этом есть смысл. – Джиневра кивнула. – Ты красивая. Очень динамичная. Прекрасно ладишь с людьми, находишь к ним подход, умеешь задать правильный вопрос. У меня есть личный опыт общения с тобой. Ты была проницательна. Это не пустые слова. Я почувствовала это на себе.

Рори покраснела.

– Спасибо. Наверное, меня всегда интересовали люди. Их истории. Что делает их такими, какие они есть. Некоторым ведущим нравятся громкие заголовки, адреналин, но я предпочитаю интервью, особенно с кем-то новым. Делаю все, чтобы им было комфортно. Беседую о мелочах, которые на самом деле являются важными вещами. И мне нравится суета в студии… я теряю всякое представление о времени, забываю о самой себе.

Джиневра записала это и подумала: «Забавно, как мы все по-разному пытаемся заставить себя исчезнуть».

– Но в этой работе были и отрицательные моменты. Мне важно, чтобы вы знали не только о положительных сторонах. Потому что тогда вы упустите из виду, что я практически не отходила от телефона, бесконечно просматривая жуткие истории со всего мира в нашей сети Slack[31].

– Это было сложно?

– Не так сложно, как утомительно, все эти плохие, печальные новости высасывают из вас энергию. Хотя, я думаю, также можно сказать, что это была трудоемкая работа. Потому что я делала пятьдесят дел одновременно, впитывала все известия, которые сыпались на меня, совещалась со своими продюсерами, изучала сюжеты, искусно сплетая их во что-то приемлемое для нашей аудитории, и в это же самое время продюсер кричал, что мне нужно заняться прической и макияжем. А потом, выходя в эфир я, разумеется, широко улыбалась. – Рори продемонстрировала обворожительную улыбку, за которой, как впервые заметила Джиневра, не было ничего настоящего. – Важно было улыбаться правильно. Привлекательно, ради высоких рейтингов и убедительно, чтобы наши зрители чувствовали, что могут на меня положиться.

Джиневра записала это, впитала в себя – элементы, которые Рори не нравились, которые не вызывали у нее радости. Джиневра была солидарна с ней по-своему. Даже писательство, которое она обожала, включало в себя неизбежное зло в виде интервью и социальных сетей.

Джиневра задумалась, как повести разговор дальше. Новый вопрос вертелся у нее на кончике языка, более провокационный, чем она обычно задавала в первый день, но это было необычное интервью, а Рори была необычной главной героиней. И Джиневра поняла, что больше не может ждать – она сгорала от нетерпения.

– Расскажи о своем детстве, про отца и Макса. Каким оно было?

– О-о. – Рори покраснела, затем широко и, как показалось Джиневре, искренне улыбнулась. – У меня было лучшее детство на свете.

Джиневра ощутила, как кусочек пазла, об отсутствии которого она не подозревала, вернулся в ее сердце.

– Ты чувствовала себя любимой?

– Очень. – Голос Рори дрожал, как обычно у главных героев, когда Джиневра задевала кого-то или что-то важное. – Не поймите меня неправильно, я хотела, чтобы у меня быламама. Иногда без нее было тяжело. – Девушка замолчала, вспоминая, и Джиневра почувствовала, как у нее в груди разливается волна боли. Джиневра хотела спросить, когда Ансель сообщил Рори, что ее удочерили? Каково это было – примириться с таким знанием? Тосковал ли Макс когда-нибудь по своей матери?

«Piano, piano, – напомнила себе Джиневра. – Постепенно». Она не хотела пугать собеседницу или причинять ей боль. По всей вероятности, Рори по собственной воле заговорит о своем удочерении. А если нет, то через несколько недель Джиневра осторожно спросит об этом. Не сейчас. Она глубоко вздохнула, загоняя слова обратно в горло.

Не сейчас.

– Конечно, бывали моменты, когда я тосковала по маме, например, когда у меня начинались месячные или когда я видела, как другие девочки после школы бросаются в объятия своих мам. Они заплетали дочерям косички, растрепавшиеся за время уроков, делая их идеальными. А мои волосы выглядели ужасно. Они были коротко подстрижены. Папа отвел меня к украинскому парикмахеру, – Рори тихо рассмеялась.

Рука Джиневры заметалась по странице, записывая каждое слово. Она знала, что позже, в тот же день перечитает эти строки и насладится ими. Она пока не представляла, как будет выстраивать роман, какую выдумку она сделает из правды о Рори, но эти вещи были менее важны, чем то, что она получит из беседы. Она с большим нетерпением ждала тот день, когда сможет поговорить об Анселе. Она перевела дыхание. Ей не следует показывать своего нетерпения.

– Я имею в виду, да, я бы хотела, чтобы у меня была мама, – продолжила Рори. – Но я не уверена, что чувствовала ее отсутствие так же сильно, как счастье от того, что у меня был папа. Потому что мой папа, он просто обожал нас! Он… ну, он был очень веселым. И мы были центром его мира. У нас было не так много денег, но мы справлялись. Он любил активный отдых – зимой катался на нашем озере на коньках, на санках, плавал. Мы все делали вместе. «Три мушкетера», – Она грустно улыбнулась. – Так он нас называл. Он много работал – он был лучшим шеф-поваром в местном русском ресторане, хотя учился не этому. Он скрипач. Невероятно талантливый. – Она вздохнула, и в ее глазах промелькнула боль. – Но его не взяли в местные оркестры. Я думаю, американцы не ценят классическую музыку так, как восточные европейцы. Однако я часто задавалась вопросом, был ли он разочарован…

– Разочарован?

– Тем, как сложилась его жизнь. Он так и не женился. Не после…

Джиневра ждала продолжения фразы, но его не последовало.

– Не знаю. Мне кажется, у него была настоящая любовь, любовь всей жизни. Однажды он сказал, что его мать говорила, что можно быть с кем-то только в том случае, если ты не можешь без него жить. Мой дедушка, папин отец, скоропостижно скончался, когда папа был маленьким, и его мать больше не вышла замуж. Думаю, она не хотела никем заменять своего мужа. Но я не знаю… я всегда задумывалась…

– Да?

– Вдруг он что-то упустил. Понимаете?

Джиневра почувствовала, как у нее перехватило дыхание. Она положила ручку на стол и попыталась успокоиться, затем сделала большой глоток из бокала. По утрам это был лимончелло[32]. Обычно она умела держать себя в руках, но сейчас ее нервы были на пределе, и ей требовалась более серьезная доза. Переключиться на легкое вино можно и позже.

Существует поговорка: «In vino veritas[33]». Джиневре казалась она смешной и неправильной. В ее случае благодаря вину истина скрывалась. Вино помогало Джиневре выживать – пряча ужасную правду.

С ее главными героинями, конечно, все было иначе. Основной целью Джиневры было добраться до истины. До правды.

Правда может заиграть новыми красками, если преподнести ее под необычным углом. Вот где воображение Джиневры могло пустить корни, а затем расцвести.

Начинать нужно всегда с правды. По крайней мере, с чьей-то правды.

Однако в переводе с итальянского veritá также означает версию. Джиневра знала, что в предстоящих беседах будет рассказана veritá ее и veritá Рори. В конце концов, последняя была здесь, потому что Джиневре нужно было понять ее veritá, прежде чем она раскроет свою.

– О, я забыла! – воскликнула Джиневра, решив не продолжать разговор об Анселе и его первой любви. Его единственной любви. – Мы забыли произнести тост.

– Тост? – удивилась Рори.

– Да. Не важно, ты можешь пить воду. Но я бы хотела произнести тост в первый день, чтобы задать тон всему нашему будущему общению.

– Хорошо, – неуверенно произнесла Рори, поднимая стакан с водой.

Джиневра закрыла глаза.

– За плодотворное партнерство. За то, чтобы истина лилась рекой. За любовь и солнечный свет в Риме. – Когда она открыла глаза, Рори улыбалась своей милой, сияющей улыбкой, от которой Джиневра тоже улыбнулась про себя. – За тебя, Рори. Ты будешь замечательной главной героиней. – Джиневра чувствовала себя странно счастливой и в то же время грустной, испытывая ностальгию. Неожиданные слова сами сорвались с ее языка. – Весь мир – театр, а люди в нем – актеры.

Рори вопросительно посмотрел на Джиневру.

– Шекспир, верно?

– Да, – вздохнула Джиневра. – И поэтому твой отец просто играл свою роль.

Рори вежливо кивнула, и Джиневра поняла, что девушка старается ей потакать. Что для нее Джиневра – причудливая, старая, уродливая дама, болтающая о пустяках. Ей вспомнилось язвительное письмо, которое она однажды получила от читателя, обвинявшего ее в том, что она скрашивает свое «очевидное одиночество», покупая людей в качестве главных героев, чтобы те уделяли ей внимание. По сути, нанимала подругу под предлогом написания истории. Джиневра получала тонны писем от поклонников – сотни писем в неделю, большинство из которых были положительными, если не считать ее последней книги, которую раскритиковали и критики, и читатели. Но наряду с провалом ее последней книги эта старая записка причинила боль, а ее содержание прочно засело в мыслях.

Может быть, в чем-то это и было правдой. Может быть, в данном случае это было особенно верно.

Джиневра чокнулась с Рори бокалом.

– Alla famiglia, – сказала она, делая большой глоток лимончелло.

– За семью? – Рори наморщила нос. – Это так переводится?

– О, да. Именно так мой отец обычно произносил тосты. La famiglia è tutto. Семья – это все. Il sangue non è acqua. Кровь гуще воды. Это очень итальянская поговорка. Это заложено в самом существе итальянцев.

Рори неуверенно кивнула.

– Старая привычка, – сказала Джиневра, понимая, что зашла слишком далеко, и ей нужно было смягчить тон, чтобы не вызвать подозрений. – Хотя главные герои действительно стали моей семьей. Я всегда так говорю.

На самом деле она не всегда так говорила.

Но в случае с Рори Джиневра действительно имела это в виду.

Глава двенадцатая. Рори

Мы с Максом продолжаем путь между Риомаджоре и Манаролой, спускаясь по крутому каменистому склону, который заставляет меня вновь пожалеть о выборе одежды. Каро и Нейт далеко впереди, их даже не заметно с моего нынешнего наблюдательного пункта, отсюда видно лишь панораму волн, клубящихся белой пеной и головокружительно разбивающихся о скалы далеко внизу.

Макс спускается к подножию тропинки, и я осторожно следую за ним. Он протягивает руку, и я хватаю ее, дрожа от высоты, напряжения и все еще ощущая прилив адреналина, вспоминая летящий на меня валун.

– Я держу тебя, – говорит Макс, и это вызывает у меня улыбку. До меня доходит, что мы поменялись детскими ролями – раньше я его держала. И папу тоже.

Папа всегда говорил: «Моя крутая девочка. Мой бульдог. Мой силач». Что-то сжимает мое сердце, скручивает его, как тряпку, когда я вспоминаю, как он называл меня так, и в его голосе слышалась гордость, но, возможно, также и требовательность.

Я улыбаюсь брату, отряхиваю штаны.

– Ты изменился.

– Что ты имеешь в виду?

– Просто… у тебя все получилось. – Я слабо улыбаюсь. – А у меня ничего не вышло.

– Я бы так не сказал, – говорит он беззаботно, но совсем неубедительно.

Мы останавливаемся, чтобы полюбоваться полуостровом с чем-то похожим на руины средневекового замка на дальнем конце и чередой жестяных крыш, расположенных вплотную друг к другу. Орхидеи сливаются с густым кустарником, а огромные яхты стоят на якоре вдоль береговой линии, насколько видно глазу. Тишина между нами затягивается, разрастается; думаю, мы оба предпочли бы, чтобы она поглотила нас. И мы смогли продолжать притворяться, что не было столько лжи. Макс лгал, но папа лгал куда больше.

– Я все еще думаю о Джиневре, – говорит Макс. – Вот скажи, Рор, зачем эта поездка? Почему ты? Она делает это для каждой главной героини, которую нанимает?

Я обдумываю это: сюрприз, экстравагантность. Все эти уловки. Ее записка с обвинением Каро, обед, заказанный в Le Sirenuse после поездки. Все странно и загадочно.

– Ты думаешь, она… – Мои губы начинают выстраивать теорию, опережая мой разум.

– Я не знаю, Рор. Я едва с ней знаком. Просто пару раз общался в Zoom. И наши беседы были немного странными. Но тем не менее, я был рад сделать это для тебя. – Я киваю. – Как ты вообще познакомилась с этой писательницей?

Я вспоминаю, как пять лет назад у меня еще не было собственной передачи, но я была частью команды, которая создавала новую сеть с нуля. Как же здорово было создавать что-то, что должно было оставить след, изменить мир к лучшему! Безумное время, столько энтузиазма, волшебство студии – свет, кураж, когда всего за один день можно подготовиться и взять интервью, а затем создать нечто стоящее. Я всего лишь делала репортажи с места событий и подменяла других ведущих, но я была в восторге, потому что все это было шагом вперед по сравнению с работой на радио. Это происходило наяву – воплощались мечты, к осуществлению которых я стремилась. И Джиневра Экс – нелюдимая писательница, автор бестселлеров – решила дать нам интервью и представить свою последнюю книгу. Это был грандиозный успех – вытащить известную писательницу-затворницу из ее пещеры. Это означало, что мы завоевали престиж, к которому старательно шли, привлекая интересных гостей и таланты, одним из которых была я. Талант. В это невозможно было поверить, и это невероятно тешило мое самолюбие. Каким-то образом именно мне поручили взять интервью у Джиневры, и мы поладили, хотя ее было трудно прощупать. Еще в детстве я заметила, что люди естественным образом раскрываются в моем присутствии и что я хороший слушатель, – оба качества важны для успешного ведущего.

С Джиневрой, однако, было непросто. Она уклонялась от личных вопросов. Она хотела говорить о писательстве, о процессе, о том, как она искала свою музу, даже о моде и дизайне – предметах, которые ее интересовали, хотя ее вкус был откровенно кричащим. Она решительно не хотела рассказывать о своем прошлом или личных мотивах – только о своих главных героинях. Что все равно оказалось захватывающим как для меня, так и для нашей аудитории. Первый эфир имел ошеломляющий успех, за ним последовали другие. Каждый раз, когда Джиневра выпускала новую книгу, я брала за правило приглашать ее к себе вместе с ее главной героиней. Чтобы обсудить, что в романе правда, а что – вымысел, и как ей удается это совместить.

Теперь, однако, я задаюсь вопросом, почему именно я? Почему из многочисленных ведущих, которых она могла выбрать, она выбрала именно меня?

Я рассказываю Максу предысторию. Он медленно выдыхает, явно настроенный скептически.

– Хм-м.

– Она даже никогда не жила в Мичигане. Не может быть, чтобы она…

– Все равно это странно, МС.

– Тогда почему она рассказала мне о моем удочерении таким непонятным образом? Если она отдала меня на удочерение, если она подстроила мою роль главной героини, потому что ей – не знаю – любопытно узнать обо мне или она хочет воссоединиться, так почему бы ей просто не сказать мне об этом?

– Тут я теряюсь, – Макс пожимает плечами.

Я тоже ни в чем не уверена.

– Я могла бы спросить папу.

– Ты могла бы. Но, Рор…

– Знаю. Вряд ли он сможет что-то прояснить.

Макс какое-то время молчит, потом произносит:

– Иногда мне кажется, что он прежний папа. На несколько минут он полностью в нашем распоряжении. Но такая невероятная и эмоциональная ситуация, секрет, который он явно хранит по определенным причинам, – полагаю, надо быть осторожнее, идя к нему с чем-то подобным.

– Да, я знаю. Мне все равно нужно ему позвонить. Боже, хотя иногда… Иногда я боюсь. – Макс кивает. Он, как никто другой, понимает это – легкий укол, который я ощущаю в груди, когда замечаю, что состояние папы ухудшилось, что навыки, которыми он когда-то владел, теперь просачиваются сквозь его пальцы, как песок. Или когда у нас с ним завязывается разговор, который я нахожу почти шокирующе приятным и содержательным, а затем, когда мы прощаемся, он улыбается и говорит: «Вы замечательная женщина. Кто же вы такая?»

– Я не разговаривала с ним с тех пор, как уехала, – признаюсь я.

– Ну, если тебя это как-то утешит, он этого не вспомнит, – Макс улыбается улыбкой человека, который постоянно видит папу и который способен шутить на такие темы.

Я морщусь.

– Думаю, человеку, который всегда далеко, приходится труднее.

– Сомневаюсь, Рор. – Тон Макса резкий. – Возможно, труднее тому, кто рядом. Кому приходится мчаться домой, когда папа уходит на прогулку и не возвращается. Кому приходится носиться по всему Фармигтону, как сумасшедшему, пытаясь найти его.

Я пристыженно киваю. Это было пару месяцев назад. Макс рассказал мне об этом только после того, как нашел папу в парке, где мы играли детьми.

– Прости. Я понимаю.

– Нет. На самом деле ты не понимаешь, нет.

Я возмущена, но не хочу спорить.

– Я ценю, что ты находишься с ним рядом. Действительно ценю. Если бы тебя не было…

«Если бы не ты, мне пришлось бы делать это вместо тебя. А я не думаю, что смогла бы».

Вслух я говорю:

– Я позвоню папе позже.

Возможно, это не решит никаких вопросов. Возможно, он даже не узнает меня. Но я знаю, что мне это нужно.

Некоторое время мы гуляем в тишине, время от времени срываем фиолетовые виноградины со свисающей лозы и жуем их. Двое детей, хихикая, идут перед нами. Дети, потому что на вид им чуть за двадцать, на их бледных руках нет пятен и веснушек, которые, кажется, накапливаются с годами.

– Мы когда-нибудь были такими молодыми? – спрашиваю я.

Он смеется, затем фыркает – классический прием Макса.

– Я-то был. А у тебя душа восьмидесятилетней с самого рождения.

Ты не знал меня, когда я была новорожденной, чуть было не произношу я, но выбираю более дипломатичный путь.

– Я всегда все понимала, да?

– Всегда.

– Наверное, в какой-то момент у меня случился нервный срыв, – шучу я.

– Это и есть «нервный срыв»? – Он указывает на мой наряд. – Если да, то он выглядит неплохо.

Я смеюсь.

– Спасибо. Хотя бы это у меня получается.

Мы почти догнали Нейта и Каро. Они остановились у террасы со смотровой площадкой на утесе, возвышающемся над Риомаджоре и береговой линией. За их спинами – бесконечные виноградники, втиснутые в горы, поросшие кустарником средиземноморской маккии. У них, похоже, серьезный разговор, об этом свидетельствуют скупые движения рук и напряженные лица. Когда Каро замечает нас, она внезапно замолкает на полуслове.

– Что… э-э-э, ребята, у вас все в порядке? – интересуюсь я.

Каро кивает. Ее губы растягиваются в широкой ненатуральной улыбке.

– Все отлично.

– Да, все хорошо. – Нейт отряхивает руки от невидимой грязи и подходит к ограждению, чтобы выглянуть наружу. Интересно, говорили ли они обо мне.

Через несколько мгновений Нейт возвращается, изучая карту.

– Ладно, я предлагаю доехать до Корнильи на поезде. В противном случае это три мили, большая часть которых в гору. Или вы, ребята, хотите пройти пешком?

– На поезде, – произносим мы с Каро в унисон.

– Хорошо. Считается, что это наименее примечательный город, расположенный в отдалении от моря, но с потрясающими видами. Затем мы отправимся в Вернаццу. Там проще – местность равнинная. Мы можем осмотреть замок, пообедать в заведении, которое Джиневра включила в маршрут – ресторан Belforte. Затем мы снова сядем на поезд до Монтероссо, быстро осмотрим город и проведем остаток дня, отдыхая в bagno. – Он с гордостью произносит итальянское название пляжного клуба голосом Фабрицио. – Что скажете, ребята? – Затем в его глазах появляется беспокойство. – Как дела, Рор? Я даже не спросил.

– Прекрасно. Но можем ли мы в обозримом будущем добавить в маршрут кофейную паузу?

– Да, синьорина. – Затем Нейт снова поет Dipinto di blu. Я издаю стон, но он подмигивает мне, как делал это много раз. И все же я чувствую, как во мне что-то затвердело там, где обычно смягчалось.

Затем Нейт, Макс и Каро направляются к поезду. Я останавливаюсь на мгновение, сосредотачиваю внимание на своем теле, как нас учили на ретрите, и наблюдаю за ними – Макс и Нейт болтают, Каро стоит в стороне, листает что-то в своем телефоне, выражение ее лица странно мрачное.

– Идешь, Рор? – Нейт оглядывается, и остальные тоже.

– Да. – Я медленно подхожу к ним.

– Рор, – Каро стоит рядом со мной. – Привет. – Она произносит это тихо, почти испуганно.

– И тебе привет.

– Послушай… может, я и ошибаюсь, но все равно скажу. Если бы я не знала тебя лучше, подумала бы, что ты меня избегаешь. – Я слышу в ее тоне намек на то, что мы ведем себя не как обычно. Мы не похожи на себя, на обычных Рори и Каро.

– Я не избегаю тебя. Просто это… слишком. Эта поездка. Нейт. – Я думаю, как подвести итог нашему общению за завтраком, но у меня нет на это сил. – Тот валун. Откровенный разговор с Максом. Боже, мне нужно тебе кое-что рассказать. Но не сейчас.

И еще мне есть о чем ее спросить.

– Мне тоже нужно тебе кое-что рассказать.

– Да? – Я наклоняю голову набок, пытаясь понять, о чем речь.

Она переводит взгляд на мужчин.

– Не здесь.

– Ладно. Тогда позже.

Она сжимает мою ладонь, пока мы ждем посадки на поезд до Корнильи. Я пожимаю ее руку в ответ и оценивающе провожу пальцем по изумрудам в кольце с пантерой.

– Оно новое? – уточняю я. – Я в диком восторге!

– Хочешь? – Она снимает его и кладет мне на ладонь.

– Брось! – смеюсь я.

– Нет, я серьезно. Ты можешь взять его. Я хочу, чтобы оно было у тебя.

– Но я не хочу этого. – Я надеваю ей кольцо на кончик пальца. – Ты сумасшедшая. Ты слишком щедрая.

Она пожимает плечами и надевает его до конца.

– Что мое – твое. И у тебя сейчас нет работы, вот я и подумала…

– Ну так купи мне сэндвич, а не кольцо от Cartier!

– Я буду рада купить тебе и то и другое. – Затем Каро улыбается мне своей широкой, теплой улыбкой, и тысячи воспоминаний, словно маленькие подушечки, подпирают мое сердце. Каро, девять лет: девочка из моего класса, которую я плохо знала, тихая, с вечно опущенной головой, единственная, кроме меня, у кого никогда не было денег на горячий школьный обед. Однажды она подошла ко мне на игровой площадке и застенчиво произнесла: «Мне нравятся твои шорты». Я смущенно опустила глаза. Они были из коричневой ткани с выцветшими маргаритками и пятном от отбеливателя сзади. Потом я увидела, как она с надеждой вздернула подбородок, и поняла, что она выбрала меня. Я была нужна ей. Позже я поняла почему. Отец Каро постоянно играл в азартные игры за границей, в Виндзоре, а мать Каро была помешана на лошадях. Как-то зимой ее мама решила оплатить содержание лошади, вместо того чтобы оплатить счет за отопление. Каро однажды подслушала, как ее мама призналась подруге, что любит свою лошадь больше, чем дочь.

Каро всегда говорит, что она такая, какая есть, и все, чего она достигла в жизни, – это заслуга папы, Макса и меня. Мы взяли ее к себе. Мы подарили ей семью, когда та, в которой она родилась, оказалась невероятно отстойной. В свою очередь, она стала самым верным другом для меня, Макса и папы. И самым продуманным – например, сделать мне на день рождения альбом с корешками билетов, которые она сохранила с тех пор, как нам было по двенадцать, организовать потрясающую вечеринку-сюрприз на мое тридцатилетие и неожиданно купить мне такую же футболку, как себе, потому что знала, что она мне понравится. А еще она невероятно щедра. Для нее типично отдать свое кольцо от Cartier. Возможно, это одна из причин, по которой ее финансы не бывают в полном порядке. Но дело не только в деньгах – она заботится о самых незначительных потребностях тех, кого любит. Всякий раз, когда я приезжаю в Мичиган, она встречает меня в аэропорту с бутылкой воды и моими любимыми закусками. Она настаивает на том, чтобы заранее приготовить в нашем домике все мои любимые блюда, а потом остается с нами у папы, расставляя на прикроватном столике свежие пионы и вафли, которые я так люблю. Она готовит все это для папы, даже когда меня нет дома, – пополняет его запасы, покупает халву, водит его к своему давнему парикмахеру. Она присылает мне видео с папой, обнимает его за меня.

Каро – лучшая. Джиневра просто обязана быть неправой. Каро не может быть против Макса. Она просто не может – и все!

Поезд подъезжает к станции, и как только мы оказываемся внутри в толпе туристов, болтающих на разных языках, я непроизвольно обнимаю свою лучшую подругу.

– Я так сильно тебя люблю. Мы поговорим позже, хорошо?

– Позже, – соглашается Каро, и ее дыхание касается моей шеи, а от странного тона у меня волосы встают дыбом. Это похоже на какое-то обещание.

Глава тринадцатая. Кэролайн

Иногда Макс может особенно сильно закатывать глаза. Например, когда пытается заказать свой любимый житомирский салат в ресторане класса люкс.

Мы находимся в великолепном ресторане Belforte в Вернацце, расположенном высоко в скалах, в средневековой сторожевой башне, где перила из канатов, каменные стены, столики, накрытые белыми скатертями, и темно-синие зонтики над головой. Сначала произошла путаница с нашим бронированием, нас ждали на час позже. Макс начал горячиться и повышать голос на бедного, кроткого метрдотеля. Голодный Макс – это явление, которое лучше не допускать. Я видела, что эмоции старины Аронова уже были готовы выплеснуться наружу, но, к счастью, как раз в этот момент появился менеджер, похлопал Макса по плечу, заверил, что нас устроят, nessun problema[34], поскольку мы важные персоны. И вот мы чудесным образом оказались за лучшим столиком в заведении. Здесь нет борьбы за лучшее место – все места хороши, отовсюду открывается великолепный вид на море. Я заказала пасту трофи с лигурийским соусом песто. Рори и Нейт выбрали тальолини в чернилах кальмара. А Макс выдал точные характеристики для своего житомирского салата.

Что такое житомирский салат, спросите вы? Житомир – это маленький городок на Украине, откуда родом Ансель Аронов. Он находится в нескольких часах езды к юго-востоку от Киева, летом здесь благодатное место – бескрайняя зелень, а зимой – трескучий мороз, от которого пробирает до костей.

Но, судя по всему, салаты там готовили вкусные. Этот из редиса, зеленого лука и мелко нарезанных помидоров. В русской закусочной рядом с Еврейским общественным центром в нашем родном городе, где Ансель работал шеф-поваром, один из салатов в меню назывался «Житомирский». (Кроме Макса, его заказывали немногие. А вот блинчики… пальчики оближешь.) Но я понимаю, почему он нравится Максу, почему он заказывает его даже в отпуске. Салат связывает Макса с Анселем, а из всех его ипостасей – брат, генеральный директор, друг – Макс больше всего дорожит своей ролью сына.

Макс все еще описывает салат нашему терпеливому и невероятно привлекательному загорелому официанту Алессандро с пышными темными волосами. Исторически сложилось так, что я обожаю пышные темные волосы. У Габриэля такие же, и я определенно заметила, что Рори посматривает на него. У Макса тоже густая шевелюра. Макс продолжает излагать свои точные рекомендации, вплоть до заправки из оливкового масла и не слишком большого количества винного уксуса. Я чувствую, как сжимается моя грудь с каждым добавленным ингредиентом. Когда Макс заканчивает, Алессандро добродушно улыбается.

– Сэр, вы в Италии. Как насчет того, чтобы заказать итальянский салат?

Вот и все – я начинаю хихикать. Впрочем, я не одна – Нейт и Рори тоже не выдерживают. По лицу Макса пробегает тень, и на мгновение я задумываюсь, не собирается ли он дать волю чувствам. Но он откашливается, и его глаза снова светлеют.

– Итальянский салат? Ладно, я буду итальянский салат. – Он поднимает руку в знак того, что сдается. Затем указывает на наши стаканы с водой. – А можно нам немного льда для воды, пожалуйста?

Официант хихикает.

– Вы американец, не так ли? – Он уходит, продолжая посмеиваться.

– Это действительно так странно – просить лед? – спрашивает Макс с явным раздражением.

Рори пожимает плечами.

– Итальянцы любят воду комнатной температуры.

– Отлично. Но разве это так уж неприлично спрашивать? А что, собственно, такое итальянский салат?

– Капрезе, Макс. – Я закатываю глаза. – Прогресс, однако. Я вспоминаю: не так давно было время, когда ты бы рассердился и настоял на своем житомирском салате.

Рори разражается смехом.

– Смахнул бы все шахматные фигуры.

– Ха-ха, – сухо говорит Макс.

Не нужно ничего объяснять, мы все помним инцидент, который она имеет в виду. Мы с Рори учились в средней школе и устраивали импровизированные шахматные турниры вместе с Максом. Однажды в финале мы с Максом боролись за первенство. И он проиграл; я до сих пор помню тот приятный момент, когда поставила мат. И как внезапно он швырнул доску и все фигуры в озеро.

– Я же извинился, – ворчит Макс. – Ребят, после этого я принес вам Dairy Queen[35], разве нет? И купил тебе новые шахматы, Рор. И, честно говоря, это было сто лет назад. В этом и заключается проблема общения с людьми, которые знают тебя с детства. Они не замечают твоей эволюции. Они хотят запомнить тебя таким, каким ты был.

– Макси, я не знаю, каким ты был ребенком, и я все еще думаю, что ты замечательный парень. – Нейт добродушно хлопает Макса по спине. – Но, думаю, если Максимиллионс хочет житомирский салат, Максимиллионс может его заказать. Ты можешь нанять кого-нибудь для постоянного изготовления житомирского салата. Почему бы и нет?

– Я могу об этом только мечтать, – весело говорит Макс. – У меня пока нет на это средств.

– Ты не можешь выделить средства из своих миллионов? – Нейт расправляет на коленях льняную салфетку в красно-белую клетку и снимает дурацкую панаму, которая превращает его в туповатого папашу-туриста. Или американца-бомжа.

Макс улыбается. Он выворачивает карманы, демонстрируя, что они пусты.

– Все мои миллионы теперь на бумаге. Здесь не на что смотреть, пока мы не получим прибыль. Однажды у меня будет человек, который будет готовить мне житомирский салат.

– Вот тогда-то ты поймешь, что добился своего, да? – Рори добродушно улыбается, и я понимаю, что у нее с братом все наладилось. Хотя я и не догадываюсь, что именно. Меня беспокоит это незнание. Мне всегда нужно знать, что с ними происходит. Я полагаю, это из-за того, что я нуждалась в них, полагалась на них как на собственную семью. Это не изменилось до сих пор. Вот почему…

Давайте просто скажем, что это повлияло на все в моей жизни. И я не знаю что делать. Я действительно не знаю… Мои глаза наполняются влагой. Странно чувствовать себя безнадежно несчастным в таком величественном месте, как это.

– Я пойму, что у меня получилось, если вылечу папу, – говорит Макс, когда возвращается наш официант с ручкой, занесенной над блокнотом. – Эй, что мы будем пить? – спрашивает Макс.

– Белое вино? Что-нибудь местное? – уточняет Нейт. – Франчакорту.

– Что это? – интересуется Макс.

– Похоже на просекко, но из региона Ломбардия. – Нейт достает что-то из кармана – два соединенных металлических кружочка – это фиджет. Его пальцы начинают вертеть игрушку. Он на взводе. Думаю, мы все на взводе. Я почти ощущаю вибрацию его колена, которое ходит вверх-вниз под столом.

– Тогда франчакорта. – Макс закрывает меню, его итальянский акцент настолько невероятен, что в обычной ситуации я бы улыбнулась или рассмеялась.

Но я этого не делаю.

– Я бы выпила неразбавленной водки, – сообщает Рори, а затем уточняет у Алессандро, какой сорт водки у них самый лучший. Тот отвечает, что ему нужно проверить и он сейчас вернется.

Я спрашиваю в пустоту:

– Рор, как ты себя чувствуешь после падения того камня?

– О-о. – Рори расплывается в улыбке. – Я в порядке. Должно быть, это была досадная случайность.

– Досадная случайность? Полагаю, это возможно. Камень сдвинулся с места и полетел прямо на тебя, ничего необычного.

– Ну да… – Рори ерзает на стуле, с беспокойством глядя на воду.

– Знаешь, о чем я подумала?

– Нет, о чем? – Теперь Нейт склоняет голову набок, глядя на меня.

– Если бы я была автором, например. Просто ставлю себя на ее место. Ее последняя книга провалилась, не так ли?

– Да. Но какое это имеет значение? – Рори бросает на меня неуверенный взгляд.

– Ну, если бы я хотела быть уверена, что моя следующая книга будет успешна, я бы организовала какой-нибудь пиар-ход с моей новой главной героиней. – Я кашляю, прочищаю горло. – Я имею в виду, будь я сумасшедшей. Я просто предположила это, вот и все. Если бы эта глыба попала в Рор…

– Об этом написали бы во всех газетах, – медленно произносит Макс.

– Это безумие! – восклицает Нейт. – Не может быть, чтобы писательница была таким чудовищем. Рори могла погибнуть.

– Безумие, – соглашаюсь я. – Но разве можно исключить, что она использует эту поездку в своих целях?

– Использовать поездку в своих целях? – Рори бледнеет, но я не понимаю – злится она на меня или на мое предположение, или на то и другое сразу. – Использовала поездку?! Она отправила меня – она отправила нас – в этот невероятно роскошный отпуск, а ты подозреваешь ее? Джиневра, которая едва может подняться по лестнице без одышки, по-твоему, каким-то образом нашла этот массивный камень и столкнула его с горы как раз в тот момент, когда мы проходили мимо, и прицелилась так, чтобы попасть меня?

– Нет! Я имею в виду… не то чтобы я действительно думаю, что это она столкнула камень. Но разве она не могла стоять за этим? Например, у нее могли быть другие помощники в поезде. Кроме Габриэля. Вспомните наших попутчиков из поезда, которые тоже гуляли по тропе. Возможно, есть и те, кого мы не заметили.

Все молчат, когда приходит осознание. Возможно, они об этом не задумывались, но я-то задумывалась. Я размышляла о многом.

– И еще кое-что. – Я в ударе и не могу остановиться. – Разве в книге не было чего-то такого? Камень, брошенный в окно, который едва не задел тебя, Рор. Я имею в виду Лейси.

– О, ничего себе, – говорит Рори. – Вообще-то, да. Во время снежной бури, когда отключилось электричество. Лейси просматривала старые дневники, пытаясь найти ключевую подсказку, когда…

– Камень полетел в нее. Если бы она не сидела на корточках на полу, он бы проломил ей череп. Я еще не закончила читать и не знаю, кто это сделал.

– Это была ты. – Рори не улыбается.

– Я злодейка?! Я убийца? Кэндис?! Ну что ж, это любопытно.

– Как вам такое? Каро – убийца! – смеется Макс. – Забавно.

– Разве? – спрашиваю я.

– Ну, вроде как, – оправдывается Макс. – Но вернемся к реальности, а? Книга – это выдумка. Никто не пытается избавиться от Рори.

За столом воцаряется удушающая тишина. На коленях у меня лежит тяжелая сумка – книга в ней. Эта чертова книга! Художественная литература не захватывает меня так, как документальная. Меня бы гораздо больше привлекла римская история или книга о путешествиях, а «Домик у озера» неоправданно затянутая. Но я дошла до середины. Мне следовало дочитать до конца, и теперь я глубоко сожалею, что не сделала этого. Значит, я злодейка? Тогда, может быть, Джиневра все знает. Оба моих грязных секрета. На последнем этапе нашего похода Макс признался мне, что Рори рассказала ему про нанятых Джиневрой частных детективов. Очевидно, чтобы покопаться в наших жизнях. Дикость. И теперь я не перестаю задаваться вопросом, является ли эта поездка чем-то большим, чем просто нескромный подарок. Что же на самом деле Джиневра запланировала для Рори? Для всех нас?

Я в самом прекрасном месте на земле, с самыми важными людьми в моей жизни, но все, чего я хочу, – это сбежать отсюда. Мне хочется перелететь это ограждение, нырнуть в соленую голубую воду и погрузиться в забвение. Выбросить на ринг пресловутое полотенце.

Внезапно возвращается Алессандро, веселый и беззаботный.

– У нас нет Zyr, но у нас есть Grey Goose, синьорина.

– Отлично, – кивает Рори. – Спасибо.

Я сосредоточенно рассматриваю свои ногти, когда чувствую, что официант переводит взгляд на меня. Я молчу, надеясь, что он поймет намек и уйдет.

– Каро? – спрашивает Рори. – Ты еще не сделала заказ.

Обычно я пью больше всех – я без проблем могла опрокинуть четыре рюмки водки подряд. Конечно, время от времени я отключалась, вернее, это случалось, когда мне было двадцать с небольшим, сейчас куда реже. Правда, последние пару месяцев я бросила пить, но, если бы я сообщила об этом, то навлекла бы на себя вопросы, которых не хочу. Мне потребовалась небольшая хитрость, например вчера, когда мы садились в поезд, я попросила официантку принести водку со льдом, а потом отошла, притворившись, что мне якобы нужно в туалет, и уговорила ее заменить водку водой, но чтобы это выглядело как коктейль. И делать так на протяжении всей поездки.

– У меня странные ощущения в животе, – говорю я, широко улыбаясь. – Выпью позже. А пока – минеральную воду, per favore.

* * *

Действительно, я агрессивно трезва, когда мы прибываем на пляж в Монтероссо, конечную остановку в дневном маршруте Джиневры. По пути в последний из пяти городов мы пересекли каменный мост, где из щели в стене выскочил мужчина; я до сих пор не представляю каким образом. Оказалось, что он продает коктейли с лимончелло и мои попутчики переборщили с ними, провозглашая тосты бог знает за что. В голове у меня гудело так интенсивно, что я не могла как следует вслушаться.

Однако я чувствую умиротворение, когда мы спускаемся к морю. Видны ровные ряды оранжевых и зеленых полосок. Зонтики и лимонно-зеленые шезлонги, песок, уходящий в бирюзовое море, несколько скал у берега, на которые люди взбираются чтобы нырнуть.

– Боже мой, это как в том фильме! – восклицает Рори, когда мы сбрасываем обувь и идем по песку. – Помните? Как он называется?

– «Талантливый мистер Рипли»?

– О да, я чуть не сказала: «Жизнь прекрасна».

– Определенно не этот. – Я морщусь. – Это фильм о Холокосте.

Я до сих пор отчетливо помню его, хотя смотрела, наверное, двадцать лет назад. Как же мне было больно! По многим причинам. Потому что я еврейка и Холокост живет в нашей коллективной ДНК. Но еще и потому, что я чувствительный человек и нахожу ужасным наблюдать, когда с кем-то плохо обращаются. Или, возможно, все проще – фильм был мучительным, потому что в нем у маленького мальчика был замечательный отец.

Мой психолог говорит, что я всегда бережу свои душевные раны, связанные с отцом.

Но я не произношу это вслух.

– В «Талантливом мистере Рипли» были полосатые зонтики, – соглашаюсь я. – Я бы еще заказала молодого Мэтта Деймона.

– Тебе правда нравится Мэтт Деймон, Каро? – удивляется Макс. – Я бы подумал, что Бен Аффлек.

– Потому что у него волосы больше похожи на твои?

Макс слегка улыбается мне. Я не возвращаю ему улыбку.

Молодой загорелый парень – работник пляжа – подбегает к нам, и Макс выкладывает несколько евро за четыре пляжных шезлонга. Кажется, это последние свободные места в самом дальнем от воды ряду.

– Сначала я хочу немного осмотреться. – Мой взгляд возвращается к торговому району, который, судя по всему, крупнее, чем на главных улицах в четырех других городах.

– Под осмотром она подразумевает покупки, – заявляет Макс.

– Что в этом плохого? – Мой голос, моя грудь наполняются гневом.

– Ничего. – Но осуждающий тон Макса говорит об обратном, и тот факт, что он объявил это так буднично, кажется предательством.

– Я хочу прогуляться по берегу, – говорит Рори.

– А мне нужно позвонить в офис, – замечает Макс.

– Кому? – интересуюсь я.

– Катерине.

Катерине. Точно. Это заведующая лабораторией.

– Я… – колеблется Нейт. – Мне нужен новый ремень.

– Новый ремень? Здесь? – удивляется Рори.

– Это Италия, – отвечает он. – У них хорошие кожаные ремни.

– Хорошо, – произношу я, решая взять инициативу в свои руки. – Давайте встретимся здесь через час, договорились? Может, нам что-нибудь оставить на шезлонгах, чтобы отметить, что они заняты?

– Мы только что заплатили за них, – пожимает плечами Рори.

– Да, но тем не менее они кажутся свободными. А эти парни с пляжа, похоже, не особо их контролируют. – Я указываю на группу работников, часть которых флиртует с туристками, а другие сидят, уткнувшись в свои смартфоны.

– Вот. – Я роюсь в своей сумке, достаточно большой, чтобы в ней поместилась книга. – Я оставлю это. Никто не станет красть книгу.

– Хорошее решение. – Макс достает свой экземпляр из рюкзака и кладет его на другой шезлонг.

– О-о, – тянет Рори. – Ребята, вы все их принесли? Так вы их читаете? – Я не могу понять, раздражение или радость звучит в ее голосе. Она достает свою из холщового рюкзака. – В любом случае, это облегчает задачу.

– Я тоже взял свою. – Нейт роется в рюкзаке и кладет книгу на четвертый лежак.

Я не могу сдержать улыбку при виде четырех книг, разложенных на шезлонгах.

– Твоему автору нужен такой снимок для Instagram.

– Точно. – Рори смеется. – На самом деле, ей бы это, наверное, понравилось. – Рори быстро делает снимок. – Ладно, я немного прогуляюсь.

Я знаю, что, несмотря на наш предыдущий разговор, Рори избегает меня.

Мы обе любим ходить по магазинам, исследовать окрестности. В другое время мы как безумные носились бы по городу, я бы пыталась убедить ее что-нибудь купить, а она рассказывала бы о том, что рубашка или пиджак не совсем подходят, и о том, как их можно улучшить. А потом попыталась бы убедить меня не покупать рубашку или пиджак, утверждая, что они мне не нужны, что в них нет ничего особенного. Теперь, когда она уже несколько месяцев путешествует с одним чемоданом, она стала олицетворением минимализма.

Все в порядке. Мне нужно подумать. Наверное, я тоже ее избегаю.

– Скоро увидимся, ребята.

И я направляюсь к магазинам, собираясь купить себе что-нибудь по-настоящему вкусное. Это всегда поднимает мне настроение, помогает отвлечься от забот. Их, черт возьми, сейчас очень много.

Глава четырнадцатая. Рори

Когда после своей умиротворяющей прогулки по пляжу я подхожу к нашим шезлонгам, обнаруживаю, что на них уютно устроилась знакомая итальянская семья из поезда. Сначала я решаю, что перепутала место.

Однако, в конце концов сориентировавшись, понимаю, что это действительно наши шезлонги.

Я откашливаюсь.

– Извините, мне кажется… это наши…

Женщина сдвигает свои огромные черные солнцезащитные очки на переносицу. Я впервые вижу ее вблизи – лет сорока пяти, стрижка боб с короткой челкой, темные глаза, подведенные черным карандашом.

– Quale[36]?

– Привет, э-м-м, вы ведь едете с нами в поезде, верно? Я…

– О, да. Это же вы. – У нее мелодичный голос, который никак не вяжется с ее угловатой фигурой и нескрываемым раздражением от того, что прервали ее сон на солнышке. – Девушка, которая упала на тропе.

– Я не падала. Меня чуть не сбил… Что бы там ни было, это не имеет значения. Но это наши лежаки. Извините, я не очень хорошо говорю по-итальянски. Вы разве не видели… Я имею в виду… а где наши книги?

– Che problema c’è? – Ее муж присоединяется к нам, его грудь так блестит и сверкает от масла, что мне кажется, будто я смотрю на солнце.

– Что? – Я опускаюсь на колени, отодвигая в сторону соломенную сумку женщины, и вижу… под ее шезлонгом ничего нет.

– Он спросил, в чем проблема? – Женщина не двигается с места, развалившись на наших шезлонгах с кажущимся безразличием.

– Проблема в том, что… это наши места. А моя книга пропала!

– Ваша книга? Что за «книга»? Я не видела никакой книги. А это наши лежаки. Мой муж заплатил за них.

Внезапно рядом со мной оказывается Макс, а затем возвращаются Нейт и Каро, и все трое подтверждают, что я правильно запомнила расположение. И мы спорим с итальянцами или оживленно обсуждаем, не уверена, какой из этих вариантов выбрать, потому что мы не совсем понимаем друг друга – итальянцы делают все более энергичные движения руками, которые я не могу расшифровать. В какой-то момент, в самый разгар наших препирательств, выясняется, что мы с Максом остановились в купе «Стамбул» и «Рим» соответственно. И наши оппоненты неожиданно меняются.

– Ma non mi dire, we are in the Paris suite![37] – Они оценивают нас с вновь обретенным интересом, их негодование чуть утихает.

– Как только мы познакомимся с обитателями купе «Венеция», круг замкнется, – говорит муж.

– Там на двери висит табличка «Не беспокоить». – Жена подмигивает. – Они слишком заняты сексом чтобы выйти!

– Ах. – Я заставляю себя рассмеяться. – Так что с книгами? Вы ничего не знаете о них?

– Книги? Опять вы про книги? Как насчет того чтобы купить себе новые? – И с этими словами она снова надевает солнцезащитные очки и откидывается на спинку, игнорируя нас.

В результате Макс подзывает работников пляжа, и начинается бурная деятельность, в которую мы все, за исключением загорающих итальянцев, вовлечены. Роемся под шезлонгами и вокруг них, стоя на коленях на обжигающем песке в поисках пропавших книг. Наша хрупкая связь с итальянцами из-за того, что мы состоятельные гости, утрачена, и теперь они не стесняются в выражениях, их глаза полны презрения: они требуют, чтобы мы ушли. Их дети выходят из моря, со стройных, золотистых тел стекает морская вода, и они, столь же равнодушные к нашему положению, подтверждают, что niente libri[38]. И, наконец, становится предельно ясно – книги украдены. Все четыре копии «Домика на озере» бесследно исчезли.

* * *

Суматоха заканчивается тем, что мы устраиваемся на других шезлонгах, расположенных ближе к морю, которые недавно освободились. Работники пляжа торжествуют – sedie migliore! – отличные места! Когда я соглашаюсь, что да, лучшие, но книг-то нет, они убегают и возвращаются, торжествующе протягивая потрепанные издания в мягкой обложке, очевидно, из бюро находок.

Сьюзан Маллери[39] в розовой обложке и толстый том с итальянским названием.

– Grazie. – Я с улыбкой беру книги, страницы которых покрыты пылью.

Какое-то время мы все лежим молча, глядя на воду, почти такую же тихую, как в бассейне, – ни единой волны, только редкие крошечные всплески, которые разглаживают усыпанный ракушками песок.

– Я не понимаю, зачем кому-то понадобилось брать книги? – говорит Макс. – Особенно все четыре.

– Может быть, это случайное совпадение, – предполагает Нейт.

Повисает тишина, пока мы все размышляем о странном совпадении, в результате которого четыре одинаковые книги случайно оказались в чьей-то пляжной сумке. У меня сжимается грудь. На протяжении всего похода я представляла себе, как, лежа на пляже, снова открою роман. Я до сих пор не могу избавиться от ноющего ощущения, что при первом чтении упустила какую-то важную деталь. Я просто уверена, что, если бы книга сейчас была у меня, я бы нашла эту деталь, и все встало бы на свои места.

– Она популярная писательница. Так что, вероятно, их просто взял какой-нибудь фанат, – произносит Нейт решительным и отрывистым тоном, будто хочет закончить этот разговор.

С чего бы ему хотеть этого?

– Ты думаешь, это был фанат? Мне кажется… не уверена, – присоединяется Каро.

Я и сама сомневаюсь, но что-то в ее тоне и в том, как она сжимает челюсть, было слишком напряженным.

Она снимает через голову полупрозрачное белое пляжное платье, открывая неоново-желтый купальник из гофрированного спандекса, затем встает, демонстрируя свою дерзкую круглую попку с родимым пятном в форме полумесяца на верхней части бедра, роется в своей сумке, достает парусиновую шляпу-ведерко, надевает ее и откидывается на спинку шезлонга, сгибая ноги в позе, которая могла бы сойти со страниц Assouline coffee table book[40]. Как и следовало ожидать, Макс наблюдает за ней. Я улыбаюсь, и, увидев это, он краснеет и отводит взгляд. Кое-что в этом мире остается неизменным: Макс любит Каро.

Я напрягаюсь, когда вспоминаю, что Каро, возможно, ворует у него.

Возможно. Джиневра предоставила доказательства. Какой мотив мог быть у нее, чтобы придумать это и подделать выписки?

– Думаю, я согласна с Каро в том, что касается фанатов, – в конце концов говорю я. – Но какова вероятность того, что фанат взял бы все четыре?

Макс надевает стильные солнцезащитные очки в светлой пластиковой оправе с коричневыми линзами. Что случилось с его Oakleys?

– Никогда не знаешь наверняка. Люди странные. Возможно, какой-нибудь предприимчивый человек собирается выставить их на eBay.

– Если это так, Джиневра будет в бешенстве, – замечаю я. – Она хочет контролировать повествование и, очевидно, выпуск.

На некоторое время мы замолкаем, слышны только крики чаек, которые садятся на лежаки справа от нас и подходят к трехлетнему ребенку, который радостно бросает им хлеб.

– Или, может быть… – начинаю я озвучивать мысль, которая крутится в моей голове.

– Итальянцы? – спрашивает Макс. – Как Каро говорила недавно, у Джиневры могли быть помощники. Чтобы устраивать эти гнусные…

– Я думаю, вы, ребята, чокнутые, – перебивает его Нейт. – У вас паранойя. Не может быть, чтобы писательница организовала кражу собственных книг. Зачем ей тогда вообще отдавать их нам? Вряд ли эта кража попадет на первые полосы газет, да и вообще на какие-либо полосы. И они, по сути, ничего не стоят – это предварительное издание, даже без твердой обложки!

Мы все понимаем, что хочет сказать Нейт. Верно, Джиневре незачем красть собственные книги, а камень? Предположение Каро, что в ситуации с летящим на меня камнем есть нечто зловещее, до сих пор выводит меня из себя. А теперь еще и книги. Все это так странно, и я не могу отделаться от ощущения, что кто-то – кто-то из моих близких – скрывает тайну.

– Эй, у тебя новые солнцезащитные очки? – спрашиваю я Макса.

– О, – Макс проводит по переносице и улыбается. – Да, что думаешь? Я только что их купил.

– Ты купил себе очки? – недоверчиво переспрашивает Каро.

Мне понятен ее тон, у меня такие же сомнения. Макс никогда не ходит по магазинам для себя. На самом деле его совершенно не волнует, что на нем надето, сколько лет его рубашкам. Если на них теряются пуговицы, он относит их к дешевому портному за углом дома, где мы выросли. Даже с его новообретенным богатством и успехом ему и в голову не приходит тратиться на обновки.

– О, да. Я быстро дозвонился в офис, и у меня осталось немного времени. Попытался найти Нейта и Каро, но не смог, никто не отвечал на мои сообщения. Я же в Италии, вот решил попробовать итальянские солнцезащитные очки. – Макс ухмыляется, пародируя нашего официанта за ланчем. – Городок довольно крутой. Ты нашел для себя ремень, Нейт?

– Что? – Нейт задумчиво смотрит на море.

– Ты собирался купить ремень, – напоминаю я.

– А-а. – Он трет глаза и моргает. – Нет, не нашел. Но церковь видел. В черно-белую полоску.

Церковь. Верно. Я видела ее описание в глянцевом журнале, лежащем на моем банкетном столике. Это одна из местных достопримечательностей, но не намеренно ли Нейт заговорил о ней? Чтобы доказать, что он был в городе, а не остался здесь и украл книги?

Нет. Это иррационально.

И все же я спрашиваю:

– Каро, а ты? Купила что-нибудь? – Я стараюсь придать своему голосу спокойный тон, но мне очень любопытно. Любопытно не только из-за истории с хищением средств, но еще и потому, что… о боже. Я не могу перестать думать об этом. Думать, что… ну, какой-то незнакомец или кто-то из поезда, итальянцы, например, могли взять книги случайно или намеренно, по разным причинам. Но точно так же их мог взять один из нас. Кто-то сделал вид, что слоняется по Монтероссо, но потом вернулся обратно, когда все разошлись.

– Я ничего не нашла. – Каро пожимает плечами. – Не нашла ничего, что мне бы понравилось.

Каро способна найти то, что ей нравится, в таких отдаленных и маловероятных местах, как a Chico’s и колониальный Вильямсбург. Так что тот факт, что она ничего не нашла в Италии, выглядит… подозрительно.

– Пытаюсь похудеть, понимаете? – добавляет Каро.

Я мысленно закатываю глаза. Понимает ли она, что все, что она сейчас говорит, выглядит неубедительно? Неужели покупка кольца от Cartier является для нее этапом избавления от лишнего веса? Кроме того, я видела, как она разглядывала магазины рядом со станцией, где стои́т наш поезд. Без сомнения, она совершит туда налет, когда мы сегодня днем будем возвращаться с пляжа. Ей не удастся меня одурачить, мы слишком долго были лучшими подругами.

– Я все-таки сходила в аптеку. – Она оживляется. – Почему европейская косметическая продукция намного симпатичнее нашей?

– Абсолютно согласна. Мне нравятся все здешние кремы. Что ты взяла? Дай-ка я посмотрю!

Может, я немного перебарщиваю, но я действительно люблю ухаживать за кожей, Каро это известно. Более того, я хочу узнать, действительно ли она ходила в аптеку или занималась в это время чем-то другим.

– Рор, я не брала книги. Не могла бы ты выключить режим журналиста, пожалуйста? – Она раздражена, но мне кажется, что она крепче сжимает ремешок своей сумочки.

– Я и не говорю, что ты взяла книги, – осторожно произношу я. – И я вовсе не журналист. На самом деле, я просто хочу увидеть эти милые итальянские лосьоны. Давай, покажи мне!

– Позже. Я не хочу рыться в сумке прямо сейчас. – Она смотрит на море, все еще сжимая свою сумку, как будто ее могут отобрать.

Теперь я действительно сомневаюсь. И почти начинаю думать, что она даже не была в аптеке.

Интересно, имеет ли смысл произносить вслух то, что крутится у меня в голове. Может, не стоит сваливать вину только на Каро, а предложить всем открыть свои сумки? Убедиться, что книг там нет. Хотя тот, кто их взял, мог легко их выбросить. Но зачем?

Я снова пытаюсь разобраться, что же в книге показалось мне странным. Что? Я не могу ухватить, но, возможно, в этом причина их исчезновения. Мне не следовало так поверхностно просматривать роман, следовало читать внимательнее или перечитать с начала, даже если это означало не сомкнуть глаз всю ночь.

Я наблюдаю, как несколько ребятишек с визгом бегут на мелководье, а затем возвращаются на берег в брызгах волн, копошатся среди ракушек и обломков кораллов в поисках сокровищ.

– Что, если…? – Я подыскиваю нужные слова, но в конечном счете не могу подобрать. – Эй, кстати, у кого была возможность прочитать книгу?

Нейт медленно кивает.

– Я прочитал несколько глав до того, как мы ушли этим утром. Интересно, этот персонаж, Эдди… – Он морщится.

– «Знает, что он красив, и все же это не меняет сути дела. Некоторые люди, такие как Эдди, путешествуют по миру, и жизнь становится куда проще, когда ты генетически одарен», – цитирует Каро. – Давай просто скажем, что она не выпотрошила тебя так, как меня.

– Но я так себя и почувствовал, – возражает Нейт. – Мне было неприятно.

– Тем не менее, она погружается в комплекс Эдди, – говорю я. – Она очеловечивает его. Ты просто не дочитал и не увидел это.

– Отлично, – отвечает Нейт без особого восторга, что вполне понятно. Кому захочется быть одновременно и выпотрошенным, и очеловеченным в книге, которая, вероятно, будет оставаться в списках бестселлеров месяцами или годами подряд?

– Ты тоже начала, Каро? – спрашиваю я. – Раз можешь процитировать эпизод про персонажа Нейта и вспомнить о сцене с камнем, летящим в окно?

– Начала. – Она не вдается в подробности.

– Макси?

Брат кивает.

– Пару глав. Ты же знаешь, я не самый большой любитель художественной литературы, наверное, не читал романов со средней школы. Кажется, последний был «Повелитель мух». Но этот довольно напряженный. И пикантный из-за того, что мы все в некотором роде там упомянуты.

– В некотором роде? – сухо произносит Каро. – Тебе не кажется, что мы очень, очень конкретно там упомянуты.

– Как далеко ты продвинулась, Каро? – пытаюсь я снова. – На каком ты эпизоде?

Она странно смотрит на меня.

– Почему ты спрашиваешь?

– Ну… – Мой мозг продолжает просеивать информацию в поисках той маленькой ниточки, с помощью которой я могла бы распутать все это. Ощущение, будто вот-вот я ухвачу ее, но она упорно ускользает. – Что-то в романе было не так, – наконец признаю я. – Что-то странное.

Макс улыбается.

– Тебе не кажется, что все это в корне странно? Читаешь о себе в Мичигане с людьми, которые, по сути, такие же, как мы, – и происходит убийство.

– Да. – Я пытаюсь подобрать слова, чтобы объяснить подробнее, раскрыть свои страхи, но я не хочу, чтобы они восприняли это как обвинение. Я пытаюсь пока отогнать свои мысли, растворить их в море. – Тогда, наверное, это просто случайность, что книги исчезли.

– Должно быть так, – бодро отвечает Нейт.

– Может, у Габриэля есть запасные, – предполагает Макс.

– Я так не думаю, – возражаю я. – Я заглянула в его портфель, там было всего четыре.

– Что ж, – оживленно произносит Макс, – эта поездка скоро закончится. Не сомневаюсь, Джиневра может дать тебе другую.

Я ерзаю на шезлонге.

– Не сомневаюсь, – в конце концов отвечаю я, сильно покривив душой.

Глава пятнадцатая. Макс

Вернувшись в поезд, я прохожу вагон-ресторан, переполненный посетителями, приглашенными на послеобеденный чай. Атмосфера напоминает новогоднюю, все одеты в атлас и шелк, в отличие от меня, облаченного в туристические шорты. Я иду, расточая улыбки гостям и официантам, – возможно, это привычка всех людей со Среднего Запада, но я люблю обмениваться добрыми улыбками с незнакомцами. В своих апартаментах я приветствую стюарда, который, стоя за богато украшенной дверью, приподнял синюю фуражку, чтобы почесать затылок.

– Франческо! – Я хлопаю его по плечу, и он быстро возвращает фуражку на голову, расправляет плечи и сияет, как бывает с человеком, когда вы громко произносите его имя, демонстрируя, что запомнили его, что вы цените его индивидуальность, что обратили на него внимание, даже если – особенно если – он работает на вас.

Когда-то мне было трудно запоминать лица, имена. Возможно, потому, что мои мысли были заняты чем-то другим, что отвлекало от происходящего прямо передо мной. Папа всегда подталкивал меня выйти из зоны комфорта – он убедил меня записаться на курсы Дейла Карнеги после окончания колледжа. На одном незабываемом занятии каждый из нас должен был притвориться диким животным перед внимательно наблюдающей аудиторией. Я изобразил тигра – и должен был рычать, рычать, рычать на всю комнату.

Это было чертовски неловко. Я чувствовал, как все взгляды обволакивают меня, оценивают. Я сразу же решил, что однажды стану боссом – и никто никогда не сможет сказать мне, что нужно притвориться тигром, дабы что-то доказывать.

Возможно, дело не только в этом. Мне с самого начала было суждено стать боссом.

С тех пор, как папа начал называть меня Максимиллион, задолго до того, как журнал поместил это имя на обложку.

– Я принес вам корнетто, – Франческо придерживает для меня дверь. – С местным цитрусовым джемом.

– Потрясающе! Спасибо! Мне очень приятно. – Я могу еще что-нибудь сделать для вас? Я так понимаю, позже вы поужинаете в Пальмарии. – Да, спасибо, Франческо. Я сейчас немного освежусь. Проверю дела в офисе. Ciao!

За моей спиной щелкает дверь. Я пересекаю купе и беру корнетто. Вкуснятина! Это нечто среднее между круассаном и бриошью, с ванильным привкусом, который приятно ощущается на языке. Удивительно, когда твои малейшие желания предугадывают и исполняют.

Да, сейчас на моем счету миллионы, по крайней мере на бумаге, так что можно подумать, что я привык к роскоши, как нувориш. Я не могу сказать, что мне не нравятся деньги, которые приносит моя компания. Я работал много лет, трудился по сто часов в неделю, испытывал сильный стресс. Я заслужил. Но деньги не движут мной. Я счастлив, надевая одну и ту же рубашку снова и снова. Мне не нужно пять домов или яхт.

Мною движет стремление стереть с лица земли страшную болезнь. Я хочу быть человеком, который это сделал. Который спас папу. Как Джонас Солк[41] до меня. Луи Пастер[42].

Максимилиан Аронов.

Я быстро отправляю Катерине сообщение в офис, затем разгружаю рюкзак, продолжая есть корнетто. Снимаю с себя всю одежду, складываю в пакет для стирки, который вчера показал мне Франческо, и переодеваюсь в роскошный белый халат, висящий в моей ванной.

Он даже мягче, чем на яхте Jay-Z.

Я направляюсь в ванную. Как обычно, считая до десяти, ополаскиваю рот, потом растягиваюсь на кровати и задумываюсь о прошедшем дне. Это дико, что Рори знает, что ее удочерили – факт, который я поместил на задворки своего сознания, и по большей части даже забыл, что это правда. Поразительно, как мозг способен разделять воспоминания на части, показывая одно и пряча подальше другое.

Я чувствую вину за то, что утаил это от нее. Хотя она и простила меня, не уверен, что я простил себя. Мне никогда не нравилось, что папа просил скрывать это. Однако я решил, что у него на то веские причины.

Может, оно и к лучшему, что все открылось. Мне, как и Рори, любопытно, кто ее биологическая мать. Интересно, есть ли на это ответ в «Домике на озере».

В той части, которую я прочел, этого не было, но я не дочитал до конца. Я до сих пор не понимаю, откуда Джиневра вообще узнала. И если это действительно есть в книге, то это будет болезненно для Рори. Я не говорил – не хотел делать ситуацию еще более болезненной, – но я невероятно зол на писательницу за то, что она открыла этот ящик Пандоры. Джиневра опасна. Она играет Рори, а моя сестра этого даже не замечает. И мы не знаем, что будет дальше.

Все же, несмотря на мои опасения по поводу того, что Рори станет известно о подробностях ее удочерения, на мгновение я испытываю укол зависти при мысли о том, что ее мать, возможно, сейчас где-то рядом и ее можно найти. Я видел свою маму – у меня есть по крайней мере одна фотография. Она великолепная, с улыбкой скромной, но теплой, и кажется, что она обнимала меня, целовала и любила, у нее были такие же темные, как у меня, волосы, и карие глаза – большие и любопытные. И я знаю, как ее зовут. Сандра Левенштейн. Но на самом деле ее со мной никогда не было. Почему-то у меня ощущение, что у Рори появилась еще одна опора – таинственная мать, которая, возможно, еще жива.

Это отвратительно – завидовать тому, кого любишь. Но я бы хотел, чтобы прямо сейчас моя мама была жива, чтобы помогла мне, обняла меня, сказала, что гордится мной, что она уверена, что все у нас получится.

Когда мы были детьми, папа всегда описывал наше будущее так уверенно, словно у него был великолепный, надежный хрустальный шар. На самом деле у него была морская раковина, которую он нашел во время нашего отдыха. Когда мне было двенадцать, а Рори восемь, он раздобыл немного денег – понятия не имею как – на билеты до Ямайки.

Папа делал вид, что слушает раковину.

– Макс станет ученым – одним из тех, чье имя войдет в историю. Он найдет лечение серьезной болезни, как Джонас Солк.

Джонас Солк был значительной личностью в нашей семье, потому что папин отец умер от полиомиелита, когда папе было семь лет. Он был болен, но по законам Советского Союза на работу требовалось являться в любом состоянии, если не было справки от врача, иначе был риск попасть в тюрьму. Врач поставил моему деду неверный диагноз и отказался освободить его от работы, так что мой дедушка пришел в свою кузницу в колхозе и рухнул там. Семья моего отца, которая на самом деле состояла только из него и его матери, и без того очень бедная, осталась без средств к существованию.

Так Джонас Солк, изобретя вакцину от полиомиелита, приобрел в нашем доме репутацию легенды. Решил ли я добиться такого же успеха, потому что папа посеял семена? Или по собственному желанию – потому что тяготел к наукам? Или это произошло позже, когда я начал ассоциировать первые папины симптомы с деменцией?

Как и во всем остальном в жизни, трудно определить причину.

Рори папина раковина выдавала совершенно другие предсказания.

– Ты станешь актрисой, как Элизабет Тейлор.

Для папы Элизабет Тейлор олицетворяла вершину успеха и звездную славу. Впервые он увидел ее в нелегальных фильмах, которые ему удалось посмотреть в Советском Союзе. У него было много американских кумиров, казавшихся фантастическими там, где все западное было запрещено. Однако папа всегда хорошо понимал работу системы и умел обходить ее. Он хотел быть ковбоем, как Джон Уэйн, или фотографом, как Ансель Адамс, имя которого он позже выбрал для себя.

– Я хочу быть кем-то более важным, чем актриса, – заявила Рори. – Кем-то, кто помогает людям.

Я помню, как был удивлен убежденностью восьмилетней Рори, ее стремлением к большему. И, возможно, меня немного задело, что она даже осмеливалась перечить папе, чье слово было для меня непреложным.

В ответ на слова Рори папа застонал и покачал головой.

– Да! Конечно. Ты права! Я ошибся. Ты предназначена для чего-то гораздо большего, чем Элизабет Тейлор, большего, чем просто славы – актерское ремесло для тебя слишком мелко. Но ты могла бы стать актрисой, потому что ты прирожденная звезда.

Услышав это, я разозлился еще больше. Слышит ли когда-нибудь ребенок комплимент в адрес своего брата или сестры, не расстраиваясь, что комплимент сделан не ему?

– Но ты станешь ведущей новостей, – решительно заявил папа. – Ты любишь быть в центре внимания, ты блистаешь. А самое замечательное в тебе – это твое доброе сердце. Ты хочешь помогать людям. В Советском Союзе пресса была несвободной. Ты будешь нести людям правду. Будешь рассказывать истории, которые запали тебе в душу, которые вдохновят других и помогут им пережить тяжелые времена.

Рори просияла, когда папа осыпал ее комплиментами, которые делали ее похожей на мать Терезу. Но, думаю, папа всегда так воспринимал Рори.

– И, Макс… Я не просто так назвал тебя Максимилианом. Максимиллионс, вот кем ты будешь, мой мальчик. Однажды ты станешь невероятно богатым.

Я погрузился в это предсказание, почувствовал, как сильно хочу, чтобы оно сбылось, не из-за денег как таковых, не из-за вещей, а из-за той силы, которую дают деньги. Это я понимал уже в двенадцатилетнем возрасте.

– Вечеринку в квартале, вот что я сделаю.

– Вечеринку в квартале? – удивилась Рори.

– Да! Я читал про это. Есть какой-то хоккеист или…

– Баскетболист, – сказал папа. – Я тоже читал об этом.

– О-о, – я покраснел. Я не особо следил за спортом и не понимал его привлекательности, но все равно мне было стыдно, что я что-то перепутал. – Но в любом случае, когда этот парень разбогател, он купил дома в одном квартале для всей своей семьи и друзей. Когда-нибудь и я так сделаю.

– Круто! – воскликнула Рори. – Я получу бесплатный дом.

Папу, казалось, распирало от гордости, будто в его воображении это все уже произошло. Он с нежностью глядел на нас обоих.

Я точно помню, где мы тогда находились – в простом гостиничном номере, который казался дворцом, потому что мы были «на отдыхе». Понятие, которое легко слетало с языка богатых детей в школе, но мне было совершенно непривычно. Мы сидели и ели говяжьи котлеты, которые папа, как всегда, купил в одном из уличных киосков, заявив, что это лучшее блюдо, которое он когда-либо ел. Даже когда на следующий день мы все получили пищевое отравление от этих котлет, папа все равно заявил, что они того стоят!

Возможно, это был слепой оптимизм. Когда наш почтовый ящик заполнялся просроченными счетами, папа напевал, что маленькие денежные феи обо всем позаботятся, а Рори обкусывала ногти до крови. Но, несмотря ни на что, я верил в папу. Верил в то, что о хороших людях позаботятся. Все уладится. Что если у тебя доброе сердце, если ты будешь стараться изо всех сил, мелкие неприятности исчезнут сами собой, уступив место благополучию.

Я мысленно возвращаюсь к Ямайке, вспоминаю две двуспальные кровати с покрывалами в цветочек в стиле восьмидесятых, как мы втроем ели эмпанаду, постанывая от удовольствия, как папа продолжил свою лекцию о нашем будущем, моем и Рори.

– Что бы вы оба ни делали, вы добьетесь успеха. Но помните, иногда вам придется рисковать. Так что, если меня не будет рядом, чтобы напомнить вам…

– Ты всегда будешь рядом, – перебила Рори, слизывая жир с пальцев.

Папа грустно улыбнулся, как будто знал что-то, чего не знали мы.

– Я не всегда буду рядом, Рори. Вот почему вы должны пробовать делать вещи, которых боитесь. Осмеливаться любить. Рисковать. Делать то, что кажется правильным. И что бы ни случилось, вы всегда должны быть вместе. У меня никогда не было брата или сестры, понимаете? Вам обоим очень повезло, что вы есть друг у друга. Всегда будьте честны, – его взгляд стал отсутствующим и печальным. – Пока вы не будете лгать или вводить в заблуждение, вы всегда будете надежной гаванью друг для друга, даже после того, как я уйду. Обещайте мне, – сказал он, пронзительно глядя на нас. – Обещайте мне, что вы всегда будете говорить друг другу правду.

– Обещаю! – Я помню, как весело Рори произнесла это, швырнув свою тарелку в мусорное ведро, словно фрисби, и победно вскинув руки, когда та со свистом попала в него.

– Обещаю, – повторил я.

Внезапно в моем телефоне раздается звонок, выдергивающий меня из воспоминаний. Я не отвечаю, просто смотрю на экран с нарастающим ужасом. Затем быстро отправляю сообщение: «Перезвоню через несколько минут».

Я поднимаю глаза к потолку, надеясь получить хоть каплю мудрости. Подсказку, что мне делать.

«Что мне делать, папа?»

Всю свою жизнь я полагался на то, что он даст мне мудрый совет, которому я непременно последую. Я доверял ему, и, конечно, мне было проще слушать его «да» или «нет», чем принимать собственное решение.

А теперь он ничего не может мне сказать.

Мне тоже нужно помогать людям.

Хотя, может быть, папа всегда знал, что моей главной мотивацией будет не всеобщее внимание или успех, которые я сейчас обрел. Я наслаждаюсь этим, но все же моей мотивацией всегда оставался он.

Заставить папу гордиться мной. Спасти его и защитить, как он всегда защищал меня.

Но вина, стыд и любовь сливаются в одном потоке. Их нельзя разделить, как бы ни пытались убедить нас в обратном фильмы Hallmark[43].

Затем раздается стук – три коротких стука, которые я ждал.

Я открываю дверь. Конечно же это Каро, волосы влажные и взъерошенные, никакой косметики, ее голубые глаза похожи на арктические озера, в которые мне всегда хотелось погрузиться. Я улыбаюсь, чувствуя, как мои тревоги рассеиваются.

– Что привело тебя в эти края – я или этот невероятный номер? – Я приоткрываю дверь пошире и замечаю, как ее взгляд скользит за мою спину, отмечая деревянную отделку ручной работы, тисненую кожу и роскошные ковры.

Каро не отвечает, и я стараюсь сохранять спокойствие. Я знаю, что она хочет многое мне рассказать, и я готов ее выслушать, но совершенно точно знаю все, что она скажет. Мы играем в перетягивание каната, и это неизбежно. Ей известно, да и мне тоже: я выиграю.

Я открываю дверь шире. Когда она проскальзывает внутрь, ее обнаженная рука касается моей.

Глава шестнадцатая. Рори

Вернувшись с пляжа, я, все еще в песке на обгоревших плечах, откидываюсь на кровать, застеленную отглаженным белоснежным бельем. Я понимаю, что в результате мне придется спать словно в песочнице, но нынешняя я слишком ленива, чтобы сходить в душ ради себя будущей. Нейту это не понравилось бы – любая крошка, которую он находил в постели, расценивалась как пятнадцать сэндвичей.

Я окидываю взглядом этот райский номер и беру алоэ-гель с глянцевой деревянной панели на стене прямо под окном, которая служит мне прикроватной тумбочкой. Марко принес мне его, когда заметил солнечный ожог на моей коже, приговаривая: «Любое ваше желание, абсолютно любое!» Я спросила, не составит ли большого труда принести мне кофе шейкерато – мое итальянское пристрастие, эспрессо, смешанный с сахаром и льдом. Я кладу алоэ обратно на стол, вытираю липкие руки салфеткой, тянусь за хрустальным шейкером, делаю глоток, смакуя сладкую пенку, и вздыхаю.

Средиземное море за моим окном уже стало привычным зрелищем. Таковы люди. Такова жизнь.

Ладно, мне нужно наконец сделать то, что я откладывала.

Я достаю телефон, нажимаю большим пальцем на FaceTime, набираю номер и держу телефон перед собой. Знакомое беспокойство скручивает мой желудок – я хочу, чтобы папина сиделка Сюзетта скорее ответила, и одновременно надеюсь, что трубку никто не возьмет.

Один гудок… два… три. Интересно, тот ли сегодня день, когда я спрошу папу, приемная ли я дочь? Я так и не набралась смелости ни в один из предыдущих звонков. Наверное, потому что задавалась вопросом, справедливо ли вообще сталкивать его лицом к лицу с прошлым, когда сейчас он вспоминает о нем лишь урывками.

Наконец я вижу лицо Сюзетты: пышные каштановые кудри, алые губы и улыбку, похожую на солнечный свет, и я благодарна, что такой человек проводит рядом с отцом каждый день.

– Привет, Сюзетта! – бодро говорю я.

– Привет, Рори! – Она радостно машет рукой. – Давно не виделись! Как прошел медитативный ретрит?

– На самом деле, потрясающе. Теперь я медитирую дважды в день. Каждый раз по двадцать минут.

– В самом деле? Расскажи мне подробно! Что такое тишина? Я даже не могу себе этого представить. – У Сюзетты тринадцать внуков, четверо из которых раньше жили с ней, до того, как она начала оказывать помощь пациентам на дому. Однажды она пошутила, что у нее тактильная усталость.

– Честно говоря, я тоже раньше не могла себе этого представить. Ты же знаешь, какой я была…

– Лучшей ведущей в мире. – Сюзетта гордо улыбается, и эта улыбка мгновенно распаляет все мои маленькие угольки стыда.

– Спасибо. – Я понимаю, что она вот-вот спросит меня, когда я вернусь в Лос-Анджелес и где буду работать дальше, поэтому спешу продолжить. – С ума сойти – как такое скучное занятие, как тихая уединенность медитации, может быть настолько… я не знаю… трансцендентным.

Я сразу же чувствую себя глупо, употребляя такое громкое слово для описания ретрита, но в нем было нечто бесспорно уникальное, чему я до сих пор пытаюсь дать определение. В те десять дней буквально ничего не происходило, кроме пения птиц, приема пищи и сна, тем не менее они кажутся мне длиннее, чем это было на самом деле. Я чувствовала такую любовь к птицам, что у меня почти подкашивались колени. Я обнаружила, что с благоговением поглаживаю стволы деревьев. Зарываюсь пальцами ног в траву и вздыхаю, потому что буквально ощущаю, как моя кожа соприкасается с ионами, содержащимися в земле, или что-то в этом роде.

Воспоминания об этом такие яркие, как сливки, они поднимаются на поверхность, вытесняя гораздо более важные вещи, которые я делала и которыми жила.

Всю свою жизнь я старалась быть сильной, настойчивой, упорно трудиться – над карьерой, над отношениями. Поставив эти галочки, я поверила, что конечно же у меня все получилось. Как наивно! А потом папа заболел, моя работа и отношения развалились, и теперь я понимаю, что жизнь – это череда случайных событий, и ты можешь все делать правильно, но все равно оказываешься в дерьме.

Может быть, что-то из этого еще можно спасти. И слова, сказанные Максом, Каро и Нейтом, вертятся у меня в голове: «Не сдавайся! Давай покажи им еще раз!»

Второй шанс, бла-бла-бла.

Но с тех пор, как я потеряла работу своей мечты, меня не покидало ощущение, что в любом случае я просто маршировала к финалу. На самом деле я не получала от этого никакого удовольствия, уж точно не наслаждалась своей студией – пропахшей кислым кофе тюрьмой без окон. Может быть, есть что-то простое, чем я могла бы заняться, что-то легкое, например, медитация.

Странно, однако, представлять, как я отклоняюсь от пути, который, казалось, был предначертан мне судьбой. Богом или папой, я никогда не была до конца уверена.

– Как дела у папы?

– Сегодня с ним все в порядке, милая. Он спрашивал о тебе.

– Правда? Это хороший знак. Каждый раз, когда я начинаю волноваться… – Я замолкаю, потому что не хочу озвучивать свой самый глубокий страх: что однажды я навсегда стану чужой для своего отца. Если только Макс не сможет его вылечить.

Я зажмуриваюсь, усердно молясь, как делаю всякий раз, когда думаю о Hippoheal и невероятных вещах, которые делает Макс. Если вообще возможно спаси папу, Макс не сдастся, пока не добьется этого. Это меня немного утешает. Совсем немного.

– Вот, – говорит Сюзетта. – Иду к твоему отцу.

Камера трясется, пока она движется по коридору, водя телефоном по пыльным восточным коврам и картинам с изображением кораблей, бороздящих штормовые моря. Раньше ему нравилось купаться в озере, нравилась вся эта зелень. Папа любит наш дом в Мичигане. Ребенок из бедной семьи, который всегда жил в тесных комнатах, внезапно обрел просторное жилище и относительную роскошь.

Мне больно от того, что однажды папе, возможно, понадобится покинуть любимый дом. Болезнь Альцгеймера может прогрессировать до такой степени, что даже Сюзетта, находящаяся с ним постоянно, не сможет ухаживать за ним в одиночку. Папа был непреклонен в своем желании, чтобы мы жили своей жизнью, настаивал, чтобы мы с Максом не отказывались от наших мечтаний ради заботы о нем. Но я бы согласилась – не задумываясь. Если придется, я это сделаю. Я хочу, чтобы он всегда был там, где предпочитает находиться. И, к счастью, содержать папу дома, даже с Сюзеттой, сейчас дешевле, чем в доме престарелых, хотя у него нет средств, чтобы платить сиделке. Так что Макс взял ссуду под залог капитала своей компании и, по большому счету, платит из нее. Я знаю, что он может себе это позволить, особенно если его лекарство появится на рынке, но все же. Я действительно чувствую вину за то, что Макс не только финансово отвечает за уход за папой, но и физически находится рядом. А что делаю я? Я просто запуталась. Если бы папа все понимал, и я сказала бы ему, что потеряла работу, он бы не одобрил мой путь. Он бы посоветовал мне вернуться в игру. Он бы посмеялся над историей про главную героиню, над медитацией, над молчанием, над отказом от всех целей.

Неужели сейчас происходит именно это? Неужели я отказываюсь от своих мечтаний?

Я не могу долго зацикливаться на этой гнетущей мысли, потому что на экране появляется папина макушка. Его по-прежнему густые и блестящие волосы, подернутые серебром, зачесаны набок. Ему шестьдесят пять, но лоб у него как у человека на двадцать лет моложе, и его лицо почти не тронуто морщинами. Он все так же энергичен и моложав, решителен – очевидные факты, которые еще более шокируют, учитывая провалы в памяти, постоянные напоминания о том, как много времени мы потеряли. Сюзетта опускает трубку, и вот, наконец, я его вижу.

Мне все равно, приемная я или нет. Это мой отец. Возможно, я никогда не узнаю всей истории, но он выбрал меня, он хотел меня. И он был лучшим отцом, какого я только могла себе представить.

– Папа. – Я едва сдерживаю слезы.

Его маленькие голубые глаза светятся теплом и счастьем, придавая ему свежий вид. Он улыбается знакомой милой улыбкой, обнажая зубы, которые немного пожелтели. Он всегда стеснялся этого. Семь лет назад мы с Максом накопили денег и подарили ему на день рождения модную услугу – отбеливание зубов. Это произошло как раз перед тем, как ему поставили диагноз. Он так ею и не воспользовался – у него развился страх перед стоматологами, а может, и перед врачами вообще, – и его невозможно было уговорить.

– МП… моя прекрасная…

– Доченька, – заканчиваю я за него свое прозвище. Он называет меня МПД.

Папа может придумать аббревиатуру из чего угодно. Макс – это МПС. Но в последнее время папа часто вспоминает только первую часть, и я всегда могу точно определить момент, когда он пытается что-то вспомнить и выражение его лица становится мрачным.

Он узнает меня. По крайней мере, пока.

– Рори, это ты? Где ты?

Я с трудом сглатываю и улыбаюсь.

– Я в Италии, папа.

– В Италии? Наконец-то ты взяла отпуск.

Я заставляю себя улыбнуться.

– Да.

Он кивает.

– Ты это заслужила. Ты так усердно работаешь. Ты на море?

– Да! Я сегодня собирала ракушки, пока гуляла, как мы обычно делали, когда отправлялись на север.

Его глаза блестят.

– Вода была мокрой?

Я улыбаюсь.

– Ты все еще шутишь, папа. – Его взгляд блуждает по сторонам, внезапно становясь растерянным. Нет, только не сейчас! – мысленно молюсь я. У него бывают периоды просветления, а потом он словно уплывает. – Очень мокрая, могу подтвердить, – говорю я, сожалея, что не ответила проще. – Я вместе с Максом. Путешествую на невероятно шикарном поезде.

– Я рад, что вы вместе. Это так важно, Рори, чтобы вы с братом всегда ладили. Некоторые братья и сестры… они не очень хорошо относятся друг к другу.

– Мы – да. Я обещаю, папа, – отвечаю я, радуясь, что могу сказать это честно теперь, когда мы с Максом все обсудили.

– Где ты? – спрашивает он, смущенно морщась.

– В Италии, папа, – повторяю я. – В поезде.

– Ты в поезде. – Он кивает, и мое сердце замирает. Он просто повторяет мои слова, пытаясь изобразить понимание, что он часто и делал, пока мы, наконец, не убедили его обратиться к специалисту.

Я размышляю, что сказать, стоит ли терпеливо ждать, пока он заговорит дальше, или как-то утешить его, или сменить тему. Врач объяснял нам, как правильно себя вести в связи с прогрессирующей болезнью, что успокоить папу можно разными способами: положить руку на предплечье или поддерживать зрительный контакт, но и то и другое трудно сделать издалека.

Я мучительно соображаю, что сказать, когда папа произносит:

– Я ехал в поезде в Киргизию… я когда-нибудь говорил тебе об этом?

Я чувствую, как у меня в груди поднимается волна облегчения от того, что папа все еще может продолжать разговор, пусть и обрывочный. Может быть, Макс преувеличивал ухудшение его состояния, если он все еще способен вытащить из кармана воспоминание, о котором я не подозревала.

– Нет, но я бы с удовольствием послушала.

– Я был в армии, это был ужасный поезд.

Армейские годы папы – черная дыра, я ничего о них не знаю. Он никогда не любил возвращаться к своему прошлому, делиться им. Он был единственным ребенком в семье, его родители давно умерли. «Какой в этом смысл? У меня есть замечательные дети, мы живем в свободной Америке. Жизнь надо проживать глядя вперед, а не назад».

Когда ему поставили диагноз, я очень огорчилась, что не задала достаточно вопросов, не прониклась папиной мудростью и опытом. Что, возможно, я никогда не получу доступ ко всей этой истории – его и нашей. В те времена, когда я думала, что папины предки на самом деле и мои тоже. В кадре оказывается только его лоб, и пальцы Сюзетты касаются экрана. Она переводит камеру так, чтобы охватить все папино лицо, которое теперь искажено от гнева или боли, я не уверена.

– Я сел на этот поезд после начальной подготовки. Это был ад на земле. Я когда-нибудь рассказывал тебе об этом? Они избили меня, потому что я еврей.

– Кто избил тебя, папа?

– Да, – кивает он. – Они сильно избили меня. Десять человек на одного, ночью, с криками «грязный еврей» и тому подобное. Мы пили водку и спали на деревянных досках. Поезд направлялся в…

– Киргизию? – напоминаю я ему.

– Да. Это была красивая местность. Много вечнозеленых растений. Я мог бы просто спать и смотреть в окно, но другие солдаты хотели выпивки. Однажды ночью я проснулся от того, что мой сослуживец забрал мои брюки, чтобы продать их за водку.

– Не может быть! – Я прикрываю рот рукой, и в этот момент папа улыбается своей ослепительной улыбкой, совсем как ДБА (До Болезни Альцгеймера – эта аббревиатура известна только мне и Максу).

– Да! – Теперь он тоже смеется. – Это безумие. Они заставили меня продать все – рубашки, куртку, запасные ботинки. Когда мы приехали на базу после четырех дней, проведенных в поезде, мы были в одних ботинках и нижнем белье. Наш офицер был в бешенстве!

– О боже, не могу поверить, я этого не знала. – Я хихикаю; папа, кажется, сейчас очень доволен. Интересно, могу ли я все-таки спросить его об удочерении?

Наверное, мне следовало сначала обсудить это с Сюзеттой.

– Папа, я…

– Ты в Киргизии? – Папа хмурится. – Будь очень осторожна со своими часами, Рори.

– Моими часами? – Я бросаю взгляд на маленький золотой циферблат на коричневом кожаном ремешке.

Папа подарил их мне, когда я только устроилась на работу репортером, чтобы я всегда выходила в эфир вовремя.

– Они украдут их! – В глазах папы появляется тревога. – Они могут забрать их посреди ночи!

– Я в порядке, папа. Никто не заберет мои часы.

– Нож к твоему горлу! – Он делает режущее движение у своей шеи. – Вот что они сделают. Грабители!

– В этом поезде нет грабителей, – мягко говорю я, хотя в голове проносится ситуация с валуном, как Макс отталкивает меня в сторону. Еще пропавшие книги. Я передергиваю плечами, чтобы избавиться от беспокойства. – Слушай, пап, можно задать тебе вопрос?

Ему требуется несколько секунд, чтобы успокоиться.

– Что угодно. Все что угодно.

Я затаиваю дыхание.

– Ты знаешь женщину по имени Джиневра Экс?

Я как-то упоминала о ней в разговоре с ним, когда навещала его в Мичигане. Я сообщила, что буду работать у известной писательницы, и назвала ее имя. На его лице появилось странное выражение, и он сказал: «Одна хорошая, другая злая. Конечно».

Он явно был сбит с толку. Болтал без умолку, как это с ним иногда бывает. Я попыталась сменить тему, но тут он разволновался и перешел на русский. Я была как на иголках, постаралась перевести его внимание на оленя за окном, бегущего по свежевыпавшему снегу, а потом мы пили горячее какао на кухне, глядя на замерзшее озеро.

В конце концов, он расслабился. Я больше не осмеливалась упоминать ее имя. Я подумала, что это случайный всплеск, ничего существенного. И, к счастью, теперь на лице папы недоумение. Меня охватывает облегчение. Он ее не знает. Я сама напридумывала себе бог весть что.

Но затем он решительно произносит:

– Джиневра Эфрати. – И все же выглядит неуверенным.

– Эфрати? Нет, Джиневра Экс. – У меня сжимается сердце.

Кто такая Джиневра Эфрати? Я перебираю свои воспоминания, анализируя свое прошлое. Это имя имеет какое-то значение или что-то совершенно случайное, что возникло в его мозгу? Мое сердце бьется быстрее, странное ощущение звенит в груди.

Он говорит о Джиневре Экс?

Она моя мать? Вопрос так и вертится у меня на языке. В любой момент он может сорваться. Мне нужно найти книгу; я была так сосредоточена на деле о растрате, что именно оно показалось мне странным. Но теперь я задаюсь вопросом, не намекнула ли Джиневра на мою биологическую мать.

– Джиневра Эфрати, – повторяет папа. – Да. Одна добрая, другая злая. Злая!

Он уже второй раз произносит имя Джиневры Эфрати. И во второй раз возникает непонятная мне ассоциация с добром и злом. Смутное воспоминание пронзает меня.

– Ты говоришь о той истории, которую рассказывал нам на ночь? О сестрах? – Да, теперь я знаю это наверняка: папа имел в виду сказку, которую он рассказывал нам с Максом, когда мы были детьми. Я даже упомянула об этом в моих интервью с Джиневрой – момент, который я хорошо помню, потому что Джиневра перешла от неторопливого, профессионального интервью к более лихорадочному темпу, бросила записывать и стала выпытывать у меня подробности, будто история была чем-то важным. Я не могла припомнить всех деталей, но суть сказки на ночь не забыла.

Папа торжественно кивает.

– Хорошая девочка была красивой. Очень красивой. Это несправедливо! Это никогда не было справедливо. Злая девочка. Она все испортила. Она солгала мне. Я никогда… Я не должен был уходить. Где она? Где?

– Где кто, папа? – Я совершенно сбита с толку, но хочу, чтобы он продолжал говорить. У меня такое чувство, что я на грани понимания чего-то важного.

– Джиневра! – Папа придвигается ближе к камере. – Где она?

– Джиневра Экс в Италии, папа. Я не уверена, что это тот же человек, о котором ты говоришь. Она писательница, с которой я работаю, я тебе говорила.

– Джиневра, где…? – Телефон с грохотом падает на пол, и я слышу, как он выкрикивает что-то неразборчивое.

В кадре появляется Сюзетта и виновато морщится.

– Рори, дорогая, нам пора.

Я часто дышу.

– Но…

– Загляни к нам завтра, милая, – в ее глазах сочувствие, но твердость. Щелчок отбоя – и телефон выпадает у меня из рук. Я смотрю в потолок, пытаясь осмыслить наш разговор. Папа знал Джиневру? Но откуда?

Я вспоминаю его сказку на ночь, пытаюсь воссоздать все детали. В ней рассказывалось о принце, который встречает на берегу озера двух сестер. Одна из них очень красива и рассеянна, а другая очень уродлива и умна. Принц влюблен в прекрасную сестру и прилагает все усилия, чтобы быть с ней. Я всегда требовала у папы – еще, еще! Заливалась смехом над всеми попытками и неудачами принца. Он пересекает заледеневшее озеро на коньках, но падает! Он взбирается на самую высокую гору, но затем слетает с утеса! Он отправляется в путь через пустыню, но, в конце концов, ему не хватает воды! В общем, принц так и не добивается успеха.

Потому что, как говорил папа, некрасивая сестра – это зло, управляющее красивой сестрой. Некрасивая все больше и больше отдаляет красивую от принца. На какое-то время уродливая сестра даже вводит принца в заблуждение, заставляя поверить, что красивая сестра не любит его. В результате и принц, и сестры остаются в одиночестве, потому что в конце концов злая запирает прекрасную в башне и выбрасывает ключ.

Порой взрослые рассказывают детям поистине странные истории. Интересно, помнит ли Макс больше, чем я? Но какое отношение эта история может иметь к Джиневре? Я вспоминаю, как впервые брала у нее интервью. У меня был довольно низкий рейтинг для такого крутого задания. Теперь я задаюсь вопросом, не она ли настояла на моей кандидатуре? Из-за папы?

Я вздрагиваю, потому что если она одна из сестер, то, очевидно, уродливая и злая. Нет, это невозможно. Должно быть другое объяснение. Я не хочу верить, что эта история может быть правдой, что Джиневра со злыми намерениями и отправила нас всех в это путешествие.

Мои пальцы пробегают по раненому колену. Я думаю об обвинении Каро в адрес Джиневры, что она воспользовалась этой поездкой. Это все рекламный ход? Что, если книга даже не закончена, что, если она все еще пишет сценарий, играя нами, как своими марионетками, чтобы развить больше сюжетных линий? Ладно, я признаю, что такая вероятность есть и не могу сбрасывать со счетов предположение Каро о том, что кроме Габриэля, Джиневра подослала в поезд и других людей. Я вспоминаю всех наших попутчиков – веселых жителей Калифорнии, мистера угрюмый Пом-Пон, итальянскую семью, которая, кажется, появляется из-за каждого поворота. Мог ли кто-то из них столкнуть валун или взять книги? Но зачем? Если бы Джиневра выбирала кого-то в качестве своего подельника, она бы выбрала пару или семью?

Я качаю головой, чувствуя, что придумываю монстров под кроватью, которых на самом деле нет. Дело в том, что, несмотря на все это безумие, Джиневра мне нравится. Она всегда мне нравилась. В ней есть что-то простое и доброе. Она способна сострадать. Яркая, уверенная в себе и иногда очень важная, хотя у меня такое чувство, что за всем этим скрывается глубоко укоренившаяся неуверенность. Несколько раз она упоминала о своей сестре Орсоле, которая живет… еще раз, где? В каком-то итальянском городе, не в Риме. Они близнецы, однояйцевые. Думаю, близки.

Джиневра как-то сказала мне, что Орсола прекрасна, просто красавица.

Мне не по себе.

Это не может быть правдой. Я все выдумываю. Откуда папа вообще мог это знать?

И если Джиневра – моя мать, значит ли это, что я не совсем приемная дочь? Что у нее были какие-то отношения с папой? И зачем ей сообщать мне потрясающую информацию о том, что я приемная, но лгать о своей роли во всем этом? Зачем она отправила меня в это путешествие с таким количеством инструкций, с таким количеством странных декораций?

Как будто я все еще ее главная героиня.

Я могу сойти с поезда прямо сейчас, напоминаю я себе. Никто – даже знаменитая Джиневра Экс – не сможет удержать меня на борту, если я еду в этом сумасшедшем поезде против своей воли. Мой взгляд устремлен в окно, на внешний мир, который сейчас кажется далеким, недосягаемым. Моя жизнь сузилась до этой коробки на колесах и людей, которые в ней находятся. Этот роскошный поезд начинает казаться мне позолоченной клеткой. Это прекрасно, и одновременно вызывает клаустрофобию…

Но я не хочу уезжать. Я могу признаться в этом самой себе. Макс, Нейт, Каро и даже Габриэль. Так много незаконченных дел. Я понимаю, что мне нужно увидеть, чем все это закончится. Есть истории, которые нельзя прерывать на середине.

Но мне нужно вернуть себе контроль над своей жизнью и над этой поездкой. У меня так много вопросов, и я задала их Джиневре, но пока она не ответила. Завтра мы будем в Риме, и я навещу ее. Если понадобится, я устрою засаду в ее квартире. Она не сможет избежать встречи со мной. С меня хватит!

Мне нужны ответы. И еще один экземпляр книги. Я потираю лоб руками, чувствуя себя абсолютно сбитой с толку. Мне жаль, что я не могу обсудить это со своим братом, с моей бывшей любовью, с моей лучшей подругой, но сейчас я никому не могу полностью доверять.

Мне следовало бы помедитировать, но у меня нет желания. Дело в том, что медитировать легче, когда твой разум не занят решением проблем. На ретрите у меня было так много моментов перерождения, когда я думала: «Почему не все на земле делают это? Если бы люди узнали о существовании ретритов безмолвной медитации, вся фармацевтическая ниша успокоительных рухнула бы». Я чувствовала себя Далай-ламой младшим, стремящимся распространять повсюду убеждение, что можно, ничего не делая, испытать величайшее наслаждение и блаженство. Если бы только люди об этом знали, мы бы легко достигли мира во всем мире.

Я представляла, как учу людей жизненной мудрости: «Вы сами выбираете, что вам чувствовать. Вы можете принять решение испытывать лишь радость и наблюдать за всеми чудесами вокруг вас».

Но теперь, когда я вернулась в реальный мир, все это выглядит глупо. Я сталкиваюсь с реальными проблемами, которых не могу избежать. Я не могу просто смотреть в окно на деревья и ждать, когда все само разрешится.

Папа сказал бы: «Нет ничего, что нельзя было бы вылечить прогулкой». Если Макс и я ссорились, он выставлял обоих за дверь. «Надо прогуляться, чтобы снова улыбаться». Я скучаю по глупым стишкам папы и его оптимизму в отношении того, что все наладится. Я представляю, как его сильные руки обнимают меня, но меня поражает печальное осознание, что я создаю вокруг него ореол всемогущества, который не совсем оправдан. Его руки никогда не были сильными и не обещали защитить меня от всего. Внезапно я с тоской понимаю, что каким бы замечательным папа ни был, он никогда не обещал оградить меня от жизненных невзгод. Он хотел, чтобы я научилась прыгать в воду и выживать одна, прежде чем окажусь в его объятиях. Ему пришлось так много пережить в детстве и юности, что он хотел, чтобы мы с Максом тоже были способны сделать это. Сами по себе. Потому что, в конце концов, ты всегда сам по себе.

Я помню случаи – много раз, – когда папа внезапно разражался слезами. Я никогда не понимала, что его провоцирует, часто это были обычные вещи – сирена скорой помощи, первый снегопад. Объясняя причину своих слез, он говорил мне: «Они все ушли», и я догадывалась, что он думал о людях, которых любил до меня, – о матери, отце и женщине, которую я считала своей матерью. «Но у меня есть ты и Макс», – повторял он. Я знала, что он говорит искренне, но одновременно задавалась вопросом, не попытка ли это убедить себя.

Ужин будет только через несколько часов, а поезд отправляется в полночь.

Я приму душ, переоденусь, а потом отправлюсь на прогулку, чтобы зарядиться новой энергией. Я призываю на помощь папину смелость, напоминаю себе, через что он прошел, об этой новой истории с поездом в Киргизию.

По крайней мере, никто не продает мои вещи за водку. Хотя даже несмотря на то, что Джиневра заплатила мне достаточно, чтобы продержаться какое-то время, я не чувствую себя обеспеченной. Пока я не найду другую работу, больше никаких поступлений не будет, и эта мысль царапается где-то внутри меня, напоминая о моем безденежном детстве.

Оказывается, пережить роскошное путешествие в «Восточном экспрессе» будет несколько сложнее, чем я предполагала.

Глава семнадцатая. Рори

Я уже собираюсь выйти из поезда, когда останавливаюсь и решаю сделать небольшой крюк. Я стремительно подхожу к купе 214 – купе Каро – и стучу в дверь. Никто не отвечает. Я стучу снова.

Тишина.

На это я и надеялась. Готова поспорить на что угодно, что подруга уехала в город за покупками.

Я действительно собираюсь это сделать? Я прохаживаюсь мимо двери, когда появляется женщина с роскошными седыми волосами до талии, в бежевом шелковом плаще-пыльнике в пол. Она идет, вопросительно глядя на меня. Я улыбаюсь, затем смотрю на часы, надеясь, что она не сочтет меня подозрительной. Я же не делаю ничего плохого. Пока что.

После того как она уходит, я спешу по коридору, через соединительный отсек обратно к своему люксу, и нахожу Марко там, где оставила, на бдительном посту возле моей комнаты.

– Марко!

Его лицо озаряется при моем появлении.

– Sì, signorina[44]? Я думал, вы вышли прогуляться. Вы что-то забыли? Вам нужен стакан воды?

Если мне предложат еще воды, я, скорее всего, уплыву.

– Нет, я ничего не забыла. Я обнаружила… Ну, моя подруга Кэролайн. Ты ее знаешь? Она из нашей компании.

– Да, конечно. Синьорина Кэролайн… – Марко заглядывает в айпад. – Купе 214.

– Точно. Только ее сейчас там нет, а у нее осталось кое-что из моих вещей.

– Кое-что? – Добрые темные глаза Марко неуверенно мерцают.

– Моя тушь. – Это банальное заявление вырывается у меня само собой.

– Тушь? Тушь… для ресниц?

– Ну… да. Я одолжила ее Кэролайн, и теперь она у нее в купе, и я забыла забрать ее…

Я надеюсь, что он такой же, как девяносто девять и девять десятых процента мужчин, и не заметит, что мои ресницы уже накрашены.

– А вам нужна эта… тушь?

– Да! Я планирую съездить в город, но сначала мне очень хочется подкрасить ресницы. Не могли бы вы по-быстрому впустить меня в купе Кэролайн?

Марко открывает рот, затем снова закрывает его. Тушь для ресниц – это так чертовски глупо, что я мысленно ругаю себя. Неужели нельзя было придумать ничего (что угодно!) более срочного? Он, вероятно, собирается сказать, что должен посоветоваться со своим начальством или что на самом деле он знает, где Каро, и немедленно проводит меня туда. Но к моему облегчению, он говорит:

– Я правда не должен этого делать, но вы важный гость. Я верю, что вам очень нужна эта… тушь для ресниц. И что синьорина Кэролайн не стала бы возражать.

– Да, – заверяю я его. – Конечно не стала бы. – Я краснею от такой гнусной лжи.

Марко кивает. Он роется в кармане с нехарактерной для него неуклюжестью – очевидно, он предпочел бы принести мне блюдо с экзотическими фруктами. Он ведет меня по коридору, когда мне приходит в голову, что Каро может в любой момент объявиться. Она сразу раскусит мою ложь.

Но, к счастью, Каро не прячется за углом. Мы доходим до двести четырнадцатого купе, Марко достает ключ, и через несколько мгновений дверь со щелчком открывается. Я проскальзываю внутрь, рассыпаясь в благодарностях. Закрываю дверь, замираю, глядя в замочную скважину и обнаруживаю, что Марко продолжает стоять на страже.

Я приоткрываю дверь и выглядываю.

– Вам не нужно ждать. Я быстро.

– Оу. Хм-м… – Он выглядит смущенным, но, учитывая, что в этом поезде клиент всегда безусловно прав, он в конце концов идет по коридору, с сомнением оглядываясь.

Когда Марко исчезает из виду, я ныряю обратно, закрываю дверь и перевожу дыхание. Затем осматриваю помещение. Оно опрятное и гораздо меньше моего – темно-синяя банкетка у окна, которая вечером превращается в двуспальную кровать. На столешнице нет ни солнцезащитных очков, ни стоящего не на своем месте пульта дистанционного управления. Неудивительно, ведь Каро проявляет армейское внимание к деталям и порядку. Это всегда радовало папу, и он в шутку называл ее самой «советской» из своих детей. Ее пластиковый кремовый чемодан лежит на откидной подставке застегнутый на молнию. Я виновато расстегиваю его, откидываю верх и обнаруживаю аккуратно сложенные кружевные бюстгальтер и трусики цвета лаванды. Я улыбаюсь. Никто так не любит роскошное белье в тон, как Каро.

Ладно, пора продолжить поиск. Я роюсь в ее чемодане и натыкаюсь на несколько потрясающих вещей: сумку Celine через плечо, блестящие туфли на каблуках цвета лаванды и голубое трикотажное платье с вырезом. Я разглядываю этикетку – Staud. То есть около четырехста баксов за несколько ярдов ткани. Полагаю, Каро может позволить себе все эти вещи на зарплату в Hippoheal, в конце концов, она никогда особо не экономила. Но я не могу отделаться от мысли, что все ее новые дизайнерские вещи могли быть куплены на украденные у компании деньги, как утверждала Джиневра.

Я быстро заканчиваю разбирать чемодан Каро. Вердикт: книг нет. Я заглядываю под банкетку. Ничего, ни пылинки. Я снова оглядываюсь по сторонам, пытаясь понять, что упустила. Здесь нет ванной, в которой можно было бы продолжить поиски. Для обычных пассажиров есть общая ванная в конце коридора. Ага. Я замечаю ручку на стене у окна, наполовину скрытую прозрачными шторами. Я нетерпеливо пересекаю комнату и открываю то, что оказывается крошечным шкафом, который можно назвать гардеробной в самом лучшем смысле этого слова. На трех неглубоких полках лежат только халат, несколько идеально свернутых полотенец. Здесь нет даже вешалки.

Я закрываю шкаф, в два шага пересекаю помещение и плюхаюсь на банкетку. Я действительно думала, что это Каро украла книги. Обвинения в растрате – должно быть, в книге был какой-то намек. Скорее всего именно это меня обеспокоило. Каро, вероятно, прочитала что-то, что могло бы выдать ее. Она испугалась, что Макс расшифрует послание. Кроме того, она всю поездку вела себя странно. Например, предложила мне свое кольцо от Cartier – она щедра, но не было ли это перебором, жестом, подстегнутым чувством вины? Но если Каро забрала книги, то где они? Должно быть, она их выбросила. Если только я не ошибаюсь… Если только я не взяла неправильный след… Что-то еще беспокоит меня из того, что я успела прочитать, что-то, чего я никак не могу вспомнить.

Я перебираю и отбрасываю другие варианты, когда внезапно слышу щелчок и с ужасом наблюдаю, как дверная ручка поворачивается.

Черт. Черт. Черт. Черт. Черт.

– Рор! – Не успеваю я сделать следующий вдох, как в дверях появляется Каро. – Что за… Рори! – Она оглядывается, как будто думает, что ее разыгрывают, затем переводит взгляд на меня, смущенная, с неестественно розовыми щеками. – Что… что ты…

– Я хотела платье! Хотела одолжить платье. – Я натягиваю на лицо улыбку, надеясь, что она выглядит искренней. – Я собираюсь в город и подумала, что могла бы одолжить одно из твоих.

– Ты уже в платье, – категорично заявляет она.

Я опускаю взгляд и понимаю, что да, я действительно переоделась. Когда вновь смотрю на Каро, ожидая, что она уличит меня в откровенной лжи, обнаруживаю, что ее взгляд блуждает по комнате, как будто она пытается найти невидимые следы того, чем я занималась.

– Мне так надоели мои платья, потому что уже несколько месяцев живу с одним чемоданом. Твои просто потрясающие, – лепечу я. – Мне нравится это новое синее трикотажное платье. – Я слишком поздно осознаю, что только что проболталась, что заглянула в ее багаж.

– Ты открывала мой чемодан?!

– Мне нужно было… найти платье!

– Точно. – Она задумчиво склоняет голову набок, ее лицо непроницаемо, волосы необычно взъерошены.

– Да. – Я снова улыбаюсь, но не уверена, что это у меня хорошо получается. – Откуда ты?

– Прямо сейчас? Ниоткуда. Ходила за кофе. У меня нет стюарда, который принес бы его мне.

– О-о. – Она выпила чашки три эспрессо за обедом, пока остальные пили алкоголь. Но, думаю, ее объяснение правдоподобно. Как и я, она фанат кофеина. И все же, выпив еще один эспрессо, она должна была бы взбодриться, но она явно не в настроении. Она правда пила кофе? – Что ж, ты всегда можешь воспользоваться услугами моего, – наконец говорю я.

– Не думаю, что это так работает. – Ее лицо немного смягчается, и она вздыхает.

Она встречается со мной взглядом и почти выдавливает улыбку.

– Хочешь поехать со мной в город? – спрашиваю я. – Я собираюсь прогуляться.

– Что? О нет. Нет, спасибо. Я останусь здесь. Я устала от долгой сегодняшней прогулки, понимаешь?

– Ладно. Ну отдыхай. Увидимся за ужином.

Это странно. Очень странно. Она не хочет вместе отправиться за покупками! Она, должно быть, подозревает, что я что-то вынюхиваю. В нашем разговоре так много недосказанности. Такое стойкое ощущение, что мы обе чего-то не договариваем.

– Так тебе нужно платье? – наконец произносит Каро.

– Да, пожалуйста.

В скором времени я облачаюсь в голубое платье с вырезом, которое без сомнения сексуально смотрится на Каро, но на мне – определенно нет. Подруга намного выше меня, поэтому платье доходит мне до лодыжек, а не до середины икр, как следовало бы, а мои сиськи выглядят обвисшими, не образуя в вырезе соблазнительную ложбинку. Я мельком замечаю свое отражение в зеркале и понимаю, что выгляжу как ребенок, наряженный во взрослую одежду. Но это было лучшее из предложенного, и я не могла от него отказаться.

Я сразу вспомнила, почему никогда не беру у Каро одежду, только аксессуары – потому что у нас совершенно разные пропорции. Чтобы мы обе не успели признать, что в своем я выглядела намного лучше, а это означало бы, что платье в качестве оправдания моего присутствия в ее купе весьма сомнительно, я резко направляюсь к двери.

– Увидимся за ужином, – говорю я. – И спасибо за платье. Я оставлю свое здесь и заберу позже, хорошо?

Она открывает дверь и слегка улыбается.

– Конечно. Мы встречаемся, чтобы сесть в катер в семь, да?

– Да.

Я выхожу в коридор и поворачиваюсь, мой взгляд натыкается на сумку Каро, перекинутую через плечо… и на безошибочно узнаваемый предмет, лежащий на самом верху. Дверь захлопывается, но я успеваю его заметить. И даже успеваю разглядеть, что на обложке только название и указание на то, что это рукопись в переплете.

Книги взяла Каро! Без сомнения. Это «Домик на озере».

– Каро! – Я стучу в дверь кулаком.

– Секундочку, – раздается ее голос. Но дверь остается закрытой.

Я стучу снова.

– Открой! Нам нужно поговорить!

Мужчина все в том же щегольском берете с помпоном неторопливо проходит мимо. Я отодвигаюсь в сторону, освобождая ему путь. Его напряженное лицо и невнятные эпитеты, как всегда, выдают его неприязнь ко мне и моей новообретенной склонности к публичным выступлениям.

Каро приоткрывает дверь и выглядывает наружу.

– Ты что-то забыла?

– «Домик на озере»! Я только что увидела его в твоей сумке. Я знаю, что ты взяла рукописи, Каро. Зачем ты это сделала?

– Что я взяла?! – Она выглядит искренне удивленной.

– Книги. Те, что пропали на пляже. Единственные существующие на данный момент четыре экземпляра, по крайней мере, в этом поезде.

На ее лице написано полное безразличие.

– Я не понимаю, о чем ты говоришь. Я не брала их.

– Я только что видела одну, – спокойно отвечаю я. – В твоей сумке.

– В моей сумке? В этой? – Каро просовывает мне сумку от Gucci, поворачивая ее боком, чтобы она пролезла в просвет, на который она приоткрыла дверь. – Где? Покажи мне, где ты ее увидела.

Я заглядываю внутрь, но книги там явно нет, она исчезла. Я пытаюсь открыть дверь бедром, чтобы проскользнуть внутрь, но хватка Каро крепка и непоколебима.

– Ты, очевидно, спрятала ее.

– Рор, я устала. – Ее голос добрый, но твердый. – Я не знаю, что тебе показалось, но ты ошибаешься. Ты хочешь вернуть книгу – я понимаю. Уверена, что Джиневра или Габриэль достанут тебе другой экземпляр через два дня, когда мы сойдем с поезда. Но ты выдумываешь то, чего нет на самом деле. Книг у меня нет.

– Они у тебя! – Я дрожу, пораженная ее невозмутимой ложью. – Я знаю, что у тебя!

– У меня их нет. – И тут, к моему изумлению, Каро отрывает мои пальцы от двери и захлопывает ее у меня перед носом.

Глава восемнадцатая. Джиневра

За месяц до этого

Третий день беседы, день, когда на идеальной поверхности обычно начинают проявляться трещины.

День первый, как правило, бывает таким: «Мое детство было довольно безоблачным. Обычным».

Или же таким: «О Боже, мои родители были сумасшедшими». За этим следовало описание событий и разнообразного хаоса. Предложения выплескивались стремительно и путано, и Джиневра, замечавшая это, бормотала успокаивающие слова и искала золото среди меди.

Джиневра знала: важно обнаружить все самое вкусное. Необходимо задавать вопросы под разными углами. Но только в нужное время и правильным образом. Piano, piano. Джиневра была невероятно терпелива. И как правило, она удивительно хорошо умела подбирать главных героев, с богатым внутренним миром, ей лишь стоило попросить их очистить луковицу от кожуры. У Джиневры не было недостатка в предложениях на роль главных персонажей. Тысячи потенциальных главных героинь присылали письма и мейлы по электронной почте, умоляя выбрать их. Засыпали ее эсэмэс. Отправляли ее менеджеру цветы и письма, в которых рассказывали безумные истории, описывали свои причуды и темные мысли.

Но выбор главного героя – это целое искусство. Нужно было найти кого-то эмоционально стабильного, способного к глубокому пониманию и рефлексии, способного осознать свои оплошности, но при этом обладающего врожденной уверенностью в себе. Читатели не хотят видеть слабого, ненавидящего себя персонажа.

Джиневра признавала, что у нее не получилось с последней главной героиней, но Рори должна была нивелировать эту оплошность – вне всяких сомнений. Никогда еще главная героиня не была такой интересной.

– Расскажи мне больше о своем отце, – попросила Джиневра, не в силах сдержать вздох, вырвавшийся у нее после этой фразы, которая уже некоторое время вертелась в голове, требуя выхода.

Дневной свет струился из широких окон, выходящих на Via Borgognona, Испанскую лестницу, отель d’Inghilterra и палаццо Торлония. Джиневре нравился этот вид, нравилось наблюдать за палаццо, мягко освещенным в ночи, за нарядными людьми, суетящимися внизу, за бесшабашными подростками на мопедах. В этом было нечто безопасное – наблюдать за жизнью, но не принимать в ней непосредственного участия.

– Очевидно, что твой отец ключевой персонаж твоей истории. Мне важно получить представление о нем, о том, какая у него была жизнь, потому что эта книга не только о тебе. Она обо всех, кто сформировал тебя и сыграл важную роль в твоей жизни. Не обязательно начинать с самого начала. Можно, например, начать с истории, которую он рассказал тебе о своей жизни и которая по-настоящему тебе запомнилась.

Рори разломила одно из пиццелли[45], которые Джиневра выложила на пестрое блюдо, купленное давным-давно на Капри. Джиневра сделала мысленную пометку: «уточнить про пиццелли». Ей нравилось, когда ее главные герои чувствовали себя комфортно, когда их любимые вещи были под рукой.

– Папа мало рассказывал о своем прошлом. Я знаю, что у него была очень тяжелая жизнь. Он говорил, что Советский Союз был жестоким местом, особенно для евреев. Мне трудно представлять его ребенком, потерявшим отца, которому не хватало еды. Он начал заниматься разведением кроликов, когда ему не было и девяти, просто чтобы иметь возможность есть мясо и продавать шкурки. Его мать смешивала картошку с опилками, чтобы придать ей объем. Жаль, что я не расспросила его об этом подробнее. Я действительно хотела бы…

Джиневра видела, что Рори, обладающая невероятной чуткостью, сильно проникалась болезненными моментами жизни отца.

– Мы можем поговорить о детстве твоего отца позже, – мягко сказала Джиневра. – Но сейчас мне хотелось бы понять, как он покинул Советский Союз? Как он выбрался?

– А-а. – Рори выпрямилась, придя в себя. – Он был отказником, вы знаете, что это такое?

– Нет, – солгала Джиневра.

Рори кивнула.

– В Советском Союзе евреи подвергались дискриминации. В паспорте моего отца не было написано, что он украинец, там было написано, что он еврей. Но ему не разрешалось исповедовать свою религию. Евреев не допускали в лучшие университеты. Из-за национальности его избивали и в детстве, и в армии. – Рори поморщилась, и Джиневра тоже. Не только из-за Анселя, но из-за своего отца Доменико, пережившего Холокост.

– Но ближе к тридцати годам его жизнь наладилась. Он закончил консерваторию, был скрипачом в Московском симфоническом оркестре и посылал приличные деньги своей маме на Украину. Он часто навещал ее. Но потом у нее внезапно случился инсульт, и она умерла. Его не было рядом, и он ужасно страдал от чувства вины. После того как она ушла, он почувствовал, что его там ничего не держит и задумался о том, как выбраться из страны. Тогда что-то произошло… В конце семидесятых приняли какой-то новый закон. Я забыла, какой именно…

– Хельсинкские соглашения, – подсказала Джиневра. – Я изучаю историю, – объяснила она, хотя знала об этом по другой причине. – Запад, наконец, признал нерушимость границ, установленных в Европе после Второй мировой войны. Таким образом, они больше не оспаривали контроль Советского Союза над оккупированными восточноевропейскими странами. В свою очередь, Советский Союз обязался разрешить воссоединение семей.

– Верно, – кивнула Рори. – Это означало, что евреи наконец-то смогли выбраться в Израиль, если у них там имелись родственники. На практике все, что было нужно, чтобы кто-то прислал им приглашение из Израиля, обычно сфабрикованное. Оказавшись за границей, евреи могли выбрать любые дружественные страны, не обязательно Израиль. Папа знал об этом только потому, что слушал нелегальную радиостанцию «Голос Америки» и тайно обсуждал это со своими друзьями. Он ходил в синагогу в Москве. Я не помню название…

Московская хоральная синагога. Джиневра прикусила язык, чтобы не проговориться.

– В эту синагогу ходили не только местные евреи, но и иностранцы. Это место имело поистине историческое значение. Всегда находилось под наблюдением КГБ, но иногда какой-нибудь турист тайком приносил папе запрещенную книгу или открытки с изображением менор[46]. Обычно иностранцы-евреи приезжали специально для того, чтобы помочь евреям за железным занавесом. Именно в этой синагоге они общались, именно так папа в конце концов получил приглашение уехать. Он нашел… я не уверена точно… кажется, двух девушек-иностранок. – Лицо Рори исказилось от попытки вспомнить, затем она вздохнула. – Или это был взрослый мужчина. Хотела бы я спросить его. Они взяли его адрес и выправили приглашение в Израиль от фальшивых родственников. Он подал заявление на выезд, но не получил разрешения. Власти отказали ему. В то время это случилось со многими евреями. Активист Щаранский, пожалуй, самый известный из них. Он стал отказником еще раньше, папа знал о его протестах и о том, что он арестован КГБ. У папы была хорошая работа, но он превратился во врага государства. Его немедленно уволили из симфонического оркестра. – Рори поморщилась. – Власти могли придумать преступление, которое он якобы совершил, и бросить его за решетку. Если вы просили разрешение покинуть Советский Союз, не стоило ждать, что для вас расстелют красную ковровую дорожку. Однако, в конечном счете, после многочисленных треволнений он все-таки выбрался. Хотите услышать все это сейчас подробнее?

Джиневра понимала, что для Рори эта история очень много значит. Она очень много значила и для Джиневры. Эмоциональный груз прошлого лучше всего распределять по сеансам. Все невозможно обработать за один раз.

– Ты можешь оставить эту часть на потом.

Рори кивнула.

– Как только папа вырвался на свободу, он в конце концов выбрал Соединенные Штаты. Он хотел поехать в Техас, – Рори улыбнулась. – Он смотрел фильмы с Джоном Уэйном и мечтал стать ковбоем. Но оказалось, что ждать Техаса дольше, а Мичиган примет его сразу, поэтому он отправился в Детройт. Вскоре после того, как он приехал туда, он встретил мою маму, родился Макс. Потом я. Он всегда говорил, что мы помогли ему забыть все, что было в его прошлом.

Джиневра кивнула и что-то нацарапала в своем блокноте. Забыть все, что было в его прошлом, написала она и подчеркнула это, ее сердце билось так быстро, что она боялась, как бы оно не выпрыгнуло из груди.

Он не забыл обо всем. Он просто не мог. Потому что тех туристов, которые вытащили Анселя, которые общались с ним за пределами Московской хоральной синагоги, он бы никогда не забыл.

Он бы не забыл итальянских близнецов по имени Джиневра и Орсола Эфрати.

У однояйцевых близнецов эмбрион делится вскоре после зачатия. После разделения эмбрионы продолжают делиться. С каждым новым разделением возрастает вероятность того, что ДНК конечного результата будет отличаться от ДНК, из которой он был получен.

Таким образом, однояйцевые близнецы могут выглядеть совершенно по-разному.

Орсола Эфрати родилась первой – как гласит семейное предание, розовой и милой. Затем, по словам Доменико – отца близнецов, кардиомонитор начал издавать бешеные звуковые сигналы. Второму ребенку было плохо. Пришлось вмешаться хирургически. В конце концов, появилась еще одна девочка, выглядевшая ужасно, потому что пуповина сдавила ей шею. Она посинела, ей не хватало воздуха. Ее нос даже тогда казался немного приплюснутым. Ее назвали Джиневрой.

Мать Орсолы и Джиневры не пережила их рождения.

Джиневра узнала, что ее мать умерла во время родов, только когда ей исполнилось семь. Она шла по коридору на завтрак и услышала, как Орсола говорит отцу:

– Я бы хотела, чтобы мама была здесь на празднике матери.

Джиневра замерла в холле, не в состоянии сдвинуться с места.

– Знаю, – ответил отец. – Я мечтаю об этом каждый день.

– Это несправедливо, – произнесла Орсола непривычно подавленным голосом. – Иногда я чувствую… О, мне не следует так говорить. Но это так тяжело жить без мамы. И иногда я даже… знаю, это жестоко, но я злюсь, что Джиневра есть, а мамы – нет. Это Джиневра убила маму! Потому что с ней все было в порядке – ты всегда это говорил, – пока не настала очередь родиться Джиневре…

Джиневра никогда не забудет, как она застыла, бесконечно ожидая ответа отца. Надеясь, молясь, чтобы он возразил сестре. Сказал ей в недвусмысленных выражениях, что Джиневра не виновата в смерти их матери.

Но вместо этого он только вздохнул.

– Иногда я тоже злюсь. Но гнев бесполезен, mia ragazza bellissima[47]. Мы должны принимать карты, которые нам раздает жизнь.

Джиневра словно потеряла сознание. Все, что она помнила после, – как Орсола испекла бискотти и подала их сестре с улыбкой на лице, будто этого разговора вовсе не было. Но Джиневра не могла их есть. Она ничего не ела, по крайней мере целую неделю. Просто возила еду по своей тарелке. И ни ее отец, ни сестра этого не заметили.

Эфрати жили в Риме, в районе Трастевер на берегу Тибра. Доменико был профессором иудаики. Когда родились близнецы, он был уже в возрасте, и Джиневра помнила его редкие седые волосы. Он пережил Холокост – в десять лет попал в концентрационный лагерь, в двенадцать был освобожден, вся его семья была уничтожена. Он был умным и добрым, но побитым жизнью, уставшим – по ночам он часто просыпался от кошмаров.

Орсола была его любимицей. Она была красивой, с длинными темными волосами, большими карими глазами и стройной фигурой. Да, они были близнецами, но над Джиневрой в утробе матери поколдовали уродливой волшебной палочкой, а над Орсолой – прекрасной. По сравнению с шелковистыми волосами Орсолы, волосы Джиневры были жесткими, она обладала объемными формами, тогда как сестра была изящной и миниатюрной. Орсола была доброй, если не считать того разговора, который Джиневра подслушала. Она была не просто доброй, с ней было легко. Она и жила легко, в то время как Джиневре часто казалось, что она плывет против течения. Джиневра ссорилась с отцом из-за одежды, которую она хотела носить, не такой яркой и женственной, как та, что любила Орсола; из-за приготовления пищи, основная ответственность за которую ложилась на Джиневру, потому что Орсола, всегда безупречная, брала дополнительные уроки иврита за ужином; читала светские книги в субботу, тогда как отец настаивал на том, что этот день посвящен молитве и чтению книг исключительно религиозного содержания. Орсоле же было абсолютно наплевать на книги, как светские, так и религиозные.

Различия тонкие, но важные. Они были близнецами, и были похожи, но Джиневра выросла, зная, что она испорченная.

Если бы кто-то посторонний услышал, как Джиневра язвительно отзывается о себе, это вызвало бы жалость. Но Джиневра не сетовала на свою тусклую внешность, в какой-то момент в детстве она смирилась с этим. Она делала все, что было в ее силах – на заработанные деньги покупала лучшие средства по уходу за лицом, темные солнцезащитные очки и широкополые шляпы, а также струящиеся черные платья из роскошного шелка и шерсти, скрывающие фигуру. Однако иногда, когда ей бывало одиноко и грустно, она становилась в своей спальне перед зеркалом в золоченой раме в стиле барокко и натягивала любимое платье. Она купила его на аукционе. Когда-то принадлежавшее Софи Лорен, сшитое из бледно-розовой тафты, безупречное. Оно не подходило Джиневре, но это было неважно – когда Джиневра закрывала глаза и шелк ласкал ее кожу, она на мгновение могла представить себя красивой и любимой.

В детстве она убегала в книги. Отец баловал ее книгами; он находил их достойным развлечением в любой день, кроме субботы. Она пряталась на сыром чердаке, подальше от отца и Орсолы, и с упоением читала. Там совсем не было света, лишь свет от фонарика. Отец всегда ворчал, когда Джиневре нужны были новые батарейки. Что Джиневра больше всего ненавидела в чтении, так это последнюю страницу, когда она внезапно чувствовала приступ тоски. Они исчезали, все до единого. Все ее друзья, все страницы, в которых она затерялась. Став взрослой, она думала об этом как о маленькой смерти. Что именно это французы называют оргазмом. И она предположила, что так оно и есть – вершина наслаждения, а потом ничего, только Джиневра наедине с собой. Конец.

Она начала изучать тексты, пытаясь понять, как у авторов это получается. Как они заставляют переживать о книжных персонажах. Как они удивляют, заставляя вас поверить, что умер один человек, но потом становится ясно, что это кто-то другой; что парень, которого вы подозреваете в дурных намерениях, с самого начала был хорошим.

Джиневра попробовала свои силы в написании рассказов и увлеклась этим. В седьмом классе она написала о девушке, которая во время медового месяца сбежала с другим мужчиной. Она писала о женщинах, похищенных в лесах. Отец разрешил ей посещать курсы творческого письма, и Джиневра с радостью поделилась там своими историями, но была совершенно опустошена, когда преподаватель разнесла их в пух и прах. Она заявила, что героям не хватает души. Что необходимо знать своих персонажей так же хорошо, как самого себя.

Она начала писать о себе, и преподаватель осыпала ее похвалами. И Джиневра не останавливалась. Полностью посвятить себя написанию означало пережить огромную боль. Это означало печаль и одиночество, чувство вины, стыд и уродство. И все же, пока ей не исполнилось двадцать с небольшим, она писала. Не переставая. И внезапно бросила, на десять лет. Ни единого слова. Когда Джиневра встретила ту девушку в библиотеке, то поняла, что ей не нужно писать о себе, чтобы найти реальные эмоции, найти реальные травмы, которые можно использовать.

Она доказала свою формулу, не так ли? Джиневра Экс стала одной из самых успешных писательниц, когда-либо живших на земле. Присутствовала ли она где-то, где угодно, в своих книгах? Возможно. Она полагала, что так и должно быть. Если вы начнете выискивать, то, вероятно, наткнетесь на пару частиц.

Но по большей части Джиневре не требовалось открывать свои раны, свою душевную боль.

Для этого у нее были главные герои.

Глава девятнадцатая. Рори

Я все еще киплю от злости, когда выхожу в своем нелепом, плохо сидящем платье из вокзала Специи, где «Восточный экспресс» остановился на весь день.

Проводник направляет меня в сторону города, и я иду по дорожке, проложенной между морем и идиллическими фасадами в пастельных тонах, а в голове крутится безумная мысль о том, что я видела книгу и что Каро отрицает это, глядя мне в глаза, не испытывая ни малейшего стыда.

Солнце обжигает мои и без того обгоревшие плечи. Я быстро наношу солнцезащитный крем, злясь не только на Каро, но и на себя за то, что не настояла и не сказала ей, что я точно знаю, что она сделала, что мне известно о растрате. Я мысленно сочиняю речь, которую собираюсь произнести, когда вернусь в поезд. Я как раз придумываю, как потребую свою книгу и заставляю Каро во всем признаться Максу, когда прохожу мимо маленькой девочки, поющей словно ангел, рядом с перевернутой соломенной шляпой, в которую люди бросают монеты. Она исполняет какую-то итальянскую любовную балладу, очень проникновенную, в духе «Ромео и Джульетты». Я замираю, мое нарастающее возмущение немного спадает от этой милой сцены.

Подождите минуту! Это не какая-нибудь маленькая девочка. Это Кьяра, дочь Габриэля. Я оглядываюсь по сторонам, но нигде не вижу самого Габриэля.

Я стою, дожидаясь конца песни, все еще оглядываясь в поисках Габриэля. Италия, наверное, безопаснее Америки, но вы же не разрешаете своему девятилетнему ребенку бесцельно бродить по округе? Я ловлю себя на том, что, несмотря на свои сомнения, погружаюсь в мелодию. Кьяра великолепна, у нее блестящий талант. Она маленького роста, с тонкими, как зубочистки, конечностями, которые не сочетаются с ее сильным голосом, одета в розовые шорты и красный топ, гармонирующий с ее рыжими волосами. Это великолепный насыщенный рыжий цвет – тот тип волос, которым вы восхищаетесь, когда становитесь взрослой, но не хотите иметь в детстве, особенно в Италии, где у большинства девочек темные волосы. Я догадываюсь, что Кьяра стесняется своей внешности, потому что во время пения она то и дело приглаживает непослушные вьющиеся пряди. Бывшая жена Габриэля исчезла из их жизни, так что у Кьяры нет матери, которая могла бы показать ей, на что способна хорошая разглаживающая сыворотка.

Мое сердце наполняется радостью, когда я наблюдаю за этой храброй маленькой девочкой, которая старается изо всех сил.

– Браво! – кричу я, когда Кьяра заканчивает на протяжной ноте. – Браво! Браво!

Ее глаза распахиваются. Она замечает меня.

– О-о, – произносит она. – Это ты.

– Меня зовут Рори. – Я машу рукой. – Мы друзья с твоим отцом.

Кьяра ухмыляется и смотрит на меня многозначительно и осуждающе.

Я краснею.

– Эй, а где твой папа?

– О-о. – Она одаривает ослепительной улыбкой нескольких слушателей, которые бросают ей в шляпу еще пару евро, затем собирает всю мелочь и кладет в сумочку. – Я сбежала, – беззаботно говорит она.

– Ты сбежала? – переспрашиваю я. – В смысле… от своего отца?

Кьяра пожимает плечами.

– Ну да. – Она поворачивается и стремительно идет по направлению к замку, который я планировала посетить. – Ты можешь пойти со мной, если хочешь, – бросает она через плечо.

Несколько мгновений я смотрю ей вслед, не веря своим ушам. Затем бросаюсь следом.

– Подожди! Да, я иду!

* * *

– Так почему же ты сбежала? – спрашиваю я.

– О, папа такой irritante[48]. Очень, очень irritante. И с меня хватит. Basta!

Irritante. Я достаточно легко улавливаю суть. Я перевариваю ее жалобу, вспоминаю себя в девять лет, и все, что я могу вспомнить, – это насколько я боготворила отца.

Но, полагаю, он также изрядно раздражал меня – например, настаивал на том, чтобы я надевала шапку-ушанку, когда я шла на встречу со своими друзьями зимой и даже осенью, хотя эти шапки были совершенно не модными. В Советском Союзе у него не было ушанки.

– Твой отец знает, что ты сбежала? – спрашиваю я Кьяру.

Она бросает на меня убийственный взгляд.

– Очевидно, нет. И если ты расскажешь ему, я убегу и от тебя!

При этих словах я убираю телефон, который пыталась тайком вытащить, чтобы написать Габриэлю обратно в сумку. Мне придется сделать это, когда она будет занята.

– Ты в первый раз убегаешь?

– Нет. – Пока мы идем, Кьяра загибает пальцы. – Я сбегала один раз, два, три, четыре… – Дойдя до одиннадцати, она останавливается. – Одиннадцать раз.

Я с трудом сдерживаю смешок. Бедный Габриэль!

– Ух ты, ну… одиннадцать, черт возьми! Это уже много.

Кьяра скрещивает руки на груди.

– Ну, папа делал много раздражающих вещей. Cioè[49], сегодня он сказал, что, когда мы вернемся, у него есть планы на меня и мальчика, который живет напротив. Как будто я ребенок! Я даже не нравлюсь Томмазо! Он едва смотрит на меня в школе. Allora[50], папа поговорил с его мамой, и теперь Томмазо будет вынужден общаться со мной. И он играет в самые глупые игры! С игрушками и прочим.

– Хм-м, но игрушки тоже могут быть забавными, – осмеливаюсь предположить я.

Кьяра бросает на меня испепеляющий взгляд.

– Моцарт написал первую симфонию, когда ему было восемь лет. Мне девять.

– В самом деле? Моцарт? В возрасте восьми лет?

– Да. Он не играл с водяными пистолетами и йо-йо. – Интонация, с которой она произносит «йо-йо», звучит так, словно она говорит про детские погремушки.

– Верно. Значит, Моцарт. – Что за ребенок! Я сдерживаю улыбку. У Габриэля, конечно, забот по горло, а она такая особенная личность. Мне просто нужно ее успокоить. Как-нибудь уговорить вернуться в поезд.

– Знаешь, меня тоже растил отец-одиночка, – наконец произношу я. – Поэтому я понимаю.

– Ты не понимаешь. – Кьяра откидывает челку со лба. – Ты ни за что не поймешь. Потому что ты родилась в старые времена.

– В старые времена, да? Ты права. Я доила коров на рассвете, ходила по колено в их дерьме. Все Томмазо моего поколения уходили на войну.

Никакой улыбки. Суровая публика.

– Как насчет мороженого? – наконец решаюсь я.

– Я люблю мороженое. – Она улыбается и выглядит в этот момент совсем как обычный ребенок.

– Отлично, тогда мороженое! Эй, а как тебе замок? Кажется, шестнадцатого века, – я указываю на большое ветхое здание, кое-где поросшее мхом.

Кьяра на секунду задерживает на нем взгляд, прежде чем закатить глаза.

– Кру-у-у-у-у-то, – говорит она, и в ее тоне слышен сарказм. – Взрослые так радуются старым вещам.

– А ты чему радуешься?

Ее лицо сияет.

– Экспериментам. Я люблю проводить научные эксперименты! Например, я делала такой, когда что-то добавляешь в воду, и оно взрывается! – Ее лицо мрачнеет. – Папе это не понравилось. Все растеклось по его бумагам на столе. Это было очень неприятно.

Она качает головой, и мне кажется, она больше озабочена тем, что ее папа имел наглость держать свои документы на столе. Я прикусываю губу. Бедный Габриэль! Но вместе с тем ему повезло. Какой энергичный, дерзкий ребенок.

– Мой брат ученый, – сообщаю я Кьяре, когда мы подходим к очереди за мороженым. – Он, кстати, тоже в поезде. Так что я могу познакомить вас, если ты захочешь задать вопросы. У него довольно большая компания.

– Если я вернусь в поезд.

– Если, – соглашаюсь я. – Хотя, наверное, быть бездомным не очень-то весело.

– О, я не уверена насчет этого.

– Как бы ты, например, купила мороженое?

– Проще простого. – Кьяра позвякивает монетами в кошельке. – Людям нравится давать деньги ребенку, который поет.

О, полагаю, она права.

– Но через некоторое время ты перестанешь вызывать интерес. Люди будут часто видеть тебя и уже не будут давать тебе деньги.

Она задумывается.

– Ну, если это случится, ничего страшного. В детстве все по-другому. Я могу просто постоять здесь, и кто-нибудь купит мне мороженое и даст денег. Люди жалеют ребенка. – Она поджимает губы, затем изображает рыдание. – Я потеряла своего папу и весь день ничего не ела. Я так хочу мороженого! – Это выступление на «Оскар». Затем ее лицо озаряет широкая улыбка. – Вот так!

В чем-то эта девчонка права. Мы подходим к прилавку, и Кьяра разглядывает мороженое. Пока она отвлеклась и не обращает на меня внимания, я быстро пишу сообщение Габриэлю. Я отправляю ему наше местоположение и успокаиваю, что с Кьярой все в порядке и я угощаю ее мороженым.

Кьяра уже разговаривает с мальчиком, который заполняет рожки, разражаясь потоком итальянской речи. Я наблюдаю, как он улыбается, затем качает головой и отвечает на итальянском же языке.

– О-о. – Кьяра поворачивается ко мне. – У них нет вкуса, который я хочу.

– Что за вкус? – интересуюсь я.

– Эрл Грей лавандовый.

Я подавляю смешок.

– Это звучит очень специфично. И не совсем по-итальянски.

Кьяра пожимает плечами.

– У нас с папой есть мороженица, и мы пробуем разные вкусы. Это был наш лучший эксперимент. Папа предложил сочетание, и я сказала che schifo[51]! Но это не было отвратительно, на самом деле это было вкусно.

– Ну, может, в этот раз попробуешь что-нибудь другое?

– Да. – В конце концов, она заказывает gelato alle mandorle и дает мне попробовать.

– Вкуснятина! – Оно миндальное, посыпанное толченым миндалем.

Я подумываю взять мое любимое фисташковое, но потом останавливаю свой выбор на чем-то более итальянском. Я заказываю bacio – шоколадное с фундуком.

Я расплачиваюсь, и мы отходим в сторону.

Конечно, Кьяра не предлагает расплатиться монетами, которые она собрала за пение, что вызывает у меня улыбку. Прелесть детства в том, что монеты можно копить и воспринимать их как деньги из «Монополии».

Но моя улыбка исчезает при воспоминании о счетах, скапливающихся на нашем обеденном столе, и страшных словах, написанных на конвертах красным. «Просрочено». «Последнее уведомление». «Взыскание».

Папа замечательный человек, но управление нашими финансами никогда не было его сильной стороной. Или, может быть, он просто всегда был в напряжении. И все же, несмотря на финансовые трудности, он никогда не показывал этого. Когда мы перерастали наши лыжи, он отводил нас за новыми, и я говорила, будто это внезапно пришло мне в голову: «Я не очень люблю кататься на лыжах. Может быть, нам не нужно кататься в этом году?» Тогда он пригвождал меня к месту своим пронзительным взглядом: «Ты еще ребенок, Рори. Тебе не нужно беспокоиться о том, можем ли мы себе это позволить. Я справляюсь с этим».

А я прикусывала губу и кивала. Но на самом деле я беспокоилась об этом. Очень. Папа, по общему признанию, справлялся со своими обязанностями, оплачивал экскурсии, одежду и любые дополнительные занятия, которые мы с Максом хотели, но счета ложились на меня тяжким бременем. И у папы, конечно, не было зарплаты юриста, как у мистера Робинсона, жившего по соседству, или доходов бизнесмена, как у родителей других знакомых мне детей. Он был поваром в закусочной, где сиденья из желтой искусственной кожи были местами порваны и из дырок торчал поролон. Папа часто и настойчиво давал мне деньги на мороженое, но вместо того чтобы тратить, я их копила. Я присматривала за детьми Робинсонов и откладывала заработанные деньги, а потом отправляла их по адресу, указанному в счетах, засовывая туда свои мятые доллары и монеты. Не думаю, что папа когда-либо догадывался об этом.

Папа верил, что Бог обо всем позаботится. Бог. Я. Он был прав, не так ли? Нам всегда сопутствовала удача. Его кредитный рейтинг, который не давал мне спать по ночам, был единственной настоящей бедой моего детства.

Мы с Кьярой сидим на скамейке, и я украдкой бросаю взгляд на свой телефон. Габриэль прислал мне ответное сообщение, что он был на работе и даже не заметил, как дочь убежала, добавив эмодзи в виде ладони на лице. А затем сообщил, что он немедленно выходит и будет через десять минут. Он добавил grazie mille и следом еще три эмодзи с молитвенной рукой.

– Так твой брат ученый? – спрашивает Кьяра, слизывая с запястья струйку мороженого.

Я киваю.

– Он создал вакцину от болезни Альцгеймера. Чтобы предотвратить это заболевание, и вылечить его. Это будет действительно грандиозный проект, когда он наконец завершится. Ты знаешь, что такое болезнь Альцгеймера?

– Конечно, – отвечает Кьяра. – Как у Нино, который сходит с ума. Так происходит, когда стареешь. Ну, знаешь, становишься старым-престарым. Ты, конечно, старая. Но ты еще не старая-престарая.

– Спасибо тебе за это. – Я улыбаюсь.

– Твой брат блондин? Тот, который не улыбается?

Я прыскаю.

– Нет, это Нейт. У него… у него много всего произошло в последнее время.

Я чуть было не рассказала ей о том, что Нейт хочет, чтобы я вернулась, и тому подобное, потому что начала чувствовать, что Кьяра – маленький взрослый, но, слава богу, остановилась и напомнила себе, что ей всего девять. И что я встречалась с ее отцом. Я не могу обратиться к ней за романтическим советом, как бы мне ни хотелось услышать ее рассуждения, которые, вероятно, были бы забавные и даже полезные.

Кьяра кивает.

– Значит, Нейт… он с другой девушкой?

– С другой девушкой? – Я качаю головой. – Ты имеешь в виду Кэролайн?

Она пожимает плечами.

– Я не знаю, как ее зовут.

– Блондинка? – уточняю я. – Очень хорошенькая.

– Да, действительно хорошенькая, – подтверждает Кьяра. – Похожа на куклу Барби.

Я улыбаюсь.

– Да. Это Кэролайн. Нет, она не с Нейтом.

– О-о, а я думала, что она с ним.

Я чувствую, как что-то сжимается у меня в груди.

– Нет, – бодро отвечаю я, но затем добавляю: – Почему ты решила, что они вместе?

– Ну, может, это и не так. Я просто слышала, когда выходила из поезда, как они спорили в дверях купе. Они меня не видели.

Мое сердце сжимается, когда я вспоминаю, что застала Каро и Нейта за тем странным напряженным разговором, когда мы с Максом догнали их на прогулке. Это меня удивило, потому что Каро и Нейт не очень близки. Макс и Нейт – да. Я и Нейт – очевидно. Но Каро и Нейт… Я имею в виду, что они дружат, хорошо знают друг друга, но не любовники. Никогда не общались независимо от меня. Я тогда предположила, что Каро просит его дать мне время или ругает за разрыв.

– Ты слышала, из-за чего они ссорились?

– Да, конечно. – Она кивает. – Никто не обращает внимания на детей. Они даже не заметили меня. Они говорили о Дубае. Моя одноклассница ездила в Дубай в прошлом году.

Дубай? Внезапно до меня доходит, что Нейт последние полгода часто бывал в Дубае по делам и когда пытался вывезти Римму и Йомну из страны. И что Каро тоже ездила туда по работе пару месяцев назад. У меня замирает сердце.

– Да, он сказал, что Рори не должна узнать. – Она смотрит на меня. Я киваю, не в силах вымолвить ни слова. – Мне не следовало говорить это.

– Нет, все в порядке, – выдавливаю я. – Я рада, что ты мне рассказала. Что еще ты слышала?

– Ну, девушка-Барби сказала: «Я должна ей рассказать». А мужчина ответил: «Ты не можешь». Она молчала. Потом он спросил: «А что, если это есть в книге?» И девушка сказала, что книг больше нет. А потом она что-то добавила, но…

– Но…? – Я слышу, как слово рассекает воздух, хотя почти не чувствую, как его произносят мои губы.

Кьяра пожимает плечами.

– Мне стало как-то скучно. Я ушла. Мне не стоило слушать, да? Папа всегда говорит: «Non ascoltare le conversazioni private». – Она превосходно имитирует сурового Габриэля, и это заставило бы меня рассмеяться, если бы мне не хотелось плакать. – Это означает, что не стоит подслушивать личные разговоры людей. Но я ничего не могу с собой поделать. Потому что иногда они вправду интересны.

Этого не может быть. Каро и Нейт? Нет. Этого не может быть. Должно быть другое объяснение, отличное от того ужасного, очевидного, что пришло мне на ум.

– Неужели они… – решаюсь я, но останавливаюсь, когда вижу, как Кьяра морщится. Она кладет свое недоеденное мороженое на скамейку и потирает грудь.

– Я думаю… я думаю, со мной что-то не так! – Она заглядывает себе под топ, до крови царапая кожу.

– Да? – Я тоже всматриваюсь, хотя гораздо больше погружена в свои мысли, в факты, которые мой мозг пытается осмыслить. – Похоже на комариный укус?

– Нет, я чувствую, что моя грудь вот-вот взорвется!

Я задаюсь вопросом, не притворство ли это, но потом вижу ее лицо, которое внезапно становится совершенно детским и сморщивается от боли.

– Взорвется? – неуверенно спрашиваю я. – В каком смысле?

– Как фейерверк. – Она замирает. – Мне нужно… я не знаю… что-то не так! Тебе когда-нибудь казалось, что все твое тело вот-вот взорвется?

Я немного паникую из-за того, что с Кьярой что-то случилось именно когда я рядом.

– Твой папа уже рядом, – говорю я. – Он будет…

– Ты написала ему? – Ей не настолько больно, чтобы она не говорила это обвиняющим тоном.

Я краснею.

– Мне жаль. Правила взрослых. Мне пришлось.

– Ну, как бы там ни было, мы не можем ждать его здесь! Посмотри на меня! Она показывает пальцем, и вдруг я вижу их – красные волдыри у нее на груди. Какого черта?! Я боюсь, что это что-то серьезное. И что я, как невольная няня Кьяры, виновата в этом.

– Нам пора идти! – кричит она.

Прежде чем я успеваю подумать, Кьяра срывается с места и бежит со всех ног обратно к поезду.

Глава двадцатая. Рори

Я снова в купе «Рим» – месте, кажущимся частью ночного кошмара. Окидываю взглядом пространство, которое теперь выглядит крошечным. Мой стакан для шейкерато чудесным образом очистился, а конденсат на поверхности прикроватной тумбочки исчез. Марко проделал эффективную работу, но мне интересно, не удалил ли он также часть воздуха в этом помещении. Расхаживая взад-вперед, размышляя об этой странной поездке, я чувствую, что задыхаюсь. Все здесь из золота, хрусталя и лакированного дерева, ткань – роскошная парча, и все же кажется, что в каждом золотом изгибе таится новое предательство. На меня летит каменная глыба. И выхода нет. Что же будет дальше?

Камень расплющит меня, превратив в пыль, вот что. Нет, я не собираюсь оставаться здесь ради этого!

Стук в дверь прерывает мои размышления. Я открываю и вижу Габриэля, его губы изгибаются в едва заметной застенчивой улыбке, будто я застала его на аллее позора.

– Mi dispiace tanto[52]. Слава богу, что ты ее нашла. – Он осторожно входит, проводя ладонью по своим густым темным волосам. – Мне так жаль, Рори. Моя дочь, она…

Я машу рукой.

– Все в порядке. Серьезно, Габриэль, все в порядке. Такое случается.

Он морщится.

– С ней это случается слишком часто. В Риме, однако, она знает, что нельзя переходить Тибр и возвращается домой засветло. На этот раз все не так. Что, если бы поезд ушел без нее? Что, если бы ее похитили, dio non voglia[53]? – Его глаза бегают по сторонам. – Она прячется? Где она вообще? Кьяра!

Я указываю в сторону ванной.

– Она сейчас вытирается влажным полотенцем. Огненный муравей забрался к ней под топ и всю искусал. Меня они тоже когда-то жалили, и это довольно неприятно.

– Огненный муравей? А-а, formica di fuoco. Они просто звери!

– Звери! Ее грудь будто изрисована. Будет чесаться несколько дней. Я принимала неоспорин, но, возможно, ей понадобится еще и стероидный крем.

Габриэль кивает.

– Спасибо. На борту есть врач. Я отведу Кьяру к нему. Ей так повезло, что ты оказалась рядом!

– О, да ладно. Твоя девочка такая способная и умная! Она сразу бросилась бежать к поезду. Если бы в тот момент я не присматривала за ней, она бы нашла кого-нибудь, кто помог бы. Она сильная и находчивая.

Я улыбаюсь, немного грустно, потому что все понимаю. Габриэль ни в чем не виноват, просто девочка, которая растет без матери, – каким бы замечательным ни был ее отец, – должна научиться обходиться без матери.

Я сажусь на банкетку, пытаясь сохранить улыбку на лице, но не могу перестать прокручивать в голове то, что сказала мне Кьяра перед тем, как ее укусил огненный муравей.

Габриэль подходит к ванной и стучит в дверь. За этим следует непрерывный поток итальянской речи – я ничего не понимаю, но она начинается с того, что обе стороны бурлят, а заканчивается тем, что Габриэль во второй раз совершает позорную прогулку и присоединяется ко мне за столом.

– С ней все в порядке? – уточняю я. Он кивает, вздыхает. Потирает щетину. – А ты в порядке?

Он снова тяжело вздыхает.

– Она такая замечательная, понимаешь? Но иногда мне кажется, что я… il giocoliere. – Он вытягивает руки и поворачивает их ладонями вверх и начинает размахивать ими, словно подбрасывает воображаемые мячи.

– Жонглер?

– Он самый. – Он улыбается, но я вижу, что это дается ему с трудом.

– Что ж, я думаю, ты делаешь невероятную работу. Она особенный ребенок.

– Да, – он усмехается. – Знаешь, она регулярно приглашает людей на ужин – мясника, доцента из музея, и просто сообщает мне, когда они придут. Иногда всего за час до этого.

У меня вырывается смешок.

Лицо Габриэля становится серьезным.

– А что у тебя? Как поездка? Предполагалось, что она будет для тебя, а мы с Кьярой будем фоном, но сегодня мы поменялись местами.

– Поездка чудесная, – заверяю я его, снова пытаясь улыбнуться, но мои губы больше не слушаются. – Я имею в виду, все вокруг потрясающее, и я благодарна. Но вместе с тем все это безумно и, честно говоря, ужасно странно. И я начинаю злиться. Мне кажется, что это постановка.

– Постановка? Ты имеешь в виду, что есть какие-то скрытые мотивы?

– Да. Возможно. Сегодня мы все взяли с собой книги на пляж в Монтероссо, и их украли с наших шезлонгов.

– Ваши книги? Ты имеешь в виду «Домик на озере»?

– Да! Их украли. Это сделала Кэролайн. Я увидела один экземпляр в ее сумке, когда мы вернулись. Она отрицала это, но…

– Твоя подруга Кэролайн? – Он недоверчиво приподнимает бровь. – Но зачем ей… О-о!

Это «о-о» говорит само за себя, отвечая на вопрос, над которым я давно размышляю. Габриэль знает о содержании письма Джиневры. Я не уверена, сержусь ли я из-за того, что он частично ответственен за эту мутную историю, или рада, что столкнулась с этим не в одиночку. Думаю, и то и другое.

– Значит, это правда? Обвинения Джиневры в адрес Каро?

Он пожимает плечами.

– Я знаю про хищение столько же, сколько и ты. Но все же, зачем Кэролайн красть книги?

– Джиневра, должно быть, написала в книге что-то о том, чем занималась Каро. А она увидела и не хотела, чтобы я узнала. – Я не говорю о дополнительном обосновании, которое только что у меня созрело – если между Каро и Нейтом что-то было, она могла волноваться, что их роман описан на страницах книги. Роман. Боже! Может быть, так оно и есть. Может быть, именно это я пропустила. Все кажется таким сложным, как запутанные бусы, которые мне никогда не удастся распутать. Мне нужно перечитать эту книгу еще раз.

– Понимаю. – Габриэль морщит лоб. – Но она знает, что ты получишь еще один экземпляр. Я без труда достану его для тебя, когда мы сойдем с поезда. И то, что она взяла их, не остановит публикацию книги, и в конце концов ты прочтешь ее. Так что это очень странно. Возможно, книги взял кто-то из фанатов. Знаешь, у Джиневры их достаточно. Многие из них довольно странные.

– Я видела ее в сумке Каро, – резко возражаю я. – Я знаю, что я видела.

– Хорошо. – Он спокоен, но я не знаю, верит ли он мне.

Я думаю, стоит ли упомянуть о камне и о своих сомнениях, что это на самом деле не несчастный случай, но мне кажется, что я начинаю походить на безумную. Я не хочу, чтобы Габриэль подумал, что я схожу с ума. И вместо этого я говорю:

– Эй, ты знаешь, почему Джиневра хочет, чтобы я поехала в Le Sirenuse, когда мы приедем в Позитано?

– Не знаю. Она не делилась со мной всеми своими планами. Но…

– Что? – Он хмурится, точно пытается решить, стоит ли мне что-то рассказывать. – Пожалуйста. Пожалуйста, расскажи мне, что бы это ни было.

– Я действительно ничего не знаю о Le Sirenuse. Но сестра Джиневры живет в Позитано. Ее зовут…

– Орсола. – Я смутно припоминаю, что Джиневра упоминала ее несколько раз. Ее близнец.

Габриэль пожимает плечами.

– Я не уверен, имеет ли это какое-то отношение к делу.

– Понятно.

Сестра-близнец Джиневры живет в Позитано. Какое, черт возьми, это может иметь отношение к чему-либо? Я подумываю о том, чтобы сказать Габриэлю, что собираюсь навестить Джиневру завтра, когда мы заедем в Рим, и что у меня есть предположение – может быть, даже надуманное, – что она имеет отношение к моему удочерению, о котором я недавно узнала. Но что-то останавливает меня. Я верю Габриэлю, полагаю, больше, чем кому бы то ни было на данный момент, однако я чувствую, что он знает больше, чем говорит. Мне необходимо вернуть контроль над этой поездкой.

– А Нейт? Как с ним? Вы снова вместе? – Габриэль приятно улыбается, и я не могу понять, к чему он клонит. Спрашивает ли он просто так, или его интересует ответ по более личным причинам.

– Снова вместе? Нет. – В памяти мелькает время начала наших отношений с Нейтом, после встречи в Энн-Арборе. Я повела его знакомиться с папой, у которого в то время был старый «Гранд Маркиз», похожий на длинную полицейскую машину. Он был такой грязный, что Нейт предложил его помыть. Тогда папа настоял на том, что поможет, и я помню, как они вдвоем стояли на подъездной дорожке, окунали губки в ведро с мыльной водой и, смеясь, мыли папину машину. – Он этого хочет, – отвечаю я, – по крайней мере, говорит, что хочет. Но… – То, что Кьяра рассказала мне о Нейте и Каро в Дубае, до сих пор не выходит у меня из головы. Они не могли переспать. Они бы не стали. Но что-то во мне подсказывает, что, возможно, так оно и было. Я пока не готова говорить об этом. Не вслух. Не Габриэлю.

Мне нужно побыть одной. Подумать. У меня раскалывается голова от противоречивых мыслей. Юный Нейт, здоровый папа, время, когда жизнь была простой. Нейт и Каро целуются на киноэкране, который транслирует мой взбудораженный разум.

– Я действительно устала, – наконец говорю я с легкой извиняющейся улыбкой. – Думаю, мне нужно немного отдохнуть перед ужином.

– Да, конечно. – Габриэль кивает. – Кьяра, andiamo!

Они собираются, и Габриэль снова рассыпается в извинениях, а Кьяра просит меня познакомить ее с Максом, но отказывается сообщить, о чем именно собирается с ним поговорить, лишь заявляет, что хочет обсудить, как они могут помочь друг другу. Я обещаю попытаться организовать встречу. Уходя, Кьяра произносит:

– Меня бы устроило завтра.

– Она звезда, – говорю я Габриэлю уже в дверях.

– Это единственно правильное слово. – Он улыбается, затем удивляет меня, заключая в крепкие объятия.

Я и забыла его пряный апельсиновый аромат, который, кажется, доносится из другой эпохи, его крепкие руки, обнимающие меня. Он гладит мою спину большим пальцем, давая понять, что ему от меня ничего не нужно. Просто отдает мне свое тепло. Просто у него есть что отдать, не истощая собственных запасов.

Однажды мы переспали – и это было горячо. Не сногсшибательно, я достаточно взрослая, чтобы знать, что секс может нарастать и угасать, быть переменчивым. То, как он обнимал меня, – вот что было потрясающе. Нейт отлично умеет обниматься, но мы оба предпочитали спать каждый на своей стороне кровати. Так было с самого начала, и я думала, что меня это устраивает, что мне нужно личное пространство. Но Габриэль просто обнял меня. Не крепко, не так, чтобы у меня перехватило дыхание. Мягко. Так нежно и приятно, что я будто мурлыкала себе под нос всю ночь напролет – это было похоже на тысячу мини-оргазмов, и все они отдавались в моем сердце, и я понимала, насколько это хорошо, по-домашнему и правильно.

Я внезапно осознала, что обнимаю Габриэля слишком долго. Я отпускаю его, заставляю себя отодвинуться на дюйм и печально улыбаюсь:

– Спасибо.

– За что? – Он машет рукой. – Это я должен благодарить тебя.

– О… – Я краснею. – За то, что мы друзья. За объятия.

Он кивает.

– Объятия даются безвозмездно. И дружба тоже.

– Спасибо. И то и другое мне сейчас пригодилось.

– Они твои. В любое время.

Затем Габриэль уходит, я смотрю, как они с Кьярой удаляются по коридору. Закрываю дверь, разворачиваюсь и медленно опускаюсь на пол, мое тело все еще покалывает от наших объятий. Я обхватываю колени руками и кладу на них голову.

Что это было?

В конце концов, я поднимаю голову и долго смотрю на стеклянную мозаику на стене – достаточно долго, чтобы стало казаться, что все плавает в зеленых и розовых цветах. Затем фокус меняется. Я достаю телефон, в груди нарастает страх. Я просматриваю Instagram Каро. На одном из снимков она в Бурдж-Халифе, в белых солнцезащитных очках. 24 мая.

Я делаю глубокий вдох, размышляя, не хочу ли я просто отложить это в долгий ящик. Забыть, что сказала мне Кьяра. Забыть было бы намного проще, не так ли? Но почему-то я не выбираю легких путей.

Я слышу стук собственного сердца, когда перехожу на страницу Нейта. Он много постит для обычного блога. Несколько мероприятий по сбору средств в поддержку прав человека. В остальном – снимки архитектурных достопримечательностей, природа, животные.

Даже гусеница. (Помню, однажды я со смехом сказала: «Гусеница попала в ленту, а нас самих ты не постил уже несколько месяцев». «Взгляни на крупный план! Это же кекропийская моль[54], которая может вырасти до десяти сантиметров!» – сказал он, увеличивая изображение и испытывая благоговейный трепет.) Если я просмотрю его ленту, то, разумеется, найду наши снимки, которые он не удалил. Я знаю это, потому что с тех пор, как мы расстались, я то блокировала его, то разблокировала, то отключала, то снова включала, все время просматривая его ленту, выискивая в наших старых фотографиях призрачные подсказки.

Но сегодня я не ищу подтверждения нашего с Нейтом прошлого. Я ищу другие доказательства; и когда я вижу это, я замираю. Видео из бассейна – только мерцающая вода, ничего больше. Но местоположение – Дубай. Подпись: «Вдохни, выдохни».

Опубликовано 24 мая.

Глава двадцать первая. Нейт

Из Портовенере мы садимся в катер-такси в венецианском стиле, пересекаем пролив Ле Бочче и направляемся к Пальмарии – крошечному треугольному острову с мраморными пещерами и заброшенными бункерами времен Второй мировой войны. Уже вечер и слишком темно, чтобы разглядеть что-либо, но наша цель – поужинать в очаровательной траттории, популярной среди знаменитостей, от Спилберга до Стрейзанд. Атмосфера на катере напряженная, почти странная – мы совсем другие, нежели были во время путешествия по пяти городам. Изображая Фабрицио Сальваторе в лучшем виде, я пытаюсь пробиться сквозь каменное молчание Рори и сурово сжатые челюсти Каро, но безрезультатно.

Мы подходим к длинному деревянному причалу, освещенному фонарями, и официант усаживает нас на верхней террасе у перил с видом на море; это место благоухает романтикой. Волны плещутся о берег внизу, я практически ощущаю вкус соли в воздухе, а вдали мерцают огни Портовенере.

Этот вид и это место идеальны, или, по крайней мере, удачно таковыми кажутся. Все поглощены меню, избегают смотреть друг на друга. Что случилось? Что снова так явно разозлило Рори? Теперь кажется, что шанс, который появился после моего заявления, что я хочу ее вернуть, был лишь в моем воображении.

Могла ли она подумать, что книги взял я?

Могла ли она подумать, что…

Нет. Нет.

Но, опять-таки, Рори сидит рядом с Максом, почти демонстративно хихикает, обсуждая их детские годы и спрашивает брата, не хочет ли он разделить с ней в качестве основного блюда вареные морепродукты – лобстера и креветок, хотя ей отлично известно, что Макс не особо жалует моллюсков, а я отведал бы с удовольствием. Конечно же Макс говорит «нет» и предлагает взять рыбу на гриле; Рори мгновение колеблется, но затем закрывает меню и соглашается. Однако я знаю – точно знаю! – что она никогда бы не отказалась от лобстера ради простой рыбы на гриле, если бы не избегала общения со мной.

– Эй, смотри, – говорю я Рори, доставая открывалку. – А вот и мистер Пом-Пон. Теперь его лицо даже не красное, а багровое.

– Задается вопросом, какую тираду я выдам для него сегодня, – говорит Рори, не скрывая ироничной улыбки.

Тем временем мы наблюдаем, как он за соседним столиком возится с каким-то предметом – бело-голубой фарфоровой баночкой и бормочет что-то неразборчивое. Внезапно он открывает баночку, встает и начинает вытряхивать серую пыль через поручни в море.

– Это…? – спрашивает Рори.

– О боже… пф-фф-фф, – фыркаю я, когда в меня летит серое облако. Я отшатываюсь, тут же прикрываю лицо и несколько раз сплевываю в салфетку. Подняв голову, я говорю: – Пепел. – И снова пригибаюсь.

– Что? – спрашивает Макс и тут же получает порцию пепла в лицо.

Я стараюсь не поднимать голову.

– Боже, Макси, ты выглядишь так, словно вышел из угольной шахты.

Официанты уже поняли, что происходит, и поспешили переговорить с мистером Пом-Поном, который, судя по его резкому, язвительному тону, был недоволен тем, что его церемонию прервали.

Мы все одновременно потрясены и смеемся, вытирая лица влажными салфетками.

– Все еще думаешь, что он приспешник Джиневры Экс? – спрашиваю я Каро.

Она закатывает глаза.

– Это маловероятно.

– Будь он лакей Джиневры, разве он не должен действовать более скрытно? – спрашивает Макс.

При этих словах мы дружно хохочем. У меня что-то сжимается в груди, но я обнаруживаю, что смеюсь громче всех. Может быть, этот ужин все же пройдет хорошо.

Официант приносит нам антипасто[55], и стол заполняется изысканными блюдами на тарелках с пасторальными лимонными принтами. Здесь подают фаршированные мидии, анчоусы, салат из креветок, пенне с креветками и спагетти в соусе песто, с веточками зелени и дольками цитрусовых. Официант откупоривает бутылку бодрящего лигурийского белого вина и разливает его по бокалам – за исключением бокала Каро. В этой поездке она не пьет.

Я знаю, почему это так. Почему в последнее время она почти не употребляет алкоголь.

– Ну, как у всех прошел вечер после пляжа? – интересуется Рори, и в ее тоне больше нет ни капли легкости.

Я подавляю тревогу в груди.

– Хорошо! Хоть я и был еле живой. После всего этого солнца, вина и лимончелло мне нужно было вздремнуть.

– О, правда? – удивляется Рори, и теперь я уверен, что мне это не почудилось, ее раздражение безошибочно угадывается. Словно она знает, что я вру. Глупый ответ, малыш Нейт. Женщина встречалась с тобой десять лет. Она знает, что ты не спишь днем. – А ты, Каро, тоже вздремнула?

Мое беспокойство растет, когда я понимаю, что Рори могла услышать, как мы спорим. Черт возьми! Как глупо было с нашей стороны так открыто обсуждать это в коридоре.

У меня по шее пробегает жар, когда я понимаю, что это значит. Что Рори могла услышать мои слова, но что еще хуже – увидеть, что было написано у меня на лице.

Но Рори не проходила мимо – в этом я уверен. Мы не настолько рассеянны или глупы.

– Нет, я не спала, – отвечает Каро. – Мне нужно было разобраться с делами в офисе, уладить кое-какие рабочие моменты.

– О, офис! Тебе нужно было разобраться с делами в офисе. Ясно.

– Именно, – произносит Каро, выглядя искренне удивленной. – Я занялась этим после того, как ты зашла одолжить платье.

– Ты имеешь в виду после того, как я увидела «Домик на озере» в твоей сумке?

– Что? – Я фыркаю.

– Что… что ты увидела? – переспрашивает Макс.

– Угу, срочная новость! Книги взяла Каро. Я видела экземпляр в ее сумке.

– Когда ты рылась в моей комнате, – говорит Каро странным, пронзительным голосом. – И ты не знаешь, что видела на самом деле.

– Когда я последний раз была у врача, – отвечает Рори тоном настолько язвительным, что даже мне не по себе, – мне сказали, что зрение у меня стопроцентное.

Я перевожу взгляд с одной на другую. Этого я не ожидал. Совершенно.

– Я говорю… что все не так, как кажется.

– Что ж, впервые ты сказала правду. Потому что ты определенно не та, кем кажешься.

У меня перехватывает дыхание.

– В чем дело, Рор? – Наконец решаюсь я. – Что ты пытаешься сказать?

Ее глаза вспыхивают гневом. Я накручивал на вилку спагетти, но теперь перестал это делать, у меня пропал аппетит.

– Что ж, позвольте мне рассказать вам… Да, позвольте мне рассказать вам все. У меня был действительно интересный день, еще до того, как я увидела книгу у Каро…

– Ты ошибаешься, ты так сильно ошибаешься, Рори…

Но Каро замолкает под пронзительным взглядом подруги.

– Когда мы вернулись с пляжа, я поговорила с папой, и это было… ну, ты понимаешь.

Нет, не понимаю, хочу крикнуть я, но хочу понимать, хочу быть рядом с тобой. Я хочу сказать это убедительно, чтобы она осознала, как сильно я беспокоюсь о ней, как сильно я люблю ее, но это было бы демонстрацией скорее для меня, чем для нее. Совершенно очевидно, что она не хочет, чтобы я утешал ее сейчас.

– А потом я увидела книгу. Неважно. Я возьму еще один экземпляр у Джиневры. – Рори качает головой. – И я знаю, что в ней, Каро. Я знаю.

– Что? – спрашивает Каро, отшатываясь. – О чем ты говоришь? Что в ней такого?

Рори сердито смотрит на нее.

– Умоляю! Будто ты не знаешь.

– Я… я не знаю.

Рори закатывает глаза.

– Просто прекрати. Мы поговорим об этом позже. Есть еще кое-что – очередное предательство. – Теперь она переводит взгляд на меня, жесткий, спокойный взгляд, который заставляет меня вздрогнуть. – После разговора с папой я пошла прогуляться, чтобы проветрить голову, и, пока гуляла, наткнулась на дочь Габриэля.

– Габриэля? – Я удивлен. Мое сердце наполняется облегчением. Может быть, она не знает.

Рори закатывает глаза.

– Да. Габриэля, парня, который организует всю нашу поездку. Который организовал этот вечер.

– Точно. Он самый. Я забыл, как его зовут. – Черт возьми, этот раздражающий парень, который выглядит как итальянский Том Круз в расцвете лет. Я знаю, что она переспала с ним, потому что она рассказала Каро, а та проболталась мне. Когда мы оба пьяные сидели в баре отеля, где было так много золотых поверхностей, что «Восточный экспресс» был бы посрамлен. Это было в Дубае.

– Как бы то ни было, его дочь Кьяра сегодня днем сбежала с поезда. Из-за этого все и случилось. И вот пока мы с ней общались, она ненароком рассказала мне, что, когда выходила из поезда, увидела ссорящуюся пару.

Моя грудь сжимается от страха. Дерьмо. Срань господня. Дерьмо. Дерьмо. Дерьмо.

Черт.

– Да, – говорит Рори, вызывающе глядя прямо на Каро. – Тебя и Нейта.

Макс качает головой.

– Каро и Нейт ссорятся? Ей, наверное, показалось.

– Не показалось, Макс, – отрезает Рори. – Она определенно это видела.

– Ладно… – Макс смахивает с нижней губы каплю соуса песто. Он явно озадачен, но, в отличие от сестры, не находит эту информацию катастрофической.

Я не могу ни говорить, ни шевелиться.

– Кьяра, очевидно, узнала их. Она видела нас всех в первый день в вагоне-баре. И она слышала, как они говорили, что Рори не должна узнать.

– Рори не должна узнать, – скептически повторяет Макс. – Что Рори не должна узнать?

– Это как-то связано с Дубаем, – тихо произносит Рори. – Это все, что слышала Кьяра.

– Дубай? – Макс хмурится. – Кто поехал в Дубай… я не понимаю. Какое Дубай имеет к этому отношение?

За столиком позади нас раздаются радостные возгласы – я сразу узнаю приторный смех. Это тот здоровенный грубиян-итальянец, чья семья присвоила наши шезлонги и, возможно, наши книги, который приехал с нами на этот ужин на катере и, похоже, ходит по пятам за нашей компанией. Но сейчас он лишь фон, потому что прозвучало слово – Дубай. Рори знает. Вернее, она знает не все, но достаточно. Мои пальцы, наконец, отрываются от вилки, но у меня все равно нет ощущения, что я владею ситуацией.

– О боже, – бормочет Каро, и на ее лице отражается невероятное сожаление. Нет. Мне хочется умолять Каро, но слова не слушаются. Мы можем спасти это. Мы можем все изменить.

Тем не менее, мне представляется автокатастрофа, и мы все четверо в ней участвуем. Уже избитые, обожженные, с искривленными в агонии конечностями.

– Ты была в Дубае. – Макс хлопает в ладоши, вспомнив это. – На конференции.

– И Нейт тоже там был, – ядовито произносит Рори. – Двадцать четвертого мая.

О боже. О боже. О боже.

– Нейт тоже был там? – Лицо Макса по-прежнему безмятежно.

– Я давно хотела тебе сказать, – говорит Каро, и теперь она обращается только к Рори. – С тех пор я все время хотела тебе сказать. Мне очень жаль, Рор. Я не хотела этого делать или скрывать это так долго…

– Что делать? Что скрывать так долго? – недоумевает Макс. – Я правда не понимаю… Нейт… братан, о чем она говорит?

Каро не сводит глаз с Рори, на Макса не смотрит – черт, я тоже не могу смотреть на него. Макс любит Кэролайн, я знаю об этом с тех пор, как я впервые встретился с ними. Его взгляд всегда прикован к Каро, он следит за ней с очевидностью влюбленного, есть ли у нее парень или она просто флиртует с барменом, пытаясь вывести его из себя. Я знал – всегда знал, – что Кэролайн тоже любит Макса, но по какой-то странной причине она отказывается быть с ним.

Макс всегда называл меня братаном, и это прозвище с самого начала казалось мне лестным, хотя и немного надуманным, потому что он стал использовать его, когда мы с ним еще не были близки. Я рос с братьями, а Макс был лишен этого. У него было не так уж много друзей-мужчин, но мы с ним поладили. Он самый умный парень, которого я знаю, ему есть что сказать, у него всегда интересные точки зрения, и он отличный слушатель. Макс сразу же принял меня, отвозил в аэропорт каждый раз, когда я ездил на собеседования, и был моим главным защитником перед Рори. Относился ко мне как настоящий брат, и я начал испытывать к нему те же чувства. После расставания с Рори я поддерживал с ним связь. Макс всегда говорил мне, что уверен – мы с Рори найдем способ снова быть вместе.

Макс любит меня, и я люблю его. Я мучился из-за того, что предал Рори, не осознавая, что предал и Макса тоже.

Теперь я это понимаю. Я предал и Макса.

Я делаю глубокий вдох, подбираю слова, но Каро успевает первой.

– Мы с Нейтом переспали, когда были в Дубае пару месяцев назад. Это была огромная ошибка! Тотальная…

– Тотальная ошибка. – Черт возьми! По моему телу разливается жар, огонь подбирается к шее. – После того, как мы расстались, Рор. Это случилось после. Хотя это не оправдание.

– Это было после, – тихо повторяет Каро. – Вы уже разбежались… Но от этого не легче. Я была в такой депрессии, Рор. Я… я даже не могу этого объяснить. Нейт был в командировке, мы с ним случайно встретились, и я… я была в таком плохом настроении, и я… – Она кашляет, но не смеется своим обычным неуместным смехом, вызванным стрессом. – Я никогда ни о чем так сильно не жалела.

Ее глаза пронзают меня словно кинжалы.

– Я тоже, – говорю я. – Абсолютно.

Рори молчит, глядя на спокойное потемневшее море.

– Мы расстались, – повторяю я, слыша мольбу в своем голосе, пытаясь обрести хоть какую-то моральную опору. – И я тоже был в ужасном состоянии. Это ничего не значило. Это значило меньше, чем ничего.

Хотя в этот момент я понимаю, что продолжаю лгать. Она лучшая подруга моей девушки. Это не должно было ничего значить, но, думаю, я всегда был немного влюблен в Каро. Бессознательно. Когда мы переспали, я надеялся, что это просто забудется, однако вышло не так. По крайней мере, у меня. И это самое худшее. Не то чтобы я готов признаться в этом сейчас. Я унесу это с собой в могилу, если только… если только Джиневра Экс не узнала. Если только она не написала об этом в книге. У меня снова сжимается сердце от этой невозможной мысли.

– Это определенно значило меньше, чем ничего, – вторит Каро.

– Я понимаю, – наконец произносит Рори голосом, в котором ужасающе мало эмоций.

Я все еще весь пылаю, взбешенный из-за того, что Каро призналась, и еще больше из-за того, что правда вообще раскрылась. Почему это должно было выплыть наружу? Почему наша единственная ужасная, глупая ночь не могла остаться тайной?

Я знаю почему. Все пути ведут к Джиневре Экс, и я теряюсь в догадках, знала ли она об этом. Написала ли она что-то в книге и что именно. Мы с Каро переговаривались шепотом, пытаясь понять, нужно ли нам опередить события, прежде чем тайное станет явным.

– Ты переспала с Нейтом… Вы что, действительно переспали? – Макс переводит взгляд на меня, его лицо белое и неподвижное.

– Это ничего не значило, – снова слышу я свой слабый голос. Насколько вообще может ничего не значить то, что ты переспал с лучшей подругой своей бывшей невесты, с девушкой, которую любит твой почти брат.

– Вот почему… это одна из причин, почему Каро взяла книги, – бодро произносит Рори. – Потому что думала, что Джиневра узнала об их романе и вставила его в книгу.

– Это был не роман! Это было… однажды. И я не брала книги. В буквальном смысле… Это не то… Это даже не приходило мне в голову, я не брала их.

Каро смотрит на свои руки, как на посторонние предметы, в которых она не может разобраться.

– М-м, – произносит Рори. – Ясно.

– Рор… – я тянусь к ней. Она отшатывается. Я отдергиваю руку, чувствуя себя совершенно разбитым.

– Я не могу поверить, что вы оба… Я просто… – голос Рори повышается, и она приподнимается.

На мгновение мне кажется, что она сделает что-нибудь безумное, например, перевернет стол.

Тут мужчина за соседним столиком, который засы́пал нас пеплом, поворачивается к нам.

– Некоторые из нас пытаются провести приятный вечер без ваших выходок.

– Без наших выходок?! – Я не могу удержаться от восклицания. – Вы только что засыпали нас… – Я замолкаю, когда он вздрагивает и внезапно кажется изможденным и печальным, и сожалею о своей вспышке. Я слышу, как шепчутся посетители, сидящие неподалеку, и опускаю голову. Боже, все закручивается, как спираль. Как бы я хотел провалиться сквозь землю!

– Простите. – Рори кивает, извиняясь перед нашими зрителями, и, когда все возвращаются к своей еде, она неуверенно садится. – Каро, я не могу поверить, – шепчет она. – Особенно насчет тебя.

Особенно Каро. У меня перехватывает дыхание от моего места в рейтинге.

– Я никогда бы не подумал, что такое возможно. – Макс удивленно моргает. – Высадка инопланетян, падение метеорита более вероятно, чем Каро и Нейт…

– Мы все объясним, – говорю я. – Вы должны услышать всю историю целиком. Вы поймете, если мы расскажем вам все полностью…

– Я не хочу знать все! – шипит Рори. – Ты думаешь, мне нужны подробности? Когда ты взял ее за руку… Как ты медленно и нежно трахал ее?

– Все было не так, Рор, – тихо произносит Каро. – Все было совсем не так. Это было… плохо.

– Ужасно, – соглашаюсь я; слова Каро ощущаются как удар под дых. – Самая большая глупость, которую я когда-либо совершал. И наименее приятная.

– Согласна. – В голосе Каро слышен вызов. – Приятного было мало.

– Разумеется. Ах-ха-ха, – язвит Рори. – У меня все еще есть один вопрос. И это не имеет отношения к тому, кому из вас было приятнее, потому что это отвратительно. Серьезно, отвратительно.

Макс хмурится, поджимает губы, и я ловлю себя на том, что задерживаю дыхание, надеясь, что он не закричит. Макс не умеет кричать. Почему-то именно это тревожит больше всего. Теперь я жалею обо всем, что наговорил. Лучше было вообще не вдаваться в подробности. Мы могли бы солгать, чтобы выпутаться из этого. Я так зол, хотя сознаю, что не имею на это права. Но Каро и я… у нас было соглашение, что мы не будем предавать случившееся огласке! Мы унесли бы это в могилу, и никто бы об этом не узнал. И я мог бы быть с Рори, а Каро – с Максом.

Жизнь могла бы распределить нас по парам. Теперь же все пошло наперекосяк, и я не могу представить, как можно исправить это.

– Ты можешь спрашивать меня о чем угодно, Рор. Конечно. О боже, мне так жаль! – По щекам Каро текут слезы. – Ты не представляешь, как мне жаль. Клянусь, я собиралась сказать тебе об этом, но при личной встрече. Я не могла сделать это по телефону. Я переживала, серьезно переживала. Я расскажу тебе все, что ты захочешь знать. Что угодно. Буквально все что угодно. – Облегчение Каро очевидно – облегчение от того, что она раскрыла свой секрет, облегчение от того, что Рори не встала, не взорвалась и не объявила, что их дружбе пришел конец. Они с Каро лучшие подруги, даже больше похожи на сестер – таких близких подруг я ни разу не встречал. Они искренне поддерживают друг друга, никогда не завидуют.

На самом деле не имеет значения, что мы расстались или что нам жаль, не так ли? Есть вещи, которые нельзя отменить.

– Ты беременна, не так ли? – Вопрос Рори звучит почти как утверждение.

– Беременна? – переспрашивает Каро.

– Беременна? – Я спрашиваю, потому что… о, нет. Нет, нет, нет, нет. Этого не может быть. – Ты беременна? Но… нет… этого не может быть.

– Вообще-то, может, – ухмыляется Рори. – Проснись, Нейт. Ты похудела, – продолжает она, перенося всю тяжесть своего гнева на Каро. – Почти ничего не ешь. Ты не пьешь алкоголь. Заказываешь лишь минеральную воду на обед. Если ты беременна, и, вы, ребята, скрываете это, чтобы сообщить когда-нибудь потом, просто скажите мне сейчас. Немедленно сорвите этот чертов пластырь.

– Я не беременна, – заикается Каро. – Точно нет. Ты ошибаешься. Я понимаю, почему ты так думаешь, но ты совершенно не права, Рор. Я так переживала из-за того, что я… что мы сделали. Может быть, я сбросила несколько килограммов из-за стресса. Не то чтобы я пытаюсь вызвать у вас жалость. Нисколько. Я… я больше не доверяю себе в отношении алкоголя. С тех пор как… Но нет, я не беременна. Определенно нет.

– Определенно нет, – повторяю я, глядя на Каро. Она качает головой, что приносит мне огромное облегчение. Огромное! Я судорожно глотаю воздух.

– Значит, не беременна. – Макс поднимает бокал и осушает его. – Просто секс. Просто Каро и Нейт занимались… сексом. – Он смеется странным смехом, от которого у меня мурашки бегут по коже.

– Мне правда жаль, Макс, – тихо произносит Каро. – Мне очень жаль.

– Мне тоже, – бормочу я. – Ребята… я… дерьмо. Я…

– Кусок дерьма? – подсказывает Макс. – Ну да. Я бы так это назвал. – Затем он энергичным жестом подзывает официанта. – Ну, мне все равно, кто ко мне присоединится, но мне лично нужно выпить еще!

Глава двадцать вторая. Рори

Нейт пытается проводить меня к моему купе. Настоял на том, чтобы сопровождать меня на катере обратно к поезду, хотя я орала:

– Отвали от меня на хрен. – Каждый раз, когда я говорю «на хрен», это кажется восхитительным, а потом ужасным. В конце концов я кричу: – Пошел ты, пошел ты! – прямо возле бара, где в разгаре пирушка, и это тот самый момент, когда музыка смолкает и все взгляды, как и следовало ожидать, устремляются на нас.

Неловкая ситуация и, честно говоря, я чувствую себя на грани срыва. Я в безумной спешке прохожу мимо итальянской пары, присвоившей наши шезлонги, которая теперь вызывает у меня нервную дрожь. Они роскошно одеты, но в них есть что-то невероятно зловещее. Они всегда рядом, прямо за каждым поворотом! Они ухмыляются, глядя на меня, – что ж, неприязнь взаимна. Затем я оглядываюсь, взбешенная тем, что Нейт все еще тащится за мной, прикрываясь желанием обезопасить меня. Хотя на самом деле он делает это для себя! Насколько опасно может быть в этом поезде, заполненном миллиардерами и толпами персонала? Когда мы, наконец, добираемся до моего купе, я не обращаюсь к Нейту, делаю вид будто его не существует.

– Не мог бы ты, пожалуйста, никого не впускать? – прошу я Марко. – Это касается и его.

Я небрежно указываю на Нейта.

Судя по тому, как неуклюже Марко открывает мою дверь, он явно сбит с толку.

– Могу я вам что-нибудь предложить, синьорина?

– Нет, я в порядке, спасибо.

– Ничего? Горячей воды? Может быть, вы хотите бренди?

– Нет, спасибо.

Я уже почти в купе, но Марко слегка преграждает мне путь. Его брови озабоченно приподнимаются.

– Врача? У нас на борту есть врач.

– Нет. Если бы вы могли никого не впускать, вы оказали бы мне большую услугу.

Затем я оглядываю помещение и, готовясь войти внутрь, испытываю легкую клаустрофобию. Неужели я провела в этом поезде в общей сложности один день? Кажется, что прошло сто лет. А впереди еще две ночи. Две бесконечные, мучительные ночи с людьми, которых, как мне казалось, я знала и любила. Куда же мне еще идти? Сойти с поезда? Вообще-то, это идея. Но при виде манящей постели я вздыхаю и заставляю себя переступить порог. Я закрываю дверь, бросаюсь на кровать и сворачиваюсь калачиком, чувствуя, как безумие, творящееся в моей жизни, сжимает мои легкие.

Я снова мысленно возвращаюсь к тому моменту, когда врач сообщил, что у отца болезнь Альцгеймера. Тогда я была жутко шокирована, хотя некоторое время уже подозревала это. Мне хотелось кричать, ругать Бога, в которого я даже не верила. Но я должна была быть сильной ради папы и Макса, потому что они оба слишком эмоциональны. Я утешала, я подбадривала, я использовала все оптимистические приемы, какие были в моем арсенале. Только после того, как я вернулась в Лос-Анджелес, я почувствовала внутри себя рокот, грозящийся вырваться наружу. Но я просто громко сказала «нет» и поехала прямиком на работу. С головой окунулась в репортажи о различных кризисах. Я убедила себя, что поступаю благородно и решительно.

Теперь я вспоминаю, что сказал мой наставник на медитационном ретрите: «Ты не сможешь восстать из пепла, если сначала не позволишь себе сгореть».

В конце концов я начинаю рыдать. И это самый громкий и глубокий плач, который я когда-либо позволяла себе. Не помню, чтобы когда-либо чувствовала себя так.

Нейт… Каро… Папа… Удочерение… Моя карьера… Все, чем я была, оказалось не так…

Когда слезы иссякают, я хватаюсь за телефон. Я открываю альбом, который еще не удалила, под названием «Нейт» с эмодзи в виде красного сердечка. Я прокручиваю страницу – мои пальцы знают что делать. Примерно через пятнадцать рядов они останавливаются, приближают снимок спящего Нейта, его детские кудряшки рассыпались на фоне загорелых мускулов. Рот приоткрыт, утренний свет рассекает его лицо пополам, большие крепкие руки вытянуты по бокам. Прямо сейчас я почти вижу, как поднимается и опускается его грудь, слышу, как время от времени в тишине утра раздается храп.

Я всегда поражалась спокойствию его сна. Потому что я обычно сворачиваюсь в клубок, прижимая ладони к щекам. Я испытывала одновременно благоговейный трепет и зависть к непринужденности Нейта, его беззащитности.

Иногда я просто смотрела на него, когда просыпалась, и он вздрагивал от моего движения, но затем снова погружался в свой непроницаемый кокон. Наблюдая за ним, я испытывала радость от того, что он мой. Что я принадлежу ему. Что эта часть моей жизни завернута, перевязана бантом и убрана в хранилище. Надежно. С ним я чувствовала себя в безопасности – и это было прекрасно. В детстве я не всегда чувствовала себя защищенной. Я ощущаю себя виноватой даже из-за того, что позволила подобным мыслям промелькнуть в моем мозгу. Возможно, это была не папина вина и не вина Макса, а моя. В истории, которую я придумала о своем детстве, я была девочкой, о которой писал Сэлинджер, на которой держится весь мир. С Нейтом я могла положить голову ему на грудь и выдохнуть. Я помню, как после того, как я сделала это фото, он прижал меня к себе и назвал жутковатой мою привычку разглядывать его спящим.

Я возразила, что это просто такое хобби. Некоторые люди вяжут крючком. Другие наблюдают, как спят их бойфренды.

Он рассмеялся и заявил, что собирается взимать с меня почасовую плату. Но я знала, что он был доволен. Кому не нравится слышать, что им восхищаются, даже когда у него запрокинута голова и изо рта течет струйка слюны?

Ладно. Хватит погружаться в моменты, которых больше нет. Я только что рыдала. Я чувствую внутри лишь странную пустоту. Я кладу телефон экраном вниз на столик и в этот момент слышу стук в дверь.

Отлично! Большое спасибо, Марко! Впрочем, я не совсем удивлена. Вероятно, в руководстве для персонала есть пункт о том, что нельзя прислушиваться к просьбам гостей, если они демонстрируют маниакальное поведение.

Я подкрадываюсь поближе к двери – и интуитивно уже понимаю, кто ждет снаружи. И конечно, когда я распахиваю дверь, это она.

Моя бывшая лучшая подруга.

* * *

Мы смотрим друг на друга с подчеркнутой официальностью.

– Рор, – говорит Каро, протягивая руки через порог, будто на самом деле ожидает, что я встречу их своими. – Я так сожалею!

– М-м. О чем именно?

– Что переспала с Нейтом, конечно. Но… я многого тебе не рассказала. Я была в ужасном состоянии. – Она говорит это тихим голосом, и, похоже, искренне. Но почему меня это должно волновать? Она переспала с Нейтом, украла книги, а еще она присваивает деньги компании моего брата.

– Я знаю о твоем ужасном состоянии. И, конечно, знаю то, о чем ты мне до сих пор не рассказала.

– Правда? – Каро колеблется, поигрывая моим свистком, который я оставила на столе.

– Да. Джиневра сообщила мне. Она наняла частных детективов… ты знала об этом?

– Макс говорил мне, – смеется Каро. – Прости. Это абсолютное сумасшествие. Она похожа на сумасшедшую сторонницу теории заговора, которая живет в бункере.

– Я могу заверить тебя, что она живет не в бункере, а в роскошных апартаментах в Риме. – Я почти шокирована своим голосом, источающим презрение. Но я не могу отделаться от этого ни в своем тоне, ни в своем сердце. – Как бы то ни было, просто скажу, что обнаруженное детективами было довольно интересным. – Я встаю, подхожу к крошечному шкафу, куда сунула письмо, написанное Джиневрой. Вернувшись, раскладываю банковские выписки веером. – Узнаешь это?

Каро поправляет волосы на затылке, но, когда ее взгляд падает на выписки, она опускает руки.

– Мои банковские выписки? Но как… как, черт возьми, она смогла… Это… я не понимаю. Она что, вроде как украла их?

– Не знаю. Понятия не имею как, но разве это так уж важно? Потому что ты, очевидно, присваиваешь деньги Hippoheal. Как ты могла, Каро? Как ты могла так поступить с Максом? С папой? Компания делает все это для него, понимаешь? То, что ты забираешь, ты отнимаешь у папы. Это снижает вероятность его вылечить. Я не понимаю, как ты можешь жить с этим.

Она пристально смотрит, переводя взгляд с меня на бумаги и обратно, но не произносит ни слова. Потрясена. Кажется ошеломленной доказательствами своего преступления.

– Как ты могла? – повторяю я. – Теперь я понимаю, почему ты забрала книги, чтобы избавиться от улик. Я… я даже не знаю как тебя назвать.

– Как я могла? – монотонно повторяет она. Ничего не отрицая. – Воровать у Макса. Стащить книги. Точно. Как я могла…

– Ты даже не отрицаешь этого? Воровство у компании? – Мой голос опускается до шепота. Часть меня надеялась – верила – что она станет возражать.

– Отрицаю? – спрашивает она странным тоном. – Зачем? Ты, кажется, все уже для себя решила.

– Думаю, тебе лучше уйти, – наконец выдавливаю я, чувствуя, как все мои сомнения улетучиваются, оставляя после себя спокойствие и уверенность. – Я просто… я слишком зла. Ты должна знать, что я собираюсь рассказать Максу.

Каро бледнеет.

– Пожалуйста… дай мне пару дней. По крайней мере, до конца поездки. Это не то, что ты думаешь. Мне просто нужно несколько дней. Дай мне время, прежде чем поговоришь с Максом. Пожалуйста.

Она выглядит такой жалкой, такой расстроенной, что я мгновение колеблюсь. Я почти сочувствую ей, хочу обнять ее, чтобы все стало хорошо. Затем напоминаю себе, что это человек, который переспал с моим бывшим женихом, который украл книги, а потом лгал об этом в лицо, который обкрадывает моего брата.

– Только до конца поездки. – Я качаю головой. – Я думала, ты честнее. По-хорошему, именно ты должна все рассказать Максу.

– Правильно. Я должна сказать Максу, что ворую у него. – Тон Каро такой странный, такой мягкий, почти лишенный эмоций, что это выводит меня из себя.

– Зачем ты это сделала, Каро? Если тебе нужны были деньги, ты могла бы попросить Макса. Он и раньше одалживал тебе.

– Я могла бы… попросить у него денег. Ну да, конечно. Раз ты так говоришь. – Такое чувство, что она надо мной насмехается.

Я качаю головой. Я в замешательстве от всего этого. Разговор с ней прямо сейчас – это куча бессмысленных слов и ноль ответов.

Каро качает головой. Затем она подходит к двери, берется за ручку и оборачивается:

– Рор?

– Да?

– Я люблю тебя. Прости меня за все. Мне нужно, чтобы ты знала, я на самом деле люблю тебя и твою семью. Правда.

– Не могу сказать, что полностью верю тебе.

Она кивает.

– Я надеюсь, что однажды ты поверишь.

– У тебя странный способ показать это. Свою любовь.

– Да. – Ее плечи приподнимаются. – Я должна была все сделать по-другому. Теперь я это понимаю.

Она бесцельно оглядывается по сторонам, как ребенок, который заблудился в торговом центре, и мое сердце сжимается при воспоминании о маленькой девочке в школе, которая действительно была потеряна. У которой никогда не было семьи, направляющей и поддерживающей ее. Только мы. Только я, папа и Макс. И теперь мы, Ароновы, кажется, уходим из ее жизни, один за другим. Меня охватывает чувство вины. Это же Каро – моя сестра. Но почему я должна чувствовать себя виноватой?

Сейчас я не могу быть на ее стороне.

Мне вдруг становится не по себе, потому что это совсем не похоже на Каро – спать с Нейтом, воровать у Макса, забирать книги, и потом беспрекословно признать свое поражение. Выглядит так, будто ее бы устроило, если бы жизнь переехала ее и оставила умирать на обочине дороги.

Внезапно поезд начинает грохотать. Мы снова в пути. К утру прибудем в Рим.

Мы с Каро долго смотрим друг на друга, затем она выходит, не оглядываясь. Я хочу хлопнуть дверью, продемонстрировать свое возмущение, но вместо этого я выглядываю и смотрю ей вслед, пока она, поникшая, медленно идет по коридору, сотрясаемая тихими рыданиями.

Когда я смотрю на нее, весь гнев, обида и негодование покидают меня – и остается только тоска по моей подруге. Внезапно мне хочется, чтобы она вернулась, подбежала ко мне и обняла чуть крепче, чем нужно. Чтобы мы сели, скрестив ноги, на мою кровать, съели все, что у меня есть в запасе. Хочется обсудить эту сумасшедшую поездку – вот что помогло бы мне во всем разобраться. Я почти кричу ей вслед: «Остановись! Давай поговорим, давай во всем разберемся». Она нужна мне. Мы нужны друг другу.

И я хочу, чтобы она вернула мне книгу. Мне нужно увидеть своими глазами, что там написано, почему она рисковала всем, чтобы это скрыть.

Но она не оглядывается, и я полагаю, это к лучшему. Потому что она предала меня и мою семью самым жестоким образом.

А что говорил папа?

Иногда ты слеп по отношению к людям, которых любишь больше всего на свете, и они могут убедить тебя в невероятных вещах – так что ты даже начнешь верить, что Земля плоская. Однако однажды – это может занять очень много времени, – в конце концов ты поймешь, что Земля в действительности круглая. И тогда придется сделать выбор. Потому что некоторым людям проще продолжать жить вечно на своей фальшивой плоской Земле.

Интересно, о ком или о чем он говорил, какой жизненный опыт помог ему прийти к такому мудрому выводу? Жаль, что я больше не могу его спросить.

Хотя, возможно, он прав. Возможно, Каро полностью одурачила меня. Из-за нее я думала, что Земля плоская. И все, что я чувствую в данный момент, – это мучительную грусть от того, что после сегодняшнего дня мне придется жить на Земле, которая – мне это теперь известно – все-таки круглая.

Глава двадцать третья. Джиневра

За три месяца до этого

– Давай поговорим о Нейте.

Прошла неделя с начала их общения, и до сих пор Рори обходила эту тему. Джиневра расспрашивала девушку о детстве, металась между Максом и Анселем, тщательно изучила ее карьеру. Но Нейт по-прежнему оставался слоном в комнате.

Рори вздохнула и украдкой проверила телефон. На экране высветилось время: 7:56 вечера. Сквозь окна, расположенные прямо напротив, Джиневра могла видеть неясные силуэты людей, снующих по площади. Размытые пятна блестящих туфель и спортивных курток, голубей, порхающих над фонтанами, небо, ставшее фиолетовым.

– Возможно, я нарушаю трудовое законодательство, задерживая тебя допоздна. – Джиневра улыбнулась, но не добавила: «Можешь идти». Нет, этот разговор был срочным, назревшим. Если она хотела завершить разработку всего сюжета, ей нужно было закончить эту часть.

Рори улыбнулась в ответ.

– Я подписалась на долгие часы.

Она отпила вина – отличное бордо, предложенное Джиневрой, которая тоже сделала солидный глоток из бокала.

– Мы с Нейтом познакомились в колледже, на последнем курсе. Мы впервые встретились в Rick’s, дайв-баре. Я подрабатывала официанткой, а он был там со своими приятелями. Я подала им шарк боул[56]. Это был наш фирменный напиток. Отвратительный! – Рори поморщилась. – Кислотно-синий. Ты должен был приложить руку ко лбу, как…

– Акулий плавник, – улыбаясь, закончила за нее Джиневра.

– Да. Вы его пили? – удивилась Рори.

– Боже! Нет. – Джиневра не сказала, что читала о шарк боул в статье про Rick’s в Энн-Арборе, из которой она также узнала, что он был назван в честь бара из культового фильма «Касабланка».

– Ясно. – Рори улыбнулась. – Не могу представить вас в Rick’s.

– Уверяю тебя, я там никогда не была, – рассмеялась Джиневра. – Итак, ты подала Нейту шарк боул, и – дай угадаю – это была любовь с первого взгляда? – Джиневра почти ощущала это, мысленно погружаясь в незнакомое розоватое сияние.

Но, к удивлению Джиневры, Рори яростно замотала головой.

– Боже, нет. Он, конечно, был симпатичный, надо отдать ему должное, но я подумала, он член студенческого братства. На нем была та бейсболка…

– Какого цвета? – уточнила Джиневра, что-то записывая.

– Светло-голубая. И у него был двойной воротничок. – Рори презрительно покривилась.

– Двойной воротничок?

– Есть такие рубашки с несколькими воротничками, один над другим. Можно носить и тройной. Чем больше количество воротничков, тем больший придурок этот парень. Это было в нулевых, сейчас, наверное, это давно вышло из моды.

Джиневра яростно писала. Это был тот самый материал, который создавал яркую насыщенную атмосферу.

– Нейт и его друзья предложили мне выпить шарк боул с ними, я согласилась. Спасибо за чаевые, но я, конечно, притворялась, что пью. Когда часто общаешься с подобными парнями, такое легко проделать. В общем, ночь шла своим чередом, и я почти не замечала Нейта, но, когда закончилась моя смена, я увидела, что он разговаривает по телефону на улице. И он почти… не знаю… плакал.

– Плакал?

– Не то чтобы плакал, но он все время спрашивал: «С ним же все будет в порядке?», и у него был по-настоящему испуганный голос. Я не знала, что ему отвечают, на нем не было куртки, и он стоял с голыми руками и дрожал, хотя у него была с собой рубашка. – Рори грустно улыбнулась.

– Раньше это было вашей шуткой? – догадалась Джиневра.

– Да. В общем, оказалось, что его брат попал в больницу с передозировкой. Позже я узнала, что это случилось не первый раз. Я предложила подвезти Нейта. Он попытался отказаться, сказал, что прекрасно водит машину, но был явно не в том состоянии, чтобы садиться за руль, поэтому я отвезла его.

– Мило с твоей стороны.

Рори пожимает плечами.

– Любой бы так поступил.

– Я так не думаю, – возразила писательница. – Значит, вы сблизились в машине?

– Нет. Он сжимал дверную ручку так, что побелели костяшки пальцев, снова и снова бормотал про себя: «Это моя вина». Мы ехали довольно долго, и он все повторял это, поэтому я не выдержала и спросила: «Это ты дал ему наркотики?» Нейт посмотрел на меня с удивлением. Я думаю, это был первый раз, когда он действительно обратил на меня внимание. Я тогда выглядела, скажем так, не слишком привлекательно – волосы зачесаны назад, вся потная после смены, в черном, потому что на нем не видно пятен от коктейлей. Но когда он посмотрел на меня, я ощутила…

– Нечто необычное.

– Да, – медленно кивнула Рори. – Полагаю, что-то почувствовала. Нейт сказал, что не давал брату наркотики, но все равно очень переживает. А потом рассказал о себе. Например, я узнала, что, пока он рос, они жили то в Вашингтоне, то в других странах, потому что его отец был дипломатом. Когда он вышел на пенсию, семья переехала в район Мичигана, откуда родом его мама. Примерно в тридцати минутах езды от Энн-Арбора. Вот почему Нейт выбрал аспирантуру в Энн-Арборе, хотя поступил на программы в Колумбии и Джорджтауне. Он рассказал мне, что получает степень магистра в области международных отношений и одновременно работает удаленно в аналитическом центре в Вашингтоне, практически полный рабочий день. Я была удивлена, потому что сперва посчитала его придурковатым членом студенческого братства, но я ошибалась. Я спросила его о двойных воротничках, и он застонал и ответил, что один из его приятелей сказал ему, что это круто. Затем он убрал их с шеи и признался, что чувствовал себя так, словно они его душат.

Губы Рори тронула мимолетная улыбка.

– Он объяснил, что из-за учебы и работы у него не было времени навещать семью. Он не приезжал домой целый месяц. Потом добавил, что, возможно, был рад отвлечься. А отсутствие времени было отмазкой. Я поняла, что за этим кроется что-то серьезное. Наконец он произнес: «Я единственный, кто может держать Гаррета в узде». Это его брат. Младший.

– Что ты тогда ответила?

– Я ответила… – Рори замолчала. По ее лицу пробежала тень. Джиневра поняла, что для Рори это очень важно.

– Ты ответила, что поняла, – подсказала Джиневра.

Рори отвела взгляд в сторону, к фотографии Софи Лорен в рамке, но затем снова посмотрела на собеседницу.

– Это просто вырвалось само собой. Я даже не подозревала, что испытываю такие же чувства. Что чувствую ответственность за Макса.

– Не только за Макса. – Джиневра собрала воедино несколько фактов. – И за своего отца тоже.

– В некотором смысле, хотя это сравнение кажется немного нелепым. У меня был замечательный отец. Есть. А Макс, он… он самый лучший брат, которого я могу себе представить. Правда.

Джиневра не записывала это. Вместо этого она поймала себя на том, что снова и снова выводит свою подпись: художественный росчерк – кружочек, свисающий с буквы «а». Все, что говорила Рори, казалось смутно знакомым. Порой так сильно хочется убедить себя в чем-то, словно без этой фундаментальной истины мир обрушится, как карточный домик.

– Но?.. – наконец произнесла Джиневра.

– Но… иногда казалось, что они слишком сильно нуждались во мне. Я рассказывала вам о Максе и о том, как дети издевались над ним…

– Да. А твой отец? Он тоже нуждался в тебе?

– Да, – Рори кивнула. – Если быть честной с вами и с самой собой. – И она рассказала Джиневре о финансовых проблемах Анселя, о том, что сама оплачивала счета, о том, как у нее вошло в привычку брать рулоны туалетной бумаги из школы и прятать их в рюкзаке, а потом раскладывать дома в ванной, чтобы отцу не приходилось их покупать.

На Джиневру нахлынула грусть. И злость тоже. В основном на себя. Она почувствовала, что очень хочет обнять эту маленькую девочку. Как же она хотела помочь, хотела все исправить.

– Но ты ведь никогда не голодала, не так ли? – уточнила Джиневра.

– Нет. Папа не допустил бы подобного, он много работал. Возможно, некоторые из наших финансовых трудностей были лишь у меня в голове. У меня всегда было все, что требовалось. И, может быть, мне не нужно было оплачивать наши счета – может быть, следовало предоставить папе самому во всем разобраться, потому что он всегда так и делал.

– Важно чувствовать себя нужной, – заметила Джиневра, понимая, что ее саму это задело за живое, но немного в другом смысле.

– Не в детстве, – решительно покачала головой Рори. – В детстве ты не хочешь чувствовать себя нужной.

– Это верно. – Джиневра услышала, как дрогнул ее голос.

– Ты хочешь чувствовать себя любимой и чувствовать, что ты совершенна просто потому, что ты такая, какая есть.

– Да. – Джиневра не могла не вспомнить, даже спустя столько времени, голос своего отца. La mia belleza[57], – всегда повторял он, прижимая к своей груди голову Орсолы с нехарактерной для него лаской. И Орсола, сияя, впитывала эти слова.

Доменико никогда не называл Джиневру красавицей. Ни разу.

Ты хочешь чувствовать себя любимой и чувствовать, что ты совершенна просто потому, что ты такая, какая есть. Да. Рори прекрасно подметила это. Идеальное детство. Если и было что-то общее у главных героев Джиневры, так это его отсутствие практически у всех.

– Так что же случилось дальше, ты поехала в больницу с Нейтом? Ты осталась с ним?

Рори прикусила губу.

– Это было ужасно – его брат был в коме. Его младший брат, – уточнила она. – Гарретт. У старшего брата синдром Дауна. Его родители были абсолютно растеряны. И когда мы приехали, до того, как они его заметили, я просто наблюдала за ним, за этим якобы парнем из братства, которого списала со счетов. Как он расправил плечи и, типа, собрался с духом, и пошел к ним, почти… Это звучит нелепо, но почти как будто он шел на войну. Он обнял их, успокоил, сказал что-то ободряющее, поговорил с врачами, и я увидела, как его родители смогли расслабиться, потому что Нейт взял все под свой контроль. Вот где Нейт великолепен. В кризисной ситуации.

– Это произвело на тебя впечатление, – предположила Джиневра.

– Мне стало грустно. Но да, это также произвело на меня впечатление. И я полагаю, что увидела в Нейте человека, на которого можно положиться.

– Ты искала такого мужчину, как он. В этом есть смысл. – Определенно, это был важный момент и одна из поворотных точек в жизни Рори. – А что случилось потом?

– А потом я осталась там с ним, принесла его родителям воды и все такое, и в какой-то момент Нейт подошел ко мне и начал говорить, что не знает как меня отблагодарить и что я могу уйти прямо сейчас, хотел заплатить за бензин. И я не знаю, что на меня нашло, но я сказала: «Ты выглядишь так, будто тебе не помешают объятия».

Джиневра почувствовала, как на глаза наворачиваются слезы. Какой замечательной девочкой была Рори. Ансель хорошо воспитал ее. Их обоих.

– Что сказал Нейт?

Рори прикусила губу.

– Мы обнялись, и, я думаю, это были самые долгие объятия в моей жизни. Думаю, он был немного смущен. И он сказал: «Спасибо, Рори. Теперь я в порядке. Дальше я справлюсь сам. Я действительно ценю все, что ты сделала сегодня вечером для меня, практически незнакомого человека».

– И что ты ответила? – уточнила Джиневра, хотя уже догадывалась, что за этим последует.

Рори грустно улыбнулась.

– Я сказала, что он еще не избавился от меня.

На некоторое время воцарилась тишина, пока они обе обдумывали сказанное. Кое-что Джиневра усвоила хорошо – большим чувствам нужно большое пространство для дыхания. Вы не могли перескакивать с одной эмоциональной мины на другую. Нужно давать главным героям пространство. Время. Смягчающий эффект.

В тишине Джиневра мысленно играла со своим набирающим обороты сюжетом, вынимала идеи из маленьких папок и тасовала их. Позже она, может быть, перечитает «И, треснув, зеркало звенит…»[58] в поисках вдохновения. Краснуха, как причина, хитроумный ключ, который помог Джейн Марпл раскрыть тайну. Или «Смерть на Ниле»[59]. Жертва в роли убийцы. Чрезвычайно изобретательно. Должна быть причина, по которой эти книги снова привлекли ее внимание. Об этом сто́ит поразмышлять. За свою карьеру Джиневра получила множество негативных отзывов, но больше всего ее задело определение «клон Кристи».

Оно задело больше всего, потому что, возможно, в этом была доля правды. Джиневра знала свои сильные стороны – она могла придумывать блестящие сюжеты, причем современные. Но ей было нужно, чтобы перед ней были разложены готовые персонажи, и ей был нужен грандиозный поворот событий.

А поворотов было не так уж много. Леди Агата, по сути, придумала их все!

Но есть мнение, что существует около пяти основных мотивов. В каждом бестселлере переработан один из них.

Жертва в роли убийцы. Да, это интригующе. Что значит быть жертвой? Разве не об этом Джиневра и Рори говорили все это время?

Нет, Джиневра не была клоном. Она сделала все возможное, чтобы справиться с тем, что уготовила ей жизнь. С ошибками, которые она совершила. С путем, по которому она решила идти, несмотря на последствия.

О, последствия!

Но клон – нет. В конце концов, это не преступление – взять немного от чужой гениальности и переупаковать ее по-своему.

А если это и является преступлением – что ж, прекрасно, Джиневра виновна. Еще один пункт в ее длинном списке.

Глава двадцать четвертая. Рори

Я снова в Риме, затерянная в толпе, обезличенная. Четырнадцатилетние мальчишки на мопедах проносятся мимо, жара гораздо сильнее, чем когда я уезжала, каждый дюйм моей кожи скользкий от пота. Сандалии хрустят по осколкам зеленых стеклянных бутылок, которые еще не успели убрать с мостовой.

Группок туристов становится все больше, на каждом углу слышится английская болтовня. Бодро произнесенное с явным американским акцентом «Ciao!», заставляет меня поежиться, потому что, как известно любому, кто провел достаточно времени в Италии, «ciao» говорят лучшим друзьям. В отношении владельца магазина, которого вы видите в первый раз, это звучит довольно фамильярно. Тут больше подошли бы «salve» или «buongiorno»[60].

Я спешу через площадь, мимо аптек со светящимися зелеными «плюсами», где, как оказалось, нельзя купить чистящие средства или поздравительные открытки, только лекарства. Я прохожу мимо маленьких магазинчиков, называемых барами, где не продают алкоголь, как в Соединенных Штатах, только кофе и мороженое.

Я захожу в один из них, чтобы выпить макиато – посидеть за столиком и немного понаблюдать за происходящим вокруг. В Италии не подают стаканчиков на вынос, поэтому в течение нескольких минут я просто медленно пью, пока все события последних двух дней проносятся у меня в голове.

Допив, я ставлю пустую чашку на барную стойку, чувствуя себя абсолютной итальянкой. Я ловлю себя на том, что улыбаюсь, – полгода назад я и представить себе не могла, что проведу столько времени в Риме, познакомлюсь с культурой Италии. Это событие, которого я никак не ожидала. Затем моя улыбка исчезает. Некоторых других событий я тоже не ожидала.

Например, что близкие предадут меня. Хотя больше всего я злюсь на Каро. Дело не только в том, что она была моей лучшей подругой, почти сестрой. Я обдумываю это, пробуя на вкус чувство, которое мучает меня, как ноющий зуб, – Каро всю жизнь старалась угодить мне. И, не хотелось бы это признавать, но тем не менее мне это нравилось. Возможно, это связано с тем, что у Каро никогда не было крепкой семьи, и она делала все возможное, чтобы сохранить связь с нами. Она постоянно поддерживала меня. Бросила все, чтобы прилететь в Калифорнию, когда Нейт порвал со мной и я потеряла работу. Она устроила мне сюрприз – выходные в спа, помню, я удивлялась, как она смогла себе это позволить. Она утешала и выслушивала все, что было у меня на уме. Но Каро – человек, которого трудно разговорить, узнать что у нее на уме и на душе. Обычно все замечательно, даже если она погрязла в долгах, даже если ее карьера складывается не совсем удачно. Похоже, она не хотела прибегать к моей помощи или признавать, что все идет не так гладко. Возможно, ей проще быть замкнутой и оптимистичной, не обращать внимания на свои проблемы, притворяться, что их не существует. Видимо, у меня было так много собственных проблем, что мы только их и обсуждали последние несколько месяцев. Наверно, я пропустила какие-то признаки, хотя, возможно, мне следовало больше интересоваться делами подруги. Я никогда не хотела, чтобы наша дружба была сосредоточена вокруг моей персоны. И все же я задаюсь вопросом, не справедливо ли обвинение Макса, что у меня есть склонность привлекать к себе всеобщее внимание. Действительно ли я позиционировала себя как главную в нашей дружбе, сама того не осознавая?

Но как она могла так поступить? Украла книги, врала мне в лицо, когда я собственными глазами видела доказательство. Спала с Нейтом. Неважно, что мы с ним расстались, это все равно откровенное предательство. Это не вяжется с моей подругой, самым верным и заботливым человеком из всех, кого я знаю.

Что ж, вряд ли это поддается логике. Иногда дерьмовые вещи просто случаются, без всякой причины.

Я выхожу из бара и направляюсь вниз по Виа Кондотти. На знаменитом торговом проспекте в десять утра уже оживленно. Я прохожу мимо магазинов Bulgari и Cartier, Gucci и Prada. Роскошные магазины, раскинувшиеся веером от Испанской лестницы, в витринах которых можно увидеть безупречных продавщиц, упаковывающих товары с традиционной тщательностью. Нет ничего необычного в том, чтобы провести пятнадцать минут, разглядывая, как они аккуратно складывают оберточную бумагу и выбирают красивые коробочки и бантики. У фонтана Баркачча я поднимаюсь по Испанской лестнице к церковным колокольням, возвышающимся над этим знаковым местом. Я нахожусь в одном из самых известных районов Рима, и все же я в мрачном настроении, но, к счастью, накачана кофе и спешу к квартире Джиневры.

Я сказала Габриэлю, что мне нужно побыть одной, и попросила передать это Нейт и Каро. Я не стала объяснять ему причину. А Максу сообщила, что постараюсь встретиться с ним позже в Колизее, куда Джиневра организовала групповую экскурсию. На утро у всех запланировано посещение Сикстинской капеллы и Пантеона, где за время своего многомесячного пребывания в Риме я бывала не раз, поэтому я отказываюсь от участия. Макс тоже сомневался, что присоединится к утренней экскурсии, предположил, что побродит по Риму в одиночестве. Нынче утром он выглядел усталым, под глазами у него образовались полумесяцы синяков, причину которых я прекрасно понимала, поскольку тоже плохо спала.

Мы с Максом позавтракали в его купе. Мы уплетали пирожные и пили капучино, стараясь не обсуждать предательство Каро и Нейта. Вместо этого мы говорили о папе, о том, что я скоро поеду в Мичиган навестить его, о том, что я подумываю стать учителем медитации. Макс напомнил мне, что я талантливая ведущая и не должна отказываться от всего, ради чего работала. Его слова ложатся на душу камнем.

Ради чего работала. Напряженно. Тяжело.

– Может быть, я хочу найти что-то полегче, – сказала я, и он, покачав головой, предложил мне работу в его компании, любую работу вообще.

Я улыбнулась, но отклонила это предложение. И чуть было не рассказала ему о другом предательстве Каро, о растрате, которую она даже не отрицала. Но удержалась. Я пока сохраню это в тайне. Направлю всю свою энергию на то, чтобы противостоять Джиневре. Я подумала, не написать ли ей еще раз, не предупредить ли о своем приезде, но решила этого не делать. Когда мы вместе работали над новой книгой, она сказала мне, что я должна чувствовать себя в ее квартире как дома. Она даже показала мне, как получить доступ к запасному ключу, который хранится в электронном сейфе на случай, если я приду на сеанс, когда ее еще не будет дома.

Мне нужны ответы. Очень много ответов. Но получу ли я их? Пока мне лишь известно, что Джиневра посадила меня в роскошный поезд вместе с самыми близкими мне людьми. Она что-то запланировала для меня в Позитано, я даже не догадываюсь, что именно. Она не собирается выкладывать все сейчас. Как раз перед тем, как я начну что-то подозревать, наступит тщательно продуманный конец, не так ли?

С другой стороны, книги были украдены. Не может быть, чтобы она этого хотела, тем более что теперь мне известно, что их взяла Каро, а не какой-то ппомощник Джиневры. Я полагаю, Джиневра подарит мне новую. Или нет? Если она все еще замышляет что-то зловещее, если она причастна к тому, что на меня обрушился валун, то я не могу принимать все, что она говорит или пишет за чистую монету. И снова я вспоминаю то странное чувство, которое охватило меня после быстрого прочтения книги. Ощущение, что в повествовании что-то скрыто. Была ли это растрата, любовная связь или какой-то факт о моей биологической матери?

Неужели Джиневра моя мать? Это такая безумная идея! И если да, то скажет ли она мне об этом сейчас, прежде чем закончится путешествие, в которое она меня отправила?

По правде говоря, меня немного тошнит от этих мыслей. Надеюсь, она будет дома. И чуть больше надеюсь, что ее там не будет.

* * *

Джиневра живет на тенистой улице в довольно скромном историческом здании. Сложно догадаться, что здесь обитает одна из самых известных писательниц в мире. Я набираю код и вхожу в вестибюль, где слегка пахнет свежей краской. В здании нет лифта – только ступени из розового мрамора, по которым Джиневра поднимается, пыхтя, как курильщица. Ей еще нет и шестидесяти, но она делает это с таким трудом, что я задаюсь вопросом, не боится ли она, что однажды ей придется переехать в более удобное место. Хотя более вероятно, что она купит все здание и установит лифт. По ее словам, она живет в этой квартире с тридцати лет, так что, думаю, она не из тех, кто легко переносит перемены.

Я поднимаюсь по лестнице прыжками, перемахивая через две ступеньки за раз. Добравшись до лестничной площадки на втором этаже, я в нерешительности останавливаюсь у двери с медным дверным молотком в виде льва. Никаких других указаний – даже таблички с именем – что любимый многими автор живет здесь, нет. Я стучу дважды. Задерживаю дыхание, ожидая услышать тяжелые шаги. Увидеть лицо с двойным подбородком и теплыми карими глазами. Джиневра относится к тому типу людей, которые выглядят так, будто прожили пятьдесят жизней. Забавно, я всегда недоумевала, зачем ей вообще нужно искать кого-то на роль главных героев.

Писатели часто пересказывают свои собственные травмы. Однажды я брала интервью в прямом эфире у другого автора, гораздо менее успешного, чем Джиневра, и она сказала мне, что невозможно узнать своих персонажей, пока по-настоящему не познаешь себя.

Я спросила Джиневру об этом в одном из наших более поздних интервью, когда у меня еще была работа, согласна ли она с этими словами.

Она ответила: «Я слишком хорошо знаю себя. В глубине души я чувствую боль. Вот почему у меня есть главные герои – потому что их боль не задевает меня. Я могу оставаться объективной. Играть. Творить. Я верю, что автор, который использует только свою собственную боль, который раз за разом переупаковывает свои травмы, не может видеть дальше своих собственных границ».

Это было отличное объяснение, но сейчас, стоя здесь, я задаюсь вопросом, действительно ли успех Джиневры что-то доказывает. И более того, я задумываюсь о ее боли.

Независимо от того, являюсь ли я каким-то образом ее источником.

* * *

Никто не отвечает. Я стучу несколько раз, но никто не отвечает. Я абсолютно уверена, что ее нет дома, потому что обычно, когда я прихожу, по ее громкому голосу с характерной хрипотцой всегда слышно, что она дома и спешит открыть. Я делаю глубокий вдох. Неужели я действительно собираюсь это сделать?

Да. Я направляюсь к электронному сейфу, набираю код на замке. Дверца открывается, и я хватаю ключ.

Я быстро отпираю дверь.

– Джиневра, – зову я, заходя внутрь. – Это Рори. Вы дома?

Мне отвечает только ровный гул кондиционера. Я медленно прохожу мимо изогнутых деревянных стульев и бронзовой скульптуры обнаженной женщины, подтянувшей колени к груди, мимо мраморного столика, на котором стоит серебряный канделябр девятнадцатого века.

– Джиневра?

В воздухе витает аромат фирменных духов Джиневры – любимый аромат Софи Лорен – Joy от Jean Patou, в котором жасмин сочетается с розами. Но самой хозяйки нет. Теперь уже несомненно.

Ну вот, я вломилась в чужую квартиру. После того, как я проникла в купе Каро, похоже, заявляться куда-то в отсутствие хозяев входит у меня в привычку.

Миновав фойе, я направляюсь в столовую, где стоит длинный черный лакированный стол, усеянный петушками из дутого стекла. В отличие от моих прошлых визитов, сегодня шторы задернуты, поэтому в помещение не проникает свет, что еще раз подтверждает отсутствие Джиневры. Без дневного света это место становится еще более удушающим, оно выглядит как музей Софи Лорен 1960-х годов. На прикроватном столике стоит фотография в круглой рамке, на ней крупным планом запечатлено прекрасное лицо актрисы, когда ей было за тридцать. Так обычно боготворят возлюбленного или ребенка.

Я сворачиваю направо, к кабинету Джиневры. Я никогда не была в нем, лишь проходила мимо тяжелой деревянной двери по пути в туалетную комнату. Писательница устроила мне грандиозную экскурсию в начале нашей работы, даже показала свою спальню с балдахином восемнадцатого века, расписным изголовьем в итальянском стиле и стиле шинуазри[61] приглушенных пастельных тонов. В своей гардеробной она продемонстрировала пышное платье от Dior, которое Софи Лорен надевала в 1966 году на съемках фильма «Арабеска», и кремовое платье с вышивкой, которое было на ней в 1955 году на балконе византийского палаццо. Это был первый раз за все знакомство с Джиневрой, когда она излучала неподдельный энтузиазм. Она улыбалась, рассказывая мне, как покупала платья Софии на аукционе, и что даже мебель в квартире когда-то принадлежала ее кумиру. Мне показалось странным и немного печальным, что Джиневра будто жила в храме, посвященном женщине, которую никогда не встречала. Я думаю, что это была своего рода метафора ее жизни, проведенной за сочинением историй о других людях. Казалось бы, вопреки ее возрасту и поразительному успеху, Джиневра, должно быть, не переживала сильных эмоций, поэтому ей нужны были главные герои, которые помогали ей создавать захватывающие истории.

Кем была Джиневра на самом деле? Я помню, что думала об этом.

Я до сих пор не знаю. Я даже не уверена, знает ли она сама.

По завершении экскурсии, когда мы вернулись в гостиную, я попросила Джиневру показать кабинет, где она пишет книги, – единственная дверь, мимо которой, как я заметила, она прошла, не впустив меня внутрь. Но Джиневра просто улыбнулась и сказала: «Это очень личное пространство, оно только для меня. Мы, творческие личности, довольно суеверны в отношении того, что помогает работать. А мне помогает сохранение конфиденциальности моего кабинета».

Теперь я стою за дверью, осматриваясь в поисках скрытых камер. Джиневра никогда не казалась помешанной на безопасности, но, тем не менее, она невероятно богата. Человек с ее статусом вполне может стать мишенью для преследователей или мошенников, верно? Похоже, камер нет, или я их не заметила.

Я поворачиваю ручку, но затем останавливаюсь. Я размышляю о таком грубом вторжении в личную жизнь. Что, в конце концов, сделала Джиневра, кроме того, что смягчила катастрофу в моей карьере и отправила меня в потрясающее путешествие? Попыталась уладить отношения между мной и Нейтом, руководствуясь благими намерениями? Великодушно и конфиденциально разоблачила предполагаемое преступление Каро, предоставив мне право действовать по своему усмотрению? Все остальные мои предположения – бездоказательны.

Но затем я с трудом сглатываю, чувствуя, как внезапно укрепляется моя решимость. Я не чья-то марионетка. Ни Нейта, ни Каро. И уж точно не Джиневры.

Я согласилась на три месяца стать ее главной героиней. Но мой контракт закончился. Я больше не главная героиня. Это моя жизнь, и мне нужно восстановить контроль над ней.

Глава двадцать пятая. Рори

Кабинет Джиневры не представляет собой ничего особенного, в основном он соответствует остальной части ее квартиры. Разве что дизайн чуть более игривый – стол темно-зеленого цвета с множеством выдвижных ящиков и ножками из светлого дерева, коралловый абажур на витом золотом основании. Атмосфера здесь, как и во всех остальных комнатах, явно выдержана в стиле 1960-х годов, с единственным вкраплением современности – массивным компьютером Apple и клавиатурой.

На столе лежит кое-что знакомое: переплетенная рукопись «Домика у озера»! Я размышляю, что мне делать. Повторное прочтение займет несколько часов, а времени у меня сейчас нет. Мне нужно поскорее уйти на случай, если Джиневра вернется. Не могу же я просто взять книгу?

Я колеблюсь, но потом хватаю ее и запихиваю в сумку, мысленно придумывая объяснение: вы не отвечали, и я хотела убедиться, что с вами все в порядке. Я зашла внутрь и услышала шум в офисе. Вас там не было, но я заметила книгу, а все наши экземпляры украли. Так что…

О, к черту все! Если дойдет до этого, я стану отрицать, что когда-либо была здесь. Тайна исчезнувшей рукописи в переплете – наименьшая из моих проблем.

Я склоняюсь над монитором компьютера и щелкаю мышкой. На экране светится требование пароля. Мои пальцы дрожат, когда я набираю «Рори».

Нет. Я морщусь, затем пишу свое имя заглавными буквами.

Не работает. Мои пальцы зависают над клавиатурой. Не уверена, что я испытываю – облегчение или разочарование.

Я роюсь в памяти в поисках чего-нибудь еще, имеющего отношение к Джиневре, каких-нибудь дат, ее дня рождения. Ничего. Потом я вспоминаю о ее сестре, Орсоле.

Я пробую написать имя строчными буквами, потом заглавными, но нет.

Хорошо. Нужно искать дальше. Я начинаю выдвигать ящики, рыться в вещах, стараясь действовать быстро и оставлять все на своих местах.

Джиневра, несомненно, вещистка. Ее дом забит до отказа, но не до такой степени, чтобы претендовать на статус барахольщицы. Содержимое ее стола похоже на кривые зубы, которые все еще каким-то образом помещаются у человека во рту. Все ящики забиты до краев: беспорядочное скопление ручек и желтых блокнотов, поля которых исписаны знакомыми каракулями, ее уникальной закрученной подписью, которую я видела бесчисленное количество раз. Я узнаю́ в нескольких блокнотах черновики книг, опубликованных десятилетия назад. В одном ящике только фиолетовые ручки, их, наверное, тысяча. Фиолетовый – ее любимый цвет. Джиневра сказала мне это лишь однажды, но мне запомнилось, вероятно, потому, что это одна из немногих вещей, которые она когда-либо откровенно рассказала мне о себе за все годы нашего знакомства и бесед друг с другом.

Добравшись до нижнего ряда, я опускаюсь на колени. Меня поражает, что я не нахожу никаких личных вещей. Канцелярские принадлежности, старые черновики – но ни одной фотографии семьи или друзей. Никаких памятных подарков, похвал, наград.

Наконец добираюсь до последнего ящика в правом нижнем углу. Я выдвигаю его и оказываюсь совершенно не готова к тому, что вижу: куча газетных вырезок и пожелтевших информационных бюллетеней, старые фотографии. Дурацкие объявления – выпускные в детском саду; бар- и бат-мицва; объявления о выпускниках средней школы в Detroit Jewish News.

На каждой вырезке и фотографии – папа, Макс и я.

* * *

Я роюсь в ящике и поражаюсь тому, что нахожу. Школьная фотография, на которой я, шестилетняя, вцепилась в спинку стула, словно боялась фотографа. Макс на понтоне читает толстую научную книгу, я рядом с ним, втираю в живот солнцезащитный крем. Папа на велосипеде, линия загара на щиколотке видна даже на не слишком четкой моментальной фотографии девяностых годов, его улыбка неистовая, «высасывающая из жизни все»[62]. Я никогда не видела, чтобы запечатлевали не только людей, но и памятные вещи – многочисленные награды Макса, полученные им на научной выставке, сертификат на керамику на мое имя. Я смутно узнаю фотографию из соседского подвала, где я брала уроки лепки; мои нелепые глиняные фигурки папа с гордостью выставлял на нашем стареньком стеллаже.

У меня в голове вертится столько вопросов. Начинают складываться детали, соединяются разрозненные нити. Первоначальное интервью со знаменитой Джиневрой Экс, порученное мне. Теперь совершенно ясно: она знала меня. Должно быть, она просила, чтобы это была я. Интересно почему? Она знакома с папой. Она моя мать?

Если она моя мать, то почему отказалась от меня? Почему она следила за мной всю мою жизнь, за всеми этими дурацкими достижениями, но оставалась в стороне? Почему походя сообщила мне о моем удочерении, но не призналась, что когда-то бросила меня? Почему она объявилась сейчас и отправила меня в путешествие, как в одном из своих закрученных литературных сюжетов?

Она играет с моей жизнью, и, кажется, финал уже не за горами. Ярость клокочет у меня в горле. О чем она думает – что через несколько глав история разрешится? Что я буду ей благодарна? Упаду к ее ногам от восторга?

Назову ее гребаной мамой?

Мои колени упираются в паркет, а кончики пальцев продолжают копаться в обломках моей жизни. Комната начинает вращаться, свет, льющийся с площади, слепит, перед глазами мелькают маленькие черные искры. Я осознаю, что тяжело дышу, почти задыхаюсь, поэтому разворачиваюсь и плюхаюсь на задницу, опираясь спиной о стол.

В этот момент мой взгляд падает на мягкое кресло цвета шербета в другом конце комнаты, рядом на золотистом табурете стоит фотография в серебряной рамке, я бессознательно поднимаюсь, делаю рывок и хватаю ее.

Смотрю, не веря своим глазам. На фото две девушки, у обеих длинные темные волосы. Они близнецы – это невозможно не заметить, как и тот факт, что снимок, судя по винтажному качеству, сделан в семидесятые или восьмидесятые. На девушке справа – пышное платье в цветочек, а на той, что слева – фиолетовый топ с бантом и расклешенные джинсы. Девушки не обнимаются, просто стоят рядом, вытянув руки по швам. Ту, что справа, нельзя назвать красавицей в общепринятом смысле этого слова – у нее орлиный нос, она стройная, но глаза почти навыкате, из-за чего ее лицо кажется слишком большим. Когда я приглядываюсь повнимательнее, поднося фотографию ближе, я замечаю, что на ее кожу искусно нанесен макияж, частично скрывающий поры и прыщи. Но все дело в ее улыбке – холодной, тонкой. Странно видеть улыбку такого юного создания, лишенную тепла и радости.

Улыбки рассказывают истории. Глубокие.

Я вспоминаю, как во время эпидемии COVID Каро пошла на свидание с парнем, с которым познакомилась в магазине Rite Aid[63], нижнюю часть его лица скрывала маска, пока они болтали, стоя в очереди. Подруга была в восторге от предстоящего свидания. Парень был высоким, с ослепительными голубыми глазами. Десять баллов из десяти. Но когда они добрались до ресторана, и он снял свою маску, Каро была ошеломлена. Она называла этот момент истины «Снятие масок», и он был близок к моменту «Снятия трусов», о результатах которого она всегда сообщала, когда начинала встречаться с кем-то новым. «Снятие масок» обычно проходило без эксцессов, но в тот день Каро была ужасно разочарована. У парня из Rite Aid были отвратительные передние зубы. Это ее сразу оттолкнуло. Первое впечатление Каро оказалось ошибочным, не только из-за нижней половины его лица, но и из-за его высокомерного обращения с официантом, которому он оставил мало чаевых.

Девушка, стоящая на фотографии справа, не столько некрасива, сколько невзрачна. Ту, что справа, нельзя назвать красавицей в общепринятом смысле этого слова – у нее орлиный нос, большие глаза. Я узнаю все это. Я провела бесконечные часы с женщиной, в которую превратилась эта девушка. Это Джиневра.

А вот девушка слева потрясающая – тоже стройная, но с добрыми глазами и теплой, солнечной улыбкой.

Однако я не могу хорошо разглядеть ее черты. Потому что ее милое личико и ее широкая, дружелюбная улыбка перечеркнуты черным крестом.

Еще сильнее шокирует и почти заставляет задыхаться то, что девушка слева мне знакома. Я знаю ее – или, вернее, я знаю о ней. Про нее. У меня нет никаких сомнений.

Девушка слева, красавица, по лицу которой прошлись толстым перманентным маркером – та, кого я знаю как Сандру Левенштейн. Как любовь всей папиной жизни. Как женщину, покинувшую нас слишком рано.

Как нашу с Максом маму.

Глава двадцать шестая. Джиневра

Москва, 80-е годы

По дороге из аэропорта Шереметьево в центр Москвы Джиневра Эфрати прижалась лбом к стеклу, завороженная видом уродливых бетонных конструкций. Наконец-то – первый взгляд на таинственную Россию.

До сих пор Джиневра располагала двумя точками зрения на эту страну: одна от великих Толстого и Достоевского, иллюстрировавшая жизнь в царское время. На мнение девушки повлияло как трагическое содержание страниц, так и уютная библиотека, в которой она их читала. Другая точка зрения была следствием частых обличительных речей ее отца, звучавших за ужином, и рассказов о жестоком Советском Союзе и особых трудностях жизни тамошних евреев. Джиневре было двадцать два, она была достаточно молода, чтобы погрузиться в романтику путешествия. Она пока не была уверена, какой из двух образов этого места воплотится в ее реальности.

Орсола, устроившись посередине заднего сиденья, зажатая между Джиневрой и отцом, разглаживала свое небесно-голубое платье. Оно было красивое, но не настолько, как ее потрясающее шелковое с пышной юбкой с лимонами, которое Орсола не смогла найти, когда они собирали чемоданы, хотя в бешенстве перевернула всю спальню. Она выглядела свежей и хорошенькой и в этом наряде, который казался Джиневре самым наглым проявлением жизнерадостности в этой унылой серой стране, небеса которой уже вовсю хлестали дождем по окнам. Джиневра была одета в серое платье-сорочку – что ж, они с Орсолой, как всегда, отличались друг от друга внешне. И настроением тоже. В то время как Орсола была не в восторге от этой поездки, довольная своей яркой жизнью в Риме, Джиневру переполняло волнение: она хотела исследовать мир за пределами своего родного города, встретиться и пообщаться с людьми из этой чужой страны, занимающей важное место в мире.

В животе у Джиневры заурчало, напоминая о том, что она ужасно проголодалась. В аэропорту, в большом зале, где Эфрати стояли в бесконечной очереди на таможне, офицер конфисковал у них сыр и колбасу, ссылаясь на санитарные нормы. И этот большой, толстый, громкий мужчина даже не стал дожидаться, пока они уйдут, прежде чем откусить от колбасы огромный кусок. К счастью, у них не конфисковали множество других предметов, которые он привезли: молитвенные платки-талиты, ермолку, западные книги, которые могли быть расценены как антиправительственные, сидуры[64], открытки с видами Израиля. Для того, чтобы беспрепятственно въехать в страну с таким добром, Доменико договорился с офицером и сунул ему деньги. Тем не менее, голод, по-видимому, оказался сильнее.

Отец Джиневры был профессором иудаики в престижном Римском университете Ла Сапиенца. Его специализацией было итальянское еврейство, старейшее в Европе, первое упоминание о котором датируется 200 годом до нашей эры. Сам Доменико Эфрати потерял всю свою семью во время Холокоста – родителей, двух старших братьев и трех младших сестер. Доменико единственному удалось выжить. Этот опыт, полученный в детстве, несомненно, сильно на него повлиял. Он изучал, объединял, впитывал историю, произносил вдохновляющие речи, собирал пожертвования. В повседневной жизни, наедине со своими дочерями, он казался уставшим, часто мрачным. Но дайте ему дело – спасение евреев – и он преображался. Становился пылким, убедительным. Конечно, в угоду обществу он рассказывал впечатляющие истории о выдающихся итальянских евреях, но его истинной страстью – подлинной целью всей его жизни – было помогать преследуемым евреям во всем мире.

По мнению Доменико, евреи несут моральную ответственность за спасение друг друга, потому что, по большому счету, ни на кого другого в мире в этом вопросе положиться нельзя. Холокост со всей очевидностью подтвердил этот вывод. Именно так отец Джиневры, который был за пределами Италии только раз – в концентрационном лагере, занялся проблемами советского еврейства. В семидесятые и восьмидесятые годы Джиневра хорошо знала о бедственном положении советских евреев, потому что это часто обсуждалось за обеденным столом Эфрати. Джиневра знала о Щаранском, о советских перебежчиках во время Олимпийских игр; они с Орсолой с гордостью носили подвески в виде большой звезды Давида с вырезанными на них именами известных отказников, чтобы привлечь внимание к их тяжелому положению.

В этой поездке они планировали помочь персонально. Сообщить евреям, которые были изолированы и одиноки, томились за железным занавесом, что о них не забыли. Пожать им руки и заверить, что Эфрати – и многие другие за пределами СССР – поддерживают и сочувствуют их положению. А также оказать им конкретную поддержку – записать их имена и адреса и попытаться вытащить из страны.

Было много бумажной волокиты для оформления въездных виз, но, наконец, все было тщательно оформлено. Планировалось три недели в Москве. Однако поездка чуть было не отменилась.

За месяц до дня отъезда Доменико за ужином пожаловался на покалывающую боль в руке; час спустя машина скорой помощи доставила его в больницу, выяснилось, что у него сердечный приступ. Это было ужасно для близнецов, которые проводили все время у его постели. После операции его состояние оставалось тяжелым. Врачи отговаривали его от поездки. Но Доменико заявил в характерной для себя категоричной манере, что они поедут. Он откажется от своего любимого масла, вина и стейка, отдохнет и будет понемногу гулять каждый день, но ничто не помешает его миссии, и его дочери, безусловно, были готовы выполнить ее вместе с ним.

– Москва построена кольцами, – объяснял Доменико, в то время как дождь продолжал барабанить по стеклам машины. – Мы уже во внутреннем кольце. Смотрите, piccoline, Большой театр.

Джиневра разглядывала размытые колонны цвета слоновой кости.

Водитель что-то сказал, и Доменико, единственный из Эфрати, кто говорил по-русски, перевел:

– Это универмаг ЦУМ. Посмотрите на очереди, piccoline.

Джиневра и в самом деле обратила на это внимание – очередь выстроилась вдоль квартала, люди, в общем неплохо одетые, мало чем отличающиеся от римлян, стояли с поникшими плечами.

– В такую погоду ужасно стоять в очереди, – проговорила Орсола.

Джиневра молча согласилась.

– Что ж, когда выстраивается очередь, вы встаете в нее, – ответил Доменико. – Это советская реальность. В магазинах почти ничего нет. Пустые полки. Очереди. Очереди. Неважно за чем, если это продается, люди встанут в очередь – чтобы купить.

– Все подряд? – удивилась Джиневра.

– Да, – кивнул Доменико. – Это может быть губная помада, духи, туалетная бумага. В этой коммунистической стране товаров крайне мало. Теперь вы просто покупаете то, что есть, а потом перепродаете дороже. Для туристов имеются другие магазины, где на полках больше товаров. Это то, что я слышал.

– Посмотри на этого мужчину, – прошептала Орсола Джиневре, указывая на высокого блондина в расклешенных синих джинсах и черных туфлях на платформе. – Он великолепен.

Джиневра почувствовала, что ощетинивается. Сестра, помешанная на мужчинах, уже приметила парня, хотя ее нога еще даже не ступила на московскую землю. Но тут Орсола снова разгладила платье, ее прекрасное лицо вспыхнуло надеждой, и Джиневра почувствовала прилив стыда. Она, как обычно, ревновала. Ей захотелось сказать что-нибудь ласковое, заговорщическое. Как и положено близнецам, хихикать до поздней ночи, делясь впечатлениями о своих увлечениях и косметике. Но у сестер Эфрати никогда не было подобных отношений. У них всегда были отдельные друзья, собственные секреты – и мечты, тщательно скрытые от посторонних глаз, будто кто-то другой мог украсть их или использовать в своих целях.

– В Италии полно великолепных мужчин. Мы здесь не ради этого, – произнесла Джиневра, ненавидя себя. Это прозвучало сварливо и завистливо. Орсола такого не заслуживала. В чем ее вина, разве что в том, что она родилась красивой, доброй и наделенной идеальной женственностью? Несомненно, московские мужчины будут слетаться к Орсоле, как это делали и римляне. На днях сестра заявила, что римские мужчины слишком одержимы своими матерями. Русские мужчины, несомненно, совершенно другие. Русские мужчины были, по сути, единственной причиной, по которой Орсола не была против поездки в Москву.

Доменико мотнул подбородком вправо.

– Красная площадь. Вы можете в это поверить, piccoline? Мы здесь. Мы действительно здесь.

Три головы повернулись к огромному пространству, вымощенному булыжником, над которым возвышалась часовая башня из красного кирпича с черным внушительным фасадом, а рядом с ней – купола знаменитого собора Василия Блаженного, похожие на воздушные шары, застрявшие на верхушках шпилей. Внезапно они заметили мужчину в строгой военно-морской форме и блестящей черной фуражке, пристально смотрящего на их машину, будто он мог заглянуть внутрь и обнаружить, что с Эфрати что-то не так.

– Это КГБ? – прошептала Орсола.

– Нет, – ответил Доменико. – Будь он из КГБ, не стал бы это афишировать, не сомневайся. Но мы недавно проехали Лубянку.

– Что такое Лубянка? – поинтересовалась Орсола.

Джиневра знала, что это такое – улица, где находилась штаб-квартира КГБ. Туда забирали врагов государства, которых потом больше никогда не видели.

– Мы скоро подъедем к отелю, – сказал Доменико, уклоняясь от ответа на вопрос дочери. Джиневра наблюдала, как к ее сестре возвращается улыбка. Как хорошо, что жизнь так благословила Орсолу, что все ее неприятные мысли мгновенно улетучивались.

Неприятные мысли Джиневры накапливалась и тлели.

– Мы на месте, – объявил Доменико. – Отель «Метрополь».

Дождь прекратился, и все вокруг стало более четким, открывая неожиданное очарование старины. Джиневра почувствовала, как ее охватывает трепет. Москва! И «Метрополь» – грандиозный исторический отель в центре города, который стоял там еще в царские времена.

Когда Джиневра сообщила своим коллегам в библиотеке, что собирается в Москву, они в замешательстве наморщили лбы. Одни поинтересовались, безопасно ли это. Другие уточнили: «А Москва так же далеко, как Сицилия?»

Целый батальон швейцаров уже направился к машине Эфрати. Водитель снова что-то сказал по-русски резким тоном. Джиневра уже знала, что он, вполне вероятно, был информатором КГБ.

Перед отъездом из Италии Доменико усадил девочек рядом и рассказал им о жизни в Советском Союзе и мерах предосторожности, которым они должны следовать. Чтобы иностранцы могли получить визы, они должны были зарегистрироваться как организованные туристы, которых обязательно сопровождал гид «Интуриста[65]», который также был информатором КГБ. За каждым шагом Эфрати будут следить. КГБ, скорее всего, установит жучки в их гостиничных номерах. Доменико был еще недостаточно здоров, чтобы совершать регулярные поездки, но девочки смогут поочередно выходить из отеля – одна будет оставаться с отцом, другая отправится на разведку для помощи всем евреям, которых они смогут найти. Свободное время без гида «Интуриста» было ограничено, но Доменико слышал, что взятки могут смягчить это правило, что особенно полезно, если близнецы захотят пообщаться с евреями в синагоге. С этой целью Эфрати набили свои чемоданы сигаретами «Мальборо» (на случай, если их гидом будет мужчина), духами, губной помадой и колготками (на случай, если это будет женщина) – всем тем, что было практически невозможно купить в Советском Союзе, разве только из-под полы или если ваш отец занимал высокий пост в правительстве и у вас был доступ к специальным магазинам. Доменико попыхивал сигарой, объясняя девушкам, что, хотя они и могут обойти некоторые правила, им не следует недооценивать КГБ. За девушками в отеле будет вестись наблюдение – все, от швейцаров до дворецких, являются осведомителями. К счастью, у Эфрати было небольшое преимущество, потому что они были итальянцами, надзор за ними был не такой пристальный, как за американцами. Но если по какой-то причине одна из девушек познакомится с евреем…

Доменико не рассматривал кого-либо, кроме еврея, в качестве подходящего мужа для своих дочерей.

– Если вы встретите еврея, – сказал он, – вполне может оказаться, что КГБ установило за ним слежку, а это будет означать, что и за вами слежка усилится. Евреев всегда подозревали в том, что они сионисты, поэтому советский режим преследует их.

Когда швейцар протянул руку, чтобы открыть им дверь, отец схватил обеих девушек за предплечья с силой, удивившей Джиневру. Он прошептал:

– Помните, что мы здесь для того, чтобы наслаждаться и сделать хорошее дело, piccoline. Но мы должны постараться не навлечь на себя неприятностей. Мы здесь не для того, чтобы заводить друзей.

– Конечно, babbo[66], – согласилась Джиневра.

Доменико кивнул.

– Ты понимаешь, о чем я говорю, Орсола? Niente scherzi.

Никаких забав.

– Какие еще забавы? – спросила Орсола, невинно хлопая ресницами.

– О, я не знаю, – ответил Доменико. – За исключением… – Он строго посмотрел на нее, но затем в его взгляде появилась нежность, как это всегда происходило при общении с дочерью, которая была его отрадой. Зависть всколыхнулась в Джиневре, грозя вырваться наружу. Огромным усилием она сдержалась. – …как насчет того, чтобы не влюбляться? Только не в Москве, – рассеянно произнес Доменико, роясь в бумагах в кармане пиджака.

По лицу Орсолы пробежала тень.

– Ладно, – бодро сказала сестра. – Не волнуйся, babbo. Ты придумываешь такие дикие, невероятные сценарии!

Доменико нахмурился, и Джиневра подумала, что он собирается сказать что-то суровое о том, что эти сценарии вовсе не были дикими, а Орсола – довольно наивна, но он лишь слегка улыбнулся, очевидно, успокоенный.

Джиневру, однако, слова сестры не убедили. Когда Эфрати вышли из машины и оказались в отеле с его потертой роскошью, великолепными красными бархатистыми дореволюционными коврами и мебелью, с портье в униформе с золотым шитьем, она задумалась о словах отца. Эта вероятность беспокоила ее.

Джиневра знала свою сестру, и она знала – по крайней мере теоретически – мужчин. Она бессчетное количество раз выгораживала Орсолу, когда та задерживалась допоздна, катаясь на заднем сиденье мопеда какого-нибудь парня, или в те бесконечные выходные, когда сестра уехала в Геную с молодым профессором, и Джиневра соврала отцу, что Орсола сверхурочно работает волонтером в больнице.

Где бы ни находилась Орсола, за ней следовали романтика и драма. Джиневра, по обыкновению, подумала, насколько другой была бы ее жизнь с такой неотразимой красотой, как у Орсолы, когда можно было бы идти по миру, оставляя след и привлекая внимание мужчин. Как Софи Лорен.

В отличие от человека, чьи шаги практически незаметны, человека с простыми, неправильными чертами лица, на которое никто не обращал внимания дважды.

Было очевидно, почему Доменико беспокоился именно об Орсоле. В конце концов, шанс, что Джиневра рискует навлечь на себя неприятности в любовной сфере, казался весьма призрачным.

* * *

Их гида из «Интуриста» звали Ольга – бодрая, лет сорока пяти, в потертых кремовых туфлях-лодочках и коричневом пальто-тренче, с глубокими морщинами на лбу и пухлыми розовыми губами. Ольга, сопровождая туристическую группу, в которой была Джиневра, передвигалась по Москве в ускоренном темпе, постоянно призывая поторопиться и одаривая обаятельной улыбкой. Казалось, она изо всех сил старалась убедить всех в доблести и превосходстве Советского Союза под страхом быть расстрелянной за провал своей миссии.

В потрясающем Большом театре Ольга провела группу по богато украшенному зрительному залу, с гордостью рассказывая, что именно здесь в 1922 году было провозглашено образование СССР. Рядом с Джиневрой шел американский турист по имени Гарольд из местечка под названием Миннесота. Гарольду было за шестьдесят, но они с Джиневрой признали друг в друге не просто попутчиков, а родственные души, и потому держались вместе. Вот и сейчас они с Гарольдом принялись перешептываться.

– Обратите внимание, она не сказала, что вскоре после революции правительство чуть не закрыло театр, – сказала Джиневра Гарольду, когда они проходили мимо красных бархатных занавесей с позолоченной каймой, которые закрывали ложу для первых лиц государства.

– Да, точно. Они хотели уничтожить все элементы буржуазной культуры. К счастью, им это не удалось в полной мере. Хотя они все еще доблестно пытаются переписать историю. Основная задача Ольги, похоже, заключается в том, чтобы не дать туристам ничего увидеть.

Джиневра улыбнулась и кивнула. Она не была полностью согласна, хотя и понимала, что, конечно, им показывали культивируемый образ СССР, который вряд ли соответствовал реальной жизни. Тем не менее, Джиневра была очарована Красной площадью и Кремлем, находившимися в квартале от их отеля, Оружейной палатой с самой большой коллекцией яиц Фаберже в мире, даже очередью в Мавзолей Ленина. Во время экскурсии Ольга существенно исказила влияние почитаемого вождя на мировую историю, не упомянув о множестве людей, убитых во время возглавляемой им революции и после установления большевистского режима. Но для Ольги дедушка Ленин и отец народов Сталин были на уровне Иисуса, а может быть, и выше.

И все же Джиневра восхищалась ее талантом рассказчика. Благодаря ему Джиневре не нужно было любить Ленина, чтобы понять тех, кто выстраивается в очередь, чтобы увидеть его. Ей было несложно проникнуться благоговением к этому обществу, которое так отличалось от ее собственного, наблюдая за людьми вокруг – за мужчиной, который поцеловал свою дочь в лоб и назвал ее zaychonok; за парой, которая ссорилась, их тихие голоса не соответствовали разговору, который казался напряженным, – и представить, как из этих маленьких особенностей складываются истории.

Джиневра разбиралась в людях. Она любила наблюдать за ними, подмечать черты характера, слушать фрагменты разговоров и записывать все это в блокнот, который она всегда носила с собой в сумке. Джиневре нравилось наблюдать за американскими туристами, подслушивать, о чем они говорят. Орсоле же нравилось общаться с симпатичными американцами. Знание английского пригодилось в Москве обеим, поскольку русского они не знали. Между тем Джиневра также увлеченно изучала историю страны. Она читала об ужасах, творившихся при Ленине и Сталине, о заговоре врачей-евреев, о миллионах жизней, уничтоженных в Советском Союзе, – стране, границы которой простирались так далеко и широко, что это было почти непостижимо, если смотреть на нее на глобусе.

Был конец апреля, и воздух был более прохладным, чем в Риме, где на прилавках фермерских магазинов уже начали появляться артишоки и клубника. После десятиминутной прогулки Ольга повела группу к станции метро «Площадь Революции». Джиневре она показалась похожей на театр. Белые стены, темный гранит, бронзовые статуи и даже люстры – девушка была впечатлена всем. Общественный транспорт Рима был совсем не похож на этот. Перед поездкой отец объяснил ей, что советская столица, которую им предстоит увидеть, будет неоднозначной. Москва была достопримечательностью всей страны – все советские люди стремились жить там, потому что ее магазины были менее пустыми, а возможности трудоустройства – более широкими. Однако гражданам требовалось разрешение для того, чтобы постоянно проживать в Москве, если только они не родились там, или не поступили в учебное заведение, или им не посчастливилось создать семью с коренным жителем Москвы. Блестящая столица была создана для того, чтобы радовать правительственную элиту, а также демонстрировать туристам советское величие. Тем не менее идеальная облицовка порой скрывает трещины. Как, например, в отеле «Метрополь» – по-видимому, одном из лучших в стране – иногда не хватало горячей воды.

Несмотря на все советские особенности, энтузиазм Джиневры не угас. Эта поездка была самым волнующим событием в ее жизни – она позволила отвлечься от печали, которая, как она теперь поняла, окутывала их римскую квартиру, от постыдной зависти, всегда одолевавшей ее, жаждавшую красоты и очарования своей сестры. Из-за своей неполноценности, которую девушка ощущала каждое мгновение своей жизни, она считала само собой разумеющимся, что отец ожидал удачного замужества только от Орсолы. Из чего следовало, что Джиневра, стойкая Джиневра, не имея перспектив в браке, будет заботиться о нем, когда он состарится.

Теперь, пробираясь сквозь толпу, натыкаясь на женщин в модных колготках и мужчин в дорогих костюмах, сжимавших в руках дневной выпуск газеты «Правда», Джиневра была свободна от всего этого, от своего близнеца, даже от отца. Пока группа ждала поезда на платформе, Ольга без умолку болтала о том, как им повезло («Счастье невероятное», – поддразнил американец Гарольд с огоньком в глазах), что они попали в Москву на празднование Первого мая. Судя по всему, планировались демонстрация и военный парад, и Ольга излучала предвкушение и пыл, будто их пригласили на обед к королеве или к запуску космического корабля на Луну. Ближе к вечеру в ресторане под названием «Белград», расположенном напротив Министерства иностранных дел, они поужинали вкусными блинчиками и странным напитком под названием квас, напоминавшим кислое пиво. Затем Джиневра отправилась в туалет. В кабинке она огляделась и посмотрела на потолок в поисках скрытой камеры, прежде чем порыться в сумочке и убедиться, что антигосударственные материалы на месте. Ей было позволено владеть ими, но их распространение считалось преступлением. Это была религиозная атрибутика: молитвенный платок, работа Леона Уриса «Исход», открытки из Израиля.

Джиневра закрыла сумочку, и на мгновение к ней пришло осознание опасности миссии ее семьи. Она была немного напугана, но ни мгновения не думала о том, чтобы повернуть назад. Вся семья ее отца погибла в концентрационных лагерях. Джиневру ужасало то, что и теперь евреи продолжали страдать от советского режима, подвергались преследованиям. Впервые в жизни в душе Джиневры зажглась искра. И этот огонь зажегся не от любимой книги и возможности отвлечься, которую она давала, он подпитывался перспективой помочь своему народу. Она собиралась приложить все усилия, чтобы советские евреи смогли жить свободно, как они того хотели.

Джиневра вернулась к группе с невинным лицом. Однако она могла не стараться. Как обычно, никто даже не заметил, что она уходила.

* * *

Когда туристическая группа направилась обратно в «Метрополь», с запланированными остановками, во время которых Ольга должна была рассказывать о достопримечательностях, Джиневра не стала задерживаться. Она объявила, что плохо себя чувствует и возвращается в отель. Ольга кивнула. Едва заметный кивок, прямое следствие двух пар колготок, которые девушка подсунула ей утром перед завтраком. Джиневра быстрым шагом преодолела полмили по направлению к Московской хоральной синагоге на улице Архипова, местоположение которой ей подробно описал отец. Она старалась выглядеть так, будто она здесь своя, будто она обычная советская гражданка, спешащая домой с работы. Но Джиневра никогда не чувствовала себя в полной мере своей – и особенно здесь, в этом сером месте, с неулыбчивыми людьми и тайными агентами КГБ, скрывающимися повсюду.

Сначала Джиневра подумала, что пошла не туда, и заволновалась, но потом успокоилась, увидев массивный храм из желтого кирпича в неоклассическом стиле, окруженный каскадом белых колонн, – поистине великолепное здание, особенно на фоне брутального советского квартала, который предстал Джиневре чуть раньше. Синагога была построена до революции, когда цари более или менее терпимо относились к иудаизму, хотя на деле в стране буйствовал антисемитизм, погромы были нередки. Джиневра проскользнула вверх по лестнице, через деревянные двери с надписями на иврите и витражными вставками, и сразу же погрузилась в величественную атмосферу.

Джиневра прошла мимо рядов светлых деревянных скамей к богато украшенному беломраморному кивоту, окруженному высокими менорами. Пока она пробиралась в толпе людей, слыша обрывки разговоров на разных языках – русском, украинском, – внезапно все ее воодушевление улетучилось и единственным звуком в этом месте был стук ее сердца. Почему Джиневра вызвалась – по сути, настояла – стать первой из близняшек Эфрати, которая отправится в московскую синагогу? Ей следовало позволить Орсоле прощупать почву. Лидер, экстраверт, Орсола всегда находила друзей и привлекала людей.

Чтобы успокоиться, Джиневра порылась в сумке в поисках одного из молитвенников, которые принесла с собой, и начала читать молитву «Услышь Израиль». Вскоре она обнаружила, что произносит ее в унисон с юношей, сидящим рядом с ней. Она не осмеливалась взглянуть на него, потому что неосознанно обычно избегала смотреть мужчинам в глаза. Она вообще старалась держаться подальше от представителей мужского пола со средней школы, когда Стефано Аволио узнал, что она влюблена в него, и высмеял ее перед всем классом.

Джиневра, однако, была проницательна. Она не смотрела на юношу, сидевшего рядом с ней, но лишь изучала, наблюдая за ним краем глаза. Он был немного старше нее, около тридцати лет на вид.

Это был явно не юноша. Это был мужчина.

Когда они закончили, мужчина, к удивлению Джиневры, спросил по-английски:

– Вы американка?

Джиневра обернулась через плечо, ожидая увидеть другого человека, но она ошиблась.

– Вы. – Он слегка похлопал ее по плечу и посмотрел ей в глаза своими пронзительными голубыми глазами, которые всколыхнули в Джиневре нечто такое, чего она никогда не испытывала. Она лишь предположила, что это ощущение сродни тому, что должен почувствовать человек, подвергшийся нападению электрического угря – удар током, ведущий к неминуемой смерти.

Когда, как ни странно, это ощущение утихло, и она снова смогла дышать, Джиневра спросила:

– Что, простите?

– Я спросил: вы американка, не так ли? – Он улыбнулся, и ощущение электрического угря вернулось.

– Нет… cioè[67]… я нет. Я имею в виду – не американка… Я итальянка. Италия… Из Италии. – Она забыла, как произносить фразы целиком.

– Я понимаю. – Он снова улыбнулся. У него были неидеальные зубы – не слишком белые и неровные. Но улыбка – совершенно безупречная, подумала Джиневра. Добрая и широкая, готовая осветить все, что может предложить жизнь. Джиневра уставилась снизу вверх на собеседника – он был на несколько голов выше нее, и она едва доставала ему до груди.

– Здравствуйте, – проговорил мужчина. – Меня зовут Анатолий. – Он протянул широкую ладонь с длинными изящными пальцами. – Анатолий Аронов.

Глава двадцать седьмая. Кэролайн

Мы в Ватикане, и мои органы чувств подвергаются полномасштабной атаке. Искусство, люди, краски, узоры, слова, улыбки, которые, словно крошечные стрелы, вонзаются в мое раненое сердце. Наш гид невероятно словоохотлива и улыбчива, и я понимаю, что она хочет ответной реакции.

Поэтому отступаю. Я не в состоянии ни говорить, ни улыбаться.

Полы выложены мозаикой, а стены потрясающей красоты. В другой раз я бы сфотографировалась для инсты, но сейчас мне не до этого. Выкладывать что-то, добавлять фильтры – все это кажется банальным. Это самая глупая и бессмысленная вещь, которую только может делать человек.

Вокруг слышна речь на разных языках. Люди невольно толкают меня.

Я поскальзываюсь, спотыкаюсь, но удерживаюсь на ногах. Никто этого не замечает.

Макс идет впереди, болтая с нашим гидом, а Габриэль и Кьяра следуют за ними по пятам. Рори и Нейт отказались от этой экскурсии. И это маленькое счастье. Я до сих пор не могу поверить… Мне до сих пор так стыдно, что Рори все знает. И я зла на Нейта, особенно из-за того, что он сказал мне во время прогулки по Чинке-Терра, когда Рори и Макс, следовавшие за нами на расстоянии, напряженно что-то выясняли. Мы с Нейтом обсуждали наши общие страхи по поводу того, могла ли Джиневра Экс описать в книге нашу интрижку. Но потом Нейт признался, что несмотря на то, что любит Рори, несмотря на то, что очень хочет быть с ней, та ночь, проведенная вместе, кое-что для него значит. Он признался, что всегда был немного влюблен в меня. Я совершенно ясно дала ему понять: для меня это ничего не значит – даже меньше, чем ничего!

Так что да, я очень рада, что Нейт и Рори не поехали. Я и сама хотела отказаться, но чувствовала себя так странно и нереально, словно собственный призрак, поэтому не представляла, что буду делать, если отправлюсь бродить по Риму в одиночестве.

Макс со мной не разговаривает. Ни слова с тех пор, как я призналась, что переспала с Нейтом. Я призрак не только в собственной жизни.

Габриэль оглядывается на меня, в его глазах беспокойство, он спрашивает, все ли со мной в порядке. Я киваю. Пытаюсь улыбнуться. У меня не получается. Духота этого места усиливает ощущение неуправляемости. Как будто, если я останусь одна, я могу решиться прыгнуть с моста. Или столкнуть кого-то.

Кого-то конкретного.

И я не уверена, какой вариант более привлекателен.

* * *

Я была в Риме три раза, и каждый раз в одиночестве. Я городская девушка, и это иронично, учитывая, что я никогда не жила нигде, кроме пригорода. Я размышляла об этом, когда была моложе – обычно представляя Нью-Йорк, Лондон. Даже Чикаго. После колледжа я устроилась на работу в Nordstrom, и мне понравилось. Мне доставляло удовольствие создавать стиль, вести блог и делать публикации в Instagram. Мне нравилось удобство торговых центров, маникюрша, которая знает мои предпочтения в уходе за ногтями (квадратные с мягким овалом), и бариста Starbucks, который знает, какой кофе я люблю (американо со льдом, миндальным молоком и одной порцией карамельного сиропа без сахара). Я наслаждалась почти люминесцентной зеленью родного города, прогулками вдоль озера и устоявшимися традициями, такими как летний Dream Cruise, когда по Вудворду проезжают старинные автомобили, а я встречаюсь с друзьями, чтобы посмотреть на это и выпить пива.

Полагаю, я чувствовала себя вполне комфортно. Но парадокс в том, что одновременно я всегда хотела сбежать. Поэтому я часто путешествовала в одиночку: по Ливану, Бахрейну, Грузии. И если мне требовалось проехать через Европу, я делала остановку в Риме. Я предпочитаю его Амстердаму, Мадриду или Парижу.

Я предпочитаю прежде всего самих итальянцев, особенно южных, предпочитаю римлян более чопорным миланцам. Южные итальянцы небрежны, но их корни уходят в древность. Их улицы не блещут чистотой; любая свободная поверхность испещрена граффити. И все же за каждым углом стоит огромная колонна, которой две тысячи лет. Люди здесь шумные и энергичные. Я сама совсем не такая, так что забавно, что меня тянет к ним, но это так. Я восхищаюсь их энтузиазмом, возможно, даже завидую. Мне нравится, что в Риме есть что-то особенное, а его история не имеет себе равных, наряду с самыми фантастическими произведениями искусства, архитектурой и модой – в Италии будто всего в избытке. Gucci и семейные династии. Мафия. Интриги.

Париж претенциозен, Амстердам – убог. Рим, правда, немного варварский – вы почти видите кровь, пролитую на Форуме, представляете, как императоры разгуливают по Палатинскому холму. Город не претендует на изысканность.

А в Колизее, который у нас запланирован на вторую половину дня, можно почти услышать рев толпы. Давку. Неистовство.

Я бы все отдала, чтобы увидеть руины римского храма. Для меня это сродни любви к красивым, необычным вещам. Я мечтала о кольце в виде пантеры так же сильно, как о посещении забытых римских руин. Дело не только в красоте и редкости. Это охота. Боже, как же я люблю охоту! Для меня удовлетворение заключается скорее в процессе достижения чего-то, чем в обладании этим.

Но сегодня, когда я бреду по залам Рафаэля[68], я не могу собраться с духом для охоты.

– Кэролайн, с тобой все в порядке? – Габриэль задерживается, чтобы поравняться со мной.

– Все хорошо. – Я всегда стремлюсь, чтобы другим было комфортно, но сейчас, к сожалению, не могу позволить себе быть более эмоциональной. – Мы почти у Сикстинской капеллы. – Он говорит это с улыбкой, явно из лучших побуждений. Как будто мне это может понравиться. Как будто мои глаза способны воспринять красоту, как будто я заслуживаю того, чтобы стоять рядом с гением Микеланджело.

Я останавливаюсь – вокруг меня толкутся люди, атакуя меня ужасным сочетанием запахов духов и тел.

Неожиданно я слышу собственный голос:

– Ты знал, что Микеланджело, рисуя Сикстинскую капеллу, был настолько несчастен, что написал стихотворение о своих страданиях? – Габриэль слегка вздрагивает. Я понимаю, что он не знает, как справиться с моей угрюмостью. – Прости. – Я замечаю скамейку и опускаюсь на нее. – Мне нужно немного отдохнуть. Я подожду здесь.

– Ты уверена? – Очевидно, он хочет показать мне фреску, на которой Божий перст тянется к Адаму. Сказать, что до нее осталось всего несколько шагов, что я почти на месте.

Вот и вся суть. Со мной это «почти» случается довольно часто. Рядом. Буквально за углом…

Ничто из этого «почти» не имеет значения.

Ничто из этого «почти» не считается. Важно лишь то, что есть здесь и сейчас.

Я устала до мозга костей. В моих клетках нет жизни, нет заряда.

Я сдаюсь. Поднимаю белый флаг. Руки вверх. Я смирилась.

– Уверена.

Габриэль кивает, затем одаривает меня сочувственной улыбкой и возвращается к группе, обнимая дочь за плечи. Я наблюдаю, как они направляются в часовню.

Макс не оборачивается. Ни разу.

* * *

Я все еще в оцепенении, но следую за группой на ланч.

Вокруг сигналят, люди переходят улицу в потоке машин, водители лавируют в дюйме от тел. Ругань с обеих сторон. Кто имеет преимущество, совершенно неясно. Внезапно я ощущаю толчок, меня кидает в сторону.

Мне удается сохранить равновесие, я двигаюсь дальше с затуманенным взором, не обращая внимания на светофоры и гудки.

– Кэролайн! – Раздается визг тормозов, затем я чувствую, как Габриэль хватает меня за руку. – Кэролайн, ты что, не видела ту машину?

– Ох! – Я убираю со лба мокрые от пота волосы.

– Она почти сбила тебя!

– О, да! Ну что ж! Если пришло твое время, значит, пришло твое время. – Я понимаю, что это звучит безумно.

Габриэль как-то странно смотрит на меня, но не отвечает.

Мы обедаем в заведении, которое считается лучшим. Ничего другого от прославленной Джиневры Экс ждать не приходится. Наш официант Джузеппе протягивает каждому ламинированное меню в переплете из бордовой кожи, в нем столько страниц, что кажется, будто читаешь книгу, картинки и слова расплываются перед глазами. Я закрываю меню и прошу Габриэля сделать заказ для меня. Он кивает. Появляются тарелки с пиццей, пастой алла грича. Затем блюдо со свининой – Габриэль не знает, что я соблюдаю кашрут. Я разламываю хлеб, макаю его в оливковое масло, отправляю в рот вилку с пастой, не ощущая вкуса, просто ем, чтобы избежать пристального взгляда Макса. Чтобы уклониться от безобидных вопросов гида. Когда я не отвечаю, откровенно игнорируя ее, она прибегает к лести. Ваше кольцо! Che stupendo[69].

Я путаюсь в словах, бормочу нечто невразумительное, затем, извинившись, удаляюсь в туалет, прежде чем гид успевает продолжить разговор. Очевидно, что она хочет получить хорошую оценку своей работы и рассматривает меня как единственного потенциально недовольного клиента. Хотела бы я сказать: «Оставьте меня в покое, и я спою вам дифирамбы».

Когда я выхожу из кабинки, дочь Габриэля стоит у раковины, смотрится в зеркало, приглаживая свои вьющиеся рыжие волосы. Я улыбаюсь ей, пытаясь вспомнить ее имя.

– Кьяра! – восклицаю я, внезапно вспомнив его, и мне становится стыдно, что я провела с ней весь день и была настолько погружена в собственные проблемы, что даже не пыталась заговорить. Но дети меня пугают – в них столько индивидуальности! Столько убежденности! И они способны видеть насквозь любую фальшь. – Тебе сегодня весело? – интересуюсь я.

Кьяра хмурится.

– Я живу в Риме. Не то чтобы я не видела Ватикан.

– Вполне справедливо. Что ж, скоро мы снова сядем в поезд. – Я наношу на губы бледно-розовый блеск и замечаю, что Кьяра смотрит на меня с вожделением. – Хочешь попробовать?

– Папе бы это не понравилось.

– А-а. Слишком маленькая, чтобы краситься. – Моих родителей это никогда не волновало – мой отец произносил мое имя сквозь зубы, не говоря уже о том, чтобы задумываться о моем благополучии и о том, будет ли макияж способствовать этому.

– Не слишком маленькая! Он разрешает мне краситься, в разумных пределах. Он бы не хотел, чтобы ты передала мне свои микробы. Он помешан на чистоте, – вздыхает она.

– О, понятно, – говорю я, сдерживая смех. – Ну, кажется, у меня тут есть свеженький. – Я роюсь в своей сумке, действительно, нахожу запасной. – Вот, можешь взять этот.

– Правда?! – Она хватает его и прижимает к груди. – О, вау! О, спасибо! – Она наносит блеск и оценивает себя в зеркале, наклоняя голову то в одну, то в другую сторону.

– Ты прекрасно выглядишь. Розовый цвет очень подходит к твоему наряду. – На ней розовое джинсовое платье.

– Che figo! – Кьяра одаривает меня великолепной, широкой, искренней улыбкой. – Это значит круто.

– Che figo! – говорю я и следую за ней обратно к нашему столику.

После этого у меня поднимается настроение, и я почти в состоянии наслаждаться десертом, который принес Джузеппе: что-то похожее на бискотти[70]. Все хвалят блюда и обещают сюда вернуться. Габриэль оплачивает счет от имени Джиневры. Мы выходим и идем по мощеным улицам в сторону фонтана Треви. Вернувшись в самую гущу жары, я ощущаю, как от мыслей, которые продолжают кружиться у меня в голове, мое настроение снова резко падает. Каждый раз, бывая в Риме, я бросала монетку в бирюзовые глубины фонтана и на мгновение представляла, что моя жизнь такая же кинематографичная и очаровательная, как у Одри Хепберн в «Римских каникулах». Я верила, что желания действительно сбываются.

Но я никогда не была в Риме в июле, и это определенно худший день в моей жизни. Город кишит туристами, и ни одна клеточка во мне, ни один атом не позволяют рассчитывать на исполнение желаний. Я крепко сжимаю кулаки. Это все у меня в голове. Я уже почти сомневаюсь, что могу смотреть на вещи трезво. Внезапно мне страстно хочется исчезнуть. Я хочу покончить с этой поездкой… с этим гребаным поездом… с этой жизнью…

Габриэль и Кьяра покидают нас, чтобы вернуться… кажется, он сказал «в свою квартиру». Проведать собаку, полить растения, их «ciao» ощущаются как пощечины.

Макс бросает монетку в фонтан через плечо. Он на мгновение закрывает глаза, и я позволяю себе посмотреть на его длинные темные ресницы, которые касаются его кожи. Я смахиваю слезу. Все изменилось. Все вышло из-под контроля.

Открыв глаза, Макс смотрит прямо на меня, выпятив челюсть.

– Ты собираешься загадать желание?

– Ух ты, он разговаривает, – произношу я с полуулыбкой.

Он не улыбается в ответ.

– У нас мало времени. Нам нужно попасть в Колизей. И Рори написала сообщение секунду назад. Она собирается встретиться с нами там.

Отлично. Я знаю, мне следовало бы радоваться, что Рори присоединится к нам, воспользоваться случаем и еще раз извиниться, но, по правде говоря, мне нужно немного побыть одной. Без Рори и усиливающегося чувства вины, которое я испытываю в ее присутствии. Я бы хотела сбежать отсюда – подальше от этого фонтана и от этого ужасного поезда, стены которого давят на меня.

– Так ты будешь загадывать желание?! – Макс практически кричит, но его голос все равно еле слышен из-за шума льющейся воды.

– Наверное. – Я открываю бумажник и роюсь в нем в поисках монетки. Макс и наш гид наблюдают за мной.

Желание приходит ко мне. Я взмахом руки отправляю его Богу вместе с монеткой. Она улетает далеко, почти к статуям цвета слоновой кости, возвышающимся над чашей фонтана. Я почти довольна собой.

– Что ты загадала? – спрашивает Макс, когда мы поворачиваемся, чтобы уйти, пробираясь сквозь группу американских туристов, которых легко узнать по ослепительно белым кроссовкам и футболкам с надписями «Италия» и «Рим».

– Что-нибудь полезное? – Голос Макса не добрый, но и не злой – просто нейтральный, пресный, как овощной бульон. Хотя я знаю, что внутри он испытывает бурю эмоций, но пока держит их при себе.

Я подумываю о том, чтобы открыть ему свое желание, выложить все на стол, начать откровенный разговор, который нам, в конце концов, необходим. Но потом трушу.

Вместо этого я тихо говорю:

– Я пожелала исправить то, что, вероятно, не способен исправить даже Бог.

Глава двадцать восьмая. Рори

Колизей, как обычно, переполнен, но я слышу, как экскурсовод бодро заявляет, что до пандемии народу было еще больше. Макс не отвечает на мой звонок, но я не собираюсь набирать Каро. Брат сказал, что они на верхнем уровне, но потом перестал отвечать. Мгновение я колеблюсь, удивляюсь, почему я вообще здесь, почему я добровольно решила провести время с Каро. Но нет, на самом деле, я хочу увидеть Макса и рассказать ему о том, что обнаружила. Эти находки могут очень сильно впечатлить его.

На той фотографии была Сандра Левенштейн.

Должно быть, это Орсола, сестра-близнец Джиневры. Та, что живет в Позитано, где завтра для всех нас запланировано необычное свидание за ланчем. Красивая и добрая сестра из папиной сказки. Хотя непонятно, почему Джиневра так ненавидит собственную сестру, что держит в своем кабинете ее фотографию с крестиком на лице?

Что все это значит?

Мне нужен мой брат – мой спасательный круг в этом странном, запутанном путешествии.

К счастью, благодаря предварительному билету от Джиневры и индивидуальной экскурсии, я могу не стоять в очереди, а Макс и Каро есть у меня в приложении «Найди моих друзей». Я следую за точкой Макса, не задерживаясь на огромной арене, уходящей под землю, где перед боем собирались гладиаторы, рабы и животные. Я уже была на этой экскурсии в свою первую неделю в Риме. Я была убита горем из-за Нейта, боялась искать новую работу после завершения роли главной героини. Но все же я была более-менее оптимистична и жизнь имела относительный смысл. Теперь этот смысл исчез.

Я проталкиваюсь мимо небольших групп, в мои мысли проникают голоса многочисленных гидов, рассказывающих о Колизее, оживляющих его.

Джиневра Экс. Крест на лице своей сестры.

Такая черствая. Такая… странная.

Красивая сестра – добрая. Уродливая сестра – злая!

«Арена могла вместить одновременно пятьдесят тысяч человек…»

Орсола – моя мать? Она и мать Макса тоже?

Как папа вообще узнал о сестрах?

«Самый большой и сложный амфитеатр древнего мира…»

Джиневра знала обо мне и Максе все. Она наблюдала за нашим взрослением издалека.

Откуда у нее все эти сведения о нашей жизни?

Зачем она собрала нас всех в этом поезде? Из злых побуждений? Или из добрых?

«Построен при императоре Веспасиане в 72 году нашей эры…»

Каро и Нейт…

Тяжело дыша, я поднимаюсь по каменным ступеням, проталкиваясь мимо медленно идущей пары. Я поворачиваю направо, чтобы проследить за точкой Макса, которая все еще мигает на том же месте. На верхнем ярусе гораздо меньше людей, в основном это VIP-персоны, но я спешу вперед, пока внезапно не ударяюсь боком о каменную стену.

– Scusi, scusi! – Это та русская пара из поезда. Девушка уткнулась в путеводитель. Я потираю ноющее плечо, когда они беспечно проходят мимо. Боже, могу ли я прожить несколько часов без этих людей из поезда?

Затем я прохожу мимо выставочных стендов, мимо туристов из Северной Европы, ориентирующихся благодаря аудиогидам. Я замедляю шаг. Зачем я так спешу? Почему я вообще в Колизее. Мне не нужно – или вернее я не хочу – встречаться с Каро сейчас. Странно, что три месяца разлуки – самая долгая разлука с тех пор, как мы познакомились в детстве, – разрушили нашу дружбу. За это время она стала другим человеком? Или я? Все, что я знаю, это то, что мы все больше и больше отдаляемся…

Я здесь из-за Макса. Ему было ничуть не легче, когда он узнал о Каро и Нейте, и это ничуть не меньшее предательство по отношению к моему брату. И, наверное, я пришла в Колизей и ради себя самой. Мне нужно довериться брату, высказать все, что у меня в голове.

Я снова набираю номер Макса, но звонок переадресовывается на голосовую почту. Я оглядываюсь кругом, перед моим взором мелькают бетон, травертин и мрамор. Где же они?

Мое внимание отвлекает пожилой мужчина, который, опираясь на трость, рассказывает о событиях, приведших к строительству Колизея.

– Дворец Нерона, – говорит он, – располагался именно здесь. Когда Веспасиан пришел к власти, его решение построить здесь Колизей можно было расценить как жест, направленный на то, чтобы вернуть народу часть города, которую присвоил Нерон.

– Нерон был дискредитирован в конце своей жизни, не так ли? – спрашивает вежливый мужчина лет пятидесяти пяти, из тех, кого вы всегда видите рядом с гидом, и который задает вопросы не столько для того, чтобы получить ответы, сколько для того, чтобы услышать, как интеллигентно звучит его голос.

– Да. Очень даже. Он убил своего сводного брата, свою первую жену, ее сестру, а затем убил и новую жену. Он устранил всех, кто, по его мнению, был против него. Люди возложили на него ответственность за великий пожар в 64 году нашей эры, и ситуация начала меняться. В конце концов сенат объявил его врагом и приказал казнить. Нерон пытался подкупить офицеров преторианской гвардии, чтобы они помогли ему, но…

– В итоге он покончил с собой, не так ли? – спрашивает нетерпеливый турист.

Гид кивает.

– Да. Но Нерон этого не хотел. Его инстинкт жить был силен. Один из преторианских гвардейцев спросил Нерона, так ли это ужасно – умереть?

– Так ли это ужасно – умереть? – вторит ему турист. – Ну…

Я не останавливаюсь, не хочу быть свидетелем его самолюбования. По моим рукам бегут мурашки.

Я проталкиваюсь сквозь толпу и, наконец выбравшись из нее, замечаю Макса и Каро. Только они вдвоем – гида нигде не видно. Неудивительно, что я не смогла найти их. Они, окруженные сигнальной лентой, находятся в огороженном для реконструкции углу. Каро стоит на карнизе, а Макс в нескольких футах позади нее.

Их там явно не должно быть. Как они вообще туда забрались?

Я осматриваю местность в поисках точки доступа, понимая, что нужно преодолеть барьер. Я начинаю двигаться в их сторону, чувствуя, как странный страх скручивает мой желудок. Каро стоит под аркой, прислонившись к колонне, близко к краю. Так близко, что если она отойдет чуть дальше…

– Ребята! – Я кричу, но я все еще слишком далеко, и мой голос, отражаясь от стен арены, не долетает до них. – Макс! Каро! – Они оба стоят лицом к улице, спиной ко мне, так что мне не видно, что они обсуждают, но что-то в их позе странное. Что-то в этой сцене, в том, что они находятся в этом отгороженном пространстве, в неестественном языке их тел кажется мне пугающим. Внезапно Каро оборачивается через плечо, снова смотрит на Макса, и я вздрагиваю от того, как искажается выражение ее лица, а в глазах появляется боль.

Макс протягивает руку к Каро, но она не отступает от края. На самом деле, кажется, что она почти подается вперед.

Я бросаюсь бежать.

– Каро! – кричу я.

Глава двадцать девятая. Макс

Каро не говорит, только трясется всем телом, пока мы не сажаем ее обратно в поезд.

Ее купе крошечное, не то что номер люкс, как у меня и Рори. Здесь недостаточно места, чтобы поставить банкетку, стол и кровать одновременно. Поэтому двое проводников приступают к процессу, который обычно проводится во время ужина: превращению банкетки в кровать. Я остаюсь с Каро, а Рори идет за доктором. Как только кровать установлена, Каро закутывается в широкий темно-синий халат из жаккардовой ткани с тиснением от «Восточного экспресса». Она натягивает капюшон на голову, теперь она похожа на члена одного из элитных университетских тайных обществ. Затем забирается на кровать, сворачивается калачиком и поворачивается лицом к окну.

Появляется доктор, и мы с Рори теснимся, чтобы ему было удобнее. Доктор просит Каро снять капюшон, затем засовывает свой стетоскоп под халат. Наконец он заявляет, что с ней все в порядке, fisicamente.

– Физически, – переводит Габриэле из коридора, так как втиснуться в купе нет возможности. Он только что пришел, полагаю, его вызвала Рори. Или же Джиневра снимает нас скрытой камерой. Меня бы это не удивило, учитывая, что Рори вкратце рассказала мне в такси.

О ящике, полном информации о нашем детстве. Это странно.

Более того. Жутковато.

– Это, без сомнения, была паническая атака. Ее следует в дальнейшем показать, – врач указывает на свою голову, – психотерапевту.

– Нет! – Это первое слово Каро с тех пор, как мы с Рори помогли ей спуститься с арки, с головокружительной высоты над площадью Пьяцца. – Никакого психотерапевта. Нет. Я в порядке. Я не пыталась… что-то с собой сделать! Мне просто нужно было побыть одной. Я не могла дышать в толпе, было жарко. Это действительно была паническая атака. Пожалуйста, не стоит придавать большого значения. Вы все можете оставить меня в покое. Мне просто нужно немного отдохнуть.

– Но, Каро. – Рори садится на кровать. Боже, Рори – лучшая. Все еще такая заботливая, подавила свой гнев – вполне законный гнев. – Ты была так близка к краю. Ты почти…

– Я в порядке. Честно. Я устала, и мне просто было жарко… мне нужно было побыть одной. Там было чересчур много людей, и я почувствовала… Я… Мне нужно, чтобы вы все ушли. Пожалуйста… позвольте мне закрыть глаза и попытаться уснуть.

Я смотрю на Рори и качаю головой. Каро не в порядке, что бы она ни говорила. Она почти…

Она чуть не прыгнула, вот что я хочу сказать. Но это довольно очевидно и без моих слов.

– Каро, почему бы тебе не отдохнуть в моем купе? – предлагает Рори. – Оно больше, тебе будет удобнее…

– И тогда ты сможешь следить за мной? – усмехается Каро. – Я в порядке. Правда. – Она смеется, но не своим обычным пронзительным, неловким смехом, а низким и горьким. – Я не собираюсь опускать шторы и кончать с собой, если ты об этом думаешь.

Я хмурюсь.

– Боже упаси.

– Каро, мы просто беспокоимся о тебе, – говорит Рори.

– Да? – спрашивает Каро, и в ее голосе звучит нескрываемое сомнение. – Разве тебе или всем вам не было бы лучше, если бы меня здесь не было?

– Каро! – восклицаю я. – Это нелепо. Ты ведешь себя как ненормальная. Правда. Я понимаю, что ты… – я подыскиваю подходящее слово, – злишься на себя за то, что… переспала с Нейтом, но ты перегибаешь палку. Важно то, что ты была честна.

– В самом деле? Вы все довольны, что я была честна? Правда ли, что честность – лучшая политика? – Ее голос звучит так странно, так растерянно. – Действительно? Я хочу знать.

– Послушай, Каро, я не могу лгать, утверждая, что не расстроена тем, что узнала, – произносит Рори. – И… ты знаешь…

Тишина. Каро знает что?

– Но сейчас у меня происходит столько всего, что не имеет к тебе никакого отношения, – продолжает Рори. – Я… пожалуйста…

– Ты прощаешь меня? – Каро спрашивает почти отчаянно, ее голос приглушен подушкой, в которую она уткнулась лицом.

Рори беспомощно смотрит на меня. Я пожимаю плечами. Я понятия не имею, что здесь правильно. Честность и ложь кажутся почти равнозначными – и совершенно не имеют отношения к делу.

– Мы прощаем тебя, – наконец говорю я. – Конечно, прощаем. Ты наша семья, Каро.

Она не отвечает, только хмыкает.

– Послушай, мы сейчас уйдем, но я скоро вернусь, чтобы проведать тебя, – обещает Рори. – Макс располагается по соседству, а я за углом. Позвони мне! Или… – Ее глаза в отчаянии озираются по сторонам, останавливаясь на свистке, лежащем на столе. – Если что-нибудь… если ты…

– Если у меня возникнет хоть одна мрачная мысль, я закричу. – Я не вижу лица Каро, но знаю, что она улыбается. Я могу в точности представить ее – и эту прекрасную улыбку, – и этот образ поражает меня с такой силой, словно холодный воздух обдувает чувствительные зубы.

– Ладно, – с сомнением произносит Рори. А потом мы уходим.

* * *

– Что там произошло? – интересуется Рори, когда мы оказываемся в моем купе. – Я имею в виду в Колизее?

Я наливаю водку в рюмку из муранского стекла, украшенную в стиле ар-деко янтарем и темно-синими геометрическими узорами, и кладу несколько кубиков льда из ведерка.

– Присоединишься ко мне?

Рори качает головой. Потом говорит:

– О, да черт с ним!

– Двойной, – говорю я, готовя напиток и передавая ей. – То, что доктор прописал. – Я чокаюсь с ней. – Tvayo zdarovye.

– Tvayo zdarovye. – Мы залпом выпиваем и одновременно шумно выдыхаем. Я разминаю шею. Что за день! Что за гребаный день! Что за поездка!

– Что там случилось? – снова спрашивает Рори.

Я сажусь на кровать, закидываю руки за голову, сцепив в замок. Раздается приятный щелчок и все – облегчение мимолетно.

– Я, честно говоря, не знаю, Рор. У нас был гид…

– А где был Нейт? А Габриэль и Кьяра? Разве они не должны были тоже участвовать в экскурсии?

Я пожимаю плечами.

– Габриэль и его дочь были в самом начале. Но у Габриэля были дела, которые требовали его присутствия. Мы договорились встретиться в поезде. А Нейт вообще к нам не присоединился. Понятия не имею, куда он поехал. Мне было все равно. Понимаешь?

Она глубоко выдыхает.

– Хорошо, так где же был гид, когда я вас нашла? И как вы добрались до той части, которая была полностью огорожена?

– Мы поднялись с экскурсоводом, ну, на самый верх, и она рассказывала о… о, да… она рассказывала нам обо всех отверстиях на арене…

– Отверстиях?

– Да. Их видно повсюду. Очевидно, они использовали железные штыри, чтобы скреплять камни, я имею в виду тогдашнего императора…

– Веспасиана.

Я улыбаюсь. Рори такая умная. Возможно, из нас двоих я получил большее признание, но моя сестра превосходит меня во многом другом. Она запоминает невероятный объем информации, умеет задавать самые умные вопросы, подмечать мельчайшие факты. Владеет скорочтением. Телестудии не следовало ее увольнять из-за глупой ошибки. Что за идиоты!

– В любом случае, в последующие годы железа стало не хватать, и римляне растащили его.

– Поняла. Так что же…

– Так вот, не знаю, в какой-то момент я понял, что Каро исчезла. Отстала. И я велел гиду оставаться на месте, а сам отправился на ее поиски, и потом… не знаю, возможно, так же как ты заметила нас, я увидел ее, и это выглядело… это выглядело…

– Будто она собиралась прыгнуть, – тихо говорит Рори.

– Не знаю. Я действительно не понимаю. Может быть, это была просто паническая атака, как она и сказала. – У меня сводит живот, и неприятное чувство возвращается.

– Ты беспокоился, что это может быть… что она может думать о том, чтобы… причинить себе вред? – Сестра дрожит. – Ты это почувствовал?

– Да. Думаю, да. Я бросился к ней, толком не зная, что именно делать. Я пожалел, что не прочитал больше о подобных ситуациях. У нас на работе был тренинг. Я вспомнил, что они говорили, что вмешаться это всегда лучший выбор, даже если вы боитесь, что все станет только хуже. Я подошел к ней поближе, но она велела мне уйти. Говорила, что нам всем будет лучше, если ее не станет, что она больше не хочет оставаться рядом и разрушать наши жизни.

– Она так сказала? – Рори трет глаза. – Господи!

Я киваю.

– И я пытался ее образумить. Боже, Рор, мы были так высоко. Она могла бы…

– Она не могла. – Судя по голосу Рори, ей нужно убедить себя не меньше, чем меня.

– Да, она этого не сделала. Но, Рор, я боюсь, что с ней не все в порядке. Я действительно боюсь.

Рори глубоко вздыхает.

– Я тоже. Я никогда не видела ее такой. Это просто безумие. Каро всегда была…

– Полна жизни.

– Более того. Стойкая. Твердая. В чем-то похожая на папу.

Я впервые в жизни осознаю сходство между ними. И он, и она небрежны в финансовом плане, но Рори права. В них есть что-то земное, надежное.

Я пожимаю плечами.

– Никто не застрахован от проблем с психическим здоровьем.

Рори кивает.

– Завтра мы будем в Позитано. Нам нужно оказать ей реальную помощь. И вчерашний вечер, вероятно, был худшим из возможных. Ей пришлось рассказать нам о Дубае. Я имею в виду, это было… Я не могу поверить, что она это сделала, но это доказывает, в каком ужасном состоянии она находилась. Хотя я до сих пор не совсем понимаю почему. Мне нужно докопаться до сути. Как бы сильно я ни злилась, Каро все-таки любит нас. Я знаю, что любит.

Я киваю, прикусывая губу.

– Мы ее семья.

– Мы единственные, кто у нее есть. Может, я не была… Может, мне следовало быть…

– Ты не должна себя винить, Рор. С Каро все в порядке. У тебя были причины для ярости.

– Тем не менее, семья должна быть рядом безоговорочно.

– Преданность – это все, – говорим мы хором.

– Но я не думаю, что папа предполагал, что кто-то из членов семьи переспит с чьим-то бывшим. – Я сухо смеюсь.

– Он не просто мой бывший, – говорит Рори с выражением боли на лице.

– Я знаю. Конечно, Нейт нечто большее. Он действительно сожалеет, что расстался с тобой. По крайней мере, в этом я ему верю. – Я ловлю себя на том, что хмурюсь. – Несмотря на то, что он полный придурок.

Я на мгновение задумываюсь, будет ли Рори после этой поездки по-прежнему думать о том, чтобы вернуться к Нейту. Раньше я бы сказал «нет», потому что некоторые вещи непростительны, но наша странная поездка изменила мое отношение к этому, заставляя меня задуматься, не расширились ли границы дозволенного, не стали ли мы задумываться о вещах, о которых и помыслить не могли.

– Еще… – Рори замолкает. На ее лице появляется странное выражение, затем оно исчезает.

– Что?

– Я не знаю. Это все слишком. Макс, как ты думаешь, почему Джиневра собрала столько информации про нас?

– Потому что она планирует что-то зловещее? – Я усмехаюсь. – Сегодня вечером, когда мы будем спать, она выскочит из темноты с ножом, как Чаки?

Рори хмурится.

– Я серьезно.

– Я тоже говорю серьезно. – Я качаю головой. – Это сумасшедшая поездка. И с каждой минутой становится все более безумной. Честно говоря, я понятия не имею, почему у твоей писательницы, с которой я никогда не встречался, в ящике стола лежат награды с научных выставок, которые я получил, когда мне было одиннадцать.

– Красавица и уродина. Сестры. – Рори барабанит пальцами по столу. – Это как-то связано. Просто пока мне многое не ясно. Не могу сообразить, какая между всем этим связь.

Я качаю головой. Рори уже выдвигала свою теорию, но я не слишком ее понимаю и не очень помню папины детские сказки.

– Мне нужно пойти уставиться в стену, – говорит Рори. – И помедитировать.

– Давай. Мне кажется, это хорошая идея. Ты действительно придерживаешься нового распорядка?

Рори краснеет.

– Я пытаюсь. Это как…

– Я знаю. Дзен. Смотреть на деревья на ветру.

Она тычет меня в бок.

– Тебе не кажется, что я менее напряжена, чем обычно?

Я смеюсь.

– Ты все еще довольно напряженная!

– Ну да, – смеется она, – справедливо. Послушай, ты не мог бы…

– Конечно. – Я допиваю остатки водки. – Пойду проверю, как там Каро.

– Спасибо. Мы нужны ей прямо сейчас. Просто… У меня столько всего в голове… и я хочу позвонить папе.

– Ясно. Передавай ему привет. С Каро все будет в порядке. Не волнуйся. Это была насыщенная поездка для всех нас. Я действительно не думаю, что она бы…

– Нет, я тоже так не думаю. – Несколько мгновений мы сидим в тишине. Затем Рори протягивает руку, чтобы сжать мою. – Ну и отпуск, а?

– Тот еще отпуск, да! Тебе не кажется, что, учитывая количество потраченных долларов, нам должно быть более…

– Просторно? – предполагает Рори.

Я улыбаюсь.

– Бинго. Меня уже тошнит от того, что каждый раз, открывая дверь, я натыкаюсь на этого старого, капризного мужика.

Рори смеется.

– Что, не хочешь, чтобы тебе в лицо снова полетел пепел?

Я тоже смеюсь и одновременно ежусь.

– Пожалуйста, нет. И калифорнийцев не надо. Они такие активные, со всей их терапией… – Мы с Рори обмениваемся озорными взглядами. И оба в унисон восклицаем:

– За Айру! – и потрясаем воображаемыми туристическими палками в воздухе.

– Это никогда не надоест, – говорит Рори.

– Никогда.

Рори сжимает мою руку.

– Что бы я без тебя делала? Я безумно рада, что ты здесь, Макси.

– Один за всех и все за одного. И даже больше, потому что я должен прикрывать твою спину и папину тоже.

– Люблю тебя, СБ. – Рори подходит, чтобы обнять меня.

– Люблю тебя, МС, – Я притягиваю ее ближе. Считается, что мужчины не любят обниматься, но мне всегда нравилось. Я тонул в папиных объятиях, в объятиях Рори и Каро. Я не всегда чувствовал себя привлекательным. Скорее странным. Но во мне так много любви, так много ее рвется наружу. Я не похож на обычного жителя пригорода Мичигана, с респектабельной работой, который женился в двадцать шесть, приобрел первый дом в двадцать восемь и к настоящему времени завел двух детей. Нет, я добился успеха, проложив свой собственный путь.

Рори остается в моих объятиях – впервые я задаюсь вопросом, нравится ли ей это так же, как мне, или наши долгие объятия – это потому, что она знает, что они мне нужны. Волосы моей сестры мягкие, как обычно, распушившиеся от влажности, источают пряный аромат. Кажется, он витает в воздухе «Восточного экспресса», исходя от шампуней и мыла, идеально разложенных в наших купе. Я всегда забываю, какая у меня миниатюрная сестра. Это обманчивое ощущение, потому что она сильнее меня. И, возможно, когда-то она была храбрее, но сейчас я тоже храбрый. Отважный. Держу марку фамилии Аронов. Я надеюсь – я знаю, – что именно это сказал бы папа, если бы он все еще был способен полноценно выражать свои мысли.

Мое сердце учащенно бьется, когда сестра высвобождается из моих объятий, и я наблюдаю, как ее хрупкая фигурка выскальзывает за дверь.

Глава тридцатая. Джиневра

Москва, 80-е годы

– При… привет, – запинаясь, пробормотала Джиневра, оказавшись лицом к лицу с самым потрясающим мужчиной, которого она когда-либо встречала. Обращаясь к ней сейчас, он произнес свое имя и какие-то еще слова и ждал ее реакции.

– Джиневра. Я имею в виду, это мое имя. Приятно познакомиться, Анатолий. Очень приятно.

Она почувствовала, что гордится собой за то, что сумела выговорить это предложение.

– И мне очень приятно. – Анатолий взял ладонь Джиневры и торжественно пожал ее. – Не хотели бы вы…? – Он махнул рукой вверх, в сторону балкона, на стенах которого были нарисованы деревья жизни.

– О, да. – Джиневра последовала за мужчиной, словно влекомая невидимой силой. Пока она шла по проходу, поднималась по лестнице рядом с входной дверью, ее сердце бешено колотилось в груди. Наконец-то у нее появилась возможность рассмотреть своего спутника, не беспокоясь о том, что он заметит ее оценивающий взгляд. Он был одет так же, как и парни в Риме, – расклешенные синие джинсы и туфли на платформе. У него были густые черные волосы, падающие на лоб, она заметила это, когда он повернулся и улыбнулся.

– Просто проверяю, что вы еще здесь.

– Все еще здесь, – произнесла она, сама шокированная этим фактом.

Она попыталась вернуть себя с небес на землю, пока они поднимались на балкон. «Он знает, что ты туристка. Возможно, ему что-то нужно от тебя. Помощь, чтобы выбраться из Советского Союза, или он предполагает, что у тебя в сумочке есть какой-то дефицит».

Оказавшись наверху, Анатолий подвел Джиневру к двум деревянным стульям в свободном углу. Он сразу же сел и наклонился вперед, опершись локтями о колени, как человек, которому комфортно везде, потому что ему от природы комфортно с самим собой.

– Я не кусаюсь. – Он улыбнулся и указал на стул.

Она тоже улыбнулась.

– Я знаю.

– Вы не знаете, – он покачал головой, на этот раз посерьезнев. – Никогда не можешь знать наверняка. В этой стране не стоит доверять никому. Любой может быть сотрудником КГБ или осведомителем, готовым донести на вас. – Он щелкнул пальцами. – Раз – и вы на Лубянке. И о вас больше никто и никогда не услышит.

– О! – Джиневра, уже собиравшаяся сесть, замерла.

Он, должно быть, понял, что напугал ее, потому что сказал:

– Не я. Я не агент КГБ и не информатор.

– Откуда мне знать, что вы говорите правду?

Он рассмеялся, и от его красивого смеха, несмотря на прохладу синагоги, у нее потеплело на душе.

– Ну, во-первых, я Анатолий Аронов. Чистокровный еврей. Евреев в КГБ не пускают.

– Разве человек из КГБ не сказал бы то же самое? – Именно в тот момент, когда она это говорила, она расслабилась и уже поддразнивала его. Она была потрясена своей непринужденностью, удивительным отсутствием неловкости.

– Вполне справедливо. – Анатолий откинулся назад, скрестив руки на груди. – Правда в том, что я мог бы быть stukachom. Информатором. КГБ мастерски умеет их вербовать. Даже евреи могут быть информаторами.

– Евреи против евреев? – спросила Джиневра, разинув рот. Это было немыслимо. Люди должны помогать друг другу, особенно своим братьям.

Анатолий пожал плечами.

– Когда они угрожают вам и вашей семье, часто нет другого выбора. Но это подрывает доверие в нашем обществе. Вот почему величайшее советское развлечение – шептать «т-с-с-с» всякий раз, когда кто-то начинает критиковать правительство или говорить о религии. Потому что твой сосед, твой дядя, даже твой брат могут оказаться предателями. Так что я предоставляю вам самой решить, можете ли вы мне доверять. Мы можем слушать кого угодно, слышать что угодно, но, в конце концов, у нас есть только наш разум. Внутренняя мудрость подсказывает нам, говорит человек правду. Или лжет.

Джиневра смущенно улыбнулась. Внутренняя мудрость – что он вообще имеет в виду? Джиневру пугали ее собственные мысли. Она испытывала глубокую любовь, особенно к своей сестре и отцу. И ко множеству незнакомых людей, таких как унылый лавочник, у которого всегда был такой вид, будто день выдался слишком тяжелым, или маленькая девочка, бегающая кругами по площади. Но мудрость… Джиневра сомневалась.

– Я не stukach, – наконец сказал Анатолий. – Мне не следовало дразнить вас. Вы родились не в этом аду. Вы не поймете, как мы, заключенные, с юмором относимся к своим тюремщикам.

– Неужели все настолько ужасно? – удивилась Джиневра.

Улыбка исчезла с его лица.

– Именно. Действительно ужасно.

– Но почему?

– Вы правда хотели бы знать?

– Очень хотела бы.

И вот Анатолий рассказал ей о трагической гибели своего отца, когда ему было семь лет, о том, как его били в детстве за то, что он еврей, о том, что у него никогда не было достаточно еды или одежды, чтобы согреться. Он начал рассказывать ей о том, как служил в армии, но потом остановился.

– О, в этой жизни нет ничего необычного. Я пою вам грустную песню. Но я не жертва.

Но Джиневру уже зацепил и этот человек, и его печальная история, заставлявшая девушку грустить, но в то же время невероятно завораживавшая.

Затем Анатолий рассказал Джиневре о внезапной смерти своей матери несколько месяцев назад.

– У нее был инсульт. Тяжелый инсульт. Она умерла до того, как я вернулся в Житомир, я не успел попрощаться с ней. Она умерла в одиночестве. Я единственный ребенок в семье, и я должен был быть рядом. Она умерла в одиночестве, – повторил он. – Я никому этого не говорил. Не знаю, зачем я вам это рассказываю.

Джиневра накрыла его ладонь своей и даже не поняла, что сделала, пока не уткнулась в это взглядом. Она ждала, что он отнимет руку, но этого не произошло. И девушка не решилась убрать свою. Это было самое счастливое прикосновение, которое когда-либо ощущала ее рука.

– А как насчет вас? – наконец спросил он, подняв глаза с улыбкой, по которой Джиневра поняла, что он просто не обратил на это внимание. – Есть какие-нибудь грустные истории, похожие на мою?

– С вашими не сравнить, – тихо произнесла Джиневра. Но потом коротко рассказала о том, что ее мать умерла при родах, а отец и сестра винили ее, хотя и не говорили об этом вслух.

– Я думаю, что громче всего звучат те вещи, о которых не говорят вслух, – проговорил Анатолий, и Джиневра кивнула.

Джиневра начала откровенно рассказывать ему об Орсоле, о том, какая та красивая и желанная, но потом не захотела портить беседу, представляя ему сестру, которая показалась бы бесконечно более привлекательной, чем она. Вместо этого Джиневра поведала, что она любит писать и мечтает стать писательницей, что читает запоем. И Анатолий поделился, что он тоже читает, хотя западные книги достать практически невозможно. Его глаза загорелись, когда он рассказал, что несколько лет назад в парке Сокольники проходила двухсотлетняя выставка «200 лет США», и, прождав четыре часа под проливным дождем, он получил копию «Декларации независимости». Он не спал до поздней ночи, переводя, впитывая информацию. Грандиозность открытия поразила его, как гром с ясного неба. Оказалось, что в капиталистической стране «все люди созданы равными и наделены неотъемлемыми правами на жизнь, свободу и стремление к счастью».

– Вы можете представить, Джиневра? Право людей на свободу закреплено. У вас в Италии такие же принципы?

– Да, полагаю, что да. – Она задумалась, пораженная тем, что свобода, которую она считала чем-то само собой разумеющимся, была для Анатолия самой главной мечтой.

Но она чуть не сказала, что не уверена, согласна ли она с тем, что равноправие, провозглашенное в Декларации независимости, действительно является истиной.

Потому что у Джиневры имелась сестра-близнец, и у них были разные перспективы в этом мире. Было бы несправедливо говорить, что они созданы равными.

* * *

Анатолий выпрямился.

– Я напрасно вам это сказал.

– Что именно? – В голове Джиневры роилось столько мыслей. За час общения с Анатолием можно было узнать больше, чем за годы размеренной, рутинной жизни в Риме.

– Когда я спросил, есть ли у вас такие же грустные истории, как у меня. Ни у кого нет монополии на боль. И меньше всего у меня.

– Я не восприняла это так. Кстати, у вас очень хороший английский.

Он улыбнулся.

– Я выучил его в начальной школе, и теперь беру уроки, потому что мечтаю переехать в Америку. А вас привлекает Америка?

– Привлекает, конечно, – медленно произнесла Джиневра, нисколько не кривя душой, но понимая, что не слишком задумывалась об этом. – Вы имеете в виду, хотела бы я жить там?

– Да. – Он пристально смотрел на нее, будто его очень волновал ответ на вопрос, будто он даже прикидывал, какое будущее могло бы быть там у них двоих.

О, ей это показалось! Это абсурдно!

– Полагаю, я могла бы представить себе жизнь в Америке так же, как и в любом другом месте, – наконец ответила Джиневра. – Рим – это дом, наверное, но не потому, что я его выбрала. Замечательный город! Но свой дом выбирают не по этому принципу. Возможно, я бы не воспринимала это как должное. Ценила больше. Контраст всегда заставляет взглянуть на вещи по-другому.

Анатолий кивнул со слабой улыбкой на губах, и Джиневра почувствовала, как ее сердце воспарило, потому что она поняла, что он одобрил ее ответ.

– Контраст действительно помогает. – Он понизил голос. – Когда я уеду отсюда, я никогда не буду воспринимать свободу как нечто само собой разумеющееся.

Джиневра задумалась и осознала, что не чувствует себя серьезно привязанной к Риму. Несмотря на то, что ее отец и Орсола живут там, возможно, она даже не выбрала бы его своим домом. Однако Америка? Могла ли она на самом деле это представить? Ее будущее казалось туманным – это правда. Так было всегда: сплошной туман, сквозь который она не могла заглянуть и увидеть, что будет дальше.

Внезапно по ступенькам на балкон поднялся мужчина лет сорока пяти, и у Джиневры волосы на затылке встали дыбом. Мужчина подошел к перилам.

– Он из КГБ? – прошептала она.

– Нет.

– Откуда вы знаете?

– Сотрудники КГБ не заходят внутрь, но они находятся на другой стороне улицы и всегда следят за происходящим.

– Тогда он может быть stukachom. Информатором. – Она гордилась тем, что запомнила это слово.

– Может быть, – признал Анатолий. – Знаете, опасно отрываться от своей группы. Вы смелая женщина.

– Я притворилась, что заболела. Я подарила своему гиду из Интуриста две пары колготок.

– Ах, – улыбнулся он. – Так зачем же вы здесь?

– В Москве? – неуверенно спросила она.

– Я догадываюсь, зачем вы приехали в Москву, – ответил он. – Это приключение. Увидеть советские достопримечательности. Я имел в виду, почему вы пришли в синагогу.

– Мой отец – профессор еврейской истории. Мы хотели прийти сюда, чтобы сказать вам и другим евреям, что вы не одиноки. Что мы поможем вам всем, чем сможем. И у меня в сумке есть вещи, которые я хотела бы вам подарить.

– О-о, – Анатолий покраснел и выглядел растроганным.

– Но… – Что-то еще застряло у нее в горле. Она не могла поверить в свою смелость, когда произнесла это. – Но я думаю, что на самом деле пришла в синагогу, чтобы встретиться с вами.

* * *

Неделя прошла в радости, которой Джиневра никогда не испытывала ни до, ни после. Они с Орсолой поочередно через день ходили на групповые экскурсии, возглавляемые Ольгой. В те дни, когда Джиневра оставалась в отеле, даже Доменико заметил, что в ней что-то изменилось, и с нежностью сказал ей:

– Это серое место идет тебе на пользу, piccolina.

Джиневра отправилась в синагогу и снова встретилась с Анатолием. Она пообещала ему, что сделает все возможное, чтобы получить приглашение в Израиль от фальшивых родственников и помочь ему подать заявление на выезд из Советского Союза. На этот раз Джиневра записала его адрес в свою записную книжку, которую прятала в сумке с нижним бельем, когда спала. Закончив записывать, она почти машинально добавила внизу страницы свою закрученную подпись.

– Вы так необычно подписываете свое имя. Ваша подпись – это почти произведение искусства.

– В самом деле? Я никогда не думала об этом с такой точки зрения. Но моя сестра пыталась это повторить – и у нее ничего не получилось. Когда ты близнец, у тебя должно быть то, что принадлежит только тебе. Мой отец всегда говорил, что в нашей семье именно у меня есть творческие гены.

Анатолий улыбнулся, и Джиневра тоже. Они проговорили несколько часов. В этот раз он рассказал ей о своей карьере скрипача и о том, как он мечтал играть в Большом театре. Они даже прогулялись, зашли в кафе на Кутузовском проспекте, которое, по словам Анатолия, было слишком дорогим для обычных москвичей, поэтому внутри было пусто. Джиневра настояла, что она угощает – она была рада это сделать. Официант принес им меню с бесконечным списком блюд, но каждый раз, когда они пытались сделать заказ, официант отрицательно качал головой. Наконец Анатолий просто спросил, что у них есть. Оказалось, что эклеры. И они болтали и ели эклеры. Анатолий стонал от удовольствия, и Джиневра в угоду ему расхваливала пирожное, хотя на самом деле считала римскую выпечку куда вкуснее.

Затем Анатолий спросил, чем она будет заниматься через два дня, то есть первого мая. Джиневра поняла по тому, как он это произнес, словно у него во рту что-то кислое и болезненное, что он терпеть не мог этот день и то, что он означал. Джиневра ответила, что их группа собирается посмотреть демонстрацию на Красной площади и что она проведет этот день в городе, а Орсола – в отеле с отцом.

Ответ Анатолия поразил ее – он сказал, что уже познакомился с ее сестрой в синагоге.

Джиневра мгновенно почувствовала холод во всем теле, ей стало не по себе, особенно когда Анатолий добавил:

– Да, вы близнецы, но вы разные. Очень разные.

Конечно, всю свою жизнь Джиневра знала, что они разные.

Но затем Анатолий вернулся к разговору о Первом мая, и она задвинула в укромный уголок сознания, что он встречался с ее сестрой. Похоже, это его нисколько не тронуло. Grazie a Dio[71]. Анатолий сообщил, что ему придется участвовать в демонстрации. Джиневра пообещала, что обязательно поищет его. И он сказал:

– Как насчет того, чтобы встретиться со мной после?

– Это безопасно? – спросила она. – Я имею в виду КГБ…

– Это будет самое безопасное место для встреч. На самом деле, все будут в восторге от парада. Никто не заметит одного еврея и одного туриста.

– Тоже еврея, – напомнила она ему.

Он кивнул.

– Я знаю, кто ты, Джиневра. И я могу гарантировать тебе, что никто не обратит на нас никакого внимания.

Итак, Джиневра с остальными туристами побывала на Красной площади во время демонстрации и затем легко улизнула, поскольку внимание Ольги было приковано к трибуне, где стояли коммунистические лидеры. Они встретились с Анатолием, как условились, у Исторического музея.

– Как прошла демонстрация? – спросила она, с благоговением глядя на него снизу-вверх – невероятно красивого в своем элегантном черном костюме.

– О, прекрасно. – Он пожал плечами. – Что-то вроде марша в свободном стиле.

– Что это вообще было? Я не поняла ни слова из того, что там говорилось.

– А-а, – улыбнулся он. – Мы проехали мимо трибуны, вы же видели ее, над Мавзолеем Ленина? – Она кивнула. – Ну, и вы видели Горбачева?

– Нечетко. Там стояло так много людей.

– Да, и мы все скандировали, что прогрессивные силы всего мира объединяются против злых капиталистов! – Она улыбнулась его очевидному сарказму. – А потом вы же услышали это? Ура! – Он изобразил возглас, исполненный патетики.

– Я слышала. Наша группа подхватила этот возглас.

Он закатил глаза.

– Они даже не понимают, кому отдают честь, да? Иногда мне кажется, что я снимаюсь в кино, понимаете? А мы все просто актеры, произносящие свои реплики. Так чувствует себя вся страна.

Она задумалась.

– Я понимаю, что вы имеете в виду. – Затем Джиневра с удивлением услышала, что продолжает: – Я тоже иногда так себя чувствую. – Она не стала вдаваться в подробности, но перед мысленным взором предстала вся картина ее жизни – забота об отце, их пыльная квартира, где не звучит смех. – Писательство – единственное время, когда я чувствую себя по-настоящему собой, но мой отец этого не одобряет. Считает, что я никогда не заработаю на этом деньги.

– Я бы с удовольствием прочитал ваши работы, – заявил Анатолий. – Держу пари, вы так же хороши, как Достоевский.

Она смущенно улыбнулась.

– Я бы так не сказала. – В ней поселилось приятное чувство, оно напоминало ручей, бьющийся о камни под ласковым солнцем.

– А знаете, – сказал Анатолий, – я впервые увидел Горбачева живьем.

– Это было… захватывающе?

– Захватывающе? Нет. Вряд ли на него вообще стоит смотреть. – Анатолий рассмеялся, как будто это был абсурдный вопрос. – Хотя он, конечно, дает меньше поводов для анекдотов, чем Брежнев.

– Я бы хотела послушать.

– Ну, например. – Он улыбнулся. Люди проталкивались мимо, и Джиневра подвинулась поближе, чтобы пропустить их. При этом она слегка коснулась груди собеседника.

Ее словно ударило током.

– Вот такой, например, – сказал он, пока Джиневра пыталась собраться с мыслями. – Сообщение ТАСС: «Вчера в Большом зале Кремля Л. И. Брежнев принял английского посла за немецкого и имел с ним продолжительную беседу».

Джиневра хихикнула.

– Забавно.

Анатолий вдруг посерьезнел.

– Я действительно рад, что вы пришли со мной встретиться.

– А я рада, что сделала это.

Впервые в жизни мысли Джиневры устремились в будущее, погружаясь в фантазии о том, какой могла бы быть ее жизнь. Они с Анатолием в Америке. Он был полон решимости жить там, на земле свободы, на земле Декларации независимости, которую он так почитал. Она, конечно, поедет с ним. Ей будет трудно расстаться с отцом и сестрой, но ради любви – она никогда не могла даже представить себе, что сможет ее обрести, – она бы совершила этот поступок.

* * *

Но однажды вечером, через полторы недели после приезда семьи Эфрати в Москву, мечтам Джиневры пришел конец.

Близнецы заканчивали завтракать в роскошной гостиничной столовой с огромным расписным стеклянным куполом. Играл арфист, а к услугам посетителей был шведский стол. Омлет и оладьи оказались неплохи, но сок на вкус напоминал просто воду с сахаром. И все же Джиневра наслаждалась им, как лучшим вином, как и облаком, на котором она парила. Доменико поел с ними, а затем поднялся наверх, чтобы отдохнуть. Сегодня была очередь Орсолы совершить экскурсию, и она выглядела очаровательно – в кремовых брюках и желтой шелковой блузке, с веселым шарфиком на шее.

– Ты выглядишь счастливой, – сказала Орсола сестре, и это было забавно, потому что Джиневра думала о ней то же самое.

– Да, – ответила Джиневра. А потом она засомневалась, стоит ли рассказать ей об Анатолии. Она колебалась, потому что они сознательно жили каждая своей жизнью. Джиневра всегда думала, что Орсола немного стыдится ее, ее внешности, ее застенчивости, но, возможно, это было лишь в ее голове, потому что Орсола никогда не давала ей повода так считать. Она никогда не сказала ни одного плохого слова в ее адрес, за исключением того неудачного разговора с их отцом, который Джиневра подслушала много лет назад.

– Я встретила кое-кого в синагоге, – призналась Джиневра, взяв стакан с разбавленным соком и отпивая из него, чтобы унять бешено колотящееся сердце. – Мужчину.

– О! – Орсола захлопала в ладоши. – Правда? Забавно! – Она помолчала. – Потому что я тоже!

Что-то холодное пробежало по телу Джиневры, и волоски на ее руках встали дыбом.

– Как его зовут? О, Джиневра, я поражена! Ты никогда не обсуждала со мной отношения с мужчинами.

– Отношения тут ни при чем, – заявила Джиневра, хотя все было совсем наоборот, но внезапно она пожалела, что доверилась сестре. – Он мне не нравится. Я просто познакомилась кое с кем, чтобы помочь, как мы и планировали. Вот и все.

– А-а. Ясно, но как его зовут?

Тошнотворное чувство охватило все ее существо.

– Анатолий. – Она затаила дыхание. Она уже знала от Анатолия, что их с Орсолой пути пересеклись.

Но, возможно, Орсола даже не вспомнит о встрече с ним.

– Ой! О, это так забавно! Я тоже с ним познакомилась. Анатолий – высокий, темноволосый, с великолепными голубыми глазами, верно?

Джиневра кивнула, и в груди у нее поселился тошнотворный страх.

– Он скрипач.

– Да! Вообще-то, я хотела тебе сказать, но… – На мгновение она выглядела почти виноватой, как будто ей было жаль Джиневру. Грудь словно сдавило камнем. – Я тоже с ним встретилась. Что ж, более того… он ничего не говорил?

Джиневра покачала головой, или, по крайней мере, почувствовала, как ее шея дернулась. У нее не было ощущения, что это она руководит происходящим, что она хоть как-то контролирует ситуацию, свое тело. Она чувствовала себя оторванной от самой себя, почти парящей в воздухе.

– О, – Орсола кивнула и порозовела. – Ну, на самом деле, мы встречались тайно. – Ее глаза сияли. Ее сестра никогда не выглядела такой чистой и счастливой, когда была влюблена, а Джиневра видела ее в этом состоянии много раз.

– Встречались тайно? – пролепетала она.

Орсола кивнула.

– Он пригласил меня кататься на коньках и потом поесть. – Она рассмеялась. – Я отдала Ольге столько тюбиков губной помады, что скоро у нас не останется ни одного.

– Когда? – Джиневра услышала свой хриплый голос и попыталась придать ему беззаботный оттенок. – Когда вы с ним познакомились?

– Неделю назад, наверное? Когда мы приехали сюда, я в первый же день вышла погулять. Я не сказала тебе, потому что не хотела, чтобы ты, как папа, твердила мне, что это опасно и что я не должна здесь увлекаться парнями. Но он так непохож на Джино… на Пьетро… Подожди минутку. – Она изучала лицо Джиневры. – Тебе ведь не нравится Анатолий, правда?

Внезапно Джиневра почувствовала, что превратилась в марионетку, которой манипулируют с помощью ниточек, заставляя поворачивать голову то вправо, то влево, демонстрируя отрицание. Нет, ей не нравился мужчина, который, по-видимому, был без ума от ее сестры. Что, что тут еще можно было ответить?

– О, хорошо. – Орсола широко улыбнулась. – Вчера он играл мне на скрипке. Это безумие, но я чувствую, что впервые в жизни по-настоящему влюбляюсь! Почему мужчина из Москвы? Я не знаю. Но мы уже сейчас говорим о том, как его вытащить. Возможно, он приедет в Италию. Al cuore non si comanda.

Сердцу не прикажешь.

Прекрасные яркие глаза Орсолы сверкали и будто стреляли сердечками, которые словно кинжалы, вонзались в Джиневру. Да, подумала она, это сказано очень верно. Она бы добавила и логическое заключение: «И, конечно, сердце всегда желает Орсолу».

Глава тридцать первая. Рори

– Папа! – На экране мелькает его лицо – обнадеживающе бодрое и загорелое.

Встретив его на улице, незнакомцы могли подумать: «Я хочу быть таким же бодрым, когда стану старше». Я знаю, Сюзетта следит за тем, чтобы он сидел на улице у озера, загорал и зарывался босыми ногами в траву, как он любит.

– Privet, – говорит он с нейтральной улыбкой. Это резкий, болезненный удар – он меня не узнает. Папа никогда не говорил со мной по-русски. По папиному общению в кафе с русскими посетителями и по контексту я знаю, что privet означает приветствие. Однако он не научил нас с Максом этому языку; он хотел покончить со своим прошлым, стать настоящим американцем. Русский будто отбрасывал его назад. – И кто же вы, прекрасная леди?

Я пытаюсь сохранить улыбку, но мои губы с трудом справляются с этой серьезной задачей. Конечно, бывало, что и раньше он не узнавал меня, но каждый раз это так же больно, как в первый.

– Это Рори! – говорит Сюзетта.

– Рори? – Папа качает головой и смеется. – Рори маленькая. Ребенок! Где Рори?

В телефоне стук, затем я слышу шелест. Я знаю, что происходит.

– Смотрите, вон она в четыре и в шесть. – На фоне слышен голос Сюзетты. Именно для таких моментов мы сделали для папы альбом, куда поместили фотографии из нашего с Максом детства.

– Красавица, – благоговейно произносит папа. – Моя Рори красавица.

Эмоции переполняют меня, пока я слушаю, как Сюзетта перелистывает страницы, пытаясь показать папе этапы моего взросления. Это обычное явление для пациентов с болезнью Альцгеймера: они помнят прошлое гораздо лучше, чем настоящее. Разглядывая мои фотографии на разных этапах, он сможет увидеть, как я взрослею, и узнает меня нынешнюю.

Мы уже пробовали несколько раз, и это срабатывало, но всегда есть шанс, что в этот раз не получится.

– Рори на выпускном вечере в колледже, – продолжает Сюзетта.

– После этого мы поужинали в пиццерии, – отвечает папа.

– Да! – кричу я. – Правильно, папа. Мы ели чапати[72].

Я задерживаю дыхание, когда они просматривают мой первый офис, мой первый выход в эфир, и вот, наконец, он возвращается.

– Рори! – Папа широко улыбается, как будто только что ответил на телефонный звонок. – Это ты!

– Это я. – Я приближаю экран, упиваюсь улыбкой отца, который снова узнает меня, понимая, что скоро это может закончиться. Что в следующий раз, возможно, этот способ не сработает.

– Где ты, Рори?

Я с трудом сглатываю.

– В Италии, папа. Я в Италии, с Максом.

– О, чудесно! Я так рад, что вы с братом вместе. Для меня так важно, чтобы вы всегда были рядом.

– Так и есть, папа. Тебе никогда не придется беспокоиться об этом.

– У меня не было ни брата, ни сестры. Я был единственным ребенком в семье. Лучший подарок, который я вам когда-либо дарил, – это то, что вы есть друг у друга. И потом, у вас двоих есть Кэролайн. Это замечательно! Как дела у Кэролайн? Я не видел ее с… в…

– У Каро все хорошо, папа. Ты не видел ее давно, потому что она тоже в Италии с нами.

– О, чудесно, чудесно. – Но его глаза бегают по сторонам. Я вижу, что он становится растерянным.

Я пытаюсь вернуть его в реальность.

– Все так, как ты сказал. Макс, Каро и я всегда рядом друг с другом.

Его улыбка увядает, хотя он изо всех сил пытается сохранить ее, и я боюсь, что он теряет связь – что через мгновение мысль, которая удерживает мой образ в его мозгу, которая позволяет узнавать меня, даст осечку.

Я открываю рот, затем снова закрываю его. Справедливо ли по отношению к нему вообще пытаться что-то выяснить? Я качаю головой, понимая, что мне нужно хотя бы попытаться.

– Папа, помнишь сказку, которую ты рассказывал нам с Максом, когда мы были детьми? О принце и двух сестрах.

Я вижу, как у него всплывают воспоминания, но впервые осознаю, что они не приносят ему радости.

– Добрая сестра и злая. И принц… принц, который был влюблен в добрую, красивую сестру. Он встретил ее на озере, разве не так я это рассказывал?

– Да. Именно так, папа. Точно. Могу я спросить тебя…

– Ты можешь спрашивать меня о чем угодно, Ророчка. – У меня перехватывает дыхание, я и забыла, как он ласково звал меня в детстве. Он не называл меня так уже много лет.

Этот разговор кажется таким хрупким. Как будто одно неверное слово с моей стороны, один слишком сильный толчок, и тонкая нить, связывающая нас, оборвется.

– Сказка, принц на озере, сестры-близнецы – это немного похоже на «Лебединое озеро». – Я никогда не осознавала этого, даже не задумывалась о связи, пока эти слова не вылетели из моих уст. Но чем больше я думаю об этом, тем больше сомневаюсь, что я что-то нащупала. Что связывает «Лебединое озеро» и Джиневру? Однако я твердо решила больше не упоминать ее имя, помня, как сильно это взволновало папу в прошлый раз. Но, возможно, вопрос о сказке покажется ему менее тревожным, и он сможет рассказать что-то, что поможет мне пролить свет на происходящее. – Твоя сказка была основана на «Лебедином озере», папа? Или на чем-то другом? Или это реальная история, которая произошла с тобой?

– «Лебединое озеро»? – Вопрос вырывается у него быстро и сердито. – Я говорил не о «Лебедином озере»!

– Ладно, но…

– Это было не «Лебединое озеро»! Вовсе нет! Ты ошибаешься! Она ошибается! – Он поворачивает голову, его голубые глаза становятся дикими.

– Папа, прости. Нам больше не обязательно говорить об этом. – Я пытаюсь говорить спокойно, но меня трясет.

– Только не «Лебединое озеро»! Ты не понимаешь. Принц всегда знал, Рори! Принц всегда знал!

– Что это значит? Принц всегда знал?

Но внезапно папа исчезает, и на экране появляется лицо Сюзетты, ее губы твердо сжаты, а взгляд извиняющийся.

– Рори, я…

– Я поняла. – Я с трудом сглатываю. – Скажи ему, что я люблю его. Скажи ему, что Рори любит его.

Сюзетта грустно улыбается.

– Конечно, милая! Но мне не нужно ему это говорить. Он знает.

Затем она отключается, оставляя меня, свернувшуюся в клубок. Бесконечные мысли терзают мой разум, желающий разгадки. Желающий соединить разрозненные факты, которые я нахожу совершенно ошеломляющими, совершенно невозможными. И все это время во мне растет пугающая уверенность, что есть важные вещи, которые я упускаю и которые находятся прямо у меня перед глазами.

* * *

Я потираю лоб, сбрасывая дремоту – это не то, что мне сейчас нужно. Я вскакиваю с кровати, хватаю телефон, который заряжается на малахитовом столике, и смотрю на экран. Ответ Джиневры, полностью игнорирующий множество срочных сообщений, которые я отправила ей за последние пару дней, в котором просто говорится:

Ciao, bella Rory[73]! Завтра в Le Sirenuse все прояснится. Я обещаю.

Твоя Джиневра

Мое недовольство перерастает в ярость. Когда я, наконец, смогу поговорить с ней – независимо от того, моя ли она мать или нет, моя ли тетя или нет, самая продаваемая, любимая, чертова суперзвезда или нет, – я совершенно уверена, что сорвусь.

Мой взгляд скользит по банкетному столику, по экземпляру «Домика на озере», который я взяла из ее кабинета. Мне не терпится перечитать его еще раз, чтобы понять, что же меня мучает. Но в данный момент моя голова чересчур перегружена, и я не в состоянии валяться в постели и часами читать, пытаясь найти иголку в стоге сена. Я слишком взвинчена. Мне нужна разрядка. Массаж… тренировка… секс… или хотя бы выпить…

Я просматриваю план поездки. Чертов план. Нейт был прав с самого начала. Джиневра Экс – кукловод, а мы – ее марионетки. Ужин от личного шеф-повара в 19:45.

Нет, спасибо. Ужин с Нейтом и Каро? Я категорически отказываюсь от этого. Я официально прекратила следовать планам Джиневры. Пора заняться своими собственными.

Я быстро переодеваюсь в черную юбку-миди и топ с оборками и открытыми плечами. Этот наряд я надевала на одно из наших немногих свиданий с Габриэлем.

Я ощутила свою силу, когда, приехав, увидела выражение его лица, теперь, глядя в зеркало в собственные глаза, я чувствую себя еще сильнее. Каким-то образом за это время я повзрослела. Мне нравится человек, которым я становлюсь; который не является ведущим новостей; который не медитирует каждый день; которого можно сломать, расколоть на части, но который продолжит двигаться.

Ну ладно, может, я и не двигаюсь, но, по крайней мере, переставила одну ногу перед другой и все еще стою. Папа гордился бы мной.

Я хватаю ключи, машу Марко на прощание и быстро убегаю, прежде чем он успевает спросить, что он может сделать, и начать перечислять свои предложения.

Макс и Каро через два вагона, их купе по соседству. Я с воодушевлением направляюсь туда, размышляя, что это еще один пример интриг Джиневры, как в одной из ее книг – устраивать милые встречи для пар, которым суждено быть вместе. Хотя не могу представить, что она пытается свести Каро с Максом, но, возможно, я ошибаюсь. В конце концов, она пригласила Каро в эту поездку, даже учитывая подозрения, что та ворует у Hippoheal.

Я медлю у двери Каро, пытаясь взять себя в руки, найти в себе силы отбросить злость на нее и сосредоточиться на той, кто была моей подругой, с которой явно происходит много такого, о чем я понятия не имею. Я тихонько стучу в дверь, жду несколько секунд. Ответа нет. Страх начинает скапливаться в моей груди, сдавливая легкие. Что, если… что, если Каро…

Нет, я не могу думать об этом, но, черт возьми, я должна об этом задуматься. Почему я оставила ее одну? Почему мы вообще поверили ее отговоркам и бросили ее там, такую уязвимую? Моя рука уже в дюйме от двери, я собираюсь постучать сильнее, выломать дверь, если понадобится, как вдруг слышу щелчок, и, внезапно, из соседнего купе выглядывает лицо Макса.

– Мне показалось, я что-то услышал. – Он проводит рукой по волосам, и я впервые с удивлением замечаю серебряные пряди.

– Ты ее видел?

– Да, – кивает Макс. – Она отдыхает.

– Она… я имею в виду, Макс, ты думаешь…?

Его плечи слегка приподнимаются.

– Я думаю, нам действительно нужно показать ее завтра врачу.

– Но ты думаешь… она будет в порядке в течение ночи? Она не…?

У меня не укладывается в голове. Я не могу поверить, что мы говорим о Каро, она не из тех, кто склонен к самоубийству. Пока я была поглощена своими делами, ей пришлось нелегко, пусть даже обе ситуации она создала сама. Бедный Макс – он еще даже не знает о последнем. Но сейчас не время ему рассказывать. У меня нет сил добавлять еще больше проблем в свой список.

– Я думаю, с ней все будет в порядке, Рор. До Позитано точно. Плюс мы будем присматривать за ней. Я уже дал ей свой ключ и сказал, чтобы она приходила в любое время дня и ночи, если понадоблюсь. И я собираюсь отказаться от запланированного ужина сегодня вечером. Я попросил Франческо заказать мне еду в номер. Мне все равно нужно поработать, и к тому же я буду поблизости, если Каро захочет поговорить, и проведать ее на случай, если…

Я резко выдыхаю.

– Ты лучший.

Макс пожимает плечами.

– Она… ты знаешь, что она для меня значит.

– Знаю, конечно.

Безусловно, он любит ее, и нам не нужно говорить об этом. Их любовь всегда словно существовала сама по себе. Я думала, что наша с Нейтом любовь такая же.

– Как ты смог так быстро простить ее? – спрашиваю я его. – За то, что она переспала с… – Мой язык замирает на этом имени, отказываясь его произносить.

– Это была просто ошибка. – Он грустно улыбается. – Я не думаю, что это на самом деле что-то значило. Мы все совершали ошибки. Кроме тебя, возможно.

Я стону.

– О, я много чего натворила. Это ты у нас само совершенство, а не я.

– Папа бы не согласился. Он всегда тебя считал совершенством.

– Правда? – Я удивлена тем, как Макс воспринимал вещи. На мой взгляд, Макс всегда все делал правильно – постоянно получал награды, лучшие оценки, добивался успеха. И теперь, с помощью своей вакцины, он готов спасти миллионы, миллиарды людей. И самое главное, папу. – Ну, я не так уж идеальна. Карьера журналиста полетела коту под хвост, ну и прочее…

– О, я не волнуюсь за тебя, – произносит Макс.

Я удивленно наклоняю голову.

– Серьезно? Ты не волнуешься? Потому что я-то очень волнуюсь. После этой поездки у меня в буквальном смысле нулевой доход. Никакой подушки безопасности. У меня даже дома больше нет.

– Нет, не беспокоюсь. О других да, возможно, но о тебе точно нет. Ты всегда крепко стоишь на ногах. Для тебя, Рор, нет невозможного. Когда мы были детьми и папа говорил, что видит тебя ведущей новостей, я тоже это представлял, но…

– Что? – Я придвигаюсь поближе к Максу, чтобы пропустить идущую мимо парочку, удивленная тем, что он говорит. Мне важно услышать все до конца.

– Ну, я мог бы представить тебя гораздо успешнее. Ты могла бы стать президентом, Рор.

– Президентом! – Я смеюсь. – Брось.

Но он не улыбается.

– Серьезно. Видишь ли, я успел кое-что прочитать, до того, как все наши книги стащили. О том, что ты сделала, когда дети написали «Крошка Макс» на моем шкафчике – я никогда об этом даже не догадывался.

Я краснею.

– Ой. Это было целую вечность назад. Ничего особенного в этом не было. Я была ребенком.

– Нет, неправда. Это был поступок… это… – Он качает головой, лицо брата вспыхивает от переполняющих его эмоций. – Просто невероятный поступок, вот как это называется. Ты всегда была храброй, Рор. Намного храбрее меня. Не может быть, чтобы тот бесстрашный ребенок не встал на ноги. И, вероятно… вероятно, путь, по которому ты идешь, приведет к чему-то такому, чего папа не мог предвидеть в своем хрустальном шаре-ракушке. Понимаешь?

У меня перехватывает горло.

– Ух ты, спасибо, Макси. Это… это реально…

– Конечно. – Он притягивает меня к себе, обнимает и целует в макушку. – Эй, Рор, – произносит он, когда я отстраняюсь, – почему ты говоришь, что у тебя нет дома?

– Я не имела в виду крышу над головой…

– Ясно, но я просто хотел сказать, что у тебя всегда есть дом. Мой дом. Ты должна это знать. Пожалуйста, не забывай об этом.

– Не забуду. – Я улыбаюсь своему брату. – Эй, я собираюсь… – Я указываю в конец коридора, на вагон-бар, а затем изображаю, как я там пью.

– Наслаждайся, – смеется он. – Я выпью за тебя в своем купе, когда буду общаться по телефону с директором лаборатории.

– И ты будешь… – Я указываю на дверь Каро.

– Конечно. – Он кивает.

– Если…

– Если она хотя бы моргнет не в ту сторону, я тебя найду. Такой ответ тебя устраивает?

– Спасибо. Спокойной ночи, СБ. Спокойной ночи без происшествий. Нам бы такая не помешала, как думаешь?

Макс фыркает – непроизвольное фырканье, которое иногда издает и папа.

– Не помешала бы, Рор. И тебе спокойной ночи без происшествий, МС.

Глава тридцать вторая. Нейт

Я сижу в вагоне-баре и потягиваю второй касамигос[74] со льдом. Рядом никого нет – никого из нашей группы. Эти трое, по-видимому, сознательно не замечают моего существования, и то, что я не заказал неразбавленную водку, для них сродни чему-то вроде предательства. По крайней мере, для Ароновых, для которых неразбавленная водка – это, по сути, единственный приемлемый алкогольный напиток.

Пошли они все к черту, и Макс, и Рори! За то, что отвернулись от меня, хотя я на самом деле не сделал ничего ужасного. Не то чтобы мы с Рори были вместе, когда случилась эта глупость с Каро. Не похоже, чтобы Каро и Макс были вместе когда-либо! Вообще-то, никогда. Так что пошли они все к черту! И, в довершение всего, к черту и Каро тоже. За нашу дурацкую интрижку. Самая прискорбная ночь в моей жизни.

Весь этот гнев клокочет где-то внутри, а затем, словно стрела, вонзается в мое сердце. Да пошел я к черту! Вот из-за кого я взбешен, если быть честным. Макс и Рори имеют полное право злиться. И Каро проболталась лишь потому, что пыталась быть хорошим другом. Честным человеком. Им должен был быть я.

К черту меня! Я всегда старался жить честно, а теперь предал людей, которых люблю больше всего на свете.

Я оцениваю уже знакомых посетителей: даму с прямой осанкой, закутанную в фиолетовый шелк; итальянцев с пляжа, которые либо шпионы Джиневры, либо идеальная семья, которая подозрительно много смеется.

Боже, вытащи меня из этого поезда! Если мне больше никогда в жизни не придется видеть все это, я буду счастлив.

Я смотрю на свой стакан, в ушах у меня гудит от собственной ярости, от безмолвных нападок на самого себя, глаза щиплет от внезапных слез; чуть ранее в них попал солнцезащитный крем и от этого щиплет сильнее обычного. Так мне и надо! Я видел Рим в жарком, одиноком угаре – бродил от руин к руинам, настойчиво пытаясь отвлечься от реальности, пытаясь охватить взглядом все, что можно увидеть в этом, как предполагается, романтичном городе. Городе, где мы с Рори мечтали провести медовый месяц.

Я протираю глаза, несколько раз моргаю, и комната слегка покачивается, точно я на круизном лайнере, а не в поезде. Мы отъезжаем? Нет. В расписании сказано, что мы начнем движение только в полночь, а на улице еще светло. Осталось несколько часов, чтобы чем-то занять себя. В полном одиночестве…

Я качаю головой. Как я мог так поступить? Как я мог так поступить с…

Рори! Она появляется в дверях во всей красе: глаза сияют, волнистые волосы распущены, как я люблю, а ее топ обнажает немного больше кожи, чем обычно. Я чувствую, что жажду ее, тянусь к ней, как растение, изголодавшееся по солнцу.

Молча наблюдаю, как она осматривается в поисках свободного места. Помещение переполнено, словно весь поезд втиснулся в один вагон, хотя посетители уже начали потихоньку расходиться на ужин. Я замечаю, как ее взгляд останавливается на мне, в ее глазах мелькает разочарование, и она отворачивается.

Но затем, к моему удивлению, подходит и плюхается рядом со мной. Когда я набираюсь смелости посмотреть на нее, ее лицо спокойно. Она не то чтобы дружелюбная, но более расслабленная, ее губы уже не сжаты, уголки слегка приподняты. Я чувствую, как в моей груди что-то успокаивается. Она снимает с плеча сумку, и из нее на диван вываливается нечто удивительное – копия «Домика на озере».

– Ты получила назад свою книгу?

– О. – Она засовывает ее обратно в сумку. – Я нашла другую. Длинная история.

– Ты виделась в Риме с Джиневрой?

– Нет. Не совсем. Я… – Ее лицо мрачнеет. – Тебя что, беспокоит, что она у меня есть?

– Нет! – Я понимаю, к чему она клонит. – Я их не брал, Рор.

– Да. Я знаю. Это сделала Каро. Но тебя беспокоит, что там описана ваша интрижка.

– Это была не интрижка! Это была одна дурацкая ночь.

– Как скажешь. Как скажешь. – Она поднимает руку, подзывая официанта. – Водку неразбавленную, per favore[75], – произносит она.

– «Зир», если он у вас есть, – говорю я одновременно с ней. Она награждает меня легкой улыбкой. – Ты останешься? Выпьешь со мной? Пожалуйста, не прогоняй меня. Хотя, если прикажешь мне убираться к чертовой матери из этого вагона, из поезда, из твоей жизни – я пойму.

Она скрещивает ноги, и из разреза юбки выглядывает колено, затем обнажается остальная часть ноги до бедра, не настолько загорелого, как нижняя часть. Мое сердце замирает, но Рори быстро поправляет юбку.

– На тот момент, когда ты переспал с Каро, мы уже расстались. У меня нет повода жаловаться.

Это сбивает меня с толку.

– Да, но… я имею в виду, ты…

– Но я все еще злюсь на вас обоих! Не обольщайтесь. Если ты хотел с кем-то переспать, то почему с ней? И почему она выбрала тебя? Это… отвратительно, – она качает головой. – Но, честно говоря, прямо сейчас столько всего происходит… – Она опускает голову, уставившись на свои руки.

– Что происходит? О чем ты говоришь?

Когда Рори снова поднимает взгляд, ее глаза блестят. Если бы я не знал ее лучше, я бы решил, что она готова расплакаться.

– Мне бы сейчас не помешал друг, Нейт.

– У тебя есть я. У тебя всегда есть я. – Я взмахиваю рукой, желая немедленно обнять ее за плечи. Меня переполняет облегчение от того, что она не презирает меня.

– Да?

– Конечно, – отвечаю я, и тут она неожиданно прижимается ко мне. Эти наши объятия, в точности как тысячи других, тех, которые помнит мое тело. Я глажу ее по волосам, и меня переполняет океан облегчения и любви. То, что у нас было с Каро, – это мимолетное, жаркое пламя, да, но оно угасло. Я хочу Рори. Она единственная. Она любовь всей моей жизни.

И все же, когда я качаю эту удивительную женщину в своих объятиях, чувствуя умиротворение, я не могу избавиться от щемящего чувства, что между нами есть пространство, которого раньше не было. Не мили. Не футы. Возможно, даже не дюймы. Вероятно, какой-то маленький сантиметр, который образовался между нами, и, даже радуясь, что снова обнимаю Рори, я так же остро осознаю эту дистанцию. Хотя понимаю, что она аморфна, ничтожна, даже, скорее всего, лишь плод моего воображения.

И все же с каждой проходящей секундой мне кажется, что она растет.

Я качаю головой, притягиваю Рори ближе, пытаясь сократить этот разрыв. Сделать что-нибудь – вообще что угодно, чтобы мы снова вернулись к Нэйт-и-Рори.

Глава тридцать третья. Рори

Если бы кто-то сказал мне, когда я заходила в вагон-бар, что мы с Нейтом вдоволь наедимся устриц, икры и сыра, а ближе к полуночи уйдем, держась за руки, и я приглашу его к себе в купе выпить по стаканчику на ночь, я бы заявила: «Шансов ноль».

И вот, пожалуйста, пошатываясь, истерически хихикая, мы пробираемся сквозь битком набитый вагон, где между телами почти нет пространства, и я ощущаю на своей коже ткани и фактуры. Моя лодыжка задевает острые черные блестки на струящихся женских брюках; перья щекочут мне шею сзади. В дверях я случайно сталкиваюсь с русским хипстером, и что-то похожее на виски с колой выплескивается из его бокала. Он бросает на меня раздраженный взгляд, но я отвечаю небрежной улыбкой.

– Извините! Запишите на мой счет. Я… я… в купе «Рим»! – торжественно провозглашаю я и останавливаю официантку, которая несет поднос с напитками. – Не могли бы вы, пожалуйста, принести этому джентльмену еще виски с колой за мой счет?

– Это не виски с колой. Пожалуйста, не беспокойтесь, – говорит он официантке.

– Пошли! – Нейт подталкивает меня к двери.

– Я должна была догадаться, что это не виски с колой, только не в «Восточном экспрессе»! Недостаточно для среднего класса. Я уверена, что он пил… – Я роюсь в памяти в поисках необычных названий в меню.

– Свекольный коктейль, – предполагает Нейт.

– Да! Или грейпфрутовый ликер.

– Цветочный бриз.

– Нет. Нет… – Я с трудом выговариваю слова, потому что хохочу. – Я поняла! Он пил «Пряный зомби».

– В яблочко, – улыбается Нейт, и его улыбка пронзает меня насквозь.

Остальные присутствующие кажутся расплывчатым пятном – смотрят на меня, хмурятся, но все это смягчается приятным ощущением, которое поселилось в моем теле. Спокойное, прекрасное чувство, охватившее меня впервые за много дней.

– Живем один раз! – Радостно говорю я им всем. Затем останавливаюсь. – Ой, подожди, я забыла свою сумку.

– Я принесу. – Нейт снова ныряет в толпу.

Когда он уходит, русский парень все еще отряхивает капли со своей куртки-бомбера.

– Мне правда жаль, – окликаю я его. – Я оплачу счет из химчистки.

Он пожимает плечами и улыбается, демонстрируя удивительно белоснежные зубы.

– Все в порядке. Вчера вам повезло, да?

– Повезло?

Он кивает.

– Тот большой камень. Мы все видели. Мы гуляли прямо над вами. Валун был шатким и скатился с холма. Мы пытались остановить его, даже бросились за ним… Это большая удача. – Он закатывает глаза. – Должно быть, Бог на вашей стороне.

Я замолкаю, внезапно задрожав.

– Никто его не толкал?

Он смеется.

– Столкнуть такую громаду?

– Да.

Он смеется.

– Вряд ли кто-то пытался. – Затем его смех затихает, и я замечаю, как его девушка с розовыми волосами пробирается сквозь толпу, нахмурившись. Должно быть, она неправильно истолковала наш разговор, решив, что я пытаюсь флиртовать с ее мужчиной. Боже, она ведь может подумать, что я пролила его напиток намеренно. Я замечаю Нейта и машу ему. Он бросается ко мне, берет меня за руки и утаскивает к двери.

– Что это было?

Я открываю рот, чтобы сказать ему, что в конце концов, выяснилось, что валун был несчастным случаем. Ни Джиневра Экс, ни ее приспешники, ни Каро, мрачные мыли о причастности которой терзали меня, не делали этого. Может быть, я все-таки выдумываю все свои подозрения. Может быть, все мои страхи лишь у меня в голове.

Если только русский парень не солгал. Если только он не помощник Джиневры и намеренно не поднял эту тему, пытаясь ввести меня в заблуждение. Я перевожу взгляд на него – он смотрит на меня украдкой, болтая со своей девушкой.

Я сбита с толку.

– Что? – Нейт поддерживает меня, его плечи напрягаются.

– Кажется, я немного пьяна, – наконец заявляю я, решив, что не хочу говорить о камне. Хочу забыть обо всем этом.

Нейт улыбается.

– Я тоже. Это напоминает мне о…

Я подхватываю.

– Боже, я тоже только что об этом подумала!

– Ночь Erewhon[76], – повторяем мы в унисон.

Мы с Нейтом определенно не приверженцы магазина Erewhon, мы скорее предпочитаем Kroger[77]. И мы также не из тех людей, которые часто напиваются ночью, но однажды мы действительно очень хорошо провели время и изрядно выпили в Olive Garden[78]. (Обожаю неограниченное количество хлебных палочек). По дороге домой мне так захотелось пить, что мы остановили Uber в первом попавшемся месте, которым оказался магазин Erewhon, самый модный продуктовый магазин с невероятно завышенными ценами, настоящая Мекка для того множества жителей Лос-Анджелеса, приверженцев Goop[79], которым доставляет невероятное удовольствие платить двенадцать долларов за минеральную воду.

Нейт неудержимо хохочет.

– Я никогда этого не забуду. Ты так много выпила, что принялась общаться на улице с белкой. Я купил тебе воду – самую дешевую из тех, что имелась в магазине.

Я смеюсь.

– Спасибо, хоть не минеральную. Но та белка была такой милой. И явно проголодалась.

– Я помню. Ты заставила меня вернуться за морковкой.

– Боже мой, и правда! Я действительно это сделала! – Я сгибаюсь пополам, но успеваю заметить фиолетовую вспышку и резко выпрямляюсь, внезапно насторожившись. Но вспышка – ткань сливового цвета с перьями, развевающаяся в холле, – исчезает в купе. Я трясу головой, сбитая с толку.

– Что случилось? – Нейт останавливается.

Я продолжаю идти по коридору, переводя взгляд с одной двери на другую. В какую же она вошла?

Это была?..

Нет. Не может быть.

– Рори? – настаивает Нейт.

Я качаю головой.

– Ничего. Мне показалось, я видела…

– Что именно?

– Кого. – Я прокручиваюя в голове два слова, которые вертятся у меня на языке. Я вот-вот выпалю их, но мне удается сдержаться и не произнести их вслух. Не позволить им испортить мне настроение этой ночью. Я в таком беззаботном, счастливом, наконец-то расслабленном настроении, мои проблемы далеко, наконец-то не кидаются на меня, как свора собак, требуя моего внимания и решения.

– Что… я имею в виду, кто там? – Нейт следит за моим взглядом, но уже слишком поздно. Кто бы это ни был, он исчез.

– Неважно. Давай пошли. – Я тяну его в другую сторону, но не могу удержаться, чтобы в последний раз не оглянуться через плечо. В коридоре по-прежнему пусто – никакого движения. Только глянцевое дерево, шум разговоров и радостные возгласы, доносящиеся из вагона-бара.

Я качаю головой, пытаясь избавиться от наваждения. Это однозначно невозможно. Должно быть, мой разум сыграл со мной злую шутку.

Но когда Нейт целует меня в щеку и тянет меня в сторону купе «Рим», я все еще чувствую легкую тревогу.

Если бы я не была так пьяна, если бы я не знала, что это невозможно, я бы почти поклялась, что только что видела Джиневру Экс.

Глава тридцать четвертая. Кэролайн

Я подскакиваю на кровати, вздрогнув от внезапного ощущения движения подо мной.

Через несколько секунд до меня доходит: это поезд снова в пути. Должно быть, сейчас полночь, время отправления в Позитано, если я правильно помню предусмотренный для нас бессмысленный маршрут. Мой взгляд скользит по часам, встроенным в стойку, и задерживается на толстой черной стрелке, показывающей двенадцать.

Поезд дергается вперед, вскоре набирая ровный темп. Проходят секунды, и вы уже почти не замечаете этого – движение стало постоянным, частью реальности, которую вы больше не подвергаете сомнению.

Я провожу рукой по глазам, счищая корку от застарелых слез. Высохших. Прошедших.

Я понимаю, что мне больше не грустно и я не в отчаянии. Я – нечто совершенно иное.

Я сажусь, и у меня перед глазами проносится картина: я стою в Колизее на краю уступа, на головокружительной высоте. Пинаю камешек и наблюдаю, как он летит вниз. Очень долго, пока не врезается в землю. Делаю шаг назад, мое сердце бешено колотится, панорама Рима простирается до самого горизонта. Чувствую за спиной Макса, его рубашка касается моей кожи.

Так же близко ко мне, как мой следующий вздох.

Я приподнимаюсь на кровати, и в этот момент мое бедро больно задевает что-то металлическое. Я вздрагиваю и дергаюсь.

Ключ Макса. Он отдал его мне, сказав, чтобы я заходила к нему по-соседски, если мне что-нибудь понадобится. Вообще все что угодно. Внезапно, в приступе ярости, я швыряю ключ в сторону двери. Он с легким стуком падает на паркет.

Я мельком замечаю свое отражение в зеркальной панели напротив. Мои волосы растрепаны, кожа красная, вся в следах от наволочки. Но лицо у меня жесткое и непоколебимое. Я непроизвольно отдаю себе честь.

Я глубоко выдыхаю. Смогу ли я это сделать? Я действительно, действительно могу это сделать? Мой крошечный прилив храбрости проходит так же быстро, как и появился. Колизей возвращается ко мне – мое сердце бьется сильнее от ощущения, что я так высоко. Так близко.

Все эти разговоры о самоубийстве, всю эту болтовню я выбросила из головы. Рори перешептывалась с Максом в машине на обратном пути к поезду. Они думали, что я ничего не слышу. Дело в том, что для совершения самоубийства требуется определенная доля мужества. Мужество, чтобы действительно что-то сделать со своими чувствами и проблемами, чтобы их заглушить.

Я с трудом поднимаюсь на ноги и хлопаю ладонями по столу, намеренно сильно, вызывая раздражение. Хватит. Я смотрю на свои ладони, розовые и покалывающие. В ушах нарастает гул.

Хватит. Я больше не могу этого выносить!

Внезапно я вижу перед собой свой детский образ, словно печальный, кроткий мираж. Он приближается ко мне ближе, еще ближе, пока не оказывается в дюйме от моего носа. Маленькая Каро пугает меня, я теряю ее очертания, отчаянно хочу избавиться от них. Маленькая Каро – теперь я понимаю – она смелая, насколько это возможно. Эта милая маленькая девочка. По моим щекам снова текут слезы.

Я понимаю, что долгое время прятала маленькую Каро. Приказала ей сгинуть. Критически относилась к ней. Придумывала истории, в которых не было ничего от реальности.

Я говорила себе, что, если бы она была другой – хорошей, ее родители тоже были бы другими.

Больше нет. Я встаю, беру ключ Макса, верчу на указательном пальце. И тут я кое-что вспоминаю. Внезапно я начинаю носиться по комнате, ощупывая все поверхности, а мой взгляд мечется по сторонам. Где он?

Я хватаю чемодан, сбрасываю его со стула, переворачиваю и высыпаю все содержимое на пол, роюсь в вещах, отбрасываю в сторону нижнее белье и шелковые платья – но ничего не нахожу. Ошеломленная, поднимаю голову и замечаю нижнее белье на лампе. Страх нарастает в моей груди. Где он, черт возьми?

И тут я вижу его – крошечный кусочек металла на маленьком столике. Я подхожу и беру свисток, который входил в приветственный набор. В первый день Рори носила его.

Теперь я надеваю его на шею.

Мой разум мечется, перемешивая мысли.

Я смелая – или, по крайней мере, попытаюсь такой стать.

Глава тридцать пятая. Рори

Поцелуй с Нейтом именно такой, каким я его запомнила. Крепкий. Решительный. Настойчивый. Его руки так знакомо поглаживают мои бока, сжимают мою попку, перебирают мои волосы.

Долгое время – в течение десяти лет – я думала, что существует только один способ целоваться, только один способ заниматься сексом: так, как это делаем мы с Нейтом. Мне это нравилось, я была готова подписаться на вечность наших испытанных отношений. Но потом я поцеловалась с Габриэлем. Потом я переспала с ним. Не хочу сказать, что Габриэль стал для меня началом и концом, не хочу сказать, что я ставила его выше или ниже Нейта. Просто он был другим. Он был похож на карамельное мороженое с пралине, и я уже была готова отказаться от фисташкового на всю оставшуюся жизнь. Теперь я вспомнила, что фисташковое мороженое невероятно вкусное. Возможно, оно действительно мое самое любимое, хотя карамельное пралине тоже было потрясающим.

Все мысли о мороженом улетучиваются из моей головы, когда Нейт подводит меня к кровати, наши губы соприкасаются, мы явно чувствуем себя победителями в матче, играть в котором даже не ожидали. О, да, мы знаем, как это делается! Быстрыми, скупыми движениями Нейт снимает с меня топ, затем опускает юбку, так что она облепляет мои лодыжки. Затем он еще раз настойчиво целует меня. Я тоже изголодалась. Задираю ему рубашку, раздражаясь, когда она застревает у него на голове. Тяну, тяну, пока его губы снова не оказываются на моих, и он приподнимает меня, притягивая к своей груди. Я обхватываю его ногами, замечая, что он уже снял штаны – я даже не увидела, когда он это сделал. Мы с Каро всегда шутим по этому поводу – что мужчины могут, точно Гудини, управляться со своей одеждой: вот ты ее видишь, а через мгновение – нет. Одно только имя Каро отзывается болью в моем сердце, а затем, к счастью, улетучивается из головы. Я провожу ладонями по рукам Нейта – его бицепсы мне нравятся больше всего, гладкая кожа, легкий загар.

Когда я нежно посасываю его шею, он говорит:

– Рор…

– Да?

Мое имя – это спуск на землю, отрезвление от моей пьяной радости. Оно внезапно пробивает брешь в правильности того, что мы собираемся делать, что мое тело действительно хочет сделать.

Я продолжаю посасывать его шею, пытаясь снова погрузиться в возбуждение, пытаясь не дать вторгнуться мыслям, которые внезапно и настойчиво стучатся в голову.

Нейт переспал с Каро, и теперь ты собираешься – что? – притвориться, что этого не было?

Ты вообще хочешь, чтобы он вернулся?

Ты действительно этого хочешь?

– Я хочу этого! – говорю я и вздрагиваю, когда понимаю, что произнесла это вслух.

Даже в темноте я различаю кривую усмешку Нейта.

– Что ж, я рад это слышать. Я тоже этого хочу. Но, Рор… – Он отодвигается, его фигура опускается на пол.

– Что… Нейт, что ты…?

– Черт, ты вообще меня видишь?

– Не совсем, – признаюсь я. Но внезапно я догадываюсь, что он делает, и вся съеживаюсь и замираю.

Нет, нет, нет, нет, нет.

– Подожди! Не включай свет.

– Я знаю. – Он снова усмехается. Он знает, как свет портит мне настроение, если не считать пламя свечей. Не потому, что я не хочу, чтобы он видел мое тело, или потому, что я не хочу видеть его, но в искусственном освещении есть что-то слишком яркое и бодрящее. (Когда мы с Нейтом только начали встречаться, он всегда пытался включить одну из этих ужасных лавовых ламп прямо перед сексом, пока я не убедила его оставить ее на тротуаре для парня, чьей девушке на самом деле нравилось, когда ее подсвечивали, как рождественскую елку.)

– Нет, я имею в виду… – Как бы это сказать? – Ты… ты собираешься…

Он снова смеется.

– Это как в первый раз, когда я сделал тебе предложение. Ты хотела все контролировать до мельчайших деталей.

Я выдавливаю из себя сухой смешок, но у меня кружится голова.

– Ты снова пытаешься сделать предложение? Вот что происходит? – Я скрещиваю руки на груди, хотя уже темно, и он видел мою грудь, наверное, сто миллионов раз.

Он встает, роется в кармане и достает знакомую бархатную коробочку, видимую в лучах лунного света, пробивающихся сквозь почти задернутые шторы.

– Ты взял с собой кольцо? – Я слышу, как запинаюсь на словах. – Я не могу поверить… Ты хочешь сказать, что планировал…

– Я надеялся. Наверное, как влюбленный неудачник. Я не хочу просто спать вместе, Рор. Я хочу, чтобы ты сказала, что прощаешь меня, что мы действительно можем снова быть парой.

Он открывает коробочку, и я оцепенело смотрю на свое старое кольцо, которое поблескивает в полумраке и при лунном свете кажется еще более эффектным.

Это потрясающее кольцо, которое я выбрала сама – простой круглый бриллиант в один карат на тонком золотом ободке. Мне нравилось носить его – честно говоря, я чувствовала себя очень по-лос-анджелесовски, пусть камень и был намного меньше, чем большинство бриллиантов в «Ла-Ла-Лэнде». Мне нравилась история, которую это кольцо рассказывало, – что меня выбрал замечательный мужчина, что моя жизнь в этой важнейшей категории определена.

Сейчас, вспоминая прошедшие полгода, я понимаю, насколько важно мне было чувствовать, что моя жизнь упорядочена. Карьера имеется, мужчина имеется. Я никогда не переставала сомневаться в правильности содержания папок. Я была просто счастлива, что они заполнены и убраны.

– Рор, ты выйдешь за меня замуж? Пожалуйста. Скажи, что выйдешь. Скажи, что наденешь это кольцо еще раз. Я хочу жениться на тебе больше всего на свете.

– Я… я не…

Внезапно поезд трогается с места.

– О, мы, должно быть, отъезжаем. – Нейт кладет руку мне на колено, кольцо висит на его указательном пальце.

Я смотрю на него, чувствуя головокружение.

– Мне нужна вода.

– Я принесу. – Он направляется к бару. Поезд набирает скорость. – Ты можешь поверить, что мы скоро будем в Позитано? Что, поездка заканчивается? – спрашивает он, стоя спиной ко мне, и я слышу, как льется жидкость.

– Нет, это путешествие кажется мне самым долгим в моей жизни. – Мой взгляд падает на сумку, которую я уронила у двери в момент наших страстных поцелуев. Теперь, когда мы в пути, и Нейт сделал повторное предложение, у меня раскалывается голова, когда я вспоминаю, что у меня есть «Домик на озере», который мне очень хочется перечитать, и теперь разумность наших действий под большим вопросом.

Все мои поступки словно превратились в вопросительный знак. Превратились в желание побыть одной.

– Рор? – Нейт возвращается со стаканом. Я принимаю его, делаю глоток. Мои мысли путаются, я не знаю, что со всем этим делать, как вдруг раздается стук в дверь.

– Да? – Голос Нейта звучит раздраженно. – Кто там?

– Наверное, Марко принес еще мятных пастилок. – Я чувствую прилив радости, вскакиваю с кровати, натягиваю топ и юбку обратно. Нейт смеется, но надевает штаны. Я широко распахиваю дверь, мне вдруг хочется, чтобы в комнату проник свет.

В дверном проеме появляется Габриэль.

– О, привет! Ciao! – Я вздрагиваю и слышу, как заикаюсь в своем приветствии.

Я включаю свет на панели на стене и моргаю, когда комната освещается.

– Ciao! – Его улыбка из легкой превращается в усталую, и я оборачиваюсь, следуя за темными глазами Габриэля, вонзившимися в Нейта. И наоборот.

Через мгновение Габриэль снова смотрит на меня.

– Прости… Мне правда жаль, что я прервал…

– Да ничего! Мы просто…

– Ты не обязана мне ничего объяснять, Рори.

Я медленно киваю, но чувствую себя так, будто должна оправдаться.

– Я хотел проведать тебя. Увидел вас с Нейтом в вагоне-баре и не собирался беспокоить. Просто решил убедиться, что ты нормально добралась до своей комнаты и…

– С ней все было в порядке, чувак, – обрывает его Нейт, скрещивая руки на обнаженной груди. – Ты прекрасно это видишь. Так что мы желаем тебе спокойной ночи и…

– Нет, – говорю я тихо, а затем выдавливаю из себя громче. – Нет. Я имею в виду, Габриэль, спасибо, что проведал меня. Я в порядке.

Он коротко кивает.

– Увидимся утром. После того, как мы сойдем с поезда, за нами приедет машина. Ты же знаешь, я столик в Le Sirenuse забронирован на час дня?

– Я знаю. Насчет этого. Ты…? – Я уже готова снова спросить его, знает ли он о мотивах, стоящих за этим таинственным бронированием. Или даже рассказать ему о том, что я нашла в квартире Джиневры, но это бы означало вовлечь присутствовавшего тут Нейта.

– Да. Le Sirenuse. Увидимся завтра, Габриэль. Buona notte[80]. – Я посылаю ему смущенную улыбку, но он лишь кивает и потирает бороду, его лицо ничего не выражает. Затем он отходит, и дверь за ним со щелчком закрывается, оставляя нас с Нейтом в слишком ярком свете.

– Нейт, я… послушай… – Я провожу рукой по волосам, не в силах заставить себя встретиться с ним взглядом.

– Я понимаю. – Он понуро кладет кольцо обратно в коробочку. Он не выглядит рассерженным, когда смотрит на меня, но мне становится грустно. – Парень должен делать все, что в его силах, понимаешь?

Я кладу руку ему на предплечье.

– Я не… Мы слишком много выпили. У меня голова идет кругом, и я все еще не совсем… вы с Каро, я имею в виду…

– Ты нас не простила. – Он садится на кровать, надевает кроссовки. – Я понимаю, Рор. Я не говорю, что ты должна. Я понимаю, что потребуется время…

– Дело не только во времени. Я же не рассказала тебе, что случилось с Каро в Колизее.

Он выгибает бровь.

– Каро? В Колизее? Что ты имеешь в виду?

У меня сжимается сердце – я вспоминаю то, что увидела, и панику, охватившую меня, когда я бежала к ней. Я качаю головой.

– Расскажу завтра. Просто это был самый длинный день, и я не хочу… Я имею в виду, если мы с тобой… Хочу, чтобы наши отношения после того, как мы переспим, стали только крепче, понимаешь?

Он просовывает голову в рубашку, и ткань, шелестя, опускается на его пресс.

– Я бы не хотел заставлять тебя делать то, чего ты не хочешь.

– Я знаю. Так что позволь мне просто…

– Конечно. – Он встает, засовывает руки в карманы. Затем целует меня в щеку. – Спи крепко, Рор. Если тебе что-нибудь понадобится…

– Я знаю, где тебя найти. – Я стою в дверях и смотрю, как он исчезает. Марко нигде не видно. К счастью, я заметила, что стюарды менее бдительны по ночам. Жаль, что у меня не останутся такие привилегии после завтрашнего дня.

Я возвращаюсь в комнату, свет все еще жжет мне глаза, в комнате царит беспорядок, как будто мы веселились.

Что ж, веселье почти закончилось.

Я облизываю губы, все еще ощущая вкус Нейта, а в голове у меня все кружится.

Я не устала… точнее, я больше не пьяна, но нервничаю, и у меня мало шансов уснуть.

Я обвожу взглядом комнату, затем останавливаюсь на своей сумке – «Домик на озере».

Вот оно. Книга – это ключ ко всему. Я знаю это.

Я беру ее, растягиваюсь на кровати и переворачиваю обложку, молясь богам, чтобы после прочтения я разобралась во всем.

Глава тридцать шестая. Кэролайн

Было почти два часа ночи, когда я, наконец, постучала в дверь купе. Дважды и сильно, прежде чем моя уверенность пошатнулась. Я даже подумала о том, чтобы нырнуть обратно к себе.

Нет. Не сейчас. Больше нет.

Я добавляю последний громкий стук.

В коридоре тихо, никакой суеты, хотя из вагона-бара доносится отдаленный гул, конкурирующий с барабанным боем моего сердца. Я дотрагиваюсь до свистка, висящего у меня на шее, затем впиваюсь ногтями в свое обнаженное бедро, опускаю взгляд и впервые замечаю, что на мне бледно-голубая шелковая пижама. Если бы кто-нибудь увидел меня, стоящую здесь, они вообразили бы четкую картину того, что должно произойти дальше.

Шаги. Я покашливаю. Теперь уже знакомый аромат, разносящийся по всему поезду – дерево, кожа – буквально вытесняет воздух из моих легких.

Или, может быть, это просто из-за того, что я нахожусь в закрытом поезде, после всего, что произошло. Я почти открыла окно, чтобы подышать свежим воздухом, но лишь отодвинув защелку, сразу остановила себя. Что-то в поезде, со свистом несущемся по сельской местности, в порывах ветра, бьющих мне в лицо, заставило меня мысленно вернуться в Колизей. Я на грани. Захожу слишком далеко. Я на пределе своих возможностей.

Я смотрю, как поворачивается дверная ручка.

Ситуация уже доведена до предела. С этим уже ничего не поделаешь. Дверь приоткрывается, и я вижу лицо, черты которого мне до боли знакомы.

Он улыбается – грустной, странной улыбкой.

– Я так и думал, что это ты.

Глава тридцать седьмая. Макс

Я отступаю, чтобы пропустить Каро, затем закрываю дверь и запираю на ключ. Я поворачиваюсь к ней лицом, радуясь, что у меня хватило предусмотрительности сказать Франческо, что сегодня после ужина он мне не понадобится.

– Ты думал, что это буду я? – переспрашивает Каро. – В самом деле? Удивительно.

Мой телефон мигает на столе. Я быстро смотрю на него, затем переворачиваю.

– Я же сам предложил зайти, если понадоблюсь тебе.

– Ты мне не нужен. И ты это прекрасно знаешь. Все эти разговоры о самоубийстве… То, что ты, вероятно, наплел Рори. Это нелепо, Макс.

Я вздыхаю.

– Почему бы тебе не присесть?

– Я не хочу сидеть. – Она скрещивает руки на груди и неуклюже встает посреди купе. Я мог бы пошутить – Каро терпеть не может вот так неловко стоять. Смущается, находясь на виду. Это была наша общая черта, пока я не начал заниматься Hippoheal. Пока я не понял, что быть в центре внимания довольно тепло и приятно. Мне это нравится.

– Ладно, тогда присяду я. – Я опускаюсь на стул, но потом мне приходит в голову мысль получше. – Как насчет того, чтобы сначала выпить?

– Нам нужно поговорить, Макс. Ты не можешь увильнуть от этого разговора, как ты всегда делаешь. Как вчера в Колизее.

Я подхожу к бару, поворачиваюсь к ней спиной. Наливаю, кладу кубики, делаю глоток. Вернувшись, я говорю:

– Я ни от чего не уклоняюсь, Каролина. – Я подмигиваю ей. Я почти уверен, что я единственный, кто порой называет ее так.

– Ты называешь меня так, только когда пытаешься от чего-то отвертеться. – Я приподнимаю бровь. – Или во что-то втянуть. – Она не улыбается. И остается стоять. – Сейчас середина ночи. Мне не до шуток.

– Хорошо-о. – Я ставлю стакан на стол. – Никаких шуток и никаких… – я киваю головой в сторону кровати.

– Господи, Макс! – Она хмурится. – Нет.

– Ладно, нет так нет. В любом случае, ты ведь переспала с Нейтом. Если бы ты шла за этим, то, вероятно, постучалась бы в его дверь.

– Ты сумасшедший. Я знала, что ты сумасшедший, и именно поэтому я позволила этому продолжаться так долго. Пробовала оставить тебя в покое. Хотела, не знаю… дать тебе остыть. Но теперь я в бешенстве! Я схожу с ума! И, честно говоря, Макс, Рори знает. Я больше так не могу.

Я вздрагиваю, почти теряю равновесие:

– Что именно знает Рори?

– Она знает. Она знает о Hippoheal.

Лавина срывается и начинает надвигаться на меня. Я все еще пытаюсь сохранять внешнее спокойствие, насколько это возможно.

– Что именно ей известно?

– Ну, она думает, что я у тебя ворую. Писательница наняла частного детектива… он собрал банковские выписки и тому подобное. Рори знает, Макс. И писательница тоже.

Лавина утихает. Свежий хрустящий снег образует высокие сугробы, блокирующие выход, но внутри мы все еще живы.

– Хорошо, значит, на самом деле она не знает. Она не знает…

– Что твоя вакцина – подделка? – Каро наконец садится, скрестив белоснежные ноги. – Пока нет.

– Прекрати. Хватит! Ты помнишь…

– Что именно? Что мне запрещено говорить об этом, даже когда мы только вдвоем? Что я обещала никогда об этом не рассказывать? Что ж, с меня довольно, Макс.

– Довольно? В каком смысле довольно? – Слова обжигают мне язык, я словно объят пламенем.

– Довольно хранить твои секреты. Довольно все это скрывать. Вакцина не работает, и более того, она вредит людям. – Она трет свои пальцы, на одном из которых поблескивает кольцо «пантера». – Сыпь, покрывающая их тела, энцефалит, потеря зрения.

– Прекрати. Перестань так говорить! – Я делаю глоток и зажмуриваюсь, заставляя себя успокоиться.

Вот только разве я этого не ожидал? Разве я интуитивно не чувствовал, что все к этому идет?

– Я больше не могу. – Когда я открываю глаза, Каро смотрит на меня с ужасом. Не так, как весь предыдущий день, когда ее взгляд метался по сторонам, останавливаясь на ком угодно, только не на мне. – Прости, Макси. Я тебя так люблю! Ты это знаешь. Но я больше не могу это скрывать.

– Мне просто нужно больше времени! Еще немного, и лаборатория разработает правильный препарат. Мы так близки к излечению. И тогда это спасет жизнь папе! Это для него, Каро. Мне нужно больше времени ради него!

– Нет. – Она подается вперед. – Нет, Макс. Нет. Ты больше не можешь использовать Анселя в качестве козыря. Ты знаешь, я люблю его. Он мне как отец. Но ты не сможешь его спасти. Ты должен признать это.

– Да, – спокойно отвечаю я. – Только потому, что ты не веришь. Ты думаешь, люди верили Джонасу Солку? Они считали его сумасшедшим. Любой – сумасшедший, пока не добьется успеха.

– Я… – Она качает головой, подбирая слова. Конечно, потому что я прав. И каждый раз, когда она заводит разговор об этом, ей приходится бороться с чувством вины оттого, что своими действиями она лишает папу последнего шанса. – Нет, Макс. Ты повторяешь это целый год. С тех пор, как… с тех пор, как я…

– Тебя вообще не должно было быть в лаборатории. Ты шпионила за Катериной! Говорила с командой лаборатории за ее спиной. Ты занимаешься продажами. Ты не ученый, Кэролайн. Ты никогда им не была. – Она хмурится, но не от огорчения. Скорее, от жалости, от которой у меня что-то вскипает внутри. – У тебя даже не было допуска внутрь.

– Ну, я все-таки зашла в лабораторию, Макс. Теперь мы не можем этого изменить, не так ли? В любом случае, нельзя стереть этот факт. Все началось не с того, что я шпионила. Все началось с того, что я услышала про операцию «Казука». Тебе следовало выбрать кодовое название получше – думаешь, я не поняла, что это значит? И вообще, я не искала осведомителя в отделе обработки данных. Мэнни пришел ко мне по собственному желанию, и, честно говоря, Макс, неужели ты думал, что прикажешь им подделать данные, поступающие в Управление по санитарному надзору за качеством медикаментов, и никто не проболтается?

В моей груди что-то клокочет и превращается в вулкан. Я хватаюсь за стол.

– Они подписали соглашения о неразглашении. Все они, и чертов Мэнни тоже. Ты думаешь, я потратил столько времени на исследования, столько лет своей жизни, чтобы подойти так близко и не спасти папу? Ты думаешь, я для этого работал?

– Ты не спасешь Анселя, – говорит Каро, вставая и подходя ближе ко мне, ее лицо искажено гневом, она такая взвинченная, какой я ее никогда не видел. Я даже не подозревал, что она способна на такие эмоции. – Макс, проснись! Ты должен признать это! Поступи, наконец, правильно. Хватит уже!

– Нет. Ты ошибаешься! Мне нужно больше времени. Это почти сработало! Это так…

– Это не так! Если ты ничего не исправишь, не признаешь, что натворил, тогда…

– Тогда что? Ты собираешься сдать меня полиции?

– Да, – просто отвечает она. – Да. Я уже дала тебе год. Люди могут погибнуть, Макс! Умереть. У-ме-реть!

– Кто ты? – спрашиваю я ее, дрожа, не в силах осознать, что этот ужасный человек – моя милая, уравновешенная Каро. Девушка, которую я любил, сколько себя помню. – Кто ты вообще такая?

Она резко поворачивает голову ко мне.

– Кто ты?! Буквально, кто ты? Я тебя не узнаю. Анселю было бы стыдно, Макс! Ему было бы так стыдно за тот путь, который ты выбрал!

– Заткнись, заткнись, заткнись! Папе не было бы стыдно. Я пытаюсь спасти его!

– Ну, у тебя не получается. И ты причиняешь боль другим. Признай это. Ты должен признать это!

То, что она сказала, мучительным эхом отдается у меня в ушах. На самом деле, это происходит с тех пор, как она произнесла это в первый раз.

Вчера. И сегодня снова. В Колизее. Но как-то мягче. Теперь, когда она раздражена, намеренно причиняет боль моему сердцу.

В моей груди зарождается другое чувство, это не боль и точно не грусть. Это гнев. Это желание борьбы.

– Я знаю! Ты уже говорила мне об этом. Что я сродни Элизабет Холмс. Что Hippoheal станет еще одним Тераносом[81], если я – если ты – не положишь этому конец сейчас.

– И ты набросился на меня! Как будто это была моя вина. Я подумала… на мгновение я подумала… – Она яростно трясет головой, напоминая мне собаку, вылезающую из озера и пытающуюся стряхнуть с себя всю влагу.

– Что? Что ты подумала?!

– Ой!

Я осознал, что потянулся к ее запястью и скрутил его. Я сильный – не накачанный, как Нейт, но сильнее и намного крупнее Каро.

– Ты делаешь мне больно, Макс.

Я пытаюсь разжать руку, но понимаю, что не могу.

– О чем ты подумала, когда мы стояли на краю Колизея? – спрашиваю я.

– Я подумала… – Она морщится, все еще пытаясь высвободить руку, но безуспешно. – Я подумала… вероятно… что ты собирался меня толкнуть, – шепчет она.

В комнате повисает пугающая тишина.

– Да, собирался. Я почти это сделал. Но тут появилась Рори.

Она тянется за свистком и почти подносит его ко рту.

Но я опережаю ее.

– Я люблю тебя, – шепчу я ей на ухо, прикрывая рот рукой.

Она пытается закричать, но я стискиваю ее сильнее и прижимаю к себе. Затем опускаю другую руку, которая сжимала ее запястье, и шарю по столу рядом с нами, где на тарелке с фруктами лежит нож. Тот самый, которым я недавно разрезал манго. На удивление острый.

Я сжимаю нож в ладони и вспоминаю историю из книги Джиневры.

Как Рори с ножом защищала меня от хулиганов в школе. Моя сестра, учившаяся в четвертом классе, набралась храбрости и пригрозила ножом на мальчишек на голову выше ее. Эта история придала мне сил. Заставила меня вспомнить, что я больше не слабак.

Мое сердце бешено колотится, когда я прижимаю Каро к себе.

– Черт, Каро! – Я слышу свой крик, но бессилен остановить его. Остановить все, что последует за этим. – Почему ты отвернулась от меня? Я действительно любил тебя! Это безумие. Я думал, что мне будет легче, когда узнал, что ты переспала с Нейтом. Но легче не стало. Я все еще чертовски люблю тебя! Но… Этого недостаточно. Теперь ты понимаешь это, не так ли, Каро? Того факта, что я люблю тебя, уже недостаточно. – Я качаю головой, потому что это действительно поражает воображение. По крайней мере, мое. Как две вещи могут быть правдой одновременно: я очень сильно люблю ее и в то же время очень хочу, чтобы она умерла.

Глава тридцать восьмая. Рори

Я собираюсь выключить лампу и отложить в сторону эту сумасшедшую книгу, в которой написано обо мне.

Признаю свое поражение. Потому что я перечитала больше половины очень внимательно и до сих пор не имею ни малейшего представления о том, что меня мучает. Я вымотана до предела. Но нет. Я беру колу из холодильника и укрепляюсь в своей решимости. Я – Аронова. Я не из тех, кто легко сдается, особенно когда я действительно чего-то хочу. Поэтому я накачиваюсь кофеином и продолжаю читать, и, наконец, моя настойчивость вознаграждена: я замечаю деталь на странице 224. Два слова.

Операция «Казука».

Я ахаю, потому что внезапно меня поражает то же странное ощущение, как в момент первого прочтения. И теперь я могу точно определить, из-за чего оно возникло.

Операция «Казука».

Дело в том, что папа был довольно строгим. У нас всегда был комендантский час и правила, запрещающие мальчикам и девочкам общаться без присмотра. Я не была популярна среди сверстников, не слишком общительна, но у меня случались увлечения. Вечеринки, на которые я хотела пойти. Макс не был любителем вечеринок, по крайней мере, в старших классах, но он всегда поддерживал меня, если мне требовалось прикрытие. Папа придумал систему, когда вместо того, чтобы ждать меня, он заводил будильник и оставлял его в прихожей. Мне нужно было успеть домой и выключить его до того момента, как он начнет трезвонить.

Но иногда я набирала Максу и говорила: «Операция «Казука»». И он выключал его за меня.

В тот единственный раз я устроила вечеринку у нас дома, когда папы не было в городе, а потом выяснилось, что он вернется пораньше, Макс повел себя как лучший брат на свете. Мы всех выпроводили гостей, собрали мусор, дополнили наполовину выпитую бутылку водки водой и молились, чтобы папа не заметил, что она разбавлена.

Операция «Казука». Я забыла, кто это придумал и когда… Мы с Максом пачками жевали розовую жевательную резинку «Базука», которая была популярна в нашем детстве, и один из нас глядя на обертку, придумал наш братский код.

Я подскакиваю на стуле, со всей очевидностью понимая, почему меня так потрясло, когда я впервые прочитала эту фразу в книге.

Я не упоминала о ней Джиневре Экс. Я знаю – уверена – я этого не делала. Я бы не стала. Что означает, она, должно быть, узнала о ней от Макса. Но я не могу представить, чтобы он рассказал нашу секретную историю. Мы поклялись на мизинчиках хранить наш братский код. Мы всегда были строги в подобных вещах. Особенно Макс – все, что связано с семьей, предполагает преданность на уровне Сопрано. Только Каро знала, что означает наш код, от нее это невозможно было скрыть, поскольку она тоже была практически Ароновой. И в любом случае, мы не использовали его годами – десятилетиями. Рискну предположить, что даже Нейт не знает, что такое «Казука». Мне представляется, что единственный способ, с помощью которого Джиневра разобралась в нашем коде и сочла его достаточно привлекательным для включения в книгу, – это подслушала его.

Что, если Джиневра подслушала, как Макс использовал его, скажем, говоря со своим помощником. Я легко могу себе это представить: «Нет, Рамона, пожалуйста, скажи Джону, что это есть в материалах по «Операции Казука»».

Макс замешан в чем-то подозрительном? Нечестном? Выходит… он прочитал книгу и отлично понимал, что меня заинтересует, что имеется в виду под этой операцией «Казука», и, что, разумеется, я предположу, что за ней стоит нечто серьезное?

Но какого черта? Что мой брат может скрывать?

Внезапно меня с головы до ног охватывает ужас, от мысли что я, кажется, теперь знаю что.

Мой мозг лихорадочно работает, выстраивая связи между фактами, которые раньше казались разрозненными и безобидными.

Макс говорит о своей работе быстро и коротко: «Все отлично, отлично», но, по крайней мере, в прошлом году, когда он это произносил, на лице Каро появлялось странное выражение.

Макс и Каро о чем-то спорили в Колизее.

Каро ворует у Hippoheal.

Главной целью в жизни Макса всегда было заставить папу гордиться им.

В отличие от меня. Конечно, я стала ведущей новостей, как и предсказывал папа. То ли потому, что ценила его мнение больше, чем чье-либо еще, то ли он действительно понимал, что для меня лучше, я уже не уверена. Курица или яйцо…

Но я знаю, что совершала поступки, которые не нравились папе – переехала в Лос-Анджелес, курила травку в колледже. (Он нашел заначку в моей сумке, когда искал мятные леденцы, и его реакция была такой, будто я развязала ядерную войну.)

Хотя я терпеть не могла расстраивать или разочаровывать папу, для Макса его одобрение было необходимо. Брат всегда больше нуждался в папе – зависел от его мнения. Эти двое выводили друг друга из себя, придавали мелочам слишком большое значение. С другой стороны, одобрение папы могло быть ошеломляющим, это был поток похвалы и демонстрация любви. Макс всегда жадно поглощал все это. Мне это тоже нравилось, хотя я всегда нуждалась в этом меньше.

Я просеиваю отдельные фрагменты, но ничего не клеится. И книги взяла Каро, а не Макс. Если только… не могли Каро и Макс взять их вместе… но почему? Вдруг Макс каким-то образом замешан в этом, потому что ему нужно скрыть что-то? Что именно? Что-то не так с вакциной? Я замираю, когда в моей голове прокручивается сцена в Колизее.

Каро у края, Макс за ней. Я кричу, бегу – они оба смотрят в мою сторону. Затем Каро, дрожащая, практически без сознания, лежит в постели.

Что я упускаю?

Передо мной всплывает еще один фрагмент из книги. Воспоминание, которое Джиневра выудила из меня и поместила на ее страницах. Она спросила, есть ли у Макса какие-то отрицательные качества. Полагаю, потому что догадывалась, что, по моему мнению, Макс не способен на дурной поступок. Я всегда уважала своего брата. Но я сказала Джиневре, что, когда мы стали старше, Макс мог вспылить, если чувствовал угрозу. В тот момент я подумала о соседском псе – Дэйви. Как его обнаружили мертвым на нашей улице, сбитым машиной. Наезд с последующим бегством. Преступника не нашли. У меня были собственные мысли на этот счет, которыми я не поделилась с Джиневрой. Я всегда подозревала, что это дело рук Макса. Мы жили в тихом тупике. Только мы и Робинсоны. Макс ненавидел этого пса. Это чувство было взаимным. Никого так не раздражал лай Дэйви, как Макса. Для меня это был лишь маленький, тявкающий, прыгающий на тебя песик, постоянно резвившийся на улице. Но Макс ненавидит собак. Он боялся Дэйви и не хотел в этом признаваться. Максу было семнадцать, когда Дэйви попал под колеса. Брат недавно получил права и начал водить папину машину. Я никогда не была до конца уверена, что именно он сбил Дэйви. Твердила себе, что я сумасшедшая. Но после этого происшествия Робинсоны перестали общаться с нами, никогда больше не приглашали на свои ежегодные летние барбекю и не просили меня посидеть с детьми, и я интуитивно чувствовала, что они разделяют мои подозрения.

Разумеется, я не поведала Джиневре эту историю. Я рассказала ей другую, гораздо более невинную. Из уважения к своему брату я даже сгладила острые углы.

Правда заключалась в том, что время от времени Макс взрывался и был страшен в гневе. И лучше было не оказываться на его пути, когда это происходило. Это просто факт, часть нашего детства, о которой я не особо задумывалась. В те дни, когда его дразнили Крошкой Макси, он казался почти парализованным страхом и стрессом, его реакции были замедленными. Но в последующие годы его гнев вырвался на волю. Помню, в средней школе я случайно перемешала его важные научные работы, и он обрушил на меня поток злобы. Его лицо побагровело, в меня полетел плевок, и он поднял руку, будто собирался влепить мне пощечину. На мгновение я по-настоящему испугалась. Он сдержался, но я все еще могу вспомнить то чувство – неподдельный страх перед братом.

Если покопаться в памяти, то можно вспомнить и другие случаи. Однажды мне даже показалось, что Макс собирается ударить папу! Он был так зол, ругался, извергал сарказм, утверждая, что папа на самом деле не любит его, что Макс самый забытый ребенок. В чем состояло папино преступление? Он не успел приготовить житомирский салат на ужин в честь дня рождения Макса, потому что накануне папа работал в две смены. Однако Макс был ослеплен злобой. Но большинство таких эпизодов давно забыты. Те, что я списывала на разовые случайности. Я никогда на самом деле не была свидетелем того, как мой брат проявлял насилие по отношению к другому человеку.

Мой шахматный набор он выбросил в озеро, ладно, но Макс никому бы не причинил вреда. Особенно мне или Каро. Верно?

Я соскакиваю с кровати, натягиваю спортивные штаны и футболку. Мне нужно увидеть Каро. Обсудить это все. Мне плевать, что сейчас середина ночи. Может быть, я схожу с ума, может быть, я придумываю несуществующие вещи, но у меня ужасное чувство, что я упускаю важный фрагмент головоломки. И что Каро поможет мне расставить все по местам.

Я выскакиваю за дверь и замираю. В коридоре тихо – только низкий рокот поезда, мчащегося вперед. Что-то в этом пустом пространстве кажется жутковатым. Ни людей, ни даже стюардов, только прохладный, насыщенный кислородом воздух. Глубокая ночь в «Восточном экспрессе». Я потираю руки и понимаю, что по всему моему телу бегут мурашки.

Я быстро иду к комнате Каро.

Глава тридцать девятая. Кэролайн

– Ты даже не защитил меня, когда Рори обвинила меня в краже книг.

– Хм? – Макс стоит надо мной с ножом, серебристые зазубренные края которого сверкают в тусклом свете. Сердце бешено колотится у меня в груди. Это не может быть реальностью, и все же это так. Я трясу головой. Возможно, я сплю. Это просто сон, иначе никак нельзя примириться с происходящим.

– Книги. Книги Джиневры. Ты украл их. Не итальянцы, не Нейт, не я. Ты.

Из колонок Bose, стоящих на столе у Макса, тихо играет Beyonse, странно для этого купе, в котором создается ощущение, что я перенеслась в турецкий Гранд-базар. Особенно эта песня: «Cozy»[82]. Это полная противоположность тому, что я чувствую. Я напрягаюсь, пытаясь высвободить руки, скрученные за спиной. Макс связал меня, кажется, своим галстуком.

Он смотрит на меня, затем направляется к двери, я вижу его спину. Теперь у меня есть шанс – я не думаю, просто делаю выпад, врезаюсь плечом ему в корпус со стороны ножа.

Он разворачивается, и внезапно я чувствую, как что-то твердое бьет меня в живот. Его кулак. За этим следует мучительная боль, словно он наносит удары по боксерской груше.

Пока я корчусь на полу, перед глазами расплывается хрустальная панель от Lalique в виде цветов, инкрустированных в деревянную стену. Я смутно слышу, как дверь со щелчком открывается, а затем закрывается.

– Вот так. – Теперь он у меня перед носом, тащит меня вверх. Его голубые глаза встречаются с моими – те самые глаза, которые я тысячу раз мечтала увидеть устремленными на меня из-под хупы[83], пока я бы шла к нему, навстречу нашей прекрасной новой жизни.

Затем он с резко опускает меня на кровать лицом вниз. Мое тело дрожит на атласе, перед глазами кружатся звезды. Это больно, но шок от всего происходящего гораздо острее.

Макс причиняет мне боль.

– Да, – говорит он мне, тяжело дыша. – Мы это уже обсуждали. Я забрал книги. Я не скрывал этого от тебя, Каро. Ты же знаешь, там ничего не должно было быть об операции «Казука».

– Точно. – Я пытаюсь повернуться так, чтобы мне было удобнее дышать. Наконец мне это удается. – Ты волновался, что Рори прочтет это и поймет – что-то не так, если Джиневра узнала об этой фразе. Тебе, наверное, следовало быть осторожнее, когда Джиневра беседовала с тобой. Потому что это не я сболтнула про операцию «Казука». Это ты.

Макс яростно трясет головой.

– Заткнись!

Но я не могу молчать. Больше нет.

– Вот почему я сразу поняла, что ты взял книги. После того, как я прочитала про «Казуку», а затем они таинственным образом пропали, не нужно было быть семи пядей во лбу, чтобы понять, кто их взял. И я не удивилась, что ты сохранил копию… прятал ее после похода в своей комнате, как трофей…

– Это был не трофей! Ты все перевираешь. Тебе известно, что мне нужна была копия для юридического отдела, чтобы привлечь их. Джиневра не стала бы рисковать, ей ни к чему судебное разбирательство из-за одной фразы, которая для нее бессмысленна. Она удалила бы ее. Или изменила. Мне все равно. А до того момента мне нужно было быть уверенным, что Рори ее не увидит. И прекрати изображать невинность, Каро. Как только ты узнала, что я сохранил копию, ты практически умоляла меня отдать ее тебе.

Я отстраняюсь от него.

– Я не умоляла тебя.

– Еще как умоляла. И солгала, сказала, что просто хочешь посмотреть, как все обернется, убедиться, что больше никаких сюрпризов не будет. Вранье. Ты защищала свою задницу. Свою и Нейта, и ваш ужасный роман.

Я молчу, потому что в этом вопросе он прав.

– И справедливо, что Рори застукала тебя с книгой. Она уверена, их украла ты. Это сработает. – Он кивает, шепча что-то себе под нос. – Идеально.

У меня сжимается сердце, когда я понимаю, что он имеет в виду.

– Это безумие! Пожалуйста, Макс, подумай обо всем логически. Тебе это не сойдет с рук. Ты же знаешь, что не сойдет!

– Другого выхода нет. – Он прикусывает губу, на секунду становится похожим на ребенка, и у меня в груди вспыхивает надежда. Но затем его лицо принимает прежнее выражение.

Я кричу, издавая душераздирающий вопль, но в этот момент в унисон сигналит поезд, одним из своих пронзительных, визгливых затяжных гудков. Через мгновение Макс снова оказывается на мне, зажимает мне рот, прижимает лезвие ножа к моему плечу. Он шипит:

– Я воспользуюсь им. Не заставляй меня это делать.

Я плачу, уткнувшись в его руку, которой он когда-то обнимал меня, которую переплетал с моей. Я не такая крутая, какой хотела бы быть. Какой была бы Рори, окажись она на моем месте. О боже, он действительно это задумал. Он действительно хочет меня убить. Теперь я понимаю, что на самом деле он не шутит, не пытается, откупившись деньгами, заставить меня молчать и дальше.

– Если ты снова закричишь, никто не услышит, – шепчет Макс мне на ухо. – В конце концов, по соседству твоя комната. Пустая. Я отпустил Франческо на ночь. Только что повесил табличку «Не беспокоить» на свою дверь. С другой стороны кладовка. И в любом случае все спят.

– Ансель бы этого не хотел! Ты это знаешь. Просто остановись и подумай. Ты собираешься убить меня? Зарезать? Считаешь, что тебе это сойдет с рук? – Я извиваюсь на кровати, пытаясь освободиться от галстука, стягивающего мои запястья. Если бы только я могла освободить руки, то сунула бы свисток в рот…

– Честно говоря, я мог бы обойтись без этого. И я не причиню тебе вреда, если ты не вынудишь. – Он подходит к окну между кроватью и столом, возится с задвижкой.

Что он…?

Ужасающая мысль возникает в моем мозгу.

– Ты же не хочешь… ты не можешь…

– Ты уже пыталась покончить с собой в Колизее. Никто не будет задавать вопросов, все решат, что ты просто завершила задуманное.

Громкий, протяжный, первобытный рев вырывается из меня.

Макс снова на мне, его рука зажимает мне рот, нож у меня перед лицом.

– Заткнись, или все закончится очень быстро, – шипит он, сверкая голубыми глазами. – Я сказал, что не хочу убивать тебя. Но я это сделаю. Не испытывай меня больше, черт возьми.

Я замираю.

– Что… нет… если ты убьешь меня ножом, ты никогда не сможешь замести следы.

Он пожимает плечами.

– Мне не нужно будет заметать следы. Это была бы самооборона. Довольно очевидно.

– Что… каким образом?

– Ну, ты меня обкрадываешь. Так думает Джиневра. Рори тоже так думает – рад, что ты мне все это рассказала. Деньги на твоем счету. Банковские выписки однозначны. Давай будем честны, все выглядит настолько очевидным, что они не станут выяснять, кто на самом деле осуществлял переводы. Ты пришла ко мне в купе. Я пригрозил разоблачить тебя раз и навсегда, а ты напала на меня с ножом. Ты пыталась заставить меня замолчать. Так что… все, что случилось после этого – я сопротивлялся, все можно объяснить.

Теперь я рыдаю, бьюсь в конвульсиях.

– Никто тебе не поверит, – выдавливаю я из себя сквозь слезы. – Никто не поверит, что я пришла в твою комнату и угрожала тебе.

Его взгляд снова устремляется к окну.

– Полагаю, ты ошибаешься. Мне кажется, они поверят в это, и я думаю, что ты тоже так считаешь… Но я же сказал тебе – на самом деле я не хочу тебя ранить. И я не буду, если ты облегчишь мне задачу.

– Никто не поверит, что я выбросилась из твоего окна! – выдыхаю я.

– Да ладно, ты же знаешь, что поверят. В конце концов, я дал тебе свой ключ.

– Я забыла твой ключ в своей комнате. Я постучала, когда пришла сюда.

Он пожимает плечами.

– Это можно исправить. Я могу забрать его из твоей комнаты после. Итак, ты вошла с ключом и… – Он указывает на стоящую рядом со мной кровать. Теперь я замечаю, что она смята; должно быть, он спал, когда я постучала: шелковая подушка прислонена к стене, парчовое покрывало цвета слоновой кости свалено в кучу на полу. Он задумывается, глядя вверх. – Ты вошла, скользнула ко мне в постель. Но ты все еще была расстроена, и пока я спал…

У меня перехватывает дыхание.

– Умоляю… ты не мог это не услышать.

– Может, я и услышал, и попытался остановить тебя, но ты уже была… – Он проводит по своему горлу большим пальцем, и я задыхаюсь. Он хмурится. – Или, если это слишком неправдоподобно, что ты покончила с собой в моей комнате, тогда им придется поверить, что ты сделала это в своей. – Макс размахивает ключом от моего купе, надетым на указательный палец – Потом я пойду в твою комнату и открою окно.

Я все еще поражаюсь, как правдоподобно звучат все его измышления, и понимаю, что, как ни странно, они могут каким-то образом пройти проверку.

– Моя ДНК повсюду в твоей комнате. И на мне – следы твоей ДНК.

– Ну, разумеется, ты же заходила раньше. Я оставил тебе свой ключ. Все знают, что ты чуть не прыгнула, тебя нужно было успокоить. О, мне тоже тяжело, Каро! Это отстой. Это все твоя вина! Это ты меня к этому подтолкнула! Разве ты этого не понимаешь? Разве ты не понимаешь, что сама за все в ответе!

Его лицо багровеет от ярости, когда он снова тянется ко мне. Я отшатываюсь. Он прав. Они решат, что я выпрыгнула из поезда. Рори так подумает. И она останется наедине со своим братом. Монстром. Мои глаза наполняются слезами при мысли о том, что Рори придется увидеть меня мертвой. Она поверит, что я покончила с собой, потому что предала ее и Макса. Слезы застревают у меня в горле, в носу, затрудняя дыхание. Я действительно предала ее, и все, чего я хочу, – это загладить свою вину перед ней и объясниться.

Рори – моя лучшая подруга. Моя сестра по духу. Мысль о том, что я больше никогда ее не увижу, разрывает меня на части.

– Пожалуйста, не надо, Макс! – Я пытаюсь утереться плечом, но слезы продолжают капать, скатываясь по щекам. – Пожалуйста, не делай этого. Я тебя люблю. Мы разберемся с этим. Я никому ничего не скажу! Просто… пожалуйста…

– Признай свою роль в этом, Каро! – Его дыхание обжигает мое лицо, его глаза по-прежнему горят. – Ты ведь не возражала, когда я оплачивал твои долги. Ты не возражала против взяток, которые получала от меня. Но когда дело дошло до моей защиты, ты так быстро вышла из игры, что…

– Я не брала у тебя взяток!

– Ой ли? Ты хочешь сказать, что не брала деньги, которые поступали на твой счет каждый месяц с тех пор, как ты раскрыла операцию «Казука»?

– Что я должна была делать? – Я слышу мольбу в своем голосе. – Я не могла придумать, как вернуть их. Как остановить поступление денег на мой счет. Я миллион раз говорила тебе, что не хочу этого!

– Это не помешало тебе купить то кольцо с пантерой.

Мое сердце замирает в груди. Потому что в этом он прав.

– Это была слабость, – шепчу я. – Я совершала ошибки. Но и ты тоже. Я клянусь, Макс, мне не нужны эти деньги. Я оставила их только для того, чтобы дать тебе больше времени. Чтобы дать больше времени Анселю. Я оставила их только потому, что они продолжали появляться на моем счету, и я не могла их вернуть.

Он горько смеется.

– Ты могла бы отказаться. Сказать мне, что тебе не нужны взятки, чтобы сохранить мою тайну.

– Твою тайну?! Умоляю! – Гнев бьет гейзером у меня в горле. – Ты сам во всем виноват! Перестань перекладывать вину на меня! Неужели ты не видишь, что причиняешь людям страдания? Что это неправильно, если, чтобы добиться желаемого, ты должен убить меня? Ты все еще можешь остановиться, Макс! Еще не поздно.

– Слишком поздно, – произносит он холодным решительным тоном, от которого у меня внутри все сжимается. Он поднимает меня и снова зажимает мне рот рукой.

Он выключает динамики, так что стихает даже приглушенный, успокаивающий голос Beyonce, оставляя меня наедине с ним. Я кричу в его ладонь, пытаясь укусить ее, но мне это не удается, я лишь слышу, как бьется мой пульс и ощущаю конвульсии собственного тела, которое изо всех сил, но безуспешно пытается вырваться из его хватки.

Внезапно я чувствую, как перемещаюсь в воздухе в горизонтальное положение, и галстук, которым стянуты мои запястья, развязывается. И тут же ощущаю резкий порыв ветра.

Я вздрагиваю, потому что он бьет мне прямо в лицо, а когда мой торс ударяется о подоконник и меня толкают вперед, прямо в черную ночную бездну, я ощущаю его еще сильнее.

Глава сороковая. Рори

Первое, что я замечаю, – это приоткрытая на дюйм дверь в комнату Каро. Я не могу понять почему. По коридору проходит пара: он в черном костюме, она в просторном розовом платье, они смеются, почти невозможно беззаботные. Охваченная дурным предчувствием, я ухитряюсь отступить, давая им пройти. Они идут, пошатываясь, и в конце концов исчезают из виду.

Я бросаюсь в купе Каро. Не знаю, что я ожидала найти, но определенно не это. Здесь ничего близко похожего на порядок, кругом хаос. Чемодан перевернут, одежда разбросана повсюду. Розовые кружевные стринги зацепились за абажур лампы. Простыни смяты, покрывала свалены в кучу на полу, капли зубной пасты прилипли к фарфоровой раковине. Даже пахнет затхлостью, как в закрытом помещении, где выздоравливал больной человек.

– Каро? – зову я, хотя знаю, что в этом крошечном пространстве человеку спрятаться негде.

Я медленно кружусь по помещению, мои мысли путаются, но я не могу ухватиться за что-то существенное. Вспоминаю Каро на стене Колизея, которая, кажется, готова прыгнуть. А теперь она исчезла посреди ночи.

Где она может быть?

Внезапно поезд дергается, и я, потеряв равновесие, чуть было не опрокидываюсь. Мы, похоже, огибаем горы, я наблюдаю, как мимо проносится сельская местность, лунный свет причудливо высвечивает заброшенные промышленные здания. Мое сердце колотится в ушах, мозг лихорадочно работает, как вдруг я слышу странный шум.

Сначала я решаю, что это работает кондиционер или генератор. Только это не ровный гул, а что-то вроде слабого стука. Затем я слышу, как мне кажется, какой-то визг.

Я задерживаю дыхание. Прислушиваюсь еще раз, внимательно. Ничего. Я пересекаю все купе, присаживаюсь на корточки и смотрю вверх. Затем возвращаюсь обратно, проделав пару коротких шагов.

Что за…?

Я снова слышу визг, и внезапно, повинуясь одному лишь инстинкту, прижимаюсь лицом к стеклу. Что-то мелькает у меня перед глазами.

Рука.

Она исчезает так же быстро, как и появилась, но, клянусь, это была рука.

Я вожусь с окном, мне удается его открыть. Когда я смотрю налево, в направлении того, что, как мне кажется, я видела, меня встречает зрелище более ужасающее, более непостижимое, чем все, что я когда-либо видела.

Это Каро, она наполовину высунулась из окна соседнего купе, ее глаза безумны, в них застыл неподдельный ужас, она зажимает пальцами серебряный свисток и неистово дует в него.

Ее глаза замечают меня – удивление, облегчение? Свисток вылетает из ее рта.

– Каро, держись! Просто держись!

Я прижимаюсь нижней частью тела к стене и протягиваю руку, чтобы схватить ее.

Но наши руки едва соприкасаются, не соединяясь. Она словно отбивается от чего-то.

От кого-то.

Когда ее глаза встречаются с моими, я поражаюсь, что в них не просто мольба. Она что-то бормочет, но я могу разобрать по губам.

«Мне жаль».

Это непостижимо, но именно это она, похоже, пытается сказать.

А потом она, извиваясь, исчезает внутри.

В купе Макса.

Я отступаю внутрь, тяжело дыша, адреналин и страх захлестывают меня.

Макс пытается ее убить.

Осознание этого обрушивается на меня глухим ударом; весь мир обрушивается мне на грудь.

Нет другого объяснения тому, чему я только что стала свидетелем. Может быть, это как-то связано с Hippoheal или… нет времени разбираться в причинах.

Я оглядываюсь по сторонам. Недолго думая, повинуясь холодному инстинкту, я хватаю с барной стойки здоровенное хрустальное ведерко со льдом. Затем замечаю на полу у двери ключ. Я беру его и читаю надпись: «Купе Стамбул».

Точно. Я вспоминаю, что чуть раньше Макс дал Каро свой ключ. На случай, если он ей понадобится.

Я выскальзываю за дверь, чувствуя себя почти роботом. Я медленно поворачиваю ключ в двери брата, слыша только свое сердцебиение и леденящую, жуткую тишину.

Затем ее разрезает крик.

Нет. Нет, нет, нет, нет, нет. НЕТ.

Замок поддается. Я открываю дверь. Захожу внутрь.

Глава сорок первая. Рори

Это просто какой-то кошмар: мой брат стоит ко мне спиной и пытается вытолкнуть мою лучшую подругу из окна. Ноги Каро болтаются в воздухе – несомненно, это ее ноги. Длинные, ослепительно белые, с родимым пятном в форме полумесяца, виднеющимся под задравшимися шелковыми шортами. Одной ногой она дергает, пытаясь ударить Макса, а другой пытается зацепиться за подоконник.

– Это все твоя вина, Каро! Ты сама во всем виновата. Ты не сможешь победить, теперь нет.

– Нет, не надо! – Но моя мольба звучит слабо, едва слышно в общем шуме борьбы. – Макс! Пожалуйста. Макс, остановись…

Мой брат не оборачивается. Вместо этого я наблюдаю, как он отрывает ногу Каро от подоконника.

Я подхожу ближе. Вижу, как ноги Каро перестают дергаться. Становятся пугающе неподвижными.

Я хочу закричать, потребовать, чтобы Макс остановился, но что, если он этого не сделает? Что, если ему удастся вытолкнуть ее окончательно? Что, если он набросится на меня…?

Мне нужно вырубить моего брата, вывести его из строя, пока не подоспеет помощь.

Мой мозг отказывается думать, я вскидываю руки, поднимаю их вверх, выше, выше. Раздается совершенно ужасающий треск – негромкий и одновременно с этим оглушительный.

Я хватаю Каро за бедра и втягиваю ее внутрь.

Снова раздается крик. Проходит мгновение, прежде чем я понимаю, что это кричу я, в ужасе глядя на хрустальное ведерко со льдом, которое катится по полу.

Все в крови.

Глава сорок вторая. Джиневра

Даже в обычную ночь Джиневра засыпала с трудом, а в «Восточном экспрессе», когда близилась кульминация давно задуманных планов, сон был совершенно неуловим. Джиневра вышла из купе «Венеция» и начала бродить по коридорам. Это было немного рискованно; она могла наткнуться на любого из четверых, но надеялась избежать этого. «Великолепная четверка», так она называла их про себя, почти нараспев, с ликованием представляя, где они будут в каждый момент этого путешествия, какие восхитительные блюда будут есть в великолепной обстановке, следуя по ее идеальному маршруту. Она улыбнулась. Сейчас они спали, и Джиневра предположила, что, даже если они неожиданно столкнутся, пусть даже с Рори или с Максом, она сможет найти оправдание. Объяснит, что все откроется завтра.

Или, на самом деле, уже сегодня! В Позитано.

Джиневра прошествовала по коридору в своем шелковом фиолетовом халате в пол с отделкой из перьев на рукавах, чувствуя себя почти странно счастливой и почти красивой.

Надо сказать, что это был абсурдный наряд. Но где, как не в «Восточном экспрессе» пройтись в шелковом халате с перьями? Нужно выжимать из жизни все, радоваться, когда это возможно. Ведь жизнь порой бывает трагичной, так почему бы не носить нелепое одеяние, когда появился удобный случай, если это доставляет тебе капельку удовольствия?

Прежде чем покинуть свое купе, Джиневра на редкость тщательно оценила себя в зеркале в ванной. На этот раз то, что она увидела, не вызвало у нее отвращения. Близился конец путешествия – завтра ее ждала кульминация долгих, насыщенных планов, дразнящая словно сверкающие драгоценности.

Или, возможно, дело было в том, что Джиневра, наконец, обрела спокойствие и невозмутимость Софи Лорен, о которых давно мечтала. В недавнем интервью София призналась, что ей никогда не нравилась собственная внешность. Но Джиневру зацепило то, что сказала ее кумир дальше – теперь, глядя в зеркало, София больше не замечала в себе отрицательных сторон, только положительные. Потому что все дело в том, как ты себя ощущаешь, не так ли?

Легко сказать, что ты больше не видишь негатива в зеркале, когда ты потрясающая Софи Лорен, не так ли?

Но, тем не менее, Джиневра нашла мудрость и даже утешение в этой цитате. Потому что каким-то образом, глядя себе в глаза, Джиневра смогла разглядеть в них доброту и жизненную силу. Она могла бы давно сдаться, сложить руки. Возможно, в чем-то она и сдалась, но не до конца. Вот она продолжает бороться, продолжает любить или пытается любить после всего случившегося.

И теперь – наконец-то – Рори и Макс находятся рядом, и возможность радости, настоящей, неподдельной радости, так же близка, как ее следующий вздох.

Да, проходя мимо люкса «Стамбул», Джиневра была невероятно воодушевлена, маленькие ростки ее счастья были готовы вот-вот вырасти в настоящий сад.

С тех пор как она села на поезд в Риме, встретилась с Габриэлем и поселилась в заранее забронированном купе «Венеция», стамбульский номер занимал ее мысли. Она не осмеливалась пройти мимо него, по крайней мере при дневном свете.

Она все еще широко улыбалась, когда поняла, что что-то не так.

Дверь была приоткрыта.

Женщина немного постояла за дверью, озадаченная. Затем услышала крики.

Дикие вопли.

Ее сердце замерло. Она рванулась к двери, чувствуя, как в ее груди сжимается что-то холодное и незнакомое… и в то же время знакомое. В конце концов, Джиневра Экс обладала чутьем на трагедию. Она приоткрыла дверь, с ощущением, что открывает собственный гроб, намереваясь проскользнуть внутрь.

Она ахнула, увидев открывшуюся картину: ветер, врывающийся в открытое окно, и две бьющиеся в истерике женщины, прижимающие к груди неподвижного мужчину. Его глаза были закрыты, а голова выглядела странно. Джиневре потребовалось мгновение, чтобы понять почему. Его темные волосы были спутаны, мокрые и багровые.

– Нет, – прохрипела она и почувствовала, что оседает на пол.

Глава сорок третья. Джиневра

Утро

Когда они ехали по Виале Паситея, в машине было холодно, как в ледяном саркофаге, скорость казалась мучительно медленной.

– На вашей вилле будет все, что необходимо. Нам повезло, что… – Габриэль осекся, фраза словно сорвалась с обрыва.

Повезло. Нет. Совершенно не повезло.

Джиневра понимала, что Габриэль собирался сказать – большая удача найти виллу так быстро. Что сейчас разгар сезона и весь Позитано забронирован. Джиневра заранее оплатила номера в Le Sirenuse на всех, но там остановилась Орсола.

Джиневра пока была не в силах смотреть в глаза сестре.

Она подавила рыдание. В ее сознании проносились образы и события – Макс на полу, отчаянные попытки разбудить его, встряхнуть, вернуть к жизни. Поезд со скрежетом останавливается. Медики, полиция. Носилки. Его тело накрывают простыней, она медленно скрывает его лицо. Точно его никогда не было.

Будто его вообще никогда не существовало.

Джиневра ударилась коленом о колено Рори, когда машина дернулась на неровной дороге. Она посмотрела на девушку, очень внимательно, пытаясь сосредоточиться на чем-то, кроме собственного горя. Рори сидела неподвижно, глядя прямо перед собой.

– Джиневра?

– Да?

– Вы моя биологическая мать?

Рори по-прежнему смотрела вперед, в окно, на модные магазины, выстроившиеся вдоль улицы с односторонним движением, на очаровательные отели с балконами, украшенными цветочными горшками, на столики, расставленные в ресторанах, где Джиневра обедала, – каждый был приятным воспоминанием. В некоторых она позировала для фотографий с шеф-поварами, а затем эти снимки украшали стены заведений.

Джиневра мечтала с гордостью показать их Рори, Максу.

Этот город был вторым домом Джиневры. Она приезжала в Позитано на протяжении десятилетий, с тех пор как Орсола переехала из Рима.

– Нет, – наконец произнесла Джиневра. – Я не твоя биологическая мать.

Рори кивнула. Каро погладила подругу по плечу своими длинными, бледными аристократическими пальцами. Нейт, сидевший с другой стороны от Рори, поцеловал ее в макушку и страдальчески выдохнул.

– Так, значит… ваша сестра – моя биологическая мать, не так ли? Орсола?

Джиневра охнула.

– Откуда ты знаешь об Орсоле?

– Я просто… просто знаю.

Джиневра с трудом сглотнула.

– Нет, – наконец выдавила она. – Орсола тоже не твоя биологическая мать.

– Что… я не понимаю… ничего не понимаю…

– Макс, – наконец прошептала Джиневра, и от слов правды у нее на мгновение перехватило дыхание. – Я расскажу тебе. Расскажу тебе все, что ты захочешь знать, все, что ты заслуживаешь знать. Но когда мы сможем сесть и поговорить как следует. Когда у нас будет время… – Она собиралась сказать: «разложить по полочкам». Но как можно разложить по полочкам нечто столь ужасное, как этот финал?

Рори, наконец, посмотрела на Джиневру испуганными зелеными глазами.

– Макс?

– Да. – Джиневра заставила себя кивнуть. – Да. Я мать Макса. – Джиневра судорожно глотала воздух. – Макс – мой… был… моим сыном.

Глава сорок четвертая. Кэролайн

Два дня спустя

Я стою на террасе и смотрю в пустоту. Или не совсем в пустоту, потому что смутно вижу беседку, утопающую в зелени, бесконечный залив Салерно внизу, бьющийся о скалистые утесы. Вдали каскад домов пастельных тонов утопает в горах. Высеченные в древних камнях лестницы поднимаются от самого моря.

Я не взбиралась по ним. Я вообще не покидала виллу «Анджелина». Никто из нас не покидал. Я изо всех сил заставляла себя есть. И Рори тоже. Мы пытаемся разобраться со всеми полицейскими делами, даем показания, заново переживая ту ужасную ночь…

До сих пор правление Hippoheal воздерживалось и не допрашивало меня, но теперь им известно о мошенничестве Макса, о вакцине, причиняющей вред, и мне пришлось отбиваться от инвесторов, членов правления и сотрудников – все они выражали формальные соболезнования по поводу смерти Макса, а затем проявляли жестокое желание обсудить ситуацию, попытаться выяснить, как это скажется на них.

Я спрятала свой телефон в ящике прикроватной тумбочки. Будут взаимные обвинения, но сейчас я слишком убита горем. Слишком зла на себя. Пытаюсь обрести душевное равновесие после худшей ночи в моей жизни.

Надо признать, что вилла «Анджелина», безусловно, не самое плохое место, чтобы прийти в себя после того, как человек, которого вы любили, пытался вас убить. Чтобы оплакать его смерть. Чтобы придумать всевозможные пути развития событий, перебирая в уме варианты в попытках понять, можно ли было поступить иначе.

Внезапно до моих ушей доносится какой-то звук, и грудь сжимается от знакомого страха. Мне требуется несколько мгновений, чтобы понять, что это за звук – дверь с террасы открывается.

И что это не Макс открывает окно, чтобы вытолкнуть меня из движущегося поезда.

Шаги по камню. Затем Рори опускается на плюшевый темно-серый диван рядом со мной.

– Как тебе спалось? – Я протягиваю ладонь, чтобы погладить ее по руке. Когда она не реагирует, я задерживаюсь на несколько мгновений, затем убираю руку.

– Не спала вообще, – наконец говорит она. – А ты?

– Тоже.

– Может быть, мы могли бы сегодня переночевать вместе?

– То есть в одной постели? Ты же ненавидишь ночевки вместе.

Она прикусывает губу.

– Каждый раз, когда я закрываю глаза, я вижу его, Каро, только его спину. Я вижу, как иду к нему с ведерком для льда. Оно было таким тяжелым…

– Понимаю, – шепчу я. Мне хочется сказать больше: «Спасибо тебе за то, что спасла мне жизнь».

«Мне очень жаль».

«Лучше бы это была я».

Меня тошнит от последней мысли, проносящейся у меня в голове. Потому что, размышляя об этом, я понимаю, что на самом деле кривлю душой. Полагаю, это мой естественный инстинкт – облегчать жизнь другим в ущерб себе. Например, Максу. Я была озабочена лишь его интересами, поэтому покрывала его ложь. Но, борясь за свою жизнь в том окне, я поняла, что хочу жить. Я отчаянно этого хочу.

Рори резко проводит рукой по волосам.

– Не знаю, как мне жить с тем, что я сделала, Каро, – наконец говорит она.

– Ты лишь защищала меня. Ты спасла меня.

– Но мне не следовало бить его так сильно. И, возможно, если бы я крикнула погромче… Попыталась убедить его…

– Нет. Он мог наброситься и на тебя тоже. Нож лежал у него в кармане. Мы не знаем, на что еще был способен Макс.

– Мы не знаем. – Рори смотрит на терракотовые вазоны с крупными кустами розмарина. – В том-то и дело. Мы не знаем. Мы не знаем, поступил бы он разумно, если бы я смогла его убедить.

– Мы никогда не знаем наверняка, cara mia[84], – доносится издалека чей-то голос на фоне очередного скрипа открывающейся стеклянной двери. – Такова жизнь – странная и жестокая штука. Мы никогда не знаем, как бы все сложилось, если бы мы когда-то поступили по-другому.

Я поворачиваюсь и вижу Джиневру в поношенном фиолетовом спортивном костюме, ее пурпурные волосы растрепаны. Не знаю, чего я ожидала от знаменитой писательницы в трауре – может быть, с головы до ног в черном, с черной кружевной вуалью, закрывающей лицо, и даже в черных очках от Jackie O. Но нет. Она выглядит ужасно потрепанной и донельзя печальной. Она опускается на стул, стоящий с другой стороны от Рори, вяло смотрит на лимонное дерево и промокает глаза платочком.

– Да, полагаю, это то, чего я заслуживаю. Никогда не узнать. Просто ад! Я буду винить себя всю оставшуюся жизнь. Сомневаюсь, что когда-нибудь смогу это забыть. – Рори произносит это почти яростно, как будто пытается убедить в этом Джиневру, чтобы как-то облегчить ее страдания.

Я задерживаю дыхание, потому что не уверена, как все обернется, как отреагирует писательница. В последние пару дней мы почти не виделись с Джиневрой из-за бесконечных допросов полиции и оттого, что каждый из нас прячется в своей комнате, в своем собственном шоке и горе, словно в пещере. Макс был биологическим сыном Джиневры. Это все еще тяжело осознать. И мы до сих пор не знаем всей истории, всех «как» и «почему».

Тем не менее, из нашего ограниченного общения я понимаю, что писательница беспокоится о Рори, которая, строго говоря, убила ее сына хрустальным ведерком для льда. Защищая меня. Так что я не уверена, что автор не винит Рори… и меня. Что, сидя здесь, она мысленно не желает, чтобы кто-то из нас был мертв вместо него. Вот почему я удивлена, даже шокирована, когда Джиневра произносит:

– Ты ни в чем не виновата, Рори. Ты ни капельки не виновата. Пожалуйста, пообещай мне, что не будешь винить себя. Прекрати это делать немедленно!

В течение нескольких долгих мгновений слышно только чириканье птиц. Они щебечут и порхают над пурпурной бугенвиллеей, которая вьется по колоннам террасы.

– Я убила его, – повторяет Рори. – Я…

– Ты неправа. Ты очень, очень неправа, – говорит Джиневра, и я уверена, что в какой-то момент она поправит Рори, сказав, что это я убила его. Что мне следовало разоблачить его раньше, и, не сделав этого, я стала катализатором последующих событий.

С ее стороны было бы справедливо это сказать – думаю я в миллиардный раз с той ночи.

Но внезапно Джиневра произносит:

– Это я убила Макса. – Ее голос растекается по его имени, растворяясь в воздухе, который внезапно становится удушающе плотным. – Я убила своего сына, и пусть на этом все закончится. Я организовала все это – поездку в «Восточном экспрессе» для вас четверых. Я сказала тебе, Рори, что Кэролайн присваивает деньги Макса. Я не предполагала – мне и в голову не приходило, – что эти выплаты могут означать нечто совершенно иное. Можно сказать, у меня были благие намерения. Да, именно так. – Ее лицо вытягивается. – Но благие намерения ничего не значат. Non tutte le ciambelle riescono col buco. Не каждый пончик получается с дырочкой, понимаешь?

– Нет, я понятия не имею, что это значит.

– Не все получается так, как планировалось. Но я полагаю, что даже это не снимает с меня ответственность. Просто иногда все идет наперекосяк. Чаще, чем иногда. В моем случае – очень часто. Это то, чему я научилась за свою долгую и трудную жизнь. Я столько всего хотела! Я хотела, чтобы эта поездка прошла идеально. Я хотела загладить вину, встретиться со своим сыном, встретиться с тобой, Рори. Я всю твою жизнь считала тебя своей дочерью. Я знаю, это звучит безумно, но это так.

– Я не понимаю, – шепчет Рори.

– Да. – Джиневра кивает. – Ты и не сможешь, но я расскажу тебе обо всем. У нас есть еще одна поговорка, которая постоянно крутится у меня в голове. Chi troppo vuole nulla stringe. Ты знаешь, что это значит? Получишь все, потеряешь все. – Голос Джиневры дрожит от волнения. – Я хотела всего, и вот я все потеряла. Это было лейтмотивом всей моей жизни. Не знаю, почему я решила, что на этот раз все будет иначе.

– Я все еще не понимаю, – говорит Рори.

– Нет? Что ж, я полагаю, пришло время рассказать тебе. – Джиневра оглядывается на дверь. – Может быть, ты хотела бы найти Нейта и пригласить его сюда? Возможно, Кэролайн сможет его позвать.

– В этой истории замешан Нейт? – интересуюсь я.

– Нет. Я просто предположила, что Рори, возможно, нужна его поддержка. Чтобы он… делал то, что делают мужчины. Ну, знаешь, когда они любят девушку.

Я нахожу это заявление странным, как и ее сентиментальность. Похоже, Джиневра рассуждает о мужчинах теоретически и никогда с ними не сталкивалась. Хотя, если подумать, в этом нет ничего необычного. Я немного покопалась в ее прошлом, когда мы общались для книги. Она никогда ни с кем не была связана. Ни партнера, ни романтических отношений, насколько я могу судить.

– Нет, – возражает Рори. – Нет. Нам не нужно звать Нейта. Со мной Каро.

Ее взгляд скользит по мне, и я киваю, чувствуя, как дрожит мой подбородок.

Может быть, Рори и не ненавидит меня. Может быть – только может быть – есть шанс, что она простит меня за ту ужасную ночь с Нейтом. За то, как сильно я все испортила, когда узнала о поддельной вакцине Макса, за то, что держала эту информацию при себе целый год. За то, что борьба за мою жизнь в конечном итоге стоила жизни Максу.

Джиневра кивает.

– Хорошо, значит, ты готова, Рори? История, которую я хочу тебе рассказать, уходит корнями в далекое прошлое. В Москву, в 1987 год.

– Вы познакомились с моим отцом в Москве? – Глаза Рори, как и мои, округляются от удивления.

– Да. Я встретила Анатолия – Анселя – в Москве. И моя сестра тоже с ним познакомилась. Моя сестра-близнец. Орсола.

– Она живет здесь, не так ли? – уточняет Рори. – В Позитано. Это и было наше свидание за ланчем? Я имею в виду, она и была тем человеком, с которым мы должны были встретиться в Le Sirenuse?

– Да. Итак, ты догадалась… Да. Мы все должны были там собраться в ресторане. Я собиралась все рассказать вам с Максом. Таков был мой план. Отличный план, ничего не скажешь! – Джиневра морщится. – Значит, ты во всем разобралась, Рори, не так ли?

– Не совсем. Это все, что мне на самом деле известно. А Орсола знает, что произошло?

– Нет. – Джиневра закрывает глаза и прикусывает губу. – Она еще не знает…

– Насчет Макса? – Не знаю, почему я удивлена – мне ведь ничего не известно об этой Орсоле. – Но это было во всех СМИ. Она что, не смотрит новости?

Джиневра удивленно распахивает глаза.

– Моя сестра? Нет, Орсола не очень-то интересуется новостями. Я только что сказала ей, что поезд задерживается. Она наверняка еще ничего не слышала. Я сама должна сообщить ей. Но сначала мне нужно осознать самой. Я все еще не могу… Это трудно…

Некоторое время все молчат. Затем Рори спрашивает:

– Орсола будет опечалена? Я имею в виду, насчет Макса.

– Да. Она будет в отчаянии. Видишь ли, Макс был таким же ее ребенком, как и моим.

Это утверждение засело у меня в голове, но особого смысла я в нем не уловила. В конце концов, с чего бы сестрам-близнецам так интересоваться жизнью Макса и Рори, живущих на другом конце мира?

– Я не понимаю, – снова говорит Рори, вторя моим мыслям.

– Я сейчас расскажу тебе все, и тогда ты сможешь судить обо всем сама.

– Я не хочу судить вас, – шепчет Рори. – Я просто хочу знать правду.

– Что ж, ты ее получишь. И поверь мне, Рори, ты будешь осуждать меня. Так и должно быть. Я заслуживаю самого сурового осуждения в мире.

Глава сорок пятая. Джиневра

Москва, 80-е годы

Джиневра сложила платье и убрала его в чемодан с безразличием, охватившим ее в последние дни пребывания в Москве, – с тех пор, как Орсола сообщила ей, что влюбилась в советского еврея по имени Анатолий Аронов.

В первое время после этого откровения, глядя в глаза своей сестры, на ее мечтательное поведение, Джиневра чувствовала, что читает книгу, которую хочет сжечь: книгу-перевертыш о том, как ее сестра влюбляется и чувствует себя глубоко любимой в ответ.

Джиневра окинула взглядом потертую, но богато обустроенную комнату: ковер, в котором сочетались бирюзовый, оранжевый и кремовый цвета, странно гармонировавший с пестрой тканью дивана; мини-бар, пустой, потому что, очевидно, «Метрополь» еще не получил лицензию на ввоз безалкогольных напитков иностранного производства. По Красной площади, вид на которую открывался из окна позади общей кровати Джиневры и Орсолы, моросил дождь.

Согласно прогнозам погоды, дождь должен был идти всю неделю.

Джиневре стало стыдно за возникшее в ней чувство удовлетворения от того, что завтра Орсола не сможет спокойно прогуливаться по улицам с Анатолием. Последние часы своей любви им придется прожить с зонтиком над головой.

Хотя было что-то романтичное в том, чтобы прижиматься друг к другу под зонтиком, не так ли?

Джиневру охватило чувство безысходности, она не просто ощущала, что у нее разбито сердце, она завидовала чужой радости. В конце концов, с чего она решила, что несколько часов, проведенных с Анатолием Ароновым, что-то изменили в ее невыразительном лице, в ее тихой и непритязательной натуре? Превратили ее в женщину, достойную великой любви? Могла ли она сравниться со своей жизнерадостной, красивой сестрой?

Нет, все было ужасно. С тех пор как Джиневра услышала тот разговор между отцом и сестрой, с тех пор как поняла, что стала причиной смерти матери, возможно, даже раньше, она так и не почувствовала себя достойной большой любви, которую другие считали само собой разумеющейся. Более того, где-то в глубине, в мрачной бездне своей души она знала, что никогда не будет достойна. Даже если бы она попробовала, это была бы любовь, которая завершилась бы так же, как у Ромео и Джульетты, – любовь, в основе которой лежала трагедия. Именно это Джиневра чувствовала с самого детства, трагический фундамент, на котором зиждилось ее существование. Будто бы Бог определил ей самый сухой, самый бесплодный и загрязненный кусочек почвы. Что ж, тогда лучше довольствоваться им, попробовать создать сад из сорняков.

Однако жить в саду без цветов невыносимо.

Через окно, по стеклам которого хлестал дождь, Джиневра видела, как туристические группы выстраиваются в очередь, чтобы увидеть Ленина, лежащего в Мавзолее. Джиневра вновь ушла раньше с экскурсии, сказавшись больной, хотя с тех пор, как Орсола призналась, что влюбилась в Анатолия, это не было таким уж притворством. Джиневра действительно чувствовала себя ужасно – ее сердце трепетало, причиняя мучительную боль. Сегодня группа отправилась за пределы Москвы, в Звенигород, уютный провинциальный городок, но Джиневре захотелось ускользнуть.

Только сейчас, вернувшись в отель, она поняла, что всегда жаждала только одного – вырваться за пределы самой себя. Невозможная вещь.

Она отодвинула занавески из золотой парчи, закрывавшие часть окна. Поднявшаяся пыль забилась ей в ноздри. Она закашлялась и глубоко вздохнула, глядя на людей снаружи – на влюбленных, которые целовались под навесами. Это был СССР, мрачный и запустелый, но все равно люди любили и были любимы.

Только не Джиневра.

Она задернула занавески, чтобы не смотреть на то, чего ей так не хватало. Затем села на кровать, чувствуя глубокую жалость к себе. Внезапно раздался стук в дверь.

Джиневра в замешательстве обернулась. Орсола сегодня была с отцом, но, возможно, она что-то забыла, плащ или галоши.

Джиневра подошла к двери и распахнула ее, ожидая увидеть сестру. Но на пороге стояла не Орсола. Там находился человек, которого она могла себе представить в последнюю очередь.

Это был Анатолий Аронов.

Он был одет как шеф-повар, в белый халат и высокую белую шапочку. Капли дождя повисли на его длинных ресницах.

– Что ты здесь делаешь? – запинаясь, спросила она.

Он снял шапочку и пристально посмотрел на нее своими голубыми глазами.

– Мне пришлось пробираться тайком. Они слушают. – Он указал пальцем на потолок, его глаза округлились.

– Что? Я не понимаю. Я…

– Комнаты прослушиваются. И, скажем так, КГБ меня не очень-то жалует. – Он говорил тихо, но сопровождал свое ужасное заявление улыбкой. Он улыбался так, будто его появление здесь не было самым безумным поступком на свете. Будто он ожидал, что она обрадуется. Пригласит его внутрь.

Джиневра не поняла. Она вообще ничего не понимала. Пока внезапно до нее не дошло.

Анатолий решил, что она – это Орсола.

Он пришел к Орсоле.

– Могу я войти? – прошептал он. – Я заплатил женщине у лифта. – Он имел в виду суровую, неулыбчивую женщину на своем посту, которая должна была следить за туристами на этаже. Джиневра также неоднократно платила ей. – Я обещаю, что у меня на уме нет ничего неприличного. Просто я хочу увидеть тебя. Но нам не следует разговаривать. Просто… я знаю, что ты уезжаешь через два дня. Я хотел тебя увидеть.

Все ясно. Если у Джиневры и были какие-то сомнения, то эти слова развеяли их. Она не говорила Анатолию, что уезжает через два дня. Должно быть, Орсола сообщила ему об этом. Что, конечно, логично. Орсола и Анатолий были влюблены друг в друга. Джиневра должна быть даже польщена, что этот потрясающий мужчина с первого взгляда принял ее за сестру.

Джиневра вдруг обрадовалась, что выключила свет и задернула шторы, за то, что солнце не освещало ее лицо, не подчеркивало его резкие черты, отличающиеся от изящных черт Орсолы.

Ей следовало сказать ему, что она не та близняшка, за которую он ее принимал.

Но когда он вошел в комнату, сбросил поварской халат и остался в бледно-голубой рубашке, верхняя пуговица которой была расстегнута, слегка обнажая грудь с намеком на растительность, девушка почти потеряла способность дышать, не то что говорить.

Он подошел к ней и приподнял ее подбородок, чтобы она посмотрела ему в глаза.

– Мы не можем разговаривать, но ты можешь прочесть то, что я хочу тебе сказать по моим глазам?

От его прикосновения по ее телу пробежал электрический разряд.

Ей удалось слегка кивнуть. Она не призналась, что из-за полумрака она едва могла разглядеть его лицо. Затем, прежде чем какая-либо мысль, предостережение успели зародиться в ее мозгу, его губы встретились с ее губами, и разум потерял всякое значение. Ее сердце было дирижером этой симфонии, и когда они целовались, оно бешено колотилось. Оно хотело еще, и еще, и еще.

Пальцы Джиневры потянулись к пуговицам рубашки Анатолия и начали расстегивать их. Это не было проявлением смелости или дерзости – скорее, это было так же естественно, как дышать. Следующий очевидный шаг.

Он отстранился.

– Ты уверена? Я пришел сюда, не ожидая…

– Я уверена, – произнесла она громко и твердо, затем отступила на шаг. Может быть, он этого не хочет? Может быть, он понял, кто она такая?

Но он только улыбнулся, притянул ее к себе, и она продолжила расстегивать его рубашку. Его руки скользнули к ее бедрам. Он просунул пальцы ей под пояс, и его прикосновение было подобно меду на ее коже.

– Ты прекрасна, – прошептал он.

Внезапно она поняла, каково это – быть в шелковом платье, на атласных простынях. Как Софи Лорен.

Каково это – быть Орсолой.

Красивой. Спокойной. Расслабиться, зная, что ты желанна. Что всегда будешь желанна.

В мозгу мелькнули угрызения совести. Каким же плохим человеком она была, забирая это мгновение у своей сестры?

Возможно, это ужасно, но в кои-то веки Джиневра хотела для себя самого лучшего. Хотела всего этого. Хотела Анатолия.

Они раздели друг друга, упали на кровать, и Джиневра потеряла всякое представление о времени и даже о том, кто она на самом деле. Она могла быть Орсолой. На самом деле она могла быть кем угодно, даже Ганди или Богом. И единственное, о чем она думала, что все это не может быть ошибкой.

Что она охотно будет жить с последствиями своего поступка до конца жизни. Какими бы они ни были.

* * *

Час спустя, когда Анатолий ушел, взяв с нее обещание прийти к нему в синагогу на следующий день, Джиневра лежала одна на смятых простынях. Она все еще чувствовала его прикосновение на своей коже, чувствовала его запах на подушке и пыталась насладиться всем этим, пока мир вокруг нее рушился. По мере того, как ее кожа возвращалась к своему прежнему состоянию, забывая следы от его пальцев, она снова привыкала к жизни без его прикосновений.

Она была дурой. Вот кем она была. Такая же, как обычная глупая девчонка, вожделеющая парня, которого у нее никогда не будет.

Даже хуже, просто считать себя глупой значило преуменьшать зло, которое она совершила. Джиневра намеренно переспала с мужчиной, которого любила ее сестра. Она ввела его в заблуждение. В ее голове всплыло слово: изнасилование. Разве то, что она сделала, не было равносильно изнасилованию?

Она была ужасной, ревнивой сестрой. Она действовала спонтанно, безрассудно. Порой она действительно так и поступала. Обычно она была сдержанной, но в редких приступах злобы ничего не могла с собой поделать. Например, случай с платьем Орсолы с лимонным принтом, которое та очень хотела надеть в Москву. Сестра, конечно, не знала, но именно Джиневра была виновна в его пропаже. Орсола выглядела в нем такой очаровательной, сияющей и соблазнительной, привлекала внимание всех окружающих. И Джиневра была не в силах вынести этого – разительного контраста между блестящей жизнью сестры и своей неполноценной. В приступе ярости она стащила платье, разрезала шелковистую ткань ножницами, а затем выбросила обрывки в мусорный бак в нескольких кварталах от дома. После этого, возвращаясь домой, Джиневра чувствовала себя самым жалким человеком на земле.

Теперь Джиневра дрожала, обхватив себя руками, дрожала и захлебывалась слезами, снова чувствуя себя жалкой. И все же она не могла даже представить себе последствия своего поступка.

И какую высокую цену ей придется заплатить.

Глава сорок шестая. Рори

Звон церковных колоколов прорезает тишину, сгустившуюся после откровений Джиневры.

Несмотря на то, что я только что услышала о своем отце и Джиневре – об их близости, о ее непостижимом предательстве по отношению к ее сестре, к моему отцу, – я не могу не испытывать к ней жалости.

В конце концов, мне знакомо это чувство, когда даже твоя кожа тоскует по своей паре, не желая возвращаться к одиночеству.

Я опускаю ноги на майоликовые плитки, ощущая подошвами прохладу.

– Но это еще не конец истории, не так ли? – наконец спрашиваю я Джиневру.

– Нет. Нет, это…

– Вы забеременели. – Это прозвучало резче, чем я хотела. Я, конечно, уже понимала это, но не знала дальнейших подробностей, и мне было трудно сдерживать себя. Моя скорбь по Максу нарастала, перекрывая все остальное. Мой гнев – на моего брата, и вместе с тем на себя. Теперь у меня появилась новая цель, новый человек, которого я могу винить во всех наших несчастьях: Джиневра. Человек, отправивший меня в это запутанное путешествие. Игравший нами, точно пешками на шахматной доске.

– Да, – произносит Джиневра, не встречаясь со мной взглядом.

– Что было дальше? – Я чувствую пальцы Каро на своей ладони, но ее прикосновение обжигает. Я вздрагиваю, убираю руку на колени и могу сказать, даже не оборачиваясь, что Каро больно из-за этого. В прикосновении есть что-то нуждающееся – я убедилась в этом на примере Джиневры; я поняла это на примере своей собственной жизни. А прямо сейчас я не могу удовлетворять чужие потребности. Я могу только попытаться удовлетворить собственные, пусть и не полностью.

Сейчас мне нужна правда.

Джиневра вздыхает, и тень пробегает по ее лицу. Я осознаю, что видела нечто настолько же непостижимое в глазах папы раньше, до его болезни, когда в редких случаях безобидный повод возвращал его в прошлое.

– Я не видела Анатолия после того, как мы переспали. Я вообще больше никогда его не видела. На следующий день Орсола отправилась на экскурсию. Я осталась с папой. Я знала, что она поедет навестить Анатолия. Разумеется, это ведь был наш последний день в городе. Я волновалась – нет, волновалась не то слово. Я была в ужасе оттого, что моя сестра догадается, что я сделала. Что она расскажет нашему отцу. Что Анатолий намекнет на секс и прикоснется к Орсоле определенным образом. Однако, вернувшись к ужину, она сияла. Я не осмеливалась ни о чем ее спросить. Только в самолете, глядя на облака, я поинтересовалась, не грустно ли ей расставаться с Анатолием, и она ответила, что да, но мы организуем ему приглашение, и вскоре он присоединится к ней в Риме. Потом моя сестра сказала: «Что-то ты слишком интересуешься Анатолием, Джиневра. Только не говори мне, что увлеклась им».

– Но она пошутила, – предполагаю я. – Она же не всерьез это говорила?

– О, она действительно так думала. Но она шутила, зная, что это не взаимно. Поэтому она могла улыбаться по этому поводу. Он не отвечал взаимностью на мои чувства. – Джиневра печально качает головой. – Это было очевидно.

Я киваю. Фразы вертятся у меня на языке, но повисают в воздухе невысказанными. «Должно быть, вам было очень трудно оттого, что вы притворились своей сестрой, чтобы переспать с ним. Но еще тяжелее, наверное, было расставаться с ним – никогда не иметь возможности попрощаться, помнить его поцелуи и объятия и знать, что эта часть жизни закончилась навсегда».

Но я не произношу этого вслух. Наверное, я не слишком великодушна, потому что не могу воспринимать Джиневру просто как запутавшуюся девушку. Она спала с моим отцом, притворяясь женщиной, которую он любил. Я заинтересованная сторона.

Однако все же я помню, что чувствовала, когда Нейт разорвал нашу помолвку. Как я несколько дней не принимала душ, потому что хотела сохранить его запах на своей коже.

– Что имел в виду Ансель, когда говорил, что КГБ подслушивает? – уточняет Каро.

– О-о. – Джиневра пожимает плечами. – Он был евреем и в некотором роде нарушителем спокойствия. Однажды агенты КГБ обыскали его квартиру в поисках того, что они называли «сионистские материалы». Он переоделся шеф-поваром, чтобы подняться в мой номер, потому что не хотел, чтобы его опознали. И они подслушивали; в те годы в гостиничных номерах иностранцев устанавливали «жучки». Граждан могли арестовывать за сфабрикованные правонарушения. Может быть, вам кажется, что он перестраховывался, но когда ты видишь, как твоих друзей или семью отправляют в Сибирь, бросают в тюрьму в подвалах Лубянки – что ж, это было нелишним, – Джиневра делает паузу. – Я часто задавалась вопросом, прошел бы тот день по-другому, если бы он так не беспокоился о том, что нас могут подслушать. Потому что, когда для общения нельзя использовать язык, средством становятся тела. – Она опускает голову. – Или, может быть, это просто моя попытка оправдаться. Поверь, я не ищу прощения, и уж тем более от тебя, Рори.

– Я все равно не могу его дать. – Я выдавливаю из себя слабую улыбку. – Вы обманули моего отца. И я до сих пор не знаю остальной части истории. Когда вы поняли, что беременны…

– Не прошло и месяца, как я это поняла. Признаки были очевидны. Внезапно меня затошнило от мяса. Вид сырой курицы и ее запах заставили меня броситься к унитазу. Ночью я лежала без сна, чувствуя себя парализованной, хотя, честно говоря, меня это не удивляло. Я заслужила эти мучения. Это было моим наказанием за то, что я натворила. Я подумывала о том, чтобы сделать аборт, найти какой-нибудь обходной путь, но каждый раз, когда я об этом думала, это было словно удар. Я любила Анатолия – для меня все было по-настоящему. Самая настоящая любовь, которую я никогда раньше не испытывала. Хотя наш ребенок появился в результате моего обмана, я не могла не признавать тот факт, что этот ребенок был рожден в любви. Моей. А Анатолий… в одном из наших первых разговоров он сказал мне, что мечтает стать отцом.

– Как вы сообщили Орсоле? – спрашиваю я, чувствуя тошноту, представляя ее, невероятно испуганную девочку, ненавидя себя за то, что во мне бурлит сочувствие к Джиневре, хотя она сама во всем виновата.

– Что ж. – Джиневра убирает прядь пурпурных волос с лица и заправляет ее за ухо. – Орсола поняла, что со мной что-то не так. Полагаю, это была интуиция близнецов. Она спросила, не заболела ли я, и я ответила, что в какой-то степени да. Мы ужинали с отцом. Я приготовила аматричиану[85]. Я знала, что такое невозможно скрыть, я собиралась родить этого ребенка. Все выплеснулось наружу… очень быстро. Я не могла смотреть им в глаза. Я помню их шок. Гнев. Недоумение.

– Орсола, должно быть…

– Орсола молчала. – Джиневра с трудом сглотнула. – Взорвался отец. Я никогда не видела его таким злым. Он был как Везувий. И вдруг начал хвататься за грудь. За левую сторону.

– Нет. – Я прикрываю рот рукой, потому что теперь интуитивно понимаю, к чему все идет.

– Да, – просто отвечает Джиневра. Ее плечи расправляются, лицо становится до боли детским. – У него случился сердечный приступ. Второй. На этот раз серьезнее. Он скончался в больнице пару часов спустя.

Отец Джиневры, биологический дедушка Макса.

– Да. Я убила родного отца. Вот как развивалась история. В конце концов, я не могу ее переписать. Как-то изменить. Я украла любовь своей сестры, а потом убила отца. Таковы факты. – Губы Джиневры сжимаются в мрачную линию, и она с силой опускает кулак на столик из тикового дерева, точно она диктатор прошлых веков, выносящий себе обвинительный приговор. – С таким же успехом я могла бы покончить с собой. После смерти отца я никогда не чувствовала, что вообще заслуживаю существования.

* * *

Шеф-повар зовет нас на обед. Присоединяется и Нейт, который спрашивает, что случилось, в его глазах мелькает беспокойство. Каро отводит его к краю террасы у бассейна. Я догадываюсь, что она вводит его в курс дела, но у меня нет сил подойти и вмешаться. Вместо этого я безучастно наблюдаю наше застолье. Я не могу заставить себя есть и с горечью отмечаю, что Джиневра ест почти с аппетитом: бранзино на гриле, паста аль помодоро, неаполитанская баба на десерт. И, как всегда, Джиневра запивает просекко водой. Я успеваю дважды наполнить ее бокал, прежде чем сбиваюсь со счета.

Я смотрю, как все едят, как вилки подносятся ко рту и снова опускаются, смотрю на бирюзовое совершенство дня, которое доблестно пытается вырвать меня из круговерти моих мыслей.

Наконец, я говорю:

– Вы не закончили рассказ. Вы отдали малыша Макса моему отцу? Вот так просто?

– Ох. – Джиневра откладывает вилку, что-то дожевывая. Смотреть, как она это делает, противно – рыбный сок на губах, хлопья панировки на зубах. Затем Джиневра вздыхает так эмоционально, будто в этом вздохе заключены страдания целых миров. – Не просто так. По правде говоря, я была очень поглощена своим горем, оплакивая отца. Я отчаянно хотела отдать ребенка своей сестре. Возможно, даже это было эгоистично. Я хотела как-то загладить свою вину перед ней. Был ли другой способ, кроме как отдать ей собственного ребенка? Я хотела, чтобы ее планы осуществились, хотела, чтобы у них с Анатолием была жизнь, о которой они мечтали. Я предложила не менять планы, чтобы он приехал в Италию, чтобы они растили ребенка как своего. Но Орсола и слышать об этом не хотела. После того, как она узнала, что я забеременела, она сказала, что больше не может представить свою жизнь с Анатолием. Что я все испортила, запятнала. Уничтожила. И, конечно, я поняла или попыталась понять. Во время моей беременности Анатолий получил приглашение и попытался покинуть Советский Союз. Ему было отказано, но он поднял такой шум, что в конце концов ему удалось вырваться. К тому времени он уже знал, что произошло в номере отеля «Метрополь», и какую большую ошибку он совершил, приняв одну сестру за другую. Орсола рассказала ему обо всем. Мне было очень стыдно. Но мое горе из-за смерти отца затмило все это. Орсола сказала, что Анатолий хочет, чтобы ребенок рос с ним в Америке, а я в тот момент была в полном оцепенении. И, конечно, согласилась. Когда я родила его, то даже не взяла на руки. Не смогла. Боялась, что если обниму его, то никогда не отпущу. Вместо этого я передала его Орсоле, и она увезла его в Америку.

Я тупо киваю.

– Макс.

– Да. Его назвал твой отец. Он был…

– Есть, – перебиваю я.

Джиневра кивает.

– Не его болезнь заставляет меня говорить о нем в прошедшем времени. Для меня он давно остался в прошлом.

Я открываю рот, собираясь сказать, что нашла все вырезки, все фотографии – очевидно, что папа не присутствовал в ее жизни физически, однако общался с ней все эти годы.

Но тут Джиневра говорит:

– Он поддерживал связь с Орсолой. Присылал ей фотографии, которыми она делилась со мной. – Джиневра грустно улыбается. – Она любила Анселя, понимаешь? Он был любовью всей ее жизни. Я всегда думала, что она совершила ошибку, не уехав к нему, что не захотела воспитывать Макса как своего. И вместе с тем понимаю, что ей трудно было это сделать. Мы лишь наслаждались фотографиями, памятными моментами. – Вы ведь присылали нам деньги, не так ли? – Это вырывается у меня неожиданно для меня самой. Внезапно передо мной вырисовывается картина – более ясная картина моего детства, которую, оглядываясь назад, я, оказывается, понимала не до конца. Когда приходили предупреждения о просроченных счетах, я ужасно волновалась, что нас выселят, что нам придется жить в приюте для бездомных или питаться мясными консервами, но потом каким-то образом все улаживалось, и папа даже баловал нас, как будто у него внезапно появлялись деньги. А я-то наивно полагала, что это деньги, которые я заработала, присматривая за чужими детьми, и которые вкладывала в конверты со счетами, помогали нам преодолевать трудные времена.

Джиневра краснеет.

– Я действительно отправляла деньги Анселю. Мне это было в радость. Я считала это своей обязанностью. Орсола согласилась быть нашим посредником. Я всегда считала, что с ее стороны великодушно позволить мне остаться в ее жизни. Если бы мы поменялись ролями, я не уверена, что проявила бы такую же щедрость. И со стороны Анселя было очень любезно, необычайно любезно позволить мне хотя бы так участвовать в жизни Макса и твоей, Рори. Позволить мне каким-то образом обеспечить вас. Несмотря на то, что он всегда ясно давал понять, что не собирался получать подачки. Он много работал.

– Очень много. Пока у него не обострилась болезнь Альцгеймера, он все еще работал в две смены раз в неделю. – Эмоции переполняют меня. – Я еще кое-чего не понимаю. Последние несколько дней я думала, что, возможно, моя мать вы или Орсола. Так…

– Кто твоя мать? Да, – вздыхает Джиневра, – я почувствовала себя ужасно, когда спросила тебя о твоем удочерении и поняла, что ты не знаешь. Мне никогда не приходило в голову, что Ансель не поделился этим с тобой. Хотя от Орсолы я знала, что он не сказал Максу правды… обо мне. Да и зачем ему это? – Последнюю часть она произносит громко. Если бы ее слова были предметом, это были бы ножи, которые она направила прямо себе в сердце. – Зачем ему было рассказывать Максу горькую правду о том, что его мать все еще жива и хотела, но не могла быть с ним? Что женщина, которая должна была стать его матерью – моя сестра – была лишена такой возможности. Зачем рассказывать такую ужасную историю ребенку? Нет, есть смысл в том, что твой отец придумал Сандру Левенштейн. И теперь мне понятно, почему он продолжил эту историю с тобой, Рори. Я сожалею, что разрушила ее.

– Итак, моя мать… моя биологическая мать, кто она?

– Как я тебе уже говорила, думаю, что это была женщина из закусочной твоего отца. Девочка-подросток. Я смутно припоминаю, что слышала об этом от Орсолы. Девушка, которая не была готова к тому, чтобы завести ребенка. Думаю, твой отец был для нее чем-то вроде наставника.

– Нет… я имею в виду, он не…

– С девочкой-подростком? Твой отец? – Джиневра хмурится. – Перестань, Рори. Ты же знаешь, он бы не стал.

– Знаю, – шепчу я.

– Я уверена в том, что Ансель не является твоим родным отцом. – Джиневра, должно быть, заметила печаль, отразившуюся на моем лице. – Мне жаль, что приходится сообщать тебе об этом.

– Нет. – Я пытаюсь отмахнуться. Не то чтобы я хотела, чтобы у папы был жуткий роман с официанткой-подростком, но подтверждение того, что на самом деле он мне не отец, по крайней мере, не биологический, причиняет боль. Я погружаюсь в свои воспоминания, представляю всех этих милых официанток, которые нарезают мне дополнительные ломтики халвы. Одна из них… одна из них – моя мать. Возможно, она жива, возможно, даже все еще в Мичигане. Я прячу эту информацию обратно вглубь себя. Я не могу сейчас об этом размышлять. – Думаю, это все проясняет.

Я смотрю на пасту перед собой, не в силах понять, как можно отправить ее в рот.

– Все проясняет невероятным образом, – говорит Каро.

– Невероятным образом. Да. Только… У меня есть еще один вопрос, Джиневра.

– Все что угодно, дорогая.

– Почему я? – Я все еще не понимаю. – Я не ваша дочь. Почему вы с Орсолой вообще обо мне заботились? Почему папа присылал вам мои фотографии? И эта поездка на шикарном поезде… Теперь ясно, что вы хотели познакомиться с Максом. Хотели познакомить его со своей сестрой. Хотели спасти его компанию от якобы нечестной Каро. Но зачем было вовлекать меня? И зачем приглашать Нейта? – Я говорю это так быстро, что не успеваю вспомнить, что он сидит здесь. – Прости, Нейт.

– Все в порядке. – Он машет рукой. – Ты заслуживаешь ответов на все вопросы. Я и сам заинтригован.

Я киваю.

– Я даже понимаю, для чего приглашать Каро – чтобы она исправила что-то в ситуации с Hippoheal.

Джиневра откашливается и откладывает вилку.

– Но, Нейт, очевидно, приглашен ради меня. Это значит, что я вам небезразлична, что…

– Что я хотела? Чтобы у тебя было идеальное путешествие. Я понимала, что Нейт мечтает тебя вернуть, и я не хотела, чтобы ты упустила свой шанс на любовь. Когда ты молода и красива, то думаешь, что ты можешь вновь обрести ее, но я видела это на примере своей сестры – этого больше не случилось. Она оплакивала потерю Анселя всю свою жизнь. О, конечно, мужчины крутились вокруг нее. Угощали ее вином, покупали красивые сумки и драгоценности. Но она не любила ни одного из них. Я не хотела, чтобы ты потеряла свою великую любовь. И я хотела, чтобы Орсола наконец познакомилась с тобой. Я знала, что это будет много значить для нее. Полагаю, что всю свою жизнь я пыталась загладить свою вину перед сестрой. Не то чтобы я надеюсь, что когда-нибудь смогу это сделать. Но я не могу перестать пытаться.

– Но почему? – Я все еще ничего не понимаю. – Почему я вообще небезразлична вам с Орсолой?

– О-о. – Джиневра замолкает. Она пристально смотрит прямо на меня таким нежным, любящим взглядом, который пронзает меня насквозь. Я смущена, стыжусь возникшего у меня ощущения, что именно таким бывает взгляд матери, который я никогда не знала, никогда не чувствовала. Что, даже давным-давно расставшись с детством, я все еще хочу ощутить его на себе.

– О, я удивлена… хотя, нет, тебе это и вправду может быть непонятно. Я думала, что это так очевидно. Я думала о тебе как о своей дочери с тех пор, как Ансель удочерил тебя. Орсола тоже. Мы любим тебя так же сильно, – лицо Джиневры сморщивается, – так же сильно, как и Макса. Я не уверена, то ли из-за того, что я любила Анселя, то ли из-за того, что я любила Макса, но я полюбила и тебя. Я уже не помню, было ли это мгновенно, как только я узнала о тебе, или же потребовалось немного времени, чтобы это чувство выросло. Все, что я знаю, – я люблю тебя уже очень давно, как и Орсола. Когда я планировала эту поездку для всех вас, я думала, что будет идеально завершить ее в Позитано, где живет моя сестра. Из-за меня у нее была трудная жизнь. О, конечно, я старалась ее украсить, в том числе и материально, как только добилась успеха в своей писательской деятельности. Я приобрела сестре виллу в Позитано, где она всегда мечтала жить. Я покупаю ей одежду, сумки – все, что она пожелает. Как вы понимаете, это не компенсирует того, что я сделала. Но я все равно пытаюсь. Пока Ансель был здоров, он решил не рассказывать Максу правду о его происхождении, о том, что я его мать. Он был прав, не упоминая о далекой матери, которая не могла реально присутствовать в жизни Макса. Но когда у него диагностировали болезнь Альцгеймера, я подумала, что сейчас самое подходящее время сказать Максу правду. Познакомить вас обоих с Орсолой – любовью всей жизни вашего отца. И я знала, что сердце Орсолы воспарит при виде детей…

Джиневра издает хриплый стон. Я перевариваю все это, молча глядя перед собой.

– Да, именно таков был мой план. Мой ужасный гребаный план.

Я никогда раньше не слышала, чтобы она ругалась. Я тупо наблюдаю, как ее переполняет гнев, направленный исключительно на нее саму.

– Ну, вот и все. Я сожалею о многом в своей жизни. Теперь тебе это известно, Рори. Но я буду честна: я никогда не пожалею, что наблюдала за тобой издалека. Я никогда не пожалею, что думала о тебе как о собственном ребенке. И я никогда не пожалею о том, что полюбила тебя. – Джиневра замолкает, и ее лицо внезапно смягчается, как будто ее признание изгнало что-то нечистое. – Я никогда не перестану любить тебя, Рори. Даже если ты больше никогда не захочешь меня видеть или разговаривать со мной. Вот и вся история, моя дорогая.

Глава сорок семь. Рори

– Машина приехала, – объявляет Нейт, услышав рев двигателя на подъездной дорожке.

– Чья машина? – спрашиваю я.

Он пожимает плечами и застегивает молнию на своей сумке.

– Рор…

– Одну секунду. – Я делаю вдох. Я знаю – и всегда знала – что он хочет поговорить.

Должен поговорить со мной.

Я наблюдаю, как консьерж, присутствие которого входит в пакет услуг на этой потрясающей вилле, снаружи совещается с водителем. Вернувшись, он говорит:

– Автомобиль для синьорины Кэролайн и синьора Нейта до аэропорта Неаполь Каподикино.

Кэролайн спускается по лестнице, пересекает терракотовое фойе и останавливается рядом со мной у входа под расписанным фресками куполом.

Она сжимает мою ладонь. Я удерживаю это рукопожатие.

– Между нами все в порядке? – спрашивает она.

Мы уже обсуждали это много раз.

– Все хорошо, – подтверждаю я, снова удивляясь тому, что говорю это откровенно. Это не значит, что мне больше не больно. Что все, что произошло на этой неделе, удастся быстро переварить и залечить. Но Каро – моя сестра, всегда была и всегда будет ею. Все мы совершаем поступки, которые хотели бы изменить, сделать так, чтобы все было по-другому.

Я мысленно возвращаюсь к тому моменту, когда ударила хрустальным ведерком со льдом по голове своего брата. Я опираюсь на дубовый столик у входа.

– Правда? Ты правда в порядке? – Каро подается вперед, чтобы обнять меня, и я позволяю ей это.

– Да… Нет… – Мы отрываемся друг от друга.

– Эй, Рор, ты уверена? – Каро указывает на Нейта, ее щеки розовеют. – Ты уверена, что это нормально, что мы уезжаем вместе? Ты же знаешь, что это всего лишь до аэропорта… Это не значит…

– Ничего. Я знаю. Так удобнее.

– Неважно, что удобнее. Честно говоря, мы можем поехать на разных машинах…

– Пожалуйста, не надо.

– Рор… – Нейт рядом со мной.

– Хорошо. – Взгляд Каро перебегает с Нейта обратно на меня. Ее телефон мигает, и она внимательно изучает экран.

– Еще новости?

Она поднимает на меня немного виноватый взгляд. Я знаю, что она скрывала от меня – то, что вещают по всем основным каналам, в том числе и в светской хронике. Вчера вечером я наконец-то поискала прошедшие события в Google, и это было ужасно. Пишут не только о том, что мой брат погиб от моих рук, но и о том, насколько глубоко зашло его мошенничество. Что один пациент в его кабинете умер при загадочных обстоятельствах и будет проведено тщательное расследование.

Это так странно; я помню, как участвовала в подобном безумии с другой стороны. В тот момент, когда разразился скандал с Тераносом, как репортер я была на высоте. Но теперь я та, о ком пишут репортажи.

И что делает ситуацию еще более мучительной, так это осознание того факта, что вакцина Макса не работает. Что она не вылечит папу.

– Я со всем справлюсь, – говорит Каро, выпрямляясь. – Ты можешь рассчитывать на меня, Рор. Увидимся в Мичигане. Я очень сильно тебя люблю.

– Да. Увидимся в Мичигане. Я тоже тебя люблю.

Каро сжимает мою руку, уходит и исчезает в белом мерседесе.

– Рор, ты уверена, что тебе здесь будет комфортно одной? – Нейт проводит рукой по своим кудрям.

– Да. Я в порядке, Нейт. Я уже несколько месяцев живу одна.

– Знаю. – Он смущенно хмурится. – Я… не знаю что сказать. Я хочу быть рядом с тобой сейчас. Из-за… ну, ты понимаешь…

– Понимаю. – Мне нужно, чтобы он остановился, прежде чем произнесет имя моего брата. Мне просто нужно пережить этот день. Затем сесть в самолет и навестить папу. Сообщить новость – я пока не представляю как – что Макса больше нет.

Что я ответственна за его смерть. У меня возникает ощущение, будто слон топчется по моей груди.

– Рор, как ты думаешь… у нас остался хоть какой-то шанс? Хотя с моей стороны, наверно, нечестно спрашивать тебя об этом сейчас.

– Но ты все равно спрашиваешь, – мягко говорю я.

– Эм-м. – Он наклоняет голову, его карие глаза, к моему удивлению, теплые. Словно я забыла, что Нейт добрый, что он заботится обо мне и, возможно, что-то переосмыслил. Когда он бросил меня, разочаровался в нас, мне было легче представить его воплощением дьявола.

Я вздыхаю.

– Я не знаю – вот ответ на твой вопрос. На самом деле, все, что я могу сейчас делать, это переставлять ноги.

– Конечно! Я имею в виду, что… конечно, ты… Но когда ты вернешься в Лос-Анджелес…

– Не уверена, что вернусь в Лос-Анджелес. – Я сдала все свои вещи на хранение, думая, что вернусь. Я прожила там десять лет, практически всю свою взрослую жизнь.

– Ты найдешь другую работу ведущего, Рор! Ты не можешь отказаться от своей мечты.

– А мои ли это мечты?

Он выглядит озадаченным.

– Конечно, твои. С тех пор как я встретил тебя, ты делала все, чтобы стать главным ведущим вечернего новостного шоу.

– Теперь уже не знаю. – Как объяснить, что не уверена, что это было чистое желание, а не завуалированное исполнение папиных чаяний? – Я подумываю о том, чтобы пройти курс обучения медитации.

– Правда?

Я слегка улыбаюсь его тону.

– Я не отношусь к этому пренебрежительно. Нисколько. Если ты этого хочешь. Но разве это не… хобби? – продолжает он торопливо.

– Нет, если я захочу, чтобы это было полноценным занятием. Вокруг так много стресса – войны, разборки. Я вещала об этом каждый день, и это начинает проникать в твое существование, понимаешь?

– Конечно.

Я киваю. Разумеется. Как никто другой, Нейт прекрасно понимает, что я имею в виду. Нас это объединяло, наша общая миссия – пытаться сделать мир лучше. Но после медитационного ретрита я не перестаю задаваться вопросом, нельзя ли взглянуть на это с другой стороны.

– Если мы хотим сделать мир счастливее, я думаю, нам нужны более счастливые люди. А медитация снимает стресс. Когда ты выходишь из нее, ты чувствуешь себя чуть светлее, ты сияешь. Становишся более оптимистичным. – Я замолкаю, гадая, не кажется ли ему, что я банальна или наивна, а потом решаю, что мне все равно. – В любом случае, я не знаю точно, чем хочу заниматься. В этом-то и суть. Все, что я знаю точно, это то, что я больше не хочу быть ничьей главной героиней. Ясно? Мне нужно написать свой собственный сценарий.

– Конечно. Хорошо, конечно. Я просто… я рядом, Рор. Я действительно хочу, чтобы мы снова были вместе. Я хочу, чтобы ты простила меня за то, что я сломался, когда должен был оставаться сильным. И за Каро… Это было так глупо…

– Я прощаю тебя, – говорю я ему и понимаю, что говорю искренне. – Но…

– Это твое «но» из-за Габриэля? – Нейт морщится. – Я имею в виду, что знаю, что между вами что-то было. Я должен был спросить.

– Я не собираюсь тебе лгать, да, он мне пишет. Это естественно. Он зашел проведать после всего, что случилось. Мы друзья, Нейт, и ничего кроме. Хотя, честно говоря, это тебя не касается.

– Верно. Я потерял эту привилегию, не так ли?

Я не отвечаю. Вместо этого я наблюдаю, как он теребит потрепанный браслет, который я ему сплела. Это вызывает у меня легкую улыбку, но не меняет того, что я чувствую внутри. Что сейчас мне нужно больше пространства, нужна свобода. Не быть обязанной никому, кроме самой себя. Выстроить свою жизнь заново, кирпичик за кирпичиком, учитывая вероятность того, что в результате все будет выглядеть по-другому.

– Нейт, ты знаешь Конмари?

– Нет. А мне нужно?

– Это женщина-минималист, Мари Кондо. У нее шоу на Netflix. Она учит избавляться от ненужных вещей.

– Интересно.

– Знаешь, что она предлагает? Нужно порыться в своих шкафах и ящиках. Разложить все вещи – все, что у вас есть, – на кровати. А потом спросить себя, доставляют ли они тебе радость.

– Ого, – безучастно произносит он. – То есть ты хочешь сказать, что тебе нужно положить меня рядом со всеми твоими лифчиками и решить, доставляю ли я тебе удовольствие?

– Наверное, – тихо отвечаю я. – Мне нужно немного времени.

– Я не должен был… – Он опускает глаза. – Хотел бы я стереть из памяти последние четыре месяца. Последних четырех месяцев вообще не должно было быть.

– Что ж, вышло, как вышло, и я… – Я замолкаю, думая о Максе, и чувство потери, вины и безмерной печали наваливается на меня.

– Мне жаль, что я не могу унять твою боль.

– Знаю. – Я пытаюсь засунуть свои ощущения обратно, подальше, пока не останусь одна, пока не переживу этот день. День встречи с Орсолой – любовью всей папиной жизни. Он слишком важен, чтобы тратить его на переживания.

Нейт улыбается своей неровной-улыбкой-Нейта – грустной, знакомой.

– Что ж, я здесь, Рор. Если ты решишь, что я способен доставить тебе радость, у тебя есть мой номер телефона. Я никуда не денусь.

– Нейт! – Кэролайн снова появляется у входа. – Нам пора. – Ее взгляд скользит по мне. – И, Рор, машина, которая отвезет вас с Джиневрой в Le Sirenuse уже здесь.

– Ясно. – Я делаю глубокий вдох. – Нам всем пора идти.

Я обнимаю Нейта, но не растворяюсь в нем, как раньше. Затем наблюдаю, как моя лучшая подруга и бывший жених выходят за дверь.

Глава сорок восьмая. Рори

Джиневра сообщает, что дорога до Le Sirenuse короткая. Минут десять, не больше. Машина мягко катит вперед, и я смотрю на все эти маленькие ворота и навесы, украшенные невообразимым количеством бугенвиллеи, о существовании которой я и не подозревала, не говоря уже о том, чтобы видеть ее вживую. Джиневра складывает руки на коленях, вертит одно из своих фантастических колец – на этот раз с крупными рубиновыми камнями.

– Когда мы доедем, нам придется преодолеть много ступенек, чтобы добраться до входа. – Она пожимает плечами. – Так строят в Позитано. Тебя это не затруднит? – Ее взгляд скользит по моим эспадрильям.

Я киваю. Думаю, более уместным будет спросить, справится ли с подъемом она? Она не слишком молода, ей далеко за пятьдесят, и у нее одышка. Несмотря на то, что папе больше, она выглядит намного старше него. Как будто бы вся ее энергия давным-давно испарилась.

Что ж, теперь, когда я знаю ее историю, совершенный ею поступок, я могу отчасти понять почему.

Хотя нет. Я не могу понять. Во мне столько всего перемешалось, что я не в состоянии даже начать разбираться.

– Рори, мне нужно, чтобы ты кое-что мне разрешила. Сделай мне одолжение.

– Что именно? – спрашиваю я, слыша свой резкий тон, но чувствуя, что не могу сменить его для следующей фразы. – Вам не кажется, что вы и так уже многого от меня требуете?

Джиневра вскидывает голову.

– Это справедливо, но я имела в виду… Я хочу попросить разрешения… я бы хотела взять на себя оплату ухода за твоим отцом. Это дорого, – осторожно произносит она. – Сюзетта работает круглосуточно. Со временем могут понадобиться и другие помощники или даже…

– Возможно, даже лечебное учреждение, – медленно произношу я. Я не хотела об этом задумываться, но отцу, вероятно, вскоре это потребуется.

Джиневра кивает.

– И теперь, когда Макс… Ну, маловероятно, что у Hippoheal найдутся средства, вот я и подумала…

– О, ничего себе, Джиневра. Я не могу… я не знаю, что сказать. Я имею в виду, это безумно великодушно по отношению к…

– Это ерунда. – Джиневра слегка улыбается. – Я хочу это сделать. Для отца Макса. Для твоего отца. Для мужчины, которого я любила. Ничто и никогда не искупит моего поступка. Я знаю это. Мне придется с этим жить. Но я бы хотела, чтобы бремя заботы о нем не легло на тебя одну. Для меня это пустяк. – Она машет рукой. – Я имею в виду деньги. Пожалуйста, позволь мне это сделать.

Что-то сваливается с моих плеч, и я признаюсь себе, что это бремя давило на меня. Просто мне не хотелось это озвучивать, ведь после смерти Макса было на чем сосредоточиться. Однако вопрос, как я собираюсь оплачивать уход за папой, висел как дамоклов меч. Я гордая, но не настолько, чтобы теперь отказаться от помощи Джиневры. Это кажется правильным.

– Ладно. Да. Спасибо… Огромное спасибо. Я не могу…

– То, что я это делаю, не означает, что я жду от тебя прощения. – Она ерзает на сиденье и сжимает обитую кожей дверную ручку, как будто это мяч для снятия стресса. – Я просто хочу это сделать.

– Что ж, хорошо. Тем не менее, спасибо вам.

– Не за что.

Мы немного сидим в тишине.

– Она уже знает? – наконец, спрашиваю я. – Я имею в виду вашу сестру. Вы уже сказали ей, что Макс… что…

– Нет, пока еще нет. Она заслуживает того, чтобы узнать при личной встрече. – Джиневра покрутила еще одно кольцо – с изумрудом. Ее руки украшены разноцветными камнями, которые сами по себе являются произведениями искусства.

– Орсола живет в Le Sirenuse? – интересуюсь я.

– Временно. На ее вилле сейчас ремонт.

– Значит, вы поселили ее в самом шикарном отеле в городе. Я имею в виду, вы, конечно, говорили, что ваша сестра не смотрит новости, но, может быть, она слышала о… Максе здесь? Я думаю, это было довольно серьезное событие… в местном масштабе.

В глазах Джиневры что-то мелькает – насмешка? Но затем исчезает так же быстро, как и появилось.

– Нет, мою сестру не очень волнуют текущие события. Как и людей, которыми она себя окружает.

Я перевариваю это. Мне вдруг становится любопытно – более чем любопытно – познакомиться с женщиной, которую любил мой отец. Он всю жизнь хранил ее фотографию. Если он хотел, чтобы мы с Максом считали эту женщину своей матерью, то наверняка она была достойна его почитания.

Должно быть, Орсола была какой-то особенной, если мой отец влюбился так сильно и мгновенно, что так и не женился после.

Внезапно меня осеняет мысль, и я тянусь за телефоном.

– Я не…

Лицо Джиневры озабоченно морщится.

– Что? Ты нервничаешь перед встречей с ней? Не волнуйся – ты ей понравишься. Она будет очень рада тебя видеть. Вне зависимости от того, что случилось с Максом…

– Нет, дело не в этом. – Я просматриваю свои фотографии и останавливаюсь на той, которую внезапно вспомнила. – Неловко об этом говорить. Я надеюсь, вы не рассердитесь?

– На тебя? Я бы не смогла.

– Ну, когда поезд остановился в Риме, я захотела с вами увидеться. Честно говоря, я была зла на вас. За то, что отправили меня в это сумасшедшее путешествие. За то, что сказали мне, что меня удочерили, но не дали никакой дополнительной информации. А книги были украдены…

– Максом?

– Да. Я хотела получить еще один экземпляр. Я подумала, что вы, возможно, уже дома.

– Утром я села в тот же поезд.

– Да, хорошо. – Я глубоко вздыхаю, затем показываю ей снимок, который сделала, когда была у нее дома. Фотография в рамке, где лицо красивой девушки зловеще перечеркнуто. – Я вломилась в вашу квартиру, – быстро объясняю я, заметив смятение Джиневры. – Простите. Я знала, как войти, с помощью ключа и кода. Вас не было дома, и вы не отвечали на мои сообщения, а я хотела получить ответы. Мне действительно жаль. Я знаю, что это серьезное вторжение в частную жизнь, но…

Джиневра поднимает руку к горлу, не отрывая взгляда от фотографии.

– Все в порядке, дорогая. Я понимаю. Я прекрасно понимаю, почему ты сделала то, что сделала.

– Хорошо, но… – Я набираюсь храбрости. – Но я только что осознала, что до сих пор кое-чего не понимаю.

– Что именно?

– Крестик. Зачем вы перечеркнули лицо своей сестры? Это вы обманули ее, а не наоборот. Так что мне неясно, что такого вам сделала Орсола, что вы испортили фотографию с ней, а потом еще вставили ее в рамку?

Джиневра озадаченно смотрит на меня.

– Ты ошибаешься, Рори. Я закрасила свое лицо.

– Вы… – я снова изучаю фотографию. – Но в этом нет никакого смысла… это… я не понимаю…

– Я не перечеркивала лицо сестры. Я сделала это с собой, хотела вычеркнуть себя из жизни. Наверное, потому что постоянно чувствовала себя виноватой и пристыженной. Я хотела постоянно напоминать себе о том, что натворила. Полагаю, как и Ансель, я поэтому взяла новое имя. Джиневра Эфрати стала Джиневрой Экс. Я хотела, чтобы это фото в моем кабинете стояло лицом ко мне каждый день, ни на минуту не позволяя мне забыть о своих поступках.

– Но вы были прекрасны. – Я указываю на снимок. – Вы были прекрасны!

– Ты ошибаешься. Посмотри. – Джиневра указывает на девушку справа. – Моя сестра всегда была красавицей. Даже мой отец всегда так говорил.

Мы обе смотрим на фотографию, но теперь очевидно, что Джиневра действительно была красавицей.

– Может быть, ваш отец говорил так не потому, что считал ее красивее, а потому, что он пытался убедить в этом Орсолу и считал, что нет необходимости убеждать в этом вас. – Я помню, как папа всегда поддерживал Макса, говорил, что он храбрый, подбадривал.

Мне он этого не говорил, но я и не нуждалась в этом.

– Красивая сестра и некрасивая сестра… – медленно произношу я.

– О, да. Ты вспоминала об этом в наших беседах. Сказка, которую Ансель рассказывал вам в детстве.

– Я думаю, что рассказала вам суть, но, возможно, не все тонкости. – Я путаюсь в словах, они выскальзывают слишком быстро. – В сказке есть принц, и он встречает двух сестер. Одна из них красивая и добрая, а другая уродливая и злая. Принц влюблен в прекрасную сестру и хочет быть с ней. Папа придумывал разные приключения, которые мешали ему, и я в детстве находила это забавным. Но уродливая сестра – это зло, и она управляет красивой. В конце концов и принц, и сестры остаются в одиночестве. Да, я помню концовку. Злая сестра заперла прекрасную сестру в башне и выбросила ключ.

В памяти всплыл мой разговор из поезда с папой. Добрая была очень красивой. Злая все испортила! Он сказал кое-что еще. Что это было…?

Джиневра качает головой.

– Боюсь, я не понимаю, что ты пытаешься сказать, Рори.

– Вы были прекрасной сестрой, – медленно произношу я. – Мой отец был влюблен в вас.

– О! – Джиневра бледнеет и смеется. – Это неправда. Ты сильно ошибаешься.

Я смотрю на фотографию, и все становится до тошноты четким. Я зажимаю рот рукой.

– На днях я спросила папу, похожа ли эта сказка на «Лебединое озеро», и он сказал, что это полная противоположность. Он разволновался. Он все время повторял, что принц всегда знал! Принц всегда знал! Я не понимала, что он имел в виду, но теперь понимаю. В «Лебедином озере»…

– Принца одурачила подмененная девушка, – медленно произносит Джиневра, на ее лице недоумение.

– Да, – тихо отвечаю я. – Но папа говорил мне, что его не проведешь. Он всегда знал, кто есть кто. Он знал, что именно вы открыли ему дверь в «Метрополе». Вы когда-нибудь видели Орсолу и моего отца вместе?

– Видела ли я… – хрипит Джиневра, ее взгляд блуждает. – Видела ли? Это было так давно. Нет. Мы выходили в город в разные дни. Мы ухаживали за отцом…

– Орсола, возможно, тоже познакомилась с папой. И когда она узнала, что он вам небезразличен… Когда она увидела любовь, написанную на вашем лице, она решила отнять его у вас.

– Нет. Это… Нет, она не могла этого сделать.

Внезапно у меня не остается сомнений.

– Но это так.

– Орсола… Нет, я не могу поверить… я не была красавицей! – Но я вижу, как в глазах Джиневры зарождается призрачная надежда, что, возможно, она ошибается.

– Вы были прекрасной. – Я протягиваю руку и сжимаю ее безвольную ладонь. – Прекрасной! Фотография тому доказательство. Даже если вы так не думаете, вы были великолепны. И у папы была именно ваша фотография. Он называл вас Сандрой, но хотел, чтобы мы с Максом верили, что вы наша мать. Он бы не сделал этого, если бы не любил вас.

Я снова рассматриваю фотографию, и внезапно меня осеняет.

– А ваш любимый цвет – фиолетовый! Я знала это. – Мой взор затуманивается и образ молодой красивой девушки в фиолетовом топе расплывается, девушки, перед которой были открыты сотни дверей, но, не подозревая об этом, она закрыла их, одну за другой. – Я должна была догадаться, что это вы. А девушка справа…

Орсола, теперь мне это известно, одета в веселенькое платье в цветочек. Джиневра не из тех, кто любит веселенькие платья в цветочек. Даже вещи, которые она покупала из коллекции Софи Лорен, выглядят солидно и серьезно.

Я сделала поспешный вывод, что красивая девушка на фотографии не Джиневра. Я решила, что это не могла быть она – из-за поездки на поезде, кажущейся зловещим коварством; из-за того, что теперь, после долгих лет страданий, Джиневру нельзя назвать красавицей в общепринятом смысле этого слова. Крестик на ее лице. Зачем, в конце концов, кому-то портить свою фотографию, перечеркивать себя?

Теперь я понимаю. На такое способен только человек с огромной болью и ненавистью к себе.

Джиневра все еще качает головой, ее лицо призрачно-белое.

– Да. – У меня перехватывает дыхание, сердце все еще колотится в груди. – Ваша сестра, должно быть, манипулировала вами. Самым ужасным образом. Вы отказались от собственного ребенка. Бросили мужчину, которого любили. Поверили, что виноваты в смерти отца. Обеспечивали ее всю жизнь, потому что она заставляла вас думать, будто вы у нее в долгу. Вы не крали жизнь своей сестры. Она украла вашу.

– Нет, это невозможно, это просто не…

– Она ведь поддерживала контакт с моим отцом. – Я безумно хочу собрать все это воедино, но в то же время мне до боли грустно от истории, которую мы распутываем.

– Да. Орсола с самого начала говорила мне, что ей словно нож в сердце вонзился, когда она просто представила нас вместе. Что она не перенесет, если мы продолжим общаться. Поэтому я не стала. Сначала он звонил мне. Я каждый раз бросала трубку. Присылал письма, а я рвала их. Я думала, что это из-за ребенка или из-за того, что он хочет попытаться убедить меня помочь ему наладить отношения с моей сестрой. И Орсола говорила, что несмотря на то, что ей больно, она поддерживает контакт. Ансель присылал ей фотографии, и она передавала их мне. Я помогала, иногда отправляла деньги, но всегда через Орсолу. В конце концов письма прекратились, как и телефонные звонки.

Мы потрясенно смотрим друг на друга.

– Папа хотел быть с вами. Он пытался. Звонил, писал, но Орсола, должно быть, рассказывала ему свою версию истории. Он не мог приехать, – догадываюсь я. – У него не было денег, и он пытался получить гражданство. Он не смог бы покинуть США после того, как иммигрировал так недавно. К тому же у него был Макс.

Джиневра качает головой.

– Не знаю. Я не знаю что и думать. Все это время я считала, что он презирает меня или, в лучшем случае, жалеет…

– Это не так. Он точно любил вас. – Теперь я уверена в этом, как ни в чем другом. – Интересно, почему он не навестил вас позже? Почему он не попытался заставить вас увидеть правду. Лично. В какой-то момент он мог бы. Вероятно, Орсола что-то сделала. Как-то помешала ему.

Джиневра прикусывает губу.

– Я разговаривала с Анселем всего дважды после того, как покинула Советский Союз. Я отчетливо помню последний раз. Максу было шесть лет. Ансель удочерил тебя за пару лет до этого. С переводом, который я отправила, возникла проблема. Нам нужно было согласовать действия по телефону, поэтому я не стала ждать Орсолу, а просто позвонила ему. Во время этого телефонного разговора Ансель сказал мне то, чего я никогда не понимала. Он сказал, что у нас с ним есть кое-что общее: мы оба построили свои собственные тюрьмы.

Я задыхаюсь.

Джиневра смотрит на меня затуманенными глазами.

– Не могу поверить… он любил меня. Если ты права… если… он, должно быть, действительно любил меня, правда?

– Наверняка любил. – Я держу ее за руку, чувствую, как она дрожит.

– Он уехал в Америку, – бормочет она, ошеломленно глядя прямо перед собой. – Он всегда хотел поехать в Америку.

– Да. Это что-то значит?

– Орсола, рассказывая мне об их планах, все время повторяла, что Анатолий собирается приехать в Италию, чтобы быть с ней. Это меня в некотором роде смущало. Казалось странным. Потому что…

– Потому что папа всегда хотел поехать в Америку. С тех самых пор, как получил копию Декларации независимости.

Джиневра кивает.

– Америка была в его сердце. Нельзя сказать, что он не поехал бы в Италию из-за… – она запинается на этом слове, – любви. Но мне показалось странным, вот и все, что Орсола была так непреклонна в своих планах. Полагаю, я никогда не подвергала сомнению многое из того, что говорила моя сестра. О! – На ее лице что-то вспыхивает, затем оно искажается гримасой.

– Что? – спрашиваю я.

Машина со скрежетом останавливается.

– Когда я была беременна, я разговаривала с Анатолием по телефону. Это был первый из двух наших звонков. Он только что приехал в Америку и пытался сказать мне, что любит меня, что я должна приехать к нему. Я усмехнулась. Я подумала, что, конечно, он говорил все это только потому, что хочет убедиться, что я собираюсь отдать ему ребенка. И я сказала ему, что ребенок будет у него, чтобы он не беспокоился об этом и никогда больше не связывался со мной. Затем бросила трубку. Боже мой! – Она зажимает рот рукой, широко раскрыв глаза. – Он написал мне все эти письма… Он звонил мне так много раз… – Я смотрю на измученное лицо женщины и уверена, что вижу в нем отражение собственного.

– Папа сказал, что любит вас не только из-за Макса. Должно быть, он сказал это, потому что это было правдой.

Внезапно водитель поворачивается.

– Мы приехали. Le Sirenuse.

Больше всего на свете я сейчас хочу подышать свежим воздухом. Атмосфера в салоне такая плотная, что нам обеим становится душно. Тем не менее я говорю:

– Наверное, сейчас не время видеться с сестрой, вам не кажется?

Джиневра вынимает свою руку из моей. Ее губы плотно сжаты.

– Напротив, Рори. Думаю, сейчас самое подходящее время.

Глава сорок девятая. Рори

Интерьер отеля Le Sirenuse выполнен в сиренево-красном цвете, причудливое, но роскошное старинное итальянское фойе – коричневая плитка с вкраплениями бирюзовой и темно-синей; старомодная стойка регистрации из старого, выветренного дерева, за которой старомодно висят на крючках ключи от номеров.

Джиневра направляется к лифту, и я еще не видела, чтобы она двигналась так стремительно. Я бросаюсь следом и протискиваюсь внутрь. Взгляд Джиневры едва скользит по мне. Она нажимает верхнюю кнопку.

– Хочешь попробовать угадать, где я забронировала номер для моей драгоценной сестренки? – У нее глухой, почти механический голос – так непохоже на ту Джиневру, которую я знала, теплую, хотя и немного странноватую.

– Номер люкс, я полагаю? Джиневра, мне кажется, что мы не должны… Я сомневаюсь, что сейчас, когда вы злитесь – а вы, конечно, злитесь, я не пытаюсь преуменьшить ваши чувства, потому что я тоже взбешена, – в общем я не думаю, что сейчас подходящее время знакомиться с Орсолой. Я имею в виду, не должны ли мы обе остыть, прежде чем увидимся с ней?

– Нет. Я так не считаю. И да, ты права насчет люкса. Лучший номер в этом отеле. С двумя спальнями, потому что для моей сестры, с ее изысканным вкусом, одной спальни слишком мало. Терраса с видом на море и ухоженный сад. Хочешь угадать, сколько стоит такое жилье? Я имею в виду, во сколько оно мне обходится?

– Дорого?

Джиневра смеется страшным, скрипучим смехом.

– Пять тысяч евро за ночь. Так что да, дорого.

Лифт звенит, и она выходит, ее невысокая крепкая фигура целеустремленно шагает по ярко-белому коридору со сводчатыми потолками и веселой плиткой с темно-синими завитушками.

– Джиневра, я не…

Но она уже стучит – сильно, настойчиво, – и к тому времени, как я подхожу, дверь открывается, являя поразительную женщину, чье лицо выглядит в высшей степени раздраженным.

– Stai scherzando[86]? – Я вижу, как она замечает меня, в ее глазах вспыхивает огонек. Она переключается на английский, сохраняя недовольный вид. – Я уже шла к двери. Не нужно было заставлять мои барабанные перепонки кровоточить, Джиневра.

Требуется некоторое время, чтобы понять, кого напоминает эта женщина. Наконец я соображаю: Донателлу Версаче. Те же длинные платиновые волосы, искусственный оранжевый загар. Без сомнения, множество операций и подтяжка лица, от которых оно походит на пластиковое. Орсола невысокая, как Джиневра, но на этом их сходство заканчивается. Если писательница – довольно плотная, одета во все черное, то ее сестра – миниатюрная, с руками тонкими, как спагетти. На ней наряд, совершенно не соответствующий ее возрасту и вальяжной, аристократичной атмосфере, царящей в этом очаровательном отеле. Ее расклешенные, слегка просвечивающие брюки цвета мха и такой же укороченный топ, открывающий декольте, буквально кричат о больших деньгах.

Точнее, о больших деньгах, любезно предоставленных ее сестрой.

Мое сердце бешено колотится, когда я подхожу к ней – эта женщина, о которой мой отец предупреждал меня всю мою жизнь, воплощение зла, которая сознательно и так бессердечно стремилась разрушить его жизнь и жизнь своей сестры. Которая украла моего брата у его матери.

Повел бы Макс себя в конце концов иначе, если бы у него была мать, которая заботилась бы о нем?

Орсола подается к сестре, чтобы поцеловать ее в щеку, но Джиневра вздрагивает и отступает. На мгновение Орсола выглядит озадаченной, но затем выпрямляется.

Джиневра указывает на меня.

– Это…

– Рори Аронова, – перебивает Орсола. Она поджимает свои накачанные губки и бесцеремонно осматривает меня с головы до ног. – Да, ты Рори. Конечно. Дочь Анселя. – Ее глаза расширяются от явно фальшивой радости. – Так приятно познакомиться с тобой, дорогая.

Она целует меня, по разу в каждую щеку, и я слишком ошеломлена, чтобы протестовать. Вместо этого я вдыхаю аромат ее густых цветочных духов, а также ее естественный острый аромат с привкусом плесени, который необъяснимым образом не смогли перебить духи.

– Где мальчик? – спрашивает Орсола. – Макс, – добавляет она, немного подумав.

Джиневра не отвечает и вместо этого следует за этой ужасной манипуляторшей в номер, за который сама же заплатила.

Даже если отбросить все, что я теперь знаю, после краткой встречи с Орсолой становится ясно – ни за что, даже за миллион лет, невозможно поверить, что эта женщина очаровала бы моего отца. Папа слишком умен, слишком проницателен. Слишком любящий, слишком честный. Он бы увидел ее насквозь.

Это Джиневра была хрупкой под влиянием своей сестры, травмированная в юном возрасте. Впечатлительная.

У меня в голове проносятся все эти ужасные вещи. Нас не должно было здесь быть. Рано. Слишком рано. После всего, что сделала Орсола, после всего, что мы, наконец, поняли…

Что-то закипает во мне – я чертовски ненавижу эту женщину. И если я это чувствую, то что же сейчас происходит в голове Джиневры? Сестры обмениваются любезностями. Они переходят на итальянский, поэтому я не понимаю, о чем они говорят.

– Рори. – Джиневра бросает на меня взгляд. – Мы с сестрой хотим выйти на террасу. Нам нужно кое-что обсудить, прежде чем… – Она указывает на выпечку, кофе и фруктовые алкогольные напитки, искусно расставленные на столе. – Потом у нас будет кофе и угощения. И лимонная гранита тоже. Вкуснейшая. Мы отлично поболтаем.

Она старается говорить шутливо, но речь выходит агрессивно спокойной, что я нахожу ужасающим. Орсола, кажется, этого не замечает. Похоже, она привыкла сосредотачивать большую часть внимания на себе.

Я опускаюсь на диван, обитый бледно-голубым дамастом. Я осматриваю комнату, почти невозможно солнечную и приятную, в отличие от Орсолы, уродливой, злой женщины, с которой теперь сорвана маска. Я смотрю на террасу, на белые чугунные стулья и стол, на бесконечную синеву, заливающую горизонт. Расписной церковный купол мы могли видеть и с нашей виллы, но теперь он ближе.

Голоса на террасе становятся громче, это злой итальянский. Вернее даже свирепый итальянский.

Я моргаю, пытаюсь сосредоточиться, и в этот момент вижу, как что-то переваливается через тонкие белые перила балкона. Не просто что-то: кто-то.

Затем раздается крик, а следом громкий треск.

Несколько минут спустя я стою рядом с Джиневрой на террасе. Скрюченная фигура Орсолы лежит внизу в зарослях можжевельника, ее мерцающий зеленый наряд скрыт листвой. По неестественному изгибу тела очевидно, что она мертва. Я уже знала это, когда мы бросились вниз; никто не смог бы выжить при падении с такой высоты.

Вдалеке слышится вой сирен.

– Что я наделала? Что я наделала? – Джиневру трясет, она оглядывается по сторонам. Но пока здесь только мы, хотя я уже слышу голоса вдалеке. Разумеется, сразу после того, как это случилось, я вызвала «скорую». И персонал отеля, без сомнения, скоро спустится. – Как я могла это сделать, Рори? Что я только что натворила?

– Что сказала ваша сестра? – спрашиваю я. – Что…

– Орсола призналась во всем. Она казалась… самодовольной – да, это подходящее слово. – Джиневра оцепенело уставилась на тело сестры. – Она все это время разыгрывала свой спектакль. Всю нашу жизнь. Она заставляла меня есть с ее рук с самого детства. Как собаку. Слушаться, ни в чем не сомневаясь. Она даже рассказала мне… она даже сказала, что в конце концов написала Анселю от моего имени после всех этих треволнений.

– От вашего имени? Не понимаю, зачем?

– Да! Заявила, что я его не люблю. Что ему нужно прекратить со мной общаться. Она боялась, что в конце концов я прислушаюсь к мольбам Анселя, сдамся. Прочту его письма, поверю, что он любит меня. Поэтому Орсола должна была помешать этому, предотвратить любой ценой.

Я качаю головой, пытаясь осмыслить то, что она говорит.

– Но почему папа поверил, что это вы написали то письмо? Он знал, какой злобной была Орсола, как она манипулировала вами. Подделанное письмо от вас уже не было чем-то невообразимым, раз ему было известно, что она уже натворила.

– Она заставила меня подписать письмо! Твой отец знал мою подпись. Она очень специфична.

Я киваю. Я видела, как она выводила свою подпись бесчисленное количество раз, с запоминающимся завитком после буквы «а».

– Он знал, что моя сестра не умеет так подписываться. В те ужасные месяцы после смерти отца нам с Орсолой приходилось подписывать огромное количество документов. Счета, документы о недвижимости. Она клала их передо мной один за другим. Я была практически в ступоре от горя. Я не обращала внимания на то, что подписывала. Она написала Анселю письмо от моего имени, чтобы он отказался от меня, и обманом заставила меня его подписать! Она во всем призналась. Она забрала все, Рори!

У меня перехватывает дыхание от ужасающих фактов, а также от тела, лежащего у наших ног.

– Что забрала? – Наконец удается мне спросить.

– Мою семью. Семью, которая могла бы у меня быть. Но я убила ее! – Голос Джиневры срывается от боли. – Как я могла так поступить? Со своей собственной сестрой. Со своим близнецом. Как я могла просто оттолкнуть…

– Она прыгнула, – тихо говорю я. – Я скажу, что видела, как она прыгнула.

Вой сирен становится все ближе, когда Джиневра произносит:

– Я больше не ее главная героиня.

Примечание автора

Эта книга очень близка моему сердцу, поскольку советская сюжетная линия и персонаж Анселя в некоторой степени навеяны историей отца и его родителей. Мой отец, Алекс Голдис, родился в 1950 году в Житомире, в городе на Украине, являющейся тогда частью Советского Союза. В его паспорте было указано, что он еврей. А в Советском Союзе быть евреем было непросто, так как антисемитизм в стране был махровый.

Еще моя бабушка, Хана Винарская, столкнулась с еврейскими погромами, и ей пришлось прятаться в подвале, когда группы вооруженных людей ходили от двери к двери с шашками. В те дни погиб мой двоюродный прадедушка. Позже моя бабушка сбежала от нацистов на последнем поезде из Киева, но ее родители, Итта и Азриэль Шпигель, предпочли остаться. Впоследствии они были убиты нацистами и захоронены в братских могилах под Житомиром. Мой дед Шимон Голдис, родом из Бельца, жил на территории современной Молдовы. Он потерял всю свою первую семью в начале Второй мировой войны и был отправлен в ГУЛАГ, в Сибирь, на время, пока шла война. Он умер, когда мой отец еще был ребенком, поэтому мы не знаем подробностей его жизни там, известно лишь, что это было ужасно.

Иудаизм в Советском Союзе преследовался на государственном уровне, и поэтому мой отец и его семья хранили свои религиозные ритуалы в тайне, опасаясь разоблачения и наказания. На протяжении всей своей молодости отец сталкивался с большим количеством проявлений антисемитизма, от хулиганов, которые избивали его в детстве, называвших его жидом, – уничижительный термин, обозначающий еврея, – до тех, кто делал то же самое в период его службы в Советской армии, где ксенофобия одобрялась высшим руководством. Для евреев существовали квоты; их не допускали в лучшие университеты и ограничивали в выборе профессий.

Отец всегда мечтал уехать из Советского Союза, и подписание Хельсинкских соглашений в 1976 году открыло возможность выбраться для небольшого числа евреев. Отец учился в Московском университете. Как и Ансель, он общался с еврейскими туристами в Московской хоральной Синагоге в надежде добиться приглашения на выезд, после чего попытался эмигрировать. Но ему было отказано. За ним следило КГБ, его уволили с работы. Моего отца могли посадить в тюрьму или сослать в Сибирь, как многих отказников того времени. Но он отказался молчать или уйти по-тихому; он устраивал акции протеста, был допрошен КГБ, и в конце концов ему разрешили уехать. Отец покинул Советский Союз с двадцатью шестью центами в кармане и жгучим желанием ощутить все те свободы, о которых он читал и которые его восхищали в Декларации независимости. Благодаря своей настойчивости, мужеству, трудолюбию, позитивному отношению к жизни ему удалось построить себе прекрасную жизнь в Америке. Он никогда не воспринимал свою свободу как нечто само собой разумеющееся.

Ансель – вымышленный персонаж, его личность, профессия, болезнь, внешность, отцовские качества и сюжетная линия полностью являются плодом моего воображения. Однако юношеская травма Анселя, трагедии, выпавшие на его долю из-за советского режима, его путь отказника и постоянный шквал антисемитизма, направленный против него, – все это схоже с историей моего отца.

Поскольку антисемитизм сейчас в очередной раз принимает ужасающие масштабы по всему миру, мне, еврейке, дочери моего отца и внучке Ханы и Шимона, нетрудно представить, что может произойти, если это не остановить. Моя бабушка постоянно шептала моему отцу «т-с-с-с». Она ужасно боялась, что власти узнают, что они исповедуют иудаизм и соблюдают ритуалы, что кто-то узнает, что мой отец высказывается против режима. Моя бабушка замкнулась в своем маленьком мирке; она не могла говорить из-за страха за свою жизнь и жизнь своего сына. Но, к счастью, на данный момент мне не нужно бояться, чтобы написать эту книгу и пролить свет на беззакония, о которых они не могли заявить вслух. И я это сделала.

Благодарности

Огромная благодарность моему агенту, Рэйчел Экстром Кураж. Вы – феноменальный защитник и лучший партнер, которого я могла бы пожелать в этом литературном приключении. Какое счастье работать вместе с вами, я с нетерпением жду наших новых встреч.

Спасибо моему замечательному редактору Ларе Джонс. Вы уловили все мои слабые места и поняли, что именно нужно для этой книги. Я так благодарна вам за проницательные правки и гениальные идеи, а также за то, что вы сделали весь процесс очень простым и увлекательным. И как же мне повезло, что у меня есть редактор с дипломом специалиста по итальянскому языку, который исправил все мои итальянские оплошности!

Моя сердечная благодарность замечательной команде Emily Bestler Books. Эмили Бестлер, Либби Макгуайр, Дане Трокер, Меган Рудлофф, Дэйне Джонсон, Хайдии Скотт-Райли, Карлин Хиксон, Моргану Хоиту, Джеймсу Якобелли, Пейдж Лайтл, Шелби Памфри, Джейсон Чаппелл, Дана Слоун, Ни Коул Бонд, Эбби Веласко и всем сотрудникам отдела продаж, аудио-, библиотечного и образовательного отдела, благодарю вас за поддержку моих книг, за потрясающее оформление, макет и аудиоматериалы и за помощь в создании произведений, которые я с гордостью отправляю в мир!

Моему замечательному агенту по защите иностранных прав – Хизер Барор-Шапир и агенту по телевидению и кино – Таре Тимински, спасибо за то, что вы так блестяще защищаете мои книги. Спасибо Алессандре Шапиро за то, что позволила мне обсудить с ней все, что касается итальянской культуры. И Джону Хуперу за вашу замечательную и незаменимую книгу «Итальянцы». Спасибо моему кузену Гилу Гранту за то, что помог мне с медицинскими вопросами. И особая благодарность «Восточному экспрессу» Венеция – Симплон за атмосферу вдохновения в роскошных поездах, благодаря которым я дала волю своему воображению и позволила себе несколько вольностей в дизайне.

Спасибо писателям, которые рекламировали мои книги, – ваши отзывы и поддержка очень важны, и я хотела бы лично обнять каждого из вас в знак благодарности. Самой лучшей партнерше по критическому анализу, Николь Хакетт: так здорово пройти этот путь вместе. Невероятно талантливым, добрым и поддерживающим меня друзьям-писателям, которых я встретила на этом безумном пути, – я дорожу каждым из вас. Спасибо замечательному сообществу bookstagram: ваши креативные, великолепные, щедрые посты покоряют и восхищают меня, и мне очень приятно общаться и знакомиться со всеми вами в личных сообщениях. И всем замечательным книготорговцам, и библиотекарям: хотя я живу за границей и нечасто вижу вас лично, я потрясена вашей поддержкой и с нетерпением жду возможности посетить Штаты, чтобы встретиться с вами еще раз. Моя глубочайшая благодарность моим замечательным читателям; ваши сообщения и электронные письма трогают мое сердце, и я очень благодарна каждому из вас, кто берет в руки одну из моих книг! И спасибо самым лучшим друзьям и семье, включая моих замечательных теть, дядьев и двоюродных братьев, которые поддерживают меня, подбадривают, заказывают мои книги для распространения среди своих друзей, отправляют экземпляры своим подписчикам и даже решаются стать ходячей рекламой, небрежно прогуливаясь по улице с одной из моих книг в руках, демонстрируя обложку так, чтобы прохожие обратили на нее внимание. (Люблю тебя, Тор!) Я безмерно обожаю и ценю вас всех – каждый из вас занимает особое место в моем сердце!

Спасибо Джасу за то, что одолжил Нейту свое итальянское альтер эго, Фабрицио Сальваторе, за то, что хранит мои книги, и за то, что он самый надежный и любящий брат. И спасибо Сюз – моей первой и лучшей читательнице, которая вносит самые умные и актуальные правки. Ни за что на свете мои книги не стали бы тем, чем стали, без тебя, второй половины моего писательского мозга! Я особенно благодарна тебе за то, что ты помогла мне отточить и улучшить те части книги, в которых рассказана наша семейная история. Вы не только мои родные брат и сестра, но и мои самые лучшие друзья, и так было с самого начала. Пусть мы живем на разных континентах, но я безмерно ценю наши телефонные разговоры и видеочаты, а также время, проведенное вместе, когда у нас появляется такая возможность. И спасибо Надаву и Арике, лучшим братьям и сестрам, о которых только может мечтать девушка. Когда я задумываюсь о том, что мне хотелось бы сказать о вас двоих, слово, которое я ищу, существует только в иврите – фиргун. Это значит, что вы всегда поднимаете мне настроение и радуетесь за меня невероятно трогательно и сердечно. Мне очень повезло, что я могу называть вас обоих своими братом и сестрой. И спасибо лучшим племянникам и племянницам на всей земле, Лиад, Рейган, Гриффин и Ноа – каждый из вас очень важен для вашей тети Жак и любим ею.

Моей бабуле: с самого детства я хотела стать писателем, и ты разделяла эту мечту и веру в нее вместе со мной. Ты купила «Сладкую долину» в книжном магазине Энни, дала мне лучших учителей и бесчисленное количество раз говорила мне с уверенностью, которую может выразить только бабушка, о том, насколько мои книги хороши. Я тебя обожаю, бабуля, – спасибо тебе за то, что так сильно любишь и веришь в меня. И спасибо моей любимой Зейди – я чувствую, что ты всегда со мной, и я знаю, что ты очень гордишься моими успехами.

Самым замечательным родителям: вы прославляете и защищаете меня и все мои книги, но эта книга особенно сильно на вас повлияла. Мама, у нас были мои любимые мозговые штурмы в бассейне, когда ты позволяла мне рассказывать обо всех поворотах сюжета. Спасибо, что отвечаешь на каждый мой звонок практически с первого гудка – ты самая заботливая мама, какую я только могу себе представить. И папа, ты не только МЗО (мой замечательный отец) и мой самый трудолюбивый продавец, заботящийся о том, чтобы каждый приятель по гольфу и член мужского клуба купил экземпляр моей книги, но ты во многом вдохновил меня на написание этой книги. Как я уже писала в своей авторской заметке, твое мужество и сила, с которыми ты преодолеваешь самые жестокие и трудные препятствия, присущи Анселю. Хотя как личность и как родитель ты очень отличаешься от него. Например, в детстве я всегда чувствовала себя в безопасности рядом с тобой. Я поделилась с Анселем некоторыми переживаниями и трудностями твоего детства, через которые ты стойко прошел. (И я передала Максу твою склонность указывать очень точные характеристики при заказе твоего фирменного салата «Житомир».) Благодарю тебя, что ты позаботился о том, чтобы части книги о Советском Союзе были точны до мельчайших деталей, и за то, что поделился этим со мной и моими читателями.

И, наконец, спасибо моим бабушке и дедушке, с которыми мне так и не довелось познакомиться – Хане Винарской и Шимону Голдису. У меня никогда не было возможности послушать ваши истории, и поэтому я никогда в полной мере не узнаю о ваших страданиях, но я уверена, что ваше мощное наследие – это любовь друг к другу и к моему отцу и способность так много отдавать тем, кто в этом нуждался, несмотря на то что у вас самих было так мало. Это то наследие, которым вы благословили нас, ваша непоколебимая приверженность тому, что даже перед лицом наихудшего зла и тьмы любовь, свет и добро торжествуют.

Примечания

1

Добро пожаловать (итал.).

2

Искусство нанесения кусочков шпона на конструкцию для формирования узоров.

3

Добро пожаловать, синьорина (итал.).

4

Спасибо (итал.).

5

Приятного аппетита, синьорина (итал.).

6

В самом деле? (итал.)

7

Популярный слабоалкогольный коктейль на базе итальянского горького аперитива Aperol, сухого игристого вина (как правило, просекко) и содовой.

8

Пожалуйста (итал.).

9

Низкое уличное кресло с широкими подлокотниками и высокой спинкой. Названы в честь гор.

10

FDA (Food and Drug Administration) – агентство Министерства здравоохранения и социальных служб США, один из федеральных исполнительных департаментов.

11

Фаза клинических испытаний на людях.

12

Неофициальное приветствие на итальянском языке, которое используется как «привет», так и как «до свидания».

13

Расслабься (итал.).

14

Район узких средневековых улочек на западном берегу Тибра в Риме, южнее Ватикана.

15

Mercato di Testaccio – крытые галереи, расположенные между Via Galvani и Via Alessandro Volta, предлагающие большой выбор итальянских деликатесов, свежих овощей и фруктов.

16

Итальянский десерт, похожий на мороженое.

17

Millennial pause – пауза миллениалов или тысячелетняя пауза, термин в социальных сетях, обозначающий долгую паузу в начале разговора в коротких видеороликах. Обычно это явление приписывается представителям поколения миллениалов, родившихся в период с начала-середины 1980-х до середины 1990-х годов.

18

Американская модель.

19

Jay-Z (настоящее имя – Шон Кори Картер) – американский рэпер, автор песен, музыкальный продюсер, исполнительный продюсер и предприниматель.

20

Да, синьорина (итал.).

21

Benedick, исковерканное Benedict. Dick по-английски – член (Прим. пер.).

22

Голливуд-боул или «Голливудская чаша» – концертный зал в виде амфитеатра под открытым небом в районе Голливуд в Лос-Анджелесе в штате Калифорния в США. Используется в основном для музыкальных выступлений.

23

Серия антиправительственных протестов, восстаний и вооруженных мятежей, охвативших большую часть арабского мира – страны Ближнего Востока и Северной Африки в начале 2010-х годов.

24

Итальянский композитор.

25

Американский сериал в жанре комедии положений производства HBO.

26

Мороженое с шоколадной крошкой.

27

Гамби (англ. Gumbi) – персонаж, созданный известным английским мультипликатором Артом Клоки. На вид напоминает зеленый кусок пластилина.

28

Techwear – модное направление удобной одежды, характеризующееся обилием молний, клапанов и карманов.

29

Смелее! (итал.)

30

Гранита (граните) – сицилийский десерт, представляющий собой колотый фруктовый лед с сахаром. Напоминает шербет, но имеет более плотную структуру.

31

Платформа для деловых коммуникаций, разработанная американской компанией Slack Technologies.

32

Итальянский лимонный ликер.

33

Истина в вине (лат.).

34

Нет проблем (итал.).

35

Американская сеть закусочных. В заведении очень гордятся своим мороженым, подавая самое знаменитое из них, «Blizzard» в перевернутом виде, показывая качество продукта. Если мороженое выпадет, его бесплатно заменят на новое.

36

Какие? (итал.)

37

Что вы говорите, а мы в купе «Париж»! (итал.)

38

Нет никаких книг (итал.).

39

Американский автор популярных любовных романов.

40

Красивые книги со стильной обложкой и яркими иллюстрациями специально для кофейных столиков.

41

Американский вирусолог, известен как один из разработчиков первых вакцин против полиомиелита.

42

Создатель научных основ вакцинации и вакцин против сибирской язвы, куриной холеры и бешенства.

43

Кинокомпания и телевизионный канал, транслирующийся в США. Специализируется, в том числе, на производстве романтических фильмов.

44

Да, синьорина? (итал.)

45

Разновидность итальянских вафель.

46

Золотой семирожковый светильник или подсвечник на семь свечей.

47

Моя красивая девочка (итал.).

48

Раздражающий (итал.).

49

И вообще (итал.).

50

Тогда (итал.).

51

Фу (итал.).

52

Мне очень жаль (итал.).

53

Не дай бог! (итал.)

54

Самая крупная ночная бабочка Северной Америки. Размах крыльев достигает 16 см. Гусеница может вырасти на 10–12 см.

55

Традиционная закуска в итальянской кухне, приготовленная из типичных итальянских мясных и морепродуктов, подается на большой тарелке перед основным блюдом.

56

Shark bowl дословно акулья чаша. (Прим. пер.)

57

Моя красавица (итал.).

58

Роман Агаты Кристи, расследование в котором ведет мисс Марпл.

59

Роман Агаты Кристи, расследование в котором ведет Эркюль Пуаро.

60

Привет или доброе утро (итал.).

61

Использование мотивов и стилевых приемов традиционого китайского искусства.

62

Цитата из фильма «Общество мертвых поэтов».

63

Крупнейшая аптечная сеть в США.

64

Молитвенник.

65

Старейшая советская и российская туристическая компания, основана в 1929 году.

66

Папа (итал.).

67

То есть (итал.).

68

Le Stanze di Raffaello – комнаты Рафаэля (от итал. stanza – местопребывание, помещение, комната) – анфилада из четырех помещений на третьем этаже Папского дворца в Ватикане. В анфиладу входят три небольших зала (8×10 м) и еще один, большего размера, называемый залом Константина.

69

Потрясающее (итал.).

70

Итальянское кондитерское изделие, сухое печенье с характерной длиной и изогнутой формой.

71

Слава богу (итал.).

72

Хлеб из тонкой муки, похож на лаваш.

73

Привет, прекрасная Рори! (итал.)

74

Премиальный напиток высочайшего качества с неповторимым вкусом, выпущенный популярным актером Джорджем Клуни вместе с друзьями. В честь этого бренд и получил свое название: с испанского оно переводится как «дом друзей».

75

Пожалуйста (итал.).

76

Американская сеть супермаркетов класса люкс.

77

Крупная американская сеть супермаркетов.

78

Американская сеть так называемых «демократичных ресторанов», где хлебные палочки подаются в неограниченном количестве.

79

Бренд и компания, продвигающая оздоровительный образ жизни, основан Гвинет Пелтроу.

80

Спокойной ночи (итал.).

81

Theranos (Теранос) – разорившаяся американская технологическая корпорация в области медицинских услуг, основанная Элизабет Холмс. Ее считают крупнейшей аферой современности.

82

Уютно (англ.).

83

Хупа – балдахин, под которым еврейская пара стоит во время церемонии бракосочетания.

84

Моя дорогая (итал.).

85

Разновидность пасты.

86

Ты шутишь? (итал.)

Content

Жаклин Голдис
Главная героиня

Глава первая. Джиневра

Глава вторая. Рори

Глава третья. Кэролайн

Глава четвертая. Рори

Глава пятая. Макс

Глава шестая. Рори

Глава седьмая. Рори

Глава восьмая. Нейт

Глава девятая. Рори

Глава десятая. Рори

Глава одиннадцатая. Джиневра

Глава двенадцатая. Рори

Глава тринадцатая. Кэролайн

Глава четырнадцатая. Рори

Глава пятнадцатая. Макс

Глава шестнадцатая. Рори

Глава семнадцатая. Рори

Глава восемнадцатая. Джиневра

Глава девятнадцатая. Рори

Глава двадцатая. Рори

Глава двадцать первая. Нейт

Глава двадцать вторая. Рори

Глава двадцать третья. Джиневра

Глава двадцать четвертая. Рори

Глава двадцать пятая. Рори

Глава двадцать шестая. Джиневра

Глава двадцать седьмая. Кэролайн

Глава двадцать восьмая. Рори

Глава двадцать девятая. Макс

Глава тридцатая. Джиневра

Глава тридцать первая. Рори

Глава тридцать вторая. Нейт

Глава тридцать третья. Рори

Глава тридцать четвертая. Кэролайн

Глава тридцать пятая. Рори

Глава тридцать шестая. Кэролайн

Глава тридцать седьмая. Макс

Глава тридцать восьмая. Рори

Глава тридцать девятая. Кэролайн

Глава сороковая. Рори

Глава сорок первая. Рори

Глава сорок вторая. Джиневра

Глава сорок третья. Джиневра

Глава сорок четвертая. Кэролайн

Глава сорок пятая. Джиневра

Глава сорок шестая. Рори

Глава сорок семь. Рори

Глава сорок восьмая. Рори

Глава сорок девятая. Рори

Примечание автора

Благодарности

Примечания