Игорь Рабинер

Спартаковские исповеди: классики и легенды

Литературные редакторы А. Мурник, Я. Рабинер

© В коллаже на обложке использованы фотографии:

© Дмитрий Донской, Леонид Доренский, Владимир Федоренко, Валерий Шустов, Владимир Родионов, Игорь Уткин, Александр Вильф / РИА Новости

© Во внутреннем оформлении использованы фотографии:

© Игорь Уткин, Владимир Родионов, Юрий Иванов, Леонид Доренский, В. Красинская, Дмитрий Донской / РИА Новости;

© Архив РИА Новости;

© Уткин Игорь, Ун Да-син Вячеслав / Фотохроника ТАСС

© Фотохроника ТАСС

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

Еще со времен первого главного редактора «Спорт-Экспресса» Владимира Кучмия в нашей редакции бытует поговорка: «Спартака» в «СЭ» много не бывает!» Красно-белые – команда настолько популярная, что новостей и материалов о ней читатель ждет каждый день и в любых количествах.

Но писать о «Спартаке» можно по-разному. Игорь Рабинер с первых лет жизни «СЭ» делает это не поверхностно, а с талантом, глубиной и… любовью, которой почти не скрывает. Репортаж о победном финале Кубка России 1994 года, первом для спартаковцев в новой стране, вышел в нашей газете за его подписью! Так постепенно наш обозреватель и превратился в бесценного автора, на глазах которого прошла вся история «Спартака» российских времен – тогда как историей советских он был увлечен с детства. Недаром его вымпелы с автографами спартаковских звезд 80-х годов красуются в музее «Спартака», которым руководит еще один бывший журналист нашего издания Алексей Матвеев!

В этом году «Спартаку» – сто лет, и я не сомневался, что признанный спартаковед Рабинер не промолчит, посвятит этой дате книгу. Оказалось – даже двухтомник. В нем история великого клуба рассказывается голосами тех, кто ее творил, – футболистов, тренеров, руководителей, комментаторов. Идея, на мой взгляд, замечательная. Еще и потому, что в исполнении автора каждый герой говорит не как все, а своим, ни на чей не похожим голосом. Для каждого болельщика красно-белых, убежден, это обязательное чтение.

МАКСИМ МАКСИМОВ,

главный редактор

Предисловие

И жизнь, и слезы, и «Спартак»

В 2022 году футбольному «Спартаку», команде, которой я поклоняюсь с шести лет, исполнилось сто.

Или не исполнилось.

Как ни старался, так и не смог по-настоящему увлечь себя дискуссией и с головой нырнуть в один из лагерей, на которые разделились поклонники красно-белых: какой год рождения моего любимого футбольного клуба правильный – 1922-й или 1935-й. И среди болельщиков не то что единства – явно преобладающей точки зрения нет. Запустил в своем телеграм-канале «РабиНерв» опрос на эту тему, и из более чем пяти тысяч участников 41 процент оказался за официальный ныне 22-й. А за 35-й (на стороне этой версии – авторитетнейшие Никита Симонян и Евгений Ловчев) проголосовали 59 процент. Не совсем пополам, но недалеко!

Для меня это не тот вопрос, в котором считаю принципиальным жестко и категорично вставать на чью-то сторону. Это не тема чести и совести, подразумевающая четкую позицию, – это тема тонких исторических трактовок. В конце концов, клуб – не человек: у того есть конкретный день рождения, зафиксированный в ЗАГСе. И то у некоторых футболистов паспорта переписаны; а многие годы ходила легенда – и она, по-моему, не опровергнута, – что сам основатель «Спартака» Николай Петрович Старостин на самом деле был 1898-го, а не 1902 года рождения.

Что уж тут говорить о командах со сложной и запутанной биографией. Их величие определяется не возрастом. Поэтому оставлю за каждым из вас право решать для себя, справедливо ли празднование «Спартаком» столетнего юбилея именно сегодня, в 2022-м.

Всех, кто считает, что «Спартак» родился 18 апреля 1922 года, от всей души поздравляю сейчас. Тех, кто убежден, что 19 апреля 1935-го – даст бог, поздравлю через тринадцать лет. И тоже от всей души. Потому что не собираюсь делить красно-белых на правоверных и еретиков. «Если разрезать тебя напополам, одна половина будет красная, а другая – белая», – сказал когда-то Николай Старостин Никите Симоняну.

Я не хочу резать что-либо красно-белое.

* * *

Коллега Алексей Лебедев недавно напомнил историю, которую сегодня невозможно представить. Нам с ним не было и двадцати, мы уже что-то писали – и очень хотели поехать на легендарную спартаковскую базу в Тарасовке, проникнуться атмосферой, поговорить с людьми. На каком-то мероприятии нам удалось перехватить Николая Петровича Старостина, мы представились, изложили суть дела. Он спокойно ответил, чтобы подходили в такие-то день и время к метро «Сокольники» – оттуда команда отъезжает на базу. И нас возьмут с собой.

Мы, конечно, обалдели. Но в силу юношеского разгильдяйства опоздали минут на десять. Никого не было. Расстроились страшно – упустили счастливый случай! И вдруг начали появляться игроки – один, другой… А потом и сам Николай Петрович. Оказалось, отъезд – на час позже того времени, которое он нам сказал. И при этом Старостин ничего не перепутал. Зная, что у молодых ветер в голове, и учитывая возможность опоздания, специально сориентировал нас на час раньше! И, как выпускник царского финансового училища, рассчитал – если терпеливые, то дождутся.

Дождались. И поехали с командой в автобусе. И поговорили в Тарасовке с теми, с кем хотели. Никаких оград и секьюрити вокруг базы в ту пору не было. На тренировки приезжали болельщики. А сам Николай Петрович всегда брал последнее слово на установках, и у него всегда находилось что сказать. Или сделать. Одна прибитая газетой муха в день дерби с бело-голубыми со словами «У, “Динамо” проклятое!» стоила всех сказанных перед тем слов тренера Гуляева.

Вот таким был Николай Петрович, который никогда не строил стен между собой и людьми. Ездил на метро и, когда его узнавали, всегда интересовался у болельщиков, что те думают о команде и отдельных игроках. А потом передавал это футболистам. Чтобы знали. Чтобы не теряли связи с теми, для кого они играют.

Среди этих людей гораздо чаще нынешнего встречался «добрый зритель в девятом ряду», как в песне на стихи Игоря Шаферана, спартаковского болельщика, которую пел Аркадий Райкин. Теперь же эта доброта и способность прощать и сопереживать куда-то делись, и дай малейший повод (а иногда и его не нужно), зашкаливают негатив и ненависть. Впрочем, разве только вокруг «Спартака» и футбола? Разве это – не о всей нашей жизни?

Тот болельщик верил Старостину больше, чем самому себе. Только представьте, как бы нынешняя категоричная аудитория отреагировала на решения а) сделать главным тренером Никиту Симоняна, который только что еще выходил на поле в составе «Спартака» и б) поставить на этот пост Олега Романцева, высшее достижение которого – десятое место в первом дивизионе. Причем сразу после Константина Бескова с его двенадцатью годами во главе команды, двумя чемпионскими титулами и еще семью подряд медалями других достоинств. Что бы творилось, будь тогда интернет и соцсети.

Но и то, и другое решил Старостин, а в отношении созданного им клуба чутье его не подводило. В итоге Симонян c о Спартаком выиграл два чемпионата и три Кубка СССР, а Романцев – одно первенство Союза и восемь – России, один Кубок СССР/СНГ и три – России. И если Олег Иванович взял золото сразу, то Никита Павлович начал с шестого места. Сейчас при таких раскладах вероятности удержаться в «Спартаке» у него не было бы никакой. А тогда Старостин проявил терпение, и на третий год чемпионство пришло.

Когда я захожу в потрясающий музей «Спартака» (в котором, если вы болельщик красно-белых, обязаны побывать), то один из первых артефактов, который бросается в глаза, – надтреснутые очки Старостина. Через них он видел больше и отчетливее, чем кто-либо в истории клуба. Сказать, что с основателем «Спартаку» повезло, – значит не сказать ничего. И как же его не хватает сейчас!

Часто вспоминаю о Николае Петровиче, который был для меня богом, когда я рос, и чья книга «Звезды большого футбола» была у меня настольной. И кляну себя за то, что не успел сделать с ним большое интервью – об основании и истории «Спартака», о сталинских лагерях, о красно-белых людях. Даже в возрасте за девяносто он сохранял ясность ума и феноменальную память – вот и Александр Мостовой, и Андрей Тихонов рассказывают, как начальник команды читал футболистам в автобусе наизусть длиннющие поэмы. И как считал на деревянных счетах быстрее любого человека, втрое моложе него и вооруженного калькулятором.

Четыре года при жизни Старостина я работал со «Спартаком», имел доступ в раздевалку и в Тарасовку. Ну, в 1995-м Николай Петрович был уже слаб, но три-то предыдущих года куда я смотрел, о чем думал? О текущих событиях, которые мы с ним в небольших форматах и обсуждали, – когда, например, он высказал недовольство инициативой футболистов убрать с поста президента клуба своего ставленника Юрия Шляпина?

Досада на себя, на свое неумение видеть за деревьями лес после ухода Старостина сидит во мне до сих пор. И однажды – это было уже больше десяти лет назад – она побудила не повторять прежних ошибок и сделать книгу монологов великих спартаковцев разных поколений, «Спартаковские исповеди», расширенную и дополненную версию которой вы держите в руках. Я рад, что успел это сделать, – ведь скольких ее героев с нами уже нет!..

Дай бог здоровья остальным!

* * *

Черенков был и остается моим любимым футболистом всех времен и народов, Маслаченко – любимым комментатором. Конечно, у них не обходилось без ошибок – а кто не ошибается? Главное – как ты на эту оплошность реагируешь. И заносишься ли при успехах.

Федя – тот вообще уходил в себя, замыкался, как только его начинали прилюдно хвалить. Ему становилось стыдно. Зато, когда Валерий Карпин, ноунейм, только что пришедший в «Спартак» из воронежского «Факела», после проигрыша одесскому «Черноморцу» и результативной ошибки сидел в раздевалке, обхватив голову руками, и плакал, Черенков подошел к нему и тихо, со своей всегдашней мягкой интонацией сказал: «Валера, не плачь. Ты еще обязательно принесешь пользу “Спартаку”!» Может, потому, что великий Черенков нашел нужные и своевременные слова, Карпин тогда не загнал себя и стал в итоге большим футболистом.

Только для себя самого Федор находить их не мог – и на время таких тяжелых периодов ложился в больницу. Но, несмотря на пропущенные из-за этого месяцы и годы, провел больше всех матчей за «Спартак». И любили его люди особенно нежно, трепетно, благодаря его футбольному гению и тому, что представляли, пусть и не детально, проявления недуга, с которым Федору приходилось постоянно бороться. И слезы во время прощального матча Черенкова в 1994 году против «Пармы», когда Тамара Гвердцители пела «Виват, король!», а он совершал круг почета на плечах Дмитрия Аленичева – наверняка самые светлые в жизни каждого, кто видел это на стадионе или по телевизору.

Только он мог сказать более двадцати лет спустя такую фразу о своем юбилейном голе, забитом «Днепру» с более чем спорного пенальти: «Много лет меня мучила совесть из-за сотого гола». И его не нужно было называть по фамилии – когда говорили «Федя», все и так понимали, о ком речь.

А Маслаченко, человек фантастических харизмы, вкуса и жизнелюбия?! Обладатель самой живой, незаштампованной речи из всех советских футбольных комментаторов. Его русский язык и его «фишечки» были продолжением его самого, визировавшего интервью так: «Проверено! Мин нет!»

Я ведь не случайно сказал об ошибках и реакции на них. Вот одна история, полностью ее знают немногие. В 1993 году «Спартак» разгромил ЦСКА, 6:0. Хет-трик сделал Игорь Ледяхов. Но Владимир Никитович, комментируя матч из кабины «Лужников», глядя на какой-то жутко маленький, черно-белый, замызганный экран, отчего-то принял Ледяхова за Андрея Гашкина. И весь матч восхищался тем, что творит новичок «Спартака». Но ближе к концу игры на бровке, чтобы выйти на замену, появился… Гашкин. Маслаченко, увидев это и все поняв, на минуту замолк. А потом сказал на всю страну: «Ошибаются не только вратари, но и комментаторы». И извинился.

Но это еще не конец истории. О том, что было дальше, мне много лет спустя рассказал сам Ледяхов, когда Владимира Никитовича уже не было в живых. Оказывается, после того матча Маслаченко пришел в раздевалку «Спартака», чтобы извиниться (!) перед полузащитником. Тот, едва с поля, долго не мог взять в толк, о чем речь. А когда понял, был просто потрясен поступком знаменитого человека, который вполне мог махнуть рукой на свой ляп и забыть его в следующую секунду, но посчитал себя обязанным пойти вниз и лично, в глаза, принести игроку извинения.

Потому что для тогдашних спартаковцев понятие совести и ее угрызений было не чем-то эфемерным, не просто словесной конструкцией. Фраза Андрея Старостина «Все потеряно, кроме чести» стала неотъемлемой частью красно-белого гена. Да, где-то к этому примешивался и элемент мифологии – допустим, в легендарной истории с просьбой капитана сборной Игоря Нетто к судье не засчитывать мяч Игоря Численко на ЧМ‑1962, поскольку он пролетел в боковую дырку в сетке, как выяснилось, было гораздо больше преувеличения, чем правды. Но мы-то, маленькие болельщики «Спартака», росли с абсолютным убеждением, что так и было, и так и надо, и цель не может оправдать средства! Разве это плохо?

Представляю, что случилось бы с братьями Старостиными и тем же Нетто, если бы они услышали, как десятилетия спустя президент клуба Андрей Червиченко в интервью называл «Спартак» «геморроем». Или если бы они увидели, как при его кратковременном правлении случились увольнение Олега Романцева после выигранного трофея (не случайно их, этих трофеев, вообще не будет следующие четырнадцать лет), омерзительный бромантановый скандал, взаимная непереносимость с болельщиками своего же клуба… Я ведь потому и назвал первую свою книгу о красно-белых «Как убивали “Спартак“», что в те несколько лет не только команда опустилась на низшее в своей российской истории десятое место, но, что куда важнее, были попраны главные принципы и идеи, на которых «Спартак» и его поклонники росли и жили.

Одним из этих главных принципов была демократия. Как ярко рассказывали те же Симонян или Исаев о тренировках, обсуждении состава и игровых эпизодов в звездном «Спартаке» 50-х между игроками во главе с капитаном Нетто, главным тренером Гуляевым и Старостиным! Футболисты свободно могли ляпнуть такое, за что из любой другой команды вылетели бы со свистом. А тут – рабочий процесс, не более. И все – ради дела, а не «я начальник – ты дурак».

Николай Петрович вообще создал систему, в которой не было места приказному стилю или взаимоотношениям, основанным на страхе. Какую-то несоветскую систему. Однажды мы с Евгением Ловчевым обсуждали, почему самые яркие футбольные эксперты старших поколений вышли именно из «Спартака» (помимо самого Евгения Серафимовича, вспомнили Юрия Севидова и Александра Бубнова). Вывод был однозначным: потому что если в большинстве других клубов к футболистам относились по-советски, то именно и только в старостинском «Спартаке» у игрока было право слова. И они за много лет научились не бояться того, что скажут вслух. По крайней мере, о футболе.

Потому-то, чувствуя все это на инстинктивном уровне, к «Спартаку» в те времена и тянулась интеллигенция, которой причастность к этой команде давала чувство хоть какой-то, но свободы. Это был клуб, в котором ценили Человека. Многие выдающиеся футболисты красно-белых играли в «Спартаке» по десять, двенадцать, а то и пятнадцать лет.

Сейчас о таком и подумать странно. Вот взять современный «Спартак». Тренеры с 2003 года (уже почти два десятилетия!) меняются почти каждый год, и не все дорабатывали даже один сезон. Генеральные директора – то же самое. Один раз за столько лет стали чемпионами – и уже через два сезона из костяка золотого состава в команде не осталось никого, кроме Зобнина. Новые руководители распродали всех, как на базаре.

То золото тоже ведь было достигнуто не благодаря, а вопреки. Единственный раз за тридцать чемпионатов России победителем стала команда, поменявшая тренера по ходу сезона (пусть и после первого тура). Массимо Каррера никого до «Спартака» сам не тренировал, не знал иностранных языков. Не играл, не работал и не жил за границей (за исключением ЧЕ-2016). В клуб словно специально наняли тренера, по всем объективным характеристикам не способного выиграть. И после ухода из «Спартака» он ничего не добился. А с ним – стал чемпионом. И это было так по-спартаковски!

Как и то, что оба последних выигранных Кубка России, в 2003-м и 2022-м, совпали с десятым местом, худшим в российской истории клуба.

Значит, чем хуже – тем лучше. А еще – чем лучше, тем хуже.

«Спартак» часто бил мимо ворот, в которых умещалась логика, но при этом выигрывал у нее всухую. Может, за такую иррациональность его и продолжают любить больше и неистовее всех. Она – единственное, что объединяет тот и этот «Спартак». Мой и… современный.

И столько прошло времени, сменилось поколений и людей, что я уже не рассчитываю на долгосрочное возвращение того «Спартака», на котором рос. А просто наблюдаю. Ну, и переживаю, конечно. Хоть я и журналист, но это чувство, зародившееся во мне, шестилетнем, до конца вывести из себя невозможно.

Да и нужно ли?

* * *

После двух книг под общим названием «Как убивали “Спартак“» в конце нулевых годов я понял, что задолжал «Спартаку» позитива.

Нет, не владельцу, руководителям, игрокам, работникам офиса.

Я задолжал позитива… самому себе многолетней давности. Мальчишке, влюбленному в «Спартак», мечтающему прочитать и услышать о нем что-то доброе, вдохновляющее, познавательное.

Их ведь столько и сейчас, этих мальчишек! А также взрослых людей и людей в возрасте, которые обожают «Спартак» не меньше, но в поисках хорошего вынуждены отматывать пленку на годы и десятилетия назад.

Туда, где, к примеру, Федор Черенков заставлял нас вскакивать со своих мест и срывать голоса от восторга. Не знаю ни одного настоящего спартаковского болельщика, который рос в восьмидесятых и назовет лучшим футболистом мира кого-то другого, даже Диего Марадону. В противном случае это и не болельщик вовсе. А так, «любитель футбола». Для меня и всех моих единомышленников лучшим был Федя и только Федя.

Как-то раз мне довелось побывать в Концертном зале имени Чайковского и послушать музыку Сергея Рахманинова в исполнении знаменитого пианиста, преданнейшего спартаковского поклонника Дениса Мацуева.

В фойе встретил Черенкова с женой Ириной. И вспомнил слова Мацуева: «Люблю романтиков и творцов. На них все держится. Игра Черенкова, моего любимого футболиста, подобна музыке Шопена. Как у Фридерика каждая нота пропитана утонченным романтизмом, так у Федора – каждый пас».

Когда еще до выхода Мацуева на сцену мне удалось сообщить ему о приходе Черенкова, восторгу музыканта не было предела.

На следующий день пианист признался: «Ни на секунду своего выступления я не забывал, что в зале – Черенков. И это придавало моей игре особые эмоции». А услышав о том, что у спартаковца возникли сложности с местами в зале, воскликнул: «Что же вы мне сразу не сказали? Да Черенкова я бы хоть рядом с фортепиано посадил!»

Вот какую память должны оставлять о себе большие футболисты. Такие игроки заслуживают книг, сценариев, фильмов.

В середине нулевых я беседовал с голкипером «Челси» Петром Чехом, и он рассказал: «После Евро‑88 я повесил в своей комнате в Пльзене портрет Рината Дасаева. Он был одним из лучших вратарей мира, а еще мне запомнилось, что он был капитаном, хотя стражам ворот повязку дают редко. Родители до сих пор живут в той квартире на первом этаже пльзеньской многоэтажки. А я до сих пор помню то фото Дасаева в красном… нет, синем свитере, в котором он защищал ворота сборной СССР в финале чемпионата Европы».

Кто-то из старых журналистов в начале девяностых предварял свой очерк потрясающим подзаголовком-разъяснением: «Не о забитом и пропущенном, а о забытом и упущенном».

Такой должна быть и эта книга.

Идея ее первого издания созрела ближе к осени 2010-го.

Еще в начале того года я думал о другом – перемежать в книге главы о суровой реальности воспоминаниями о прошлом. Тогда и состоялась, как выяснилось, моя первая беседа для нее – с лучшим бомбардиром в истории «Спартака» Никитой Симоняном.

Сказать, что я был в восторге, – значит не сказать ничего. У меня возникло чувство прикосновения к вечности. И не какого-то святочного, стерильного, искусственно-пафосного. А очень живого, смеющегося и плачущего, дающего потрясающее ощущение того времени, когда Никита Палыч играл и тренировал. С анекдотами и острыми углами, неожиданными откровениями об исторических фигурах и конфликтами, проявлениями высочайшего уровня культуры и здоровым футбольным матерком. И все это было настолько важнее, глубже повседневности…

В начале 2000-х вышла в свет спартаковская энциклопедия, в создании которой я тоже поучаствовал. И раньше, и сейчас публиковались автобиографии знаменитых футболистов, в том числе и красно-белых.

А вот книги, составленной из монологов легенд «Спартака» разных поколений, еще не было. Этаких мини-автобиографий.

Впрочем, нет, не автобиографий. Исповедей.

Спартаковских исповедей.

Главная идея этой книги – чтобы вы, читатель, увидели всю (ну, или почти всю) историю «Спартака» глазами его выдающихся людей. Чтобы вы хоть немного побыли ими.

Какие-то события наверняка происходили несколько иначе, чем их описывают герои книги. Но я принципиально решил не подвергать эти воспоминания дотошной правке. Потому что тогда это были бы уже не исповеди.

То, что вы прочитаете, – не сухой, исторически объективный, выверенный до буквы очерк об истории «Спартака». А коллективный автопортрет команды, вдохновенно написанный ее настоящими героями. Моим делом было лишь переложить их удивительные рассказы на бумагу.

Много лет назад мне довелось побывать в Риме (тоже спартаковское, в прямом смысле слова, место, не правда ли?) у стен Колизея. Вокруг – десятки тысяч камней, древних раскопок, чудес археологии.

Мне безумно повезло с гидом. За часа три прогулки она оживила все эти камни, поведала о каждом из них массу увлекательных историй – восхищавших, изумлявших, возмущавших. Древняя цивилизация словно восстала из этих руин.

Надеюсь, что «Спартаковские исповеди» станут для кого-то из вас тем же, чем для меня – рассказ того гида. Только рассказчиками – откровенными, свободными, яркими – будут те, кто эту историю и делал. Эти люди не уходят от трудных тем. Избегают банальщины, общих мест. Порой выясняют отношения и выплескивают обиды – и это спустя десятилетия-то! Иногда бичуют и себя.

Ни один из полутора десятков разговоров, продолжавшихся от двух до пяти часов, меня не разочаровал. Надеюсь, не разочарует и вас.

Когда-то Николай Губенко снял фильм с Евгением Евстигнеевым, Натальей Гундаревой и другими замечательными актерами под названием «И жизнь, и слезы, и любовь». Болельщики красно-белых легко и естественно могли бы заменить любое из трех слов в этой фразе на «Спартак». Он ведь для них и есть – любовь, и слезы…

И жизнь.

Никита Симонян

«Василий Сталин сказал: спасибо за правду. Играй за свой “Спартак”»

Пусть ему в то время было не девяносто пять лет, как сейчас, а восемьдесят четыре, но, часами завороженно слушая Никиту Павловича, в это невозможно было поверить. Перед глазами живой легенды мирового футбола (именно так назвал Симоняна в разговоре со мной тогдашний президент ФИФА Йозеф Блаттер) прошла почти вся история «Спартака», память его – феноменальна. Всем, у кого есть возможность и кому небезразличны красно-белые цвета, с ним надо говорить и говорить. Записывать и записывать. Не делать этого – преступление, в чем я лишний раз и убедился, на протяжении четырех часов наслаждаясь беседой с Никитой Павловичем – четырехкратным чемпионом СССР в качестве игрока «Спартака» и двукратным – в роли его главного тренера (еще один раз он выиграл первенство во главе ереванского «Арарата»).

Мы общались в спорткомплексе «Олимпийский», ныне снесенном, во время Кубка чемпионов СНГ 2010 года. За окном леденила кровь январская стужа, а в пресс-центре арены на проспекте Мира я с каждой минутой все больше погружался в совсем другую жизнь. С точки зрения души и человеческих отношений – несравнимо более теплую. И естественную. Такую, каким в симоняновские годы был сам «Спартак».

Никита Павлович и сейчас говорит громко, красиво, чеканя каждое слово. А уж тогда… Какой это был подарок пожилым сотрудникам пресс-центра Кубка Содружества – вы не представляете. Я краем глаза видел их лица. Они замерли, напрочь забыв о суете. Перед ними заново разворачивалась история их молодости, их футбола.

* * *

– 26 декабря 2009 года на стадионе имени Игоря Нетто на Преображенке я участвовал во встрече ветеранов «Спартака» многих поколений. Такие встречи в последние годы вошли в добрую традицию. Клуб собирает чуть ли не до ста человек, поздравляет с наступающим Новым годом, накрывает стол, вручает подарки. И это здорово, потому что позволяет всем нам чувствовать себя одной семьей. От олимпийских чемпионов Мельбурна‑1956 – Парамонова, Исаева, Ильина и меня – до ребят, игравших в «Спартаке» в девяностых годах. Я одиннадцать лет отдал родному клубу как игрок, еще столько же – как старший тренер, и мне есть чем поделиться, что вспомнить. Многим другим – тоже. Убежден, что без идеалов и традиций настоящего клуба быть не может. И на таких вот предновогодних встречах мы острее ощущаем необходимость в преемственности поколений.

Сейчас в это трудно поверить, но судьба складывалась так, что я должен был стать торпедовцем. Переехав в 1946-м в Москву из Сухуми, играл за «Крылья Советов». Но в 1948-м эта команда заняла последнее место, и ее было решено распустить, а игроков по разнарядке распределить в другие клубы. Вот меня и направили в «Торпедо».

Но я хотел в «Спартак». Ведь туда из «Крыльев» перешли оба тренера – Абрам Дангулов и Владимир Горохов, и они позвали меня с собой. Сказали, что сделают из меня второго Боброва, в ЦДКА лучший бомбардир, но не всего чемпионата-1947, и чье имя гремело повсюду.

У Горохова, которого считаю своим вторым отцом, я три года проспал на сундуке в темном чулане. С жильем тогда, после войны, был полный караул, люди в основном жили в бараках. Вот Горохов меня и приютил. Но спать, кроме чулана и сундука, было негде: я подкладывал матрац – такая вот «кровать» и получалась. Бывало, что они с женой приглашали меня в свою комнату, но спустя неделю Владимир Иванович начинал ходить вокруг меня и сопеть.

– Понимаю, вам нужно супружеские обязанности выполнять, – кивал я. И шел на свой сундук.

Этому человеку принадлежала инициатива пригласить меня из Сухуми в «Крылья», когда я во время сборов сыграл два матча против их юношеской команды. Горохов стал для меня родным, и мне невозможно было представить, что придется играть против его команды.

И я подал заявление в «Спартак». Была и другая причина: в нападении «Торпедо» блистал Александр Пономарев, и я, еще неоперившийся, понимал, что конкуренции с ним не выдержу. Много лет спустя Пономарев говорил мне, что зря я не пошел в «Торпедо» – ставили бы нас вдвоем, и мы терзали бы всех. Но сомневаюсь. Потому что по характеру Пономарев был ярко выраженным лидером и, окажись я результативнее него, он воспринял бы это очень болезненно. Конкуренции не потерпел бы. Так что я все решил правильно.

Но официально я должен был оказаться в «Торпедо», и устроить переход в «Спартак» было непросто. Как-то рано утром за мной приехала машина. И отвезли меня не к кому-нибудь, а к директору будущего ЗИЛа – тогда он назывался ЗИС, Завод имени Сталина – Лихачеву, человеку влиятельнейшему. Если бы тот наш разговор сейчас показали по телевизору, было бы сплошное «пи-и» – мат шел через слово.

– Как ты до такого додумался – за этих тряпичников играть?! – бушевал Лихачев.

Я все это выслушал и сказал:

– Иван Алексеевич, все-таки я хочу в «Спартак».

– Ладно, иди играй за свой «Спартак», – резюмировал директор. – Но запомни, что тебе дороги в «Торпедо» никогда больше не будет, даже если у тебя на заднице вырастут пять звездочек.

Ну, это я смягчил, задница была на букву «ж».

Живя в Сухуми, я слушал радиорепортажи, заочно знал капитана «Спартака» Андрея Старостина, знаменитых вратарей – Акимова, Жмелькова. Николай Петрович мне потом говорил, что Жмельков – самый сильный вратарь в истории «Спартака», в тридцатых годах за один сезон он взял восемь пенальти! Сказать, что я прямо-таки болел за «Спартак» в то время, не могу. Главной причиной были тренеры.

* * *

Упорство, необходимое для отстаивания своего права играть за «Спартак», мне нужно было проявлять не только при переходе. В 1951-м, когда я уже играл и вовсю забивал за красно-белых, мы с командой находились в санатории имени Орджоникидзе в Кисловодске. Пошли в санаторный клуб. И вдруг слышу:

– Симонян, на выход!

Выхожу – а там стоит Сергей Капелькин, бывший игрок ЦДКА, и Михаил Степанян. Оба они были адъютантами Василия Сталина – сына вождя и патрона команды ВВС.

– Никита, есть разговор…

Повезли на госдачу, которая была невдалеке от санатория. И начали:

– Василий Иосифович приглашает тебя в команду. Можешь себе представить – вы с Бобровым будете сдвоенным центром, всех на части порвете!

– Из «Спартака» никуда не уйду, – отрезал я.

Попытались зайти и с другой стороны: мол, Василий Иосифович, как депутат Верховного Совета СССР, приглашает тебя на прием. На меня не подействовало и это. Хотя условия он для игроков создавал фантастические – квартиры, которые тогда были наперечет, и прочее.

Самым действенным оказался третий способ – накачали меня спиртным, причем, сволочи, прилично накачали, ха-ха. А потом говорят:

– Слушай, ну ты можешь себе представить: командующий послал военно-транспортный самолет, шестерых летчиков, нас, двух м…ков – и мы приедем, не выполнив задания. Что он с нами сделает?! Никита, знаешь что, давай поедем – а если ты хочешь отказаться, то сделай это у Василия Сталина.

В трезвом состоянии я бы от такой затеи отказался, а тут махнул рукой: ну ладно, поедем. Привезли меня в аэропорт Минвод, в самолете накрыли мехами, за время полета я отоспался.

В Москве нас встречал полковник Соколов, который потом повел себя по отношению к Василию как последний гад. Отвезли меня на Гоголевский бульвар, дом семь, где Сталин-младший жил. Каждый раз, когда проезжаю эти места, вспоминаю…

Посадили меня на диван – и тут выходит Василий Иосифович в пижаме. Мне показалось, что он был уже подшофе. Но, может, только показалось.

И начал с ходу:

– Я поклялся прахом своей матери, что ты будешь у меня в команде. Отвечай!

Может быть, в силу молодости и непонимания серьезности ситуации о последствиях я не подумал. И сказал, что хочу остаться в «Спартаке». Сталин неожиданно спокойно отреагировал:

– Да? Ну иди…

Я побежал вниз. А за мной – его адъютанты. Бегут – и говорят, что командующий просит меня вернуться.

А тогда первым секретарем московского областного комитета партии был Никита Хрущев, городского – Иван Румянцев. И Василий сказал:

– Слышал, ты боишься препятствий со стороны Хрущева и Румянцева? Если в этом дело, то не волнуйся, я с ними договорюсь, улажу.

– Да нет, Василий Иосифович, – отвечаю я. – Прекрасно понимаю, что, если дам согласие, через пять минут буду в вашей команде. Но, знаете, в «Спартаке» благодаря партнерам и тренерам я вроде бы состоялся как игрок. Разрешите мне остаться в «Спартаке».

Вот это его подкупило. Он тут же обратился к своим – а их там было человек шесть – семь:

– Вы слышали? Правда лучше всех неправд на свете! Спасибо, Никита, что ты сказал мне правду. Иди играй за свой «Спартак». И запомни, что в любое время, по любым вопросам ты можешь обратиться ко мне, и я всегда приму тебя с распростертыми объятиями.

Но и это еще не конец истории. Жил я тогда на Песчаной, и часов в девять-десять вечера раздался звонок в дверь. Я решил: опять за мной. Открываю – стоит солдатик. И протягивает мне, как сейчас помню, форму № 28 со звездочкой: «Вам билет на поезд в Кисловодск». Мало того, тут же позвонил Виктор Макаров, который в свое время был председателем российского совета «Спартака», но Сталин-младший переманил его в ВВС:

– Никита, командующий просил проводить тебя на вокзал и ждать, пока не исчезнет последний вагон. Ты ему понравился за правду, а время-то позднее, сам понимаешь…

– Да доберусь я, Виктор Иваныч, что вы!

– Ну, если командующий при встрече спросит тебя, скажи, что я тебя проводил.

Я уехал, и обошлось без всяких приключений. Возвращаюсь в Кисловодск. А меня уже все хватились, никто не может понять, что происходит.

– Где ты шлялся, б…?!

А я решил их разыграть. Подбоченился и говорю:

– Как вы смеете так разговаривать с офицером Советской армии?

– Каким еще офицером?

– Офицером и игроком команды ВВС.

– Не говори глупости.

– Не видите, что ли?

И показываю им эту самую форму № 28.

– Спартаковские болельщики тебе за это морду набьют, – с чувством ответили мне. – И правильно сделают.

Только тут я и объяснил, что это розыгрыш. И рассказал, как все было на самом деле.

Вскоре после смерти отца Василий Иосифович на восемь лет оказался в заключении, которое провел во Владимирском централе. И когда он уже освободился, я как-то ужинал в ресторане «Арагви» и на выходе встретил его.

– Ой, Никита, здравствуй! Как я рад тебя видеть!

Обнялись. Он предложил как-нибудь встретиться, сказал, что ему страшно хочется поговорить о футболе. Я ответил, что готов в любое время. Но вскоре он сбил на машине какую-то старушку, и его отправили на поселение в Казань, где он позднее и умер. А упомянутый мною полковник Соколов, сволочь, дал показания на суде, что, когда я вышел из особняка, в котором Сталин переманивал меня в ВВС, Василий якобы дал указание пристрелить меня где-то из-за угла.

Его похоронили в Казани, но потом перезахоронили на Троекуровском кладбище в Москве. И я каждый раз, когда туда приезжаю, приношу цветы на его могилу. Все-таки в то время он так отнесся ко мне. Не сломал жизнь.

* * *

О причинах многих переходов из одной команды в другую болельщики тогда и не догадывались. Вот, к примеру, случай с Сергеем Сальниковым. Как народ был возмущен, когда он в 1950 году ушел из «Спартака» в «Динамо»! Посчитали это предательством из предательств. Освистывали нещадно. Более того – его и партнеры в «Динамо» игнорировали, тот же Бесков. Мы это видели.

А на самом деле он перешел из благородных побуждений. Его отчим, к которому он с большим уважением относился, по какой-то причине был арестован. Для того, чтобы его вытащить из мест не столь отдаленных или по крайней мере как-то облегчить судьбу, Сальников в «Динамо» и перешел. Но после того, как отчим вышел из заключения, Сережа тут же вернулся в «Спартак».

За это с него сняли звание заслуженного мастера спорта. Но переход разрешили. Помню, играем мы в Донецке (тогда город еще назывался Сталино), и приходит телеграмма: «Лишился заслуженного, приобрел вас» – копия этой телеграммы есть в музее «Спартака». Болельщики спартаковские его быстро простили. Не так отнеслись, как зенитовские к Володе Быстрову, когда он вернулся в Санкт-Петербург…

У меня с переходами, как вы уже поняли, тоже историй хватало. Я ведь мог не только в «Торпедо», но и в тбилисском «Динамо» оказаться. В 1946-м, когда я в «Крылья Советов» перешел, из-за погодных условий игру первого тура чемпионата Союза, по удивительному совпадению, провели в родном Сухуми. Играли против «Динамо‑2», которое потом превратилось в минское «Динамо». Мы выиграли 1:0, я забил, но дело не в этом, а в том, что в день той игры без объяснения причин арестовали моего отца и произвели в доме обыск. Чуть погодя ему сказали:

– Пусть твой сын едет в тбилисское «Динамо» – и мы тебя отпустим.

Отец, гордый человек, ответил:

– Я ни в чем не виноват, а сын пусть играет там, где хочет играть.

У этой истории, к счастью, удачный конец: отца выпустили. О том разговоре он мне уже много позже рассказал. А в тот день я играл, уже зная о его аресте. И имел все основания опасаться за собственную судьбу. Был у меня один знакомый, работавший в комендатуре НКВД, и он сказал мне:

– Никита, у меня есть информация, что после игры тебя должны арестовать и отправить этапом в Тбилиси.

Ко всему прочему, в том матче я еще и травму получил, ходить без боли не мог. Но не поехал со стадиона вместе с командой, а втихую пошел вместе с Абрамом Христофоровичем Дангуловым пешком к сухумскому железнодорожному вокзалу. Сели в поезд и сошли не в Сочи, а на предыдущей станции: мало ли, прознают и встретят. Более того, ребята из «Крыльев», которым я все рассказал, после матча взяли меня в кольцо и вывели со стадиона так, чтобы никто не мог подобраться.

Но на следующий год мне в Тбилиси все-таки пришлось съездить. Тогда в Грузии и, в частности, в Абхазии начались репрессии против нацменьшинств – скажем, из Сухуми отправили два состава греков в Среднюю Азию. И когда председатель НКВД Абхазии Гагуа сказал, что меня «приглашают поговорить» в Тбилиси, родители сказали: сынок, поезжай, а то ведь и нас могут куда-нибудь выслать. Дядю моего, кстати, в итоге все-таки отправили в Среднюю Азию, он там и умер. А родителей не тронули.

Кстати, когда меня спрашивают о секретах долголетия, думаю, что это в первую очередь гены. Если бы мой отец не был очень тяжело ранен во время немецкой бомбежки Сухуми, после чего год неподвижно пролежал, то наверняка прожил бы намного дольше. Я не святой человек. Всегда привожу в пример классика, Андрея Петровича Старостина. Ему было под восемьдесят, и на вопрос: «Как здоровье?» он отвечал: «Грамм на сто пятьдесят»…

В Тбилиси меня встречал великий Борис Пайчадзе. Отвел к заместителю министра внутренних дел Грузии полковнику Гуджабидзе. Он начал:

– Слушай, за кого ты играешь? И грузин, и армян в Москве чурками называют, абреками. Надо играть за Грузию. Мы тебе все сделаем! Дом надо? Дом сделаем!

Я начал изворачиваться:

– Мне в Москву нужно съездить за паспортом.

– Какой паспорт?! Завтра у тебя будет новый паспорт. Захочешь – Симонишвили будешь!

Я вернулся в гостиницу и понял: нет, ни за что не останусь. Написал письмо глубоко мною уважаемому Борису Пайчадзе с извинениями – и уехал.

Все мы на своей шкуре испытали, что такое была та диктатура. Взять хотя бы расформирование в 1952 году «команды лейтенантов», после того как ее костяк в составе сборной СССР проиграл на Олимпиаде в Хельсинки. Я в ту команду, хоть и был лучшим бомбардиром двух последних чемпионатов страны, не попал: в Леселидзе, где тренировались два состава национальной команды, побывал, но дальше дело не пошло.

Хоть мы, спартаковцы, и были конкурентами армейцев, но оказались в шоке от решения о расформировании. Не помню, чтобы хоть кто-то злорадствовал. Правда, если и обсуждали эту тему между собой, то негромко и осторожно – во всех командах имелись стукачи, система без этого обойтись не могла. Кто именно «стучал», конечно, не знали, но это всегда надо было иметь в виду.

Тем не менее я и тогда считал, и сейчас уверен, что роспуск армейской команды был настоящим преступлением перед отечественным футболом. Потребовалось немало лет, чтобы команда возродилась. А к нам в «Спартак» тогда из армейского клуба пришли Всеволод Бобров и Анатолий Башашкин – футбольные гиганты! Правда, играть со Всеволодом Михайловичем было непросто, поскольку он был настолько жаден к мячу, что, будучи открытым или закрытым, в любой ситуации просил отдать ему пас.

Но какой же это был мастер! До сих пор не могу забыть матч в Киеве, когда один из защитников киевлян грубо выкинул его на гаревую беговую дорожку, и Бобер разодрал себе лицо и плечо. Счет тогда был 0:0, но он разозлился и во втором тайме с двух моих передач забил два фантастических гола. И «Спартак» выиграл 2:0. Так что он, пусть и был великим армейцем, внес вклад в историю нашего клуба не только как тренер-чемпион хоккейного «Спартака», но и как форвард футбольного.

Наши болельщики приняли Боброва и Башашкина хорошо. Отношения между поклонниками «Спартака» и армейцев были доброжелательными или, по крайней мере, нормальными. Главным врагом и для одних, и для других были московские динамовцы. Многие спартаковские и армейские игроки тоже дружили – я, например, с Башашкиным (в пору, когда он играл за «команду лейтенантов»), Деминым, Николаевым. И в «Спартак» Бобров с Башашкиным шли с охотой, не из-под палки, потому что играть-то после роспуска их команды надо было. Хотя это тоже были переходы по разнарядке: их отправили к нам, других армейцев – в другие команды.

Те болельщики отличались от нынешних тем, что после игры поклонники команд-соперниц шли разливать на троих. Но где два человека из противоположных лагерей найдут третьего? Они кричали: «Так, кто Башашкин?» А дело было в том, что этот великий защитник играл под третьим номером. «Башашкин» всегда находился. Люди не дрались, не били друг другу морды, а мирно обсуждали исход игры.

* * *

Для меня дата рождения «Спартака» – 19 апреля 1935 года. До того были разные названия, разные клубы, в которых играли не только спартаковцы, но и торпедовцы, динамовцы, железнодорожники. Он назывался и «Пищевик», и «Красная Пресня», и «Трехгорка». Что же касается столетия клуба, то, извините меня, отношусь к этому не то чтобы негативно, но спокойно. Мой «Спартак» родился в 1935-м. Для братьев Старостиных, а мы долго проработали вместе, датой рождения клуба тоже была эта дата, и я с ними полностью согласен.

Вообще, Николай Петрович – мой кумир. Это человек, который создал «Спартак», он, по сути, и дал мне дорогу в тренерскую жизнь. На поминках его супруги, Антонины Андреевны, я сидел рядом с Андреем Петровичем и Александром Петровичем. И оба говорили о брате, что он великий человек и нельзя это забывать! Абсолютно с ними согласен, для меня он человек «Спартака» номер один.

При Абраме Дангулове «Спартак» после неудачных сороковых годов начал путь к возрождению, выиграв в 1950-м Кубок СССР. Причем по ходу турнира мы обыграли и еще не расформированную команду армейцев, и «Динамо». Благодаря тому Кубку я обзавелся первой своей отдельной квартирой.

До того, после трех лет дома у Горохова, я жил в 15-метровой комнате на улице Горького, ныне – Тверской, на десятом этаже. Малоприятная история. В той «трешке» жил бывший зам Сергея Кирова в Ленинградском обкоме партии Александр Угаров. Потом он был назначен на ту же должность второго секретаря в Москве, а затем его репрессировали. Сына тоже посадили, а комнаты раздали другим людям, в том числе мне. Я ничего об этом не знал – и хорошо. Трудно было бы жить в таком месте, зная его историю. Узнал гораздо позже.

А когда «Спартак» выиграл Кубок СССР в 1950 году, председатель Мосгорисполкома Яснов, наш болельщик, помог почти всей команде решить жилищные трудности. Я получил свою первую полноценную квартиру, «двушку» – на Новопесчаной улице.

При Дангулове и Горохове, тренерах, с которыми я перешел из «Крыльев Советов», мне дважды подряд удалось стать лучшим бомбардиром чемпионата СССР. В 1950-м я установил тот самый рекорд – 34 гола за первенство, – который удалось побить только Олегу Протасову.

О том, насколько честными были многие из тех голов Олега в «Днепре», говорилось много. Но я к коллеге, несмотря ни на что, отношусь с уважением. Мы сотрудничали в период работы в сборной Лобановского. И ни разу я даже намеком на тот рекорд ему не указал. Но и он на откровенный разговор со своей стороны не шел. Только сам Протасов знает, можно ли получать удовлетворение от таких голов. Когда я видел, как в последнем туре забивались два мяча «Торпедо», – это был просто абсурд. Там вокруг вообще никого не было!

Когда ребята по поводу того рекорда все время над ним подтрунивали, он склонял голову и молча шел в раздевалку. Я ни разу не дал повода для того, чтобы он затаил на меня обиду. В порядке юмора приведу пример. В первом круге Олег забил то ли восемь, то ли девять голов, а во втором круге начал идти на побитие рекорда, забивая в каждом матче по два-три гола. И вот однажды в комнату, где были тренеры и администраторы сборной, вдруг зашел главный тренер «Днепра» Владимир Емец. Борис Кулачков, наш администратор, сказал ему:

– Владимир Александрович, как же так, всем же видно, что вы тащите и договариваетесь, чтобы Протасов побил рекорд Палыча. Но Палыч забивал честные голы.

Этот остроумный стервец сделал паузу и бросил в ответ такую фразу:

– А Стаханов?

Стало ясно, что рекорд будет побит. Но удовлетворен ли Протасов этим достижением – не знаю. Я бы все эти подготовленные мячи специально посылал подальше от ворот, но каждому свое. А то, что он отличный и выдающийся игрок, – без сомнений. Но пошел на это, его дело, такие ценности у людей.

А когда для прессы Олег говорит о том, что на него тогда играла вся команда, хочется спросить: «Скажи, пожалуйста, а всем остальным игрокам вашей команды специально сказали не открываться?» Ведь видно было – все пассивны, стоят на месте, и открывается только один Протасов, которого почему-то не преследуют защитники. Хотя опасность исходит от него одного. То, что разговоры на эту тему ведутся до сих пор, Олегу наверняка неприятно.

Впрочем, вернусь к тем временам, когда такое было невозможно. Тренер Дангулов был уникальным человеком. Со всеми игроками разговаривал на «вы». Матом он на моей памяти выругался только один раз, и единственный же раз за всю мою жизнь из раздевалки проигравшей команды раздавался гомерический хохот. У нас была серия неудач – проиграли в Риге, «горим» в Киеве 0:2. В перерыве он увидел фибровый чемодан Олега Тимакова, подошел к нему – и как двинет ногой этот чемодан, что тот под лавку улетел! И крикнул:

– Да вы, б…ди, наконец будете играть или нет?!

Эта фраза и такое поведение настолько не вязались с личностью Абрама Христофоровича, что мы все дружно… заржали. А потом приехали в Москву – и нас прорвало! Одним шесть забили, другим семь. То есть, выходит, помогла такая мера воздействия!

Бытует стереотип, что в советские времена все тренеры были сплошь диктаторами и на них наложил отпечаток стиль того времени. Не согласен. Взять, например, Бориса Аркадьева – не просто выдающегося тренера, но и образованнейшего, интеллигентнейшего человека. Тренер «Крыльев Советов» Александр Абрамов как-то поинтересовался у него:

– Борис Андреевич, а какие меры вы принимаете, узнав, что ваша команда после игры нарушила режим?

Тот ответил:

– Александр Кузьмич, а после игры меня эта банда не интересует!

Это был самый настоящий западный профессиональный подход. А потом Аркадьев еще и добавил:

– Берегите нервную систему. Как? Очень просто. Лично я после игры прихожу домой, наполняю ванну теплой водой, отключаю телефон и читаю в ванне книгу.

Так же и Гавриил Качалин. Демократ до мозга костей! Но именно он выиграл с советской сборной первый Кубок Европы, Олимпийские игры, а его тбилисское «Динамо» впервые стало чемпионом Союза. Потому что при всем воспитании у Гавриила Дмитриевича была достаточная требовательность к игрокам, к атмосфере в команде, к тренировочному процессу. Мы просто умирали на поле за Качалина, поскольку это был потрясающий человек. Поэтому не важно, кто тренер по стилю – либерал или диктатор. Главное, чтобы он выигрывал.

Константин Бесков по характеру был совсем другим. В середине восьмидесятых, когда он работал в «Спартаке», я спрашивал Николая Петровича Старостина:

– Как вам работается с Константином Ивановичем?

– Ну что тебе сказать? – вздыхал Старостин. – Можешь посчитать: год работы с Бесковым – за три, а я с ним работаю уже восемь лет.

Закоренелый трезвенник, Николай Петрович еще и пожаловался мне, что Бесков выпивает. Я в годы работы тренером не представлял себе, что можно до игры выпить даже пятьдесят граммов водки или коньяка. А Старостин говорил:

– Представляешь, Никита, раньше он выпивал до игры, потом стал выпивать после игры, а сейчас – и в перерыве!

Я смеялся:

– Да ладно, Николай Петрович, тут вы уж загнули.

– Нет-нет! Пока он делает указания на вторую половину, в массажной Миронов ему уже готовит. Команда уходит из раздевалки, он – хлобысь! – и пошел.

Но удар Костя, надо сказать, держал. Мог ведро выпить – и не опьянеть. Как и Лобановский. Тот вообще наутро вставал и – на пробежку. Со временем, правда, заменил ее ходьбой.

Притом что у Лобановского результаты были выше, определенные достоинства Бескова нельзя было не отметить. У него был очень хороший вкус на подбор игроков и способность добиться от них прогресса. Это было очень важно, как и комбинационный стиль игры, который он проповедовал. Константин Иванович бывал очень недоволен, если команда выигрывала, но не показывала зрелищного футбола. И все же за почти сорок пять лет работы выиграть всего два чемпионата и три Кубка – на мой взгляд, слишком мало.

Николай Петрович говорил, что в решающие минуты главных матчей Бесков трусил. А перед ними – перегибал с жесткостью. Мне рассказывали, что за день до финала Кубка СССР 1981 года против ростовского СКА команда собралась в холле базы в Тарасовке, игроки шутили, смеялись. Вошел Бесков, увидел все это – и «понес» на них:

– Вы что тут веселитесь? Пошли на собрание!

И на том собрании как начал их чихвостить часа на два – чуть ли не до половины первого ночи сидели. Все позитивное настроение, ожидание долгожданного финала ушло, возникла напряженность – и на следующий день «Спартак» проиграл.

А освободили Константина Ивановича из «Спартака» потому, что он сам хотел уволить Николая Петровича, а также Юрия Шляпина и директора базы в Тарасовке. Летом Бесков написал заявление об уходе – его не удовлетворили, но не разорвали, а положили под сукно. А потом, когда он хотел провести против них эту акцию, – вытащили. Так мне, по крайней мере, рассказывал сам Старостин.

Кстати, что касается Лобановского, с которым мы много лет проработали вместе в сборной СССР, то, невзирая на всю конкуренцию его киевского «Динамо» со «Спартаком», не слышал от него ни одного не то что оскорбительного, а даже обидного, ироничного слова в адрес красно-белых. Он был тренером с большой буквы и относился к конкурентам с большим уважением. Без любви – это конечно. Но без всякой личной неприязни.

Также миф – его неприязнь к Федору Черенкову, которого он якобы поэтому не брал на чемпионаты мира и Европы. Валерий Васильевич боялся за его здоровье. Учитывая те высокие нагрузки Лобановского, которые были равнозначны для всех. Щадящего режима не было ни у кого.

* * *

Меня всегда удивляло, что «Спартак» стали называть «мясом», а уж когда молодые игроки современного поколения стали демонстрировать футболки с надписью: «Кто мы? Мясо!» – удивило еще больше. При чем тут мясо? Вот ЦСКА «конями» давным-давно стали называть, спартаковские болельщики еще много десятилетий назад придумали четверостишие:

Вот раздался стук копыт,

Показалось дышло.

Это ваше ЦСКА

Из конюшни вышло!

А «мяса» в отношении «Спартака» не было. Несмотря ни на какую промкооперацию, помогавшую команде. Было слово «тряпичники», сформулированное, как я уже рассказывал, директором ЗИСа Иваном Лихачевым. А во времена братьев Старостиных спартаковцев называли – «бояре». Вроде как привилегированное общество – театры, бега… Это объяснялось богемным образом жизни, который многие спартаковцы вели.

Но я не хотел бы, чтобы «Спартак» опять стали называть «боярами». Дело прошлое. А недоброжелатели тогда называли нашу команду «тряпичниками», поскольку «Спартаку» помогали частные артели, за ним не стояло никаких силовых структур, министерств и больших заводов. Меня, например, «Спартак» на какое-то время прикрепил к артели «Восточные сладости». Так что, на мой взгляд, команда действительно – народная!

По части богемности особенно выделялся Андрей Петрович Старостин. У него жена была цыганка, Ольга Николаевна. И стиль его жизни я бы назвал цыганщиной. Преферанс, бега, театр… Старостины привлекли к «Спартаку» интеллигенцию и сами были интеллигентами до мозга костей.

Михаил Михайлович Яншин был его близким другом. Андрей Петрович с Николаем Петровичем антиподы были, и проявлялось это даже в том, что если один говорил: «Он здорово играет!», второй обязательно возражал: «Да он играть не умеет!» Спорили до хрипоты. Третий брат, Александр Петрович, тоже с ними всегда не соглашался.

Помню такой случай, когда я тренировал «Спартак». Играем в Москве со «Стоук Сити» – командой, за которую в свое время выступал сам Стэнли Мэтьюз. Первый тайм в воротах Маслаченко, на второй я поставил Лисицына[1]. После игры заходит в раздевалку Александр Петрович, весь красный. Пили они водочку, и, думаю, граммов семьсот в нем уже бултыхалось. И говорит:

– Да, здорово второй тайм сыграл Маслаченко!

– Играл-то Лисицын! – фыркает его брат Андрей.

– Да пошел ты!

– Но я же тебе говорю, что играл Лисицын!

– А я тебе еще раз говорю: пошел ты!

– Ну ладно, ты у Никиты спроси, он же тренер.

– Александр Петрович, второй тайм играл Лисицын, – подтверждаю я.

Тот делает паузу и резюмирует:

– Да? Все равно здорово сыграл!

Обсуждения эти, конечно, велись не при игроках, которые были в душе. Стояли в сторонке и спорили.

Мы, еще будучи игроками, знали, что Старостины родили «Спартак», и нам они казались чуть ли не инопланетянами – по степени уважения, которое мы к ним испытывали. Даже заочно, когда они еще были в заключении. А уж потом, когда Николай Петрович стал начальником команды, не было случая, чтобы он перед игрой не поднял наш дух. Андрей Петрович тоже часто появлялся в команде, Александр – меньше, а Петр – почти никогда.

Бывало, Николай Петрович спрашивал Гуляева:

– Николай Алексеевич, сколько вам времени нужно на установку?

– Ну, минут двадцать…

Двадцать минут Гуляев говорил, и, когда время выходило, Старостин стучал карандашом по графину.

– Сейчас-сейчас, Николай Петрович, заканчиваю!

Старостин брал слово и говорил прямо противоположные вещи тому, что только что прозвучали! Установка установкой, а настрой всегда был за Старостиным. Поэтому мы его и прозвали Чапаем. Чапаев же в фильме с картошкой в руке говорил: «Как выступать будем, командиры?» – «Так-то и так-то». А он – раз им картошкой! «То, что вы говорили, наплевать и забыть, а теперь слушать, как я командовать буду!» Вот Старостина и прозвали – Николай Чапаев. И ему это нравилось.

* * *

Лично не спрашивал у Николая Петровича, правдива ли каноническая история, что братья размышляли, как бы назвать новую команду, и тут его взгляд упал на книгу Рафаэлло Джованьоли «Спартак». Но, думаю, этой версии надо придерживаться. Хотя говорили и то, что Александр Косарев, секретарь ЦК комсомола, участвовавший в основании клуба, предложил название «Спартак», поскольку в те годы Гитлеру в Германии противостояло спартаковское движение. Помню даже стихи Михаила Светлова:

Мы шли под грохот канонады,

Мы смерти смотрели в лицо.

Вперед продвигались отряды

Спартаковцев, смелых бойцов.

Но ведь и те спартаковцы взяли свое название из великой истории о гладиаторе, воспетой Джованьоли в XIX веке. Так что в любом случае корни – оттуда.

Авторитет у Николая Петровича был сумасшедший. Того же Гуляева Старостин ценил за его трудолюбие. Николай Алексеевич на самом деле был такой вол, который мог пахать с утра до ночи. Но такой изюминки, как у того же Бескова, конечно, у него не было. И наши игроки в пятидесятых годах по уровню превосходили своего тренера.

Помню, построил он нас и говорит:

– Мальчики, у нас сейчас пробежка – вокруг поля три круга.

Потом, глядя в блокнот, стал перечислять упражнения. Закончил, и тут подает голос Игорь Нетто, капитан:

– Этими глупостями мы заниматься не будем.

Выходит на поле Старостин – прямо с электрички. Видит, что страсти закипают, и сразу:

– В чем дело?

– Как в чем, Николай Петрович? – возмущается Нетто. – Они не дают нам тренироваться, нуднятину какую-то предлагают! Мы же хотим пропотеть, нагрузиться!

У Гуляева были большие паузы между упражнениями, а Нетто понимал, что команде нужна более интенсивная работа. Мы хотели работать больше, чем тренеры предлагали!

Старостин видел это и говорил:

– Слушай, Николай Алексеевич, неужели ты не видишь, что имеешь дело с профессионалами? Ну дай им тренироваться так, как они хотят. Они же не отлынивают, а, наоборот, желают нагрузиться.

Думаю, что на панно с великими игроками и тренерами «Открытие Арены», которую я люблю, должен быть Николай Гуляев. Он – один из всего двоих людей в истории клуба, которые выигрывали золотой дубль и как игроки, и как тренеры. Причем делал это два раза как игрок и один раз как тренер. Да, ему выпало работать, наверное, с лучшим поколением в истории клуба. Но не зря же Николай Петрович называл его «мулом» – за то, что он мог пахать двадцать четыре часа в сутки!

Въедливый был, педантичный. Иногда с перебором. Старостин рассказывал мне:

– Никита, представляешь, играем с «Миланом». 21 марта 1973-го, ответный матч Кубка кубков, https://www.transfermarkt.it/spielbericht/index/spielbericht/1101921. И сразу пропускаем. Говорю ему: «Это ж надо, твою мать: как можно на первой минуте пропустить?» Что же ответил этот ортодокс?! «Нет, Николай Петрович, на двенадцатой секунде второй минуты». – «Спасибо, – говорю, – успокоил!»

Заслуга тренера в победах пятидесятых годов, конечно, была, потому что он все-таки умел подготовить команду. Но когда мы выходили на поле, Нетто говорил:

– Так, ребята, играем в свою игру…

Серега Сальников, который до денег был несколько жадноват, не забывал вставить пару слов по этому поводу. Тогда ведь была вот какая система премиальных: победителям матча давали, по-моему, двадцать процентов от кассового сбора. И, если арена большая – как, допустим, стадион имени Кирова в Ленинграде, – это была очень серьезная сумма. А в Москве, когда на матчи с тем же «Динамо» собирались полные «Лужники», Сальников за несколько дней до игры говорил:

– Ребята, следующая игра с «Динамо», коробочка будет полна, надо подрежимить.

Ходила легенда, что Сальников – внебрачный сын Старостина. Однажды Серега спросил:

– Никита, что у нас все ходит болтовня, что я сын Николая Петровича?

– Ну да, есть такие разговоры… Очень уж вы похожи, – объяснил я.

– Никак не получается, – возразил Сальников. – Потому что мы тогда жили в Краснодаре, а Старостин – в Москве.

– Сережа, а ты не допускаешь, что «Спартак» мог приехать в Краснодар, а Николай Петрович – там познакомиться с твоей красавицей-мамой?

Старостин тоже был красавцем, который не прочь был приударить за красивой девушкой. Сальников подумал-подумал и ответил:

– Все могло быть…

Но факт, что к нему со стороны всей семьи Старостиных было особое отношение. Как к самому близкому человеку. Он поучаствовал в нашей победной Олимпиаде 1956 года в Мельбурне, когда ему было за тридцать.

Не забуду, как мы возвращались из Австралии во Владивосток на дизель-электроходе «Грузия» и отмечали праздник Нептуна. Либо сам ныряй в бассейн, либо тебя туда бросят! А свита из борцов и штангистов, которая бросала, была загримирована. Двое футболистов заперлись в каюте – Сергей Сальников и Игорь Нетто. К ним стали стучаться, хотели обоих тоже бросить в бассейн. Гениальный Сергей Сергеевич Сальников остановил их очень просто:

– Имейте в виду, если вы сейчас силой откроете дверь в каюту, я разобью зеркало. А разбитое зеркало – дурной признак.

Так и не открыли в итоге.

История с золотым голом той Олимпиады – удивительная[2]. На протяжении стольких лет, сколько мы ни собирались, говорили Ильину:

– Анатолий Михайлович, ты все-таки скажи, пересек тогда мяч линию до тебя или нет? Мы вас обоих считаем авторами победного гола, но ты хоть раз ответь!

Так ничего и не сказал. Хотя соглашался, что мяч линию ворот пересекал.

Но то, что он добивал, – делал правильно! И то, что они оба авторы этого гола, – это тоже, считаю, абсолютно верно.

* * *

Нетто страшно не любил, когда его называли Гусем. Прозвище это, кстати, придумали ему не игроки, а болельщики. Вспоминаю, как приехали мы в 1955 году в Египет. Игорь, величайший игрок, которого считаю лучшим футболистом в истории «Спартака», блистал. И пригласили нас на прием к послу, который, видимо, даже как следует не подготовился и спросил, кто у нас капитан. Встал Нетто, представился. И надо же было послу ляпнуть:

– Это вас Гусем называют?

Игорь покраснел и ничего не ответил. А дело было в том, что в египетских газетах между статьями о том, какой Нетто великий футболист, появился дружеский шарж: все гусиное, а к шее приделана голова нашего капитана. На заключительном приеме подходят к Игорю египетские журналисты, а переводит все наш представитель из посольства. Они показывают Нетто этот шарж и спрашивают через переводчика, понравился ли он ему. Слова «идиоты, дураки» были самыми мягкими из того, что он ответил. Но перевели репортерам так, что шарж ему понравился.

Сидим как-то в ресторане «Арагви», куда мы, игроки, по традиции шли после Центральных бань. Подходит официант. Мы всегда заказывали цыплят табака. А тут выяснилось, что цыплят нет, и нам предложили вместо них взять гуся. Коля Тищенко – он у нас острослов был – тут же среагировал:

– У нас свой Гусь есть!

Нетто начал в своем стиле шептать:

– Дурак, идиот!

Я попросил официанта сходить к шеф-повару: может, все-таки несколько порций цыплят у него для нас найдется. Но он развел руками: для вас бы всегда нашлось, если бы хоть что-то было. Однако нет, и все же он очень советует заказать хорошего, молодого гуся. Тищенко опять:

– Я же тебе сказал, что у нас свой Гусь есть. Вот он, лапчатый, сидит! – и на Нетто указывает. Тот краской налился – и уже, не стесняясь:

– Баран, ты что, не понимаешь?..

Слыша это прозвище, заводился с пол-оборота!

Мы его даже за глаза Гусем не называли. Только Игорем. Не могу сказать, что партнеры его боялись, – тут больше подойдет слово «уважали». На поле он был очень требовательным. Но на него не обижались: в игре «крошил» всех, но в раздевалке быстро отходил и зла ни на кого не таил. Такие люди в команде очень нужны, и считаю, что как «Спартаку», так и сборной России капитана, подобного Нетто, сегодня очень не хватает.

Тренерам с ним было непросто. К примеру, делает Гуляев разбор. И наступает Нетто на больную мозоль. У Игоря не очень хорошо был поставлен удар, и он никогда не пользовался длинным пасом. Чтобы не ошибиться, ограничивался коротким и средним. Так вот, на разборе Гуляев ему своим гнусавым голосом говорит:

– Игорь, ты играл хорошо, но коротко.

– Я в деревенский футбол играть не буду, – взбрыкивает тот. – Почему я должен бить куда попало?

– Если бы ты играл длиннее, то было бы…

И тут Нетто, не дослушав, срывается:

– Мы же в футболе – живем! А вы в нем ничего не понимаете!

Тут уже вступает Николай Петрович:

– Слушай, Игорь, но Николай Алексеевич же хочет как лучше! Он же твой тренер!

Так, представляете, Нетто и тут отмахивается:

– Вы тоже ничего не понимаете!

Вот так мы могли поговорить между собой в пятидесятых, шестидесятых годах. И ничего страшного – поспорив, потом выходили и выигрывали. И то, что все было так демократично, – так это как раз по-спартаковски. Думаю, со дня создания клуба.

А от Нетто доставалось всем – Ильину, Сальникову… Сережа Сальников был очень техничным, и когда изображал какой-нибудь финт, а потом атака срывалась, Нетто на него набрасывался:

– Твою мать, на кухарок играешь!

По национальности Игорь был чистокровным эстонцем. И когда он начинал Сальникова уж слишком сильно «прессинговать», тот подходил ко мне и искал защиты:

– Никита, ты мне можешь объяснить, что от меня хочет этот чертов тевтонец? Мы с тобой что – хуже него играем?!

Эпитет, если честно, был не «чертов», а более крепкий. Я предлагал ему послать Нетто подальше.

Но на это решались единицы. Например, Коля Паршин – игрок не слишком техничный, но мужик прямой. Встречались как-то с «Локомотивом», игра не шла, Нетто злился. Обрушился на Паршина, назвал дубиной – тот его в ответ и послал. Приходим в раздевалку в перерыве, Николай Петрович мечется – то ко мне подходит, то к Сальникову… А Игорь сидит молча, голову опустив.

– Ну а ты, капитан, можешь повести за собой команду или нет? – спрашивает его Старостин.

– Нет, Николай Петрович, не могу, – подавленно вздохнул Игорь. – Невозможно это, если меня на х… посылают.

А со мной был случай в 1958-м. В финале Кубка СССР играем с «Торпедо». Они нас мощно придавили, но Валька Ивакин в воротах здорово сыграл. А минут за десять-пятнадцать до конца основного времени выходим с Ильиным вдвоем на одного защитника. Ильин не пожадничал, вытянул его на себя и отдал пас мне. Ворота пустые! Но я чуть затянул с ударом, и мне дали по пятке – удар у меня чуть сбился, и я не попал в створ. Так бы выиграли 1:0, а теперь дополнительное время надо играть.

Видели бы вы Нетто! Он идет, сверлит меня своими белесыми глазами и кричит:

– Надо за это брать и душить, душить!

– Что ты орешь? – говорю я ему. – Я что – нарочно не забил?

– Еще не хватало, чтобы нарочно!

Во втором тайме дополнительного времени выходим с Исаевым на ворота, я получаю от него пас, укладываю вратаря и забиваю победный мяч. Выигрываем 1:0 и берем Кубок! После игры говорю:

– Ну и что ты орал? Выиграли же в конце концов!

Думаете, Нетто пошел на попятный? Как бы не так!

– Посмотрите на него, – злился Игорь, – он еще и доволен! А ведь лишние тридцать минут мучились из-за него!

Так получилось, что в 1964-м я, уже несколько лет тренировавший «Спартак», чуть не отчислил Нетто. Игорь уже был в возрасте, шел на спад и, как человек самолюбивый, все это воспринимал очень болезненно. Играли с «Торпедо», проигрывали, он в центре поля не справлялся с Валей Ивановым. Я в перерыве говорю:

– Игорь, возьми Иванова поплотнее, он же гуляет свободно!

Но он не терпел критики и огрызнулся:

– Ладно, что ты мне тут будешь говорить? Что я, в футболе ничего не понимаю?!

Хоть я и был старшим тренером, но он не хотел перестраиваться и все равно разговаривал со мной на «ты».

Я уже жестче повторил:

– Сказал тебе – возьми Иванова поплотнее!

И тогда Нетто меня просто послал. При всех.

После чего я велел ему, чтобы он переодевался: вместо него выйдет другой. И добавил:

– Запомни: либо ты будешь в команде, либо я, понятно тебе?!

Потом было собрание. Все ребята его осудили. Говорили: как же, мол, так, Игорь Александрович – они его по имени-отчеству называли. Мы берем с вас пример, а вы… Вам же по делу сказали! Постановку вопроса я менять не хотел – или Нетто, или я. И когда мы остались один на один, он ко мне со слезами обратился, натурально плакал:

– Прошу, не выгоняй меня! Я же, кроме футбола, ничего не умею. Ну, ты же знаешь мой характер…

– Игорь, – ответил я, – мы с тобой пролили столько пота и крови на поле. Я думал, что как тренер буду иметь в твоем лице поддержку, а ты так по-хамски стал со мной разговаривать, да еще при всех. Как же так?

– Да, знаю. Извини, я виноват. Но я тебя умоляю – не выгоняй!

Было видно, насколько ему плохо, и что он действительно понял, как был неправ. И я махнул рукой:

– Все хорошо, Игорь, забыли!

Были принесены извинения, и после этого о том случае мы не вспоминали. Потому что надо уметь прощать. Отношения остались такими же теплыми, как прежде, до конца его жизни. Убрать его из команды у меня рука не поднималась, и закончил он карьеру, когда я в «Спартаке» временно не работал. Для меня вообще расставаться с людьми было самой тяжелой вещью в тренерской профессии.

Нетто стал одним из помощников Гуляева, но характер у него не изменился. Однажды Коршунов ему сказал:

– Игорь Александрович! Николай Алексеевич попросил тебя сделать годовой отчет-анализ о прошедшем сезоне.

– Передай Николаю Алексеевичу, что я перепоручаю ему делать этот отчет.

Что тут говорить, это – Игорь! Даже формально став тренером, он до конца оставался игроком. Мог, допустим, сказать: «Вы играть не умеете». Или: «Я бы этот мяч забил». А такие фразы тренер произносить не должен. Потому что, когда становишься тренером, твое прошлое игрока остается, можно сказать, в другой жизни.

Я очень люблю Черенкова. Федор был мало того, что выдающимся спартаковцем, но и святым человеком. И памятника на стадионе «Спартака», безусловно, заслуживает. Хотя на оригинал изваяние Черенкову, по правде говоря, не очень похоже.

Но еще до него, считаю, памятник на стадионе должны были установить Игорю Нетто – по моему убеждению, лучшему футболисту и капитану в истории «Спартака». Чемпиону Европы и Олимпийских игр, капитану сборной СССР на протяжении десяти лет. Что касается Старостиных за воротами – тоже можно подискутировать, там их надо было устанавливать или на видном месте рядом с ареной, чтобы все подходили, смотрели. За воротами их как-то не видно. Однако то, что такой памятник есть, – хорошо.

* * *

В те годы, когда я играл, не было лозунга «победа любой ценой». Выигрывать, принося в жертву честь, совесть и достоинство, – даже мысль такая была для нас недопустимой! Лично я не видел матча на чемпионате мира‑62 в Чили, когда Нетто признался, что Численко забил мяч через дырку в сетке, поскольку находился в другом городе и просматривал игры группы с Англией и Бразилией. Но если все происходило именно так, то меня это ни в коем случае не удивляет. Потому что Нетто был кристально честным, в высшей степени порядочным человеком. И никогда не любил бахвальство.

Меня мучила совесть в 1956-м, когда все матчи Олимпиады в Мельбурне провел Эдик Стрельцов, но на финал Гавриил Дмитриевич Качалин решил поставить меня. А медали тогда вручались только участникам финального матча – то есть, с учетом существовавшего в то время запрета на замены, их было одиннадцать. И когда мы завоевали золото, я считал, что Стрельцов заслужил эту награду больше меня.

Подходил к нему дважды. Сначала – прямо в олимпийской деревне. Но он отрезал:

– Нет, я медаль не возьму.

Вторую попытку предпринял на корабле, на котором мы возвращались из Австралии. Так ему и сказал, что меня совесть мучает.

И тут Эдик вспылил:

– Да ладно, брось ты, Палыч! – Он, как молодой, считал нужным меня по отчеству называть. – Тебе уже тридцать, а мне еще двадцати нет. Может быть, у тебя эта медаль – последняя. А я, может, в своей жизни выиграю не одну. И больше ко мне с этим не подходи!

Медаль эта уже больше полувека хранится у меня дома. А к юбилею олимпийской победы, в 2006-м, я через Монетный двор договорился, чтобы изготовили еще одиннадцать ее дубликатов. И эти медали вручили всем, кто был в команде и кому награда из-за существовавших тогда правил не досталась. За тех, кто до полувекового юбилея не дожил, их получали родные. За Стрельцова – его сын Игорь.

Кто в Мельбурне мог знать, что меньше чем через два года Стрельцов после той драмы с якобы изнасилованием окажется в заключении? Не могу простить господину Хрущеву этого преступления в отношении сборной. Кстати, уверен: если бы Эдик, а также Татушин с Огоньковым поехали с нами на чемпионат мира 1958 года, а Нетто не был травмирован, мы стали бы там призерами. Конечно, обыграть ту сборную Бразилии было нереально – и по составу, и по тактике она на голову превосходила остальных. А со всеми остальными мы вполне могли справиться. За вылет в четвертьфинале нас по возвращении всех раскритиковали в пух и прах…

В конце 1955 года состоялся товарищеский матч с будущим бронзовым призером ЧМ‑58, Францией, в ее составе играли выдающиеся футболисты. Я был после травмы, и, естественно, пришлось заново набрать форму. Тренировался с дублем. А сборная тогда работала на нашей базе в Тарасовке. Качалин решил провести с дублем двухсторонку. Меня попросили сыграть в манере знаменитого французского форварда Копа, то есть оттянутого назад форварда. Я попробовал – и на завтрашний матч меня взяли в основу! Сыграли с Францией 2:2. Кстати, мы с Эдиком и забили по голу.

Классная у нас была команда, да еще и Яшин в воротах. Кстати, в сборной Лев Иваныч держался в основном со спартаковцами – Исаевым, с которым он в сборной жил в одном номере, Ильиным, да и нас с ним связывали очень теплые отношения. Иногда в телефонных разговорах обменивались фразами на армянском. Но переводить их не готов – это невозможно для публикации!

* * *

Бесков, говорят, считал, что Николай Петрович Старостин не разбирался в футболе… Ну, это субъективное мнение Константина Ивановича. Он вообще был человеком, убежденным, что мало кто, кроме него, в футболе смыслит. А я считаю, что Николай Петрович разбирался, и еще как! Но еще лучше он разбирался в людях и в отношениях между ними.

Никогда не забуду, что он сказал мне, когда я после сезона 1972 года уходил из «Спартака» тренировать «Арарат». Я попросил у Николая Петровича разрешения попрощаться с командой. Получив добро, поблагодарил ребят. А Старостин при всех добавил:

– Мы с тобой расстаемся, но дверь не закрываем. Ты можешь всегда в нее войти. И вообще, запомни: если тебя разрезать, мы увидим, что у тебя там две половины: одна – красная и другая – белая!

И когда на следующий год «Арарат» выиграл чемпионат страны, с поздравлениями звонили и Старостин, и игроки. Пришла и официальная бумага с поздравлениями от «Спартака», и для меня это было очень важно.

Расскажу еще забавные истории про Николая Петровича. Когда «Спартак» ездил за границу, у него был этакий талмуд – список, что кому привезти. В советское время это имело огромное значение! Помню, были как-то на коммерческих играх в Штатах. Но платили нам в зависимости от побед. Однажды проиграли – и в раздевалке Старостин вроде про себя, но так, что всем слышно, заглядывает в этот свой талмуд и читает:

– Так, пиджак велюровый внуку Мише – минус…

Посчитал-посчитал и повернулся к Бескову:

– Константин Иванович, дела поправить можно только в Кливленде!

Чего у Николая Петровича вообще не было – это вкуса в выборе одежды. Спрашивает однажды:

– Никит, из наших дамское пальто никто не покупал? А то беда!

Оказалось, он купил жене Антонине Андреевне пальто – и притом что она была маленькая, щупленькая, оно оказалось ей мало. И она как пошла на него: старый дурак, как же можно настолько в размерах не соображать?!

И тогда он решил «отмазаться» на дочери Жене. Купил ей туфли – вот только обе… на левую ногу. Но однажды я просто ахнул – когда увидел, что Николай Петрович купил жене кожаные чулки. Старухе! Когда он в магазинах что-то выбирал, от него все убегали, потому что он делал это часами. А потом мне говорил:

– Слушай, ну чего я хожу, Никита? Чего выбираю? Все равно ведь куплю говно…

С самоиронией у него был порядок.

Из золотых медалей «Спартака» пятидесятых годов мне дороже всего было чемпионство 1958-го. Во-первых, в тот год мы сделали золотой дубль – выиграли и первенство, и Кубок. Причем как сложно это было! О Кубке, когда я наслушался «добрых слов» от Нетто, я вам уже рассказывал. Финал тот проходил в скверную погоду, 2 ноября, на размокшем, тяжелом поле. Добавьте сюда полчаса дополнительного времени. А 8 ноября мы должны были в переигровке матча чемпионата встречаться с киевским «Динамо». Ее, переигровку эту, пролоббировали высокие партийные органы в лице первого секретаря ЦК компартии Украины Подгорного.

Тот матч мы у киевлян выиграли 3:2. Я забил третий, победный, мяч за несколько секунд до окончания игры. И тут судья Петя Гаврилиади допустил ошибку. Как только время закончилось, ему нужно было выключить секундомер. А он, чтобы зрители были убеждены, что мой гол засчитан, поставил мяч на центр. И забыл нажать на кнопку секундомера! В результате оказалось, что когда мяч установили в центральном круге, было переиграно девять секунд, и к этому придрались.

В этом было очень заинтересовано московское «Динамо» – оно становилось бы чемпионом, если бы мы уступили киевлянам в переигровке. И вот по новой играем с Киевом. Если 2 ноября, в день финала Кубка, поле было вязким, то 8-го ударил восьмиградусный мороз. Минут за пятнадцать-двадцать до конца мы проигрывали 1:2. Московские динамовцы пошли с трибун переодеваться – чтобы сделать чемпионский круг почета.

А мы в это время сравниваем! Если так и закончится – значит, будет еще одна переигровка, теперь с московским «Динамо» за золото. И руководитель советского футбола Валентин Гранаткин говорит сидящему рядом с ним на трибуне Старостину:

– Николай Петрович, давайте переигровку назначим на двенадцатое.

Дед отвечает:

– Слушай, наши провели второго тяжелейший финал с дополнительным временем, еще один матч – сегодня. Давай назначим игру на тринадцатое.

– На двенадцатое!

– На тринадцатое!

И пока у них идет эта дискуссия, о которой мне позже Старостин рассказал, я за шесть минут до финального свистка иду подавать угловой, закручиваю мяч на дальний угол площади ворот, и Сальников головой забивает третий мяч! 3:2, мы – чемпионы! И вот тогда Дед торжествующе говорит Гранаткину:

– А вот теперь можно назначать и на двенадцатое!

* * *

Золотые медали в ту пору, конечно, «обмывали», как и все нормальные люди. Особая история, связанная с празднованиями, случилась только, по-моему, в 1946-м, когда меня еще в «Спартаке» не было. Наши ребята тогда выиграли Кубок и так это дело в «Национале» отметили, что не хватило денег расплатиться. Пришлось в залог оставлять сам Кубок. Потом довезли деньги и забрали трофей.

Погулять наше поколение футболистов могло, но как мы потом отрабатывали на поле! Например, у армейцев ребята по этой части были не дураки. А затем они выгоняли все это из организма через пот и труд. И вдвойне требовали от себя и друг от друга, если перед тем поддавали. И у всех команд так было, в том числе и у нас.

Случались и забавные ситуации – одна, помню, с Анатолием Масленкиным. Как-то звонит мне Николай Старостин.

– Связался тут со мной один болельщик «Спартака». Рассказал, что на улице Мытной Анатолий Евстигнеевич собирает друзей, они играют в футбол, потом скидываются по рублю и идут пить коньяк. А ведь скоро отпуск закончится, начнется подготовка к сезону, и это отразится на его игре. И вот я звоню Масленкину, излагаю ему все это. Он в ответ шепелявит: «Николай Петрович, что вы слушаете разных проходимцев? Сами посудите – что нам, водки мало, что ли?!»

Нынешние чествования команд-победительниц не идут ни в какое сравнение с тем, что бывало тогда. Это были настоящие театрализованные представления, на которые в полных составах приходили ведущие театры страны – Большой, Малый, Художественный… И все это превращалось в настоящие спектакли! Когда в 1962 году мы стали чемпионами, нас чествовали во Дворце спорта «Лужники». Зал был полон. Писатель Лев Абрамович Кассиль, наш потрясающий и величайший болельщик, вышел на сцену, поприветствовал всех и сказал:

– Я болею за «Спартак». Впрочем, все порядочные люди болеют за «Спартак».

Насчет всех – это, конечно, была гипербола. Мой друг Евгений Евтушенко – болельщик «Динамо», как были ими и Дмитрий Шостакович, Юрий Никулин. Но люди все-таки тянулись к команде, которая не имела никакого отношения к силовым ведомствам, за что ее и стали называть народной. Вы же понимаете, с чем у людей тогда ассоциировались эти ведомства. В итоге и получилось, что целые театры, такие, как МХАТ, Малый, имени Вахтангова, – болели за «Спартак». А вот главный редактора журнала «Огонек» Сафронов, закоренелый динамовец, говорил, имея в виду нас, конечно:

– «Динамо» – это не какая-то артель…

Мы отвечали взаимностью. Николай Петрович до конца жизни ненавидел «Динамо» и был убежден, что в лагеря их отправил именно его куратор – Берия. И именно как конкурентов, спартаковцев. Это потом уже недоброжелатели начали говорить о том, что братьям Старостиным пропажу вагона мануфактуры в вину вменили. Или что кто-то из них в начале войны якобы сказал: «Если придут немцы, мы, люди спортивные, и при них проживем». Но это все болтовня.

Московское «Динамо» в мои времена было главным соперником, однако я не приемлю в отношении спорта слова «враг». Мы, например, дружили с армейцами Соловьевым, Деминым, Водягиным, Бобровым. С «Динамо» же была конкуренция, соперничество, но не вражда. И тот же Евтушенко, написав свое лучшее стихотворение, посвященное спорту, об армейце Боброве с бессмертной строкой «Шаляпин русского футбола, Гагарин шайбы на Руси», как-то сказал мне:

– Следующая жертва – ты!

Но ограничился короткой эпиграммой.

В спартаковскую раздевалку перед каждой игрой – и после тоже – приходили великие актеры – Игорь Ильинский, Михаил Яншин. Я спрашивал Игоря Владимировича, почему он так внимательно наблюдает за нами, за тем, как мы надеваем гетры, бутсы.

– Между нашими профессиями очень много общего, – объяснил он. – Мы выходим отчитываться перед зрителями – и вы тоже. Поэтому нам так и интересна каждая деталь.

Мы смотрели на этих людей с благоговением. У нас вообще в команде было много театралов. Всей командой, кстати, на спектакли не ходили – это ведь тоже было бы не по-спартаковски, потому что выглядело бы как воинская повинность. А театр, что скрывать, в футбольной команде не могут любить все до единого. Так что каждый решал это для себя сам. Нетто театр очень любил – и не только потому, что его жена была актрисой. Игорь вообще был исключительно начитанным человеком, знал английский язык, что в ту пору было большой редкостью. То же можно было сказать и об Алексее Парамонове. Лично я пристрастился еще и к классической музыке, часто бывал на симфонических концертах, был знаком с гениальным дирижером Евгением Федоровичем Светлановым. Слушая такую музыку, я приобрел вкус, который не позволяет мне признавать всю эту сегодняшнюю попсу. Хорошую эстраду я тоже люблю, но не эту ерунду.

Кстати, если возвращаться к артелям, Сафронов в чем-то был прав. В других командах платили намного больше, чем в «Спартаке», но к каким-то артелям нас порой все-таки прикрепляли. Мне, например, артель «Восточные сладости», как я уже говорил, немного подбрасывала. Но это тоже быстро закончилось. А в республиках все было по-другому. Например, игроков тбилисского «Динамо», когда они заканчивали карьеру, устраивали директорами магазинов, бензоколонок. Мы об этом даже не думали. От лишних денег не отказались бы, конечно, но «Спартак» был нам дорог сам по себе.

И не обращали мы внимания на то, что базы у большинства клубов были оборудованы лучше, чем наша Тарасовка. Жили в деревянном доме, и от каждой проходящей мимо электрички он ходуном ходил. На матчи, кстати, мы ездили этой самой электричкой. Потому что, поехав автобусом, на Лосиноостровской можно было часами стоять на железнодорожном переезде и опоздать на игру. Поэтому и добирались до Москвы на электричке и лишь потом пересаживались на автобус. И никому в голову не приходило по этому поводу ныть и требовать более комфортных условий.

* * *

Биограф Стрельцова Александр Нилин написал, что Эдуард Анатольевич втихаря болел за «Спартак». Лично мне Эдик об этом не говорил. Уверен, что автозаводцы сразу начали его воспитывать в торпедовском духе. До сих пор не могу понять одной вещи. У нас была самая острая конкуренция с «Динамо», соперничество с армейцами. Но ни с чьей стороны не было такого антагонизма по отношению к «Спартаку», как со стороны «Торпедо».

Почему? Возможно, так их настраивало руководство ЗИЛа, начиная со времен Лихачева. А может, потому что «Спартак» был во много раз популярнее «Торпедо». У нас такого в адрес торпедовцев и близко не было. С тем же Эдиком всегда были самые добрые отношения, я его любил и уважал.

Сидим как-то на турнире ветеранов «Негаснущие звезды». Подсаживается к нам за главный стол торпедовец Ленев, через одного человека от меня. И вдруг говорит:

– А вот знаете, почему в 1958 году произошла вся эта история со Стрельцовым? Это все «Спартак» подстроил!

– Очумел, что ли?! – изумился я. – Может, «Спартак» устроил и то, что тогда дисквалифицировали двух наших, спартаковских игроков – Огонькова и Татушина?

Это тоже характеризует отношение старых торпедовцев к «Спартаку».

Когда-то случилась легендарная в среде советских футболистов история. Московский «Локомотив» играл против минского «Динамо». Центральный защитник железнодорожников Моргунов ничего не мог поделать с центрфорвардом минчан Хасиным. Тот забил два мяча, на табло 0:2 и дважды его фамилия с минутами. Моргунов ему грозит:

– Да я тебе ноги переломаю, морда еврейская!

И все в таком духе. А Хасин спокойно реагирует:

– Ваня, посмотри на тáбло.

Именно так, с ударением на «а». Эта фраза тут же вошла в наш футбольный обиход. Если кто-то несет какую-то околесицу, люди ему ее говорят.

И все-таки суть «Спартака» – не только в «тáбло», но и в красоте игры. Утверждаю, что спартаковский стиль, основанный на контроле мяча, начался с Николая Дементьева. Он умел отдавать такие своевременные, острые передачи, что зрители просто наслаждались. С его пасов и мне довелось забить немало мячей. А потом Дементьев закончил, зато из «Динамо» вернулся Сергей Сальников – тоже игрок с выдающейся эстетикой.

Убежден, что спартаковский стиль пошел от игроков, а не от тренеров. Дементьев, Сальников, Нетто с точки зрения футбольного вкуса были требовательны к себе и к партнерам. Вспомните неттовское «Я в деревенский футбол играть не буду!» И комбинационный стиль прижился. Большинство тренеров в футболе отталкивались от результата, но, например, при Бескове бывало, «Спартак» выигрывает, и я подхожу к нему:

– Костя, поздравляю с победой!

А он мне в ответ:

– Поздравления не принимаю.

– Почему?!

– Играли плохо.

* * *

В 1959-м меня начали потихонечку убирать из состава. Думаю, тут сыграли свою роль и Гуляев, и Старостин. С нашим поколением, которому перевалило за тридцать, постепенно начали прощаться. Начали с Парамонова. Алексей Александрович, кстати, был тогда строжайшим режимщиком, не ходил с нами ни в «Арагви», ни куда-либо еще. Семейный человек, он после тренировок сразу домой к жене бежал. И французский язык учил.

В 2016-м, за два года до смерти Парамонова, мы перестали разговаривать. Перед шестидесятилетием победы в Мельбурне у него брали интервью. Спрашивают – почему в финале Олимпиады Качалин поставил не Стрельцова, а Симоняна? И ответ был такой, что он, Парамонов, был знаком с сыном влиятельного партийного функционера Анастаса Микояна. И тот якобы рассказал ему, что однажды пожаловался отцу – как так, в сборной только один армянин, и тот не играет. Тогда Микоян позвонил Алексею Косыгину, тот в Австралию – председателю Спорткомитета Николаю Романову, а Романов дал указание Качалину, чтобы меня поставили. И потому на поле вышел еще и мой постоянный партнер Исаев.

Мне больно было слышать эту чушь, тем более от человека, с которым мы столько прошли. И по отношению к Качалину это звучало оскорбительно. Поэтому я просто вычеркнул человека, который это сказал, из своей жизни. Всем известно, что сначала Исаева поставили на финал из-за травмы Иванова, а меня – потому что у нас с Исаевым связка, а у Иванова – со Стрельцовым, и Качалин решил выставить сыгранную спартаковскую пятерку в атаке.

После ухода Парамонова было принято решение не выставлять в составе одновременно меня и Сальникова – только кого-то одного. Но чаще предпочтение отдавалось Сергею.

А ушел я так. У «Спартака» было турне по Южной Америке, и мы в Колумбии выиграли – по-моему, 6:0. Я забил два мяча и вообще, по ощущениям, сыграл один из лучших матчей в жизни. И прямо в раздевалке после игры сказал, что заканчиваю карьеру. На что ездивший с нами Николай Николаевич Озеров заявил, что это – преступление с моей стороны, мне еще играть и играть. Я же ответил, что лучше уйти самому, чем ждать, пока тебя попросят.

И ни в какую другую команду после «Спартака» пойти не мог. Хотя года два действительно еще мог бы поиграть, поскольку скоростные качества у меня сохранились. Не на уровне себя 25-летнего, конечно, но тем не менее достаточные для форварда. И в почти тридцать два года мне удалось забить гол на чемпионате мира в Швеции…

В общем, после моего сообщения об уходе продолжали мы то турне по Южной Америке. И вдруг спустя какое-то время, дней через десять, Николай Петрович говорит:

– Мы хотим Гуляева заменить. Предлагаю тебе стать старшим тренером.

– Я же с этими ребятами, – отвечаю, – вчера по полю бегал. А теперь руководить ими буду? Тяжело!

– Поможем, поможем! – подбодрил Старостин.

И действительно помог. Выразилось это в терпении. Опыта набирался по ходу дела, впитывал все, что можно было. Конспектов-то тренировок во время игровой карьеры я не вел. Хотя следовало.

Предложение Николая Петровича было для меня, конечно, шокирующим, но отказать ему я не мог. И потому, что это – Старостин, и потому, что раз именно во мне он что-то такое разглядел, значит, надо пытаться. Даже сейчас не могу объяснить, как он увидел во мне главного тренера. Мы очень многим обязаны ему. Его воспитанию, его отдаче. Он был очень мудрый человек, и правильно о нем говорили его братья – великий. Потом ведь и с Олегом Романцевым, которого он привел тренировать «Спартак» из первой лиги, получилась очень похожая история.

В первом моем сезоне, в 1960-м, мы выступили неудачно, но никто меня увольнять не собирался. Это и было то самое терпение Старостина, который оградил меня от всякого волнения за должность. В итоге в 1961-м мы уже были в числе призеров, а в 1962-м выиграли чемпионат.

Ох, что мы в том сезоне пережили… Когда иной раз говорят: мол, надо тренера снять, выгнать к чертовой матери, – я вспоминаю тот случай. Мы шли в середине таблицы, и нас вызвали в секретариат профсоюзов Москвы, председателем которых был Василий Крестьянинов – чудесный, кстати, человек. Собрались там также председатели центрального, российского и московского советов общества «Спартак» – Михальчук, Абуков и Кузин. Пригласили Старостина и меня.

Нас там не просто критиковали. Нас там натурально унижали. Крохоборами, помню, почему-то называли. Последовало даже предложение освободить нас от занимаемых должностей, на что председатель российского «Спартака» Алексей Абуков возразил:

– Ну хорошо, освободим мы их, а есть ли кто-то на их место?

А может, таким образом припугнуть нас хотели… Короче говоря, решили дать нам испытательный срок. А следующая игра у нас была в Ташкенте. Матч специально назначили на три часа – в самое пекло, чтобы мы «расплавились».

Первый тайм проиграли по всем статьям, 0:2. Идешь в такой ситуации на перерыв, думаешь: «Что им сказать?» Ругаться – какой смысл? У меня была полная уверенность в том, что они хотят выиграть. Поэтому сказал, что не буду давать им никаких советов. А пожелание только одно – пересилить эту жару, постараться забыть о ней и просто сыграть в свой футбол. Больше ничего. И в течение девяти минут мы забиваем три мяча и выигрываем 3:2. После чего начинается беспроигрышная серия, которая и сделала нас чемпионами!

Позже Николай Петрович ехидно поинтересовался у председателя московского совета «Спартака» Кузина:

– Вот вы нас унижали, оскорбляли, а мы стали чемпионами. Что скажете теперь?

Так у того хватило наглости заявить:

– Николай Петрович, а вот если бы мы вас тогда не «прочесали», вы бы не сделали выводы.

Что тут ответишь?.. Начальник всегда прав.

Я был тренером-демократом. И не сказал бы, чтобы выстраивать заново отношения с ребятами, с которыми недавно выходили на поле, оказалось трудно. Сложности были только с Нетто, который продолжал при всех называть меня по имени и не очень воспринимал меня как тренера. С остальными – никаких сложностей, дружбой никто не спекулировал. Тем более что я пользовался у них уважением, еще будучи игроком, и на какие-то отрезки, когда не мог играть Нетто, меня капитаном тоже выбирали.

И вы себе не представляете, как тяжело было расставаться с Ильиным, Исаевым, Ивакиным, какой это был камень на сердце. Как раз на чествовании после золота 1962 года мы их проводили. А самим ребятам вместе с Николаем Петровичем сказали, что, к сожалению, время идет, и мы уже не можем на них ориентироваться. Обид не было. Исаев стал моим ассистентом, и лучшего помощника, чем Анатолий Константинович, у меня не было.

Верно писал Лев Филатов, что в тренерской профессии в силу характера мне больше нравилось совершенствовать, наносить штрихи на уже существующую команду. А вот ломать и потом строить все с нуля – это было несколько не мое. Может быть, в силу характера. Хотя порой ломать и приходилось.

В «Спартак» тогда пришло новое поколение игроков, о которых я тоже вспоминаю с огромной теплотой. Правда, уже как тренер, а не как партнер. Тот же Гиля Хусаинов – образец во всех отношениях. Если бы такими и по игровым, и по человеческим качествам были все – это был бы сладкий сон любого тренера. При его технике и светлой голове – абсолютно безотказный, на каких бы позициях его ни просили играть.

В 1962-м мы выиграли чемпионат, в 1963-м и 1965-м – Кубок. То есть те или иные достижения были почти каждый год – притом что количество сильных команд увеличилось, и постоянно побеждать в первенстве было уже нереально. А уход в 1965-м произошел из-за трагического случая с Юрой Севидовым, сбившим на машине академика Рябчикова, делавшего топливо для космических кораблей. Резонанс на самых высоких этажах власти был очень серьезным, и Юра отправился в заключение, а у меня как старшего тренера не осталось иного варианта, кроме ухода. Помощниками у меня тогда работали Николай Тищенко и Сергей Сальников, и в отставку мы подали сами. Вместе.

* * *

После ухода из «Спартака» я перешел в отдел футбола Госкомспорта СССР, где работал вместе с Качалиным. До тех пор, пока в середине 1967-го Николай Петрович снова не пригласил меня возглавить «Спартак». Волна по Севидову к тому времени уже сошла, и появилась возможность меня «реабилитировать». Чтобы оздоровить обстановку в команде, тогда пришлось отчислить нескольких игроков. Решение было непростым, но без него золотых медалей 1969 года, думаю, было бы не видать.

Работая тренером, постепенно осознаешь: все игроки разные, и относиться к ним тоже надо по-разному. На одних можно повысить голос, а на других, вроде Коли Осянина – ни в коем случае. Крикнув на такого ранимого человека, добьешься только обратного эффекта. К 1969 году я это уже отлично понимал, и вот мы играем дома с киевским «Динамо». «Горим» 0:1 и бьем пенальти в ворота киевлян. Осянин обладал великолепно поставленным ударом, но тут решил пробить на технику – и вратарь взял.

В перерыве делаю указания и вижу, что Коля голову опустил, молчит, затравленно смотрит, боится, что сейчас будет взбучка.

– Коля, а ты чего голову в плечи вобрал? – спрашиваю. – У нас еще целый тайм впереди! Ну не забил, ну и что, господи? С игры сейчас забьешь – и это будет еще вдесятеро ценней. Так что, Коленька, выходи, все нормально. Ты обязательно забьешь.

И действительно – он как двинул в самую «девятку»! А потом Гешка Логофет забил второй мяч, и мы выиграли 2:1. И в Киеве как раз Осянин забил единственный гол, и «Спартак» стал чемпионом.

Не забуду, как в концовке при мокром снегопаде начался двадцатиминутный сумасшедший штурм наших ворот. Выстоять было очень сложно. У киевлян тогда потрясающе исполнял штрафные Виктор Серебрянников, и в легенду вошли два его удара в том матче, по разным «девяткам», которые Анзор все же сумел отбить. Примерно с радиуса штрафной площади. Так и довели тот решающий матч до победы.

Вообще, на мой взгляд, в 1969-м у нас собралась выдающаяся команда. Во всех линиях она была укомплектована идеально и играла в очень современный для той эпохи футбол. Впрочем, по-другому превзойти киевлян, которые трижды подряд перед тем становились чемпионами, было невозможно.

Вспоминаешь ту команду – и, когда думаешь о судьбе некоторых ее игроков, слезы наворачиваются. Вот Коля Абрамов. Это был талант от бога, который мог играть и до тридцати пяти лет не только за «Спартак», но и за сборную, если бы не пристрастие к спиртному. Однажды он перед кубковым матчем на тренировку пришел в таком состоянии, что я был вынужден тут же его отправить с занятия. Но в состав он потом вернулся – играл-то как! Вася Калинов – то же самое. Всеми силами пытались им как-то помочь. Но не всегда это было возможно.

В общем, такого успеха, как в 1969-м, та наша команда больше не добилась. Может, пресыщенность какая-то наступила – очень уж сильные эмоции испытали после того золота. В следующем сезоне еще стали третьими, а в 1971-м выиграли Кубок. Как тогда Геша Логофет сравнял счет на последней минуте матча с ростовским СКА!

В воротах ростовчан стоял Лева Кудасов. Гешка выбрасывает мяч из-за боковой на Силагадзе. Я со скамейки кричу:

– Навешивай!

Но вместо этого Силагадзе отдает обратно Логофету. Я ему в сердцах:

– Что ж ты делаешь, сволочь?!

А в итоге Гешка получил мяч, пробил – и Кудасов пропустил в ближний угол почти с нулевого угла. Вопреки всякой игровой логике. В переигровке мы победили 1:0 и взяли Кубок. Вот так бывает в футболе.

Но в следующем, 1972 году команда начала чемпионат плохо, и я сам, почувствовав, что надо мной сгущаются тучи, решил уйти. Вообще всегда предпочитал предпринимать подобные шаги до того, пока меня о них просили. А то, что тучи сгущались, всегда незримо ощущалось – особенно со стороны профсоюзов. К тому же уже неоднократно звали работать в «Арарат» – и я решился. Чемпионом в Ереване на следующий год стал, но в «Спартак» как тренер уже не вернулся…

Никогда об этом не жалел. Потому что время все-таки берет свое. Поработал еще в «Арарате», сборной СССР, «Черноморце» – и закончил тренировать. Одесса, как и Ереван, навсегда осталась в моем сердце. Это особый город, особые люди.

Кстати, в восьмидесятых и девяностых годах одесситы ехали в «Спартак» даже охотнее, чем в киевское «Динамо», – Пасулько, Перепаденко, Цымбаларь, Никифоров, Парфенов… В этом большая заслуга моего помощника, а потом многолетнего главного тренера «Черноморца» Виктора Прокопенко, которого я всегда глубоко уважал как профессионала и любил как человека. Он был уникальной личностью с истинно одесским юмором. И футбол он всегда проповедовал игровой, а не силовой. Потому футболисты в «Спартак» от него и переходили.

Правда, в 1976-м, вернуться предлагали. Но к тому времени из «Спартака» уволили Старостина, и я не счел возможным идти в команду, где нет Николая Петровича. А может, меня тогда еще и устраивала работа в Управлении футбола.

В итоге команду возглавил Крутиков, и, помню, у меня с ним чуть раньше, когда Старостин еще работал, был разговор.

– Первое, что надо сделать, – убрать Старостина, – сказал Крутиков.

– Анатолий, ну как же так?! – удивился я

На этой почве, когда Крутиков стал тренером, у них с Николаем Петровичем отношения не сложились. А вот почему он так не хотел видеть Деда рядом с собой – честно говоря, не знаю. Но результат известен – «Спартак» единственный раз в истории вылетел из высшей лиги. Хотя надо признать, что красно-белым помогли вылететь и общие усилия некоторых команд во главе с «Торпедо», «сгонявших» нужные им результаты.

Приход Бескова стал для меня в какой-то степени сюрпризом. Все-таки спартаковцы во главе команды – это было в традициях «Спартака». И Николай Петрович потом не раз говорил, что Константина Ивановича все равно не переделаешь и он остался бело-голубым.

Но сделал он для возрождения команды, конечно, очень много. Мы периодически общались, и когда обменивались мнениями по футбольным вопросам, Бесков не раз говорил: «Ну, у нас с тобой полное взаимопонимание!» И это было неудивительно, поскольку его концепция по всем параметрам подошла «Спартаку». Видение футбола Бесковым – комбинационное, эстетическое, зрелищное – полностью совпало с тем, чего хотели болельщики. И за эту постановку игры на много лет вперед «Спартак» должен быть ему благодарен.

Однако в Бескове мне не нравилась его подозрительность. К примеру, он до конца жизни был убежден, что в ташкентском «золотом» матче 1970 года ЦСКА – «Динамо» Маслов и Аничкин продали игру. Но я в это не верю – как и в то, что Романцев «сдал» игру Минску, за что, по слухам, Константин Иванович его в 1982-м из команды и убрал.

Бесков был диктатором. Как и годы спустя Олег Романцев. А такой метод управления я никогда не одобрял. «Спартак» – не тот клуб, где должна быть диктатура. Тренерское искусство Романцева при этом не вызывало сомнений. К тому же «Спартак» в начале девяностых лучше всех воспользовался развалом Союза, пригласив лучших игроков из разных республик, в первую очередь, Украины – Онопко из Донецка, Цымбаларя и Никифорова из Одессы, – а также Пятницкого из Ташкента.

Однако то, что творилось вокруг команды, было неприятно. Когда Николая Петровича пересадили с иномарки на «Жигули», мы, ветераны, восприняли это как нонсенс. Просто не укладывалось в сознании. Как и вообще отношение к спартаковцам старших поколений. Личного контакта в ту пору с Романцевым не было никакого. Я вот не приезжал в Тарасовку около тридцати лет, включая весь период его управления клубом. И это было очень горько.

Беда заключалась в том, что ветеранами Олег Иванович считал только свое поколение, 70–80-х. А вот наше, которое выиграло кроме всего прочего олимпийское золото и Кубок Европы, было, что называется, побоку. Правда, потом ему вроде бы доказали, что так нельзя.

* * *

Меня часто спрашивают – каково ощущать себя лучшим бомбардиром в истории «Спартака». Да я об этом и не думаю! Жизнь продолжается, и я стараюсь смотреть в завтра, а не оглядываться на вчера. Хотя, когда интересуются – с удовольствием вспоминаю. А еще спрашивают – какой из своих голов считаю лучшим за карьеру. Но хороши все мячи, которые пересекают линию ворот! Наиболее памятен один гол, его еще крутили в хронике, в полуфинале Кубка с «Зенитом» на стадионе «Динамо». Я обыграл двоих или троих с левой стороны и пробил в «девятку».

В порядке юмора могу вспомнить один мяч, который я закатил в кубковой встрече – уже не вспомню, с какой командой. Мне тренер Владимир Горохов сказал, что я забил позорнейший гол – мяч еле пересек линию ворот. Я спросил:

– Владимир Иванович, а его не засчитали?

– Засчитали, – сдал он назад. – Но тем не менее…

Конечно, все голы ценные. Помню, забил три «Зениту» – все мячи в верхних углах, а мы проиграли 3:4. Так что радости после игры было немного.

А вот быть пенальтистом – это особая профессия. Я за свою футбольную карьеру всего два раза подходил к одиннадцатиметровой отметке – один раз, еще будучи игроком «Крыльев Советов», не забил в ворота армейцев, а второй, уже спартаковцем, – забил Леониду Иванову в ворота «Зенита». Как сейчас помню – в западные ворота стадиона «Динамо».

Пенальти – это не мое. Парадоксально, но, имея голевую ситуацию в игровое время, чувствовал яростную уверенность, что сейчас забью. Как однажды написал выдающийся журналист Лев Филатов: «Он бил нечасто, но забивал чаще других». Это про меня! Бил только тогда, когда мяч был готов для удара. А при пенальти, когда ты остаешься один на один с вратарем и трибунами, такой уверенности у меня не было.

И я никогда специально не падал, чтобы заработать пенальти. Даже не знал, что это такое. Нас сбивали, порой нещадно. Был такой футболист Евгений Рогов, очень грубый игрок. Однажды он в одном матче вывел из строя троих спартаковцев. Я на высокой скорости рвался к воротам «Локомотива», и он нещадно меня подкосил.

– Что ты творишь, мог мне ноги сломать! – поднявшись, закричал я на него.

– Ты же один на один выходил, – спокойно парировал Рогов.

Вот и все.

Спартак – имя гладиатора, который боролся и отдал жизнь за свою свободу. Свобода – как раз то, с чем ассоциировался наш «Спартак». От этого, думаю, и родилась любовь к нему простых людей, и именно в этом я вижу причину популярности «Спартака» и его феномен.

Владимир Маслаченко

«Для Николая Петровича “Спартак” был маленьким свечным заводиком»

Он влетел в студию за минуту до эфира – как всегда, с ослепительной улыбкой. Вознамерился было снять с шеи стильный шелковый шарфик, но ведущий, Георгий Черданцев, взмолился: «Владимир Никитович, оставайтесь в нем!» А Маслаченко только того и надо было. И выпуск ток-шоу «90 минут» превратился в театр одного актера, и после такого спектакля мы расходились в потрясающем расположении духа. Как, собственно, и всегда после общения с этим человеком.

Его участие в той программе не планировалось. Но в свои семьдесят четыре маэстро был безотказен, и когда его, едва завершившего запись авторской программы «Маслаченко плюс», попросили заменить в студии «90 минут» приболевшего Сергея Юрана, он легко согласился поработать еще полтора часа. И тут же в прямом эфире сделал оговорочку (подозреваю, не случайную): «Только что в программе “Маслак плюс”… Ой, простите…» Мы упивались Маслаченко, тщетно пытаясь ему соответствовать.

Это было всего за месяц до его смерти.

Владимир Никитович обладал удивительным даром – любой шуткой, репликой, да одним своим видом создать у окружающих хорошее настроение. Видя его, никогда не ворчавшего, не жаловавшегося на жизнь и не проявлявшего иных стариковских наклонностей, хотелось думать, что не возраст управляет человеком, а человек – возрастом. А как иначе, если почти в семьдесят пять он катается на горных лыжах, рулит яхтой, работает, сколько и молодым не снилось?

Уже в детстве Маслаченко, заходя в мой дом через экран черно-белого телевизора, стал для меня родным человеком. Не потому что я, мальчишка, болел за «Спартак», а Владимир Никитович когда-то защищал его ворота. И не оттого, что, как выразился Маслаченко в нашей беседе для «Спартаковских исповедей», у него, когда он комментирует «Спартак», «уши торчат все равно, куда их ни засовывай».

Кстати, когда к 90-летию со дня рождения Маслаченко мы делали интервью с его внучкой Юлией, ставшей ведущей «Матч ТВ», она вспоминала: «У нас на даче даже на фасаде была выложена из кирпича эмблема “Спартака“ – чтобы вы понимали, насколько все было серьезно. Он сделал это, когда строил эту дачу. Того, что он спартаковец, дедушка не стеснялся».

Владимир Никитович стал для меня родным потому, что для советского телевидения у него были беспрецедентно теплые, непосредственные, живые слова, интонации, юмор. Маслаченко рассказывал о футболе не по-советски – по-человечески. Недаром он оказался едва ли не единственным из заметных футбольных комментаторов Союза, кто стал в полной мере востребованным и в новое время. Со всеми своими фирменными, неподражаемыми присказками: «Будьте любезны!», «Вот дьявол!» и многими, многими другими…

Кто-то из его коллег в детстве мне нравился, к кому-то я относился нейтрально, кто-то меня раздражал. И лишь одного я любил. Того, кто был способен при выходе Юрия Савичева один на один с Таффарелом в финале сеульской Олимпиады закричать на всю страну: «Ну забивай, я тебя умоляю!» Савичев забил. Потому что ТАКУЮ мольбу не услышать было невозможно.

История спорта – это ведь не только голы, вратарские подвиги, победы. Это еще и такие вот культовые комментаторские фразы. Они врезаются в память чуть ли не сильнее, чем происходящее на поле. Потому что потрясающе передают чувства миллионов.

А передавать эти чувства он умел еще и потому, что не изменял себе. Сам Маслаченко называл эту свою неконъюнктурность «комплексом неподчинения». Он запросто мог, допустим, и ругать Гуса Хиддинка, когда все его хвалят, и хвалить, когда все ругают. И не из чувства противоречия, а потому что видел в футболе что-то свое.

В семнадцать лет мне, начинающему корреспонденту еженедельника «Собеседник», способному предъявить разве что любовь к футболу в целом и «Спартаку» в частности, посчастливилось впервые перешагнуть порог его квартиры в величественной «сталинке» на Соколе. К счастью, в хозяине квартиры не обнаружилось и намека на высокомерие, взгляд свысока, стремление поучать. Все знали, что он любил себя, но эта любовь распространялась и на тех, кто рядом. Будь они хоть на полвека младше.

Потому-то журналистский молодняк всегда и обожал его. Он влюблял в себя каждой фразой, не похожей ни на чью другую. Спустя несколько дней после нашей первой встречи завизировал то интервью совершенно маслаченковской подписью: «Проверено! Мин нет!» Для меня уже один этот автограф был высшей оценкой. Но тут произошло то, во что я еще долго не мог поверить. В качестве награды за труд Маслаченко предложил мне провести 90 минут матча «Спартак» – ЦСКА вместе с ним. В комментаторской кабине «Лужников»!

Разумеется, о том, чтобы я произнес в эфире хоть слово, не могло быть и речи. И вот это-то было самым мучительным. Не потому, естественно, что хотелось поделиться своими незрелыми мыслями с многомиллионной аудиторией. А просто потому, что футбол я воспринимал в то время еще как чистый, «нефильтрованный» болельщик. Как это – не издавать вопль восторга, когда «Спартак» забивает? Как это – не разражаться проклятьями, когда он пропускает? Как?!

Если бы я тогда не сдержался – боюсь, двадцать лет спустя, обратившись к Владимиру Никитовичу с просьбой об интервью для книги о «Спартаке», не был бы приглашен в ту же квартиру на Соколе.

На дворе был сентябрь. Тепло на улице и тепло на душе. Мы взахлеб проговорили часов пять, и я убедился, что за двадцать лет он не постарел ни на минуту. Чуть глуховат на одно ухо? Так и в 1990-м он был так же глуховат, и вообще это еще со времен его знаменитой травмы накануне ЧМ‑62. Но душа-то – та же, задорная, мальчишеская. И голос, и смех, и поведение, и стиль, и смак в изложении, и любовь к жизни, и страсть красиво одеваться. Недаром еще Николай Старостин в своей книге писал, что когда-то молодые игроки «Спартака» копировали даже походку Маслаченко.

Я их понимаю. А потому завидовал белой завистью коллегам с «НТВ-плюс», у которых было счастье видеть и слышать его, заряжаться его энергетикой каждый день.

И мне в страшном сне не могло присниться, что после сольного концерта в шелковом шарфике в «90 минутах» мы больше не увидимся с Маслаченко никогда. Вечером 18 ноября 2010 года великого комментатора разбил тяжелый инсульт. Десять дней борьбы врачей за его жизнь оказались безуспешными.

Наша встреча двумя месяцами ранее стала последним его большим интервью. В тот день Маслаченко собирался на церемонию вручения награды «Гордость России», о чем со смесью этой самой гордости и самоиронии он мне и рассказал, положив начало долгому повествованию.

* * *

– С того времени прошло уже больше шестидесяти лет, но я по сей день все отчетливо помню. Как-то я заснул в спортзале стадиона «Спартак» в Кривом Роге, где пропадал днями и ночами. И меня там в два часа ночи нашла мать. Искали по всему городу, а я безмятежно спал на матах. Вот с тех очень давних пор и поселилось в моем сердце это слово – «Спартак». По натуре я однолюб. И с женой мы вместе уже пятьдесят два года, а это – «вредное производство», тут год за два можно считать, ха-ха! Вот и с клубом – такая же история. Однажды попав в московский «Спартак», я больше никогда не болтался по командам, хотя возможностей было – не счесть.

Рядом с тем поселком в Кривом Роге, где я жил, находился стадион «Строитель», а до «Спартака» надо было ехать на трамвае. Зато там были интереснейшие для мальчишки водные пространства – одна река, вторая, а между ними какой-то затопленный рудник, глубину которого никто даже и не знал. До и после тренировок мы с дружками бесконечно прыгали в воду с крутых берегов, со скальных участков высотой метров десять-пятнадцать. Полеты были такие – дух захватывало.

В общем, любил я это место – и полюбил название «Спартак». Тогда ведь, после войны, началась эра великих «Динамо» и ЦДКА. И когда тебя спрашивали, за кого ты болеешь, то добавляли:

– За ЦДКА или за «Динамо»?

Я отвечал:

– За «Спартак»!

И на меня смотрели как на свалившегося с Луны.

А я и не знал, что такое московский «Спартак»! У нас там было только радио, Вадим Синявский. Но вырос я на стадионе «Спартак» и усвоил, что болеть можно только за него. И командой моей первой, естественно, стал «Спартак» криворожский.

Потом был днепропетровский «Металлург». И я уже оттуда мог перейти прямо в «Спартак». Тогда бы моя карьера наверняка ограничилась только двумя клубами. А было так. В 1954 году «Металлург» неожиданно для всех вышел в полуфинал Кубка СССР. Я, восемнадцатилетний, отыграл в основном составе все матчи с 1/128 финала. И перед полуфиналом, который проходил осенью в Москве, нас поселили не где-нибудь, а в Тарасовке! Только не там, где жил «Спартак», в деревянной гостинице, а на другой стороне, где были финские домики.

Там было очень холодно, мы на одном матраце спали, другим укрывались. Тренировались на том же поле, что и «Спартак», сразу после него. Хоть и шел дождь, две трети спартаковского состава оставались у поля – любопытствовали, что это за никому не известные люди из Днепропетровска, которые ворвались в четверку лучших команд Кубка. В те времена этому турниру придавалось большое значение.

И вот я летал и «нырял» на тренировках. Не знаю, обратили ли на меня внимание именно тогда, но в конце 1955-го, на традиционном послесезонном собрании тренеров и начальников команд, Николай Старостин рассказывал близким ему людям, что собирается пригласить меня в «Спартак».

Это услышал Николай Морозов, который в 1966 году приведет сборную СССР к ее высшему достижению на чемпионатах мира – четвертому месту. А его как раз пригласили в Днепропетровск по договоренности на год, потому что у нас тренер умер. Он подошел к Николаю Петровичу и сказал, что в «Металлурге» понаблюдает за мной, поработает, а потом вернется в Москву и передаст им из рук в руки.

Но вышло по-другому. Вернувшись из Днепропетровска, Морозов стал начальником «Локомотива». И вместе с Борисом Аркадьевым, «Локомотив» возглавившим, они быстренько меня туда затащили. Про интерес «Спартака» мне известно не было, зато из других городов – Киева, Сталино, Кишинева – у меня была пачка телеграмм.

А Аркадьев – глыба. Его «Тактика игры» – одна из двух моих настольных книг. Он опередил время не на годы – на десятилетия. Много лет спустя автор тотального футбола тренер «Аякса» Стефан Ковач сказал мне:

– Тотальный футбол на самом деле придуман вами. Просто в «Аяксе» я нашел игроков для его воплощения. А школу я прошел в Советском Союзе у Михаила Товаровского по книге Бориса Аркадьева «Тактика игры»…

Пять лет я честно отработал в «Локомотиве», выиграл с ним серебряные медали чемпионата, Кубок СССР – кстати, в финале 1957-го мы обыграли как раз «Спартак», 1:0. Попал оттуда в сборную, где был вторым вратарем после Льва Яшина на чемпионате мира 1958 года. Это время вовсе не было для меня потерянным, и «Локомотиву» я благодарен.

Но мой любимый «Спартак» не мог никуда от меня уйти.

* * *

В сборной мы со спартаковцами встречались регулярно. И к тому же чемпионату мира готовились как раз в Тарасовке. Вот «спартачи», как их все называли, и стали звать меня к себе. Особенно усердствовал Толя Масленкин.

Тогда, во время подготовки к чемпионату мира, состоялся мой первый матч в составе «Спартака». Основа сборной со Львом Яшиным в воротах, Стрельцовым – несчастье произошло позже, – Ивановым, Ильиным, Нетто и другими звездами играла против «Спартака». Учитывая, что в национальной команде тогда было много красно-белых, условный «Спартак» на самом деле был дублем. Его усилили несколькими игроками из других команд, в том числе мной. Самым известным из моих партнеров был Алексей Парамонов. И мы их «дернули»! После той игры Парамонов, олимпийский чемпион Мельбурна, подошел ко мне и спросил, не хочу ли я в «Спартак».

Такие вещи западали в душу. Общаясь постоянно со спартаковцами в первой и молодежной сборных, я все больше проникался мыслью: «Это мне нравится». Хотя в «Локомотиве» мы были очень дружны, но судьбой мне было предписано другое, и я это чувствовал. «Спартак» вот здесь, у меня в сердце, все время был.

Я не пропускал ни одной игры «Спартака» – естественно, когда они не совпадали с матчами «Локомотива». У нас всех были билеты участника чемпионата СССР, которые давали нам право проходить на любой стадион страны. Солидные такие билеты, их до сих пор храню. И я при первой возможности посещал спартаковские матчи.

И вот в 1959 году «Спартак» решил взять меня с собой в турне по Южной Америке.

В «Локомотиве» таких поездок и близко не было. А тут – Южная Америка! Безумно хотел сыграть против этих людей и окунуться в атмосферу этих стран и стадионов. Уже пригласили в контору «Спартака», чтобы оформить в поездку. И вдруг – бац! – у «Локомотива» возникает турне в Болгарию. Как назло!

Я обратился к Морозову и попросил разрешения съездить со «Спартаком». Но он, к тому времени уже сменивший Аркадьева на посту старшего тренера, не разрешил. Пришлось ехать в Болгарию. Чувства мои вы понимаете. И когда мы вернулись, я тут же подал заявление об уходе. Оно мне однажды здорово аукнулось: Морозов затаил за тот демарш жуткую обиду и в 1966-м не взял меня на чемпионат мира.

Тогда, в 1959-м, переход мне не разрешили, потому что вмешался министр путей сообщения Бещев, друживший с набиравшим влияние Брежневым. Как это произошло – расскажу чуть позже. В «Локомотиве» мне предстояло отыграть еще до середины 1962 года.

Я все больше общался со спартаковскими людьми, самым близким из которых по духу оказался Сергей Сергеевич Сальников. Особенно мы сдружились в 1962-м после чемпионата мира, когда я залечивал последствия страшной травмы. Нас объединило то, что, несмотря на советские времена, мы с ним обладали, как я выражаюсь, комплексом неподчинения.

Однажды он стал из-за этого невыездным, а еще раньше эта участь едва не постигла и меня. В кругу футболистов я рассказывал о безобразиях, которые творятся в нашем сельском хозяйстве, – благо по временам, проведенным в Кривом Роге и Днепропетровске, знал эту тему хорошо. Меня вызвали в ЦК КПСС. Был там такой инструктор – Молчанов, так он меня два с половиной часа «имел», а я с ним еще ругался. Говорил ему: все, что он рассказывает, я и так знаю – политэкономию сдал на пять в институте. Но и как все обстоит на самом деле, тоже знаю, поскольку объездил все колхозы Днепропетровской области.

Мне могли перекрыть выезды, но первая и молодежная сборные ехали играть в Польшу, а в «молодежке», кроме меня, играть было некому. Один из руководителей федерации Владимир Мошкаркин нашел аргументы, чтобы меня-таки выпустили. В день матча на правительственном самолете Ил‑14 доставили прямиком в Лодзь и из аэропорта отвезли на игру. Мы победили 1:0, а я еще и пенальти отбил. После чего «невыездная» опасность была снята. Тем не менее я был своего рода диссидентствующим человеком, и этот комплекс неподчинения во мне сидит до сих пор. И никогда в жизни не выветрится.

Все это я рассказываю к тому, чтобы нарисовать полную картину моего душевного проникновения в это совершенно необъяснимое образование под названием «Спартак». Что в нем такого, манящего миллионы людей? Мне повезло в том, что это был не только по футбольным, а по самым высоким меркам интеллектуальный коллектив спортивного назначения. Интеллигенция считала шиком болеть за «Спартак».

Это тоже было неким элементом скрытого диссидентства. Потому что «Спартак» создавался в пику динамовскому движению, которое ассоциировалось у людей, сами понимаете с кем и с чем. Максим Горький, провозгласив: «”Динамо” – это сила в движении», немножечко подыграл определенной публике, и это раздражало.

Взрослея, я задавался целью понять феномен «Спартака». Но из футбольных людей беседовал об этом разве что с Сальниковым, который был склонен к философствованию, аналитике – но с обязательным присутствием юмора. И вот, куда ни повернись, все крутилось вокруг Старостиных. Нет, даже вокруг одного из них – Николая Петровича. Божок, Будда, что-то вообще неземное.

И меня страшно это заинтересовало – что же за феномен такой? Почему без хохм, историй, которые этот человек рождал чуть ли не каждый день и они тут же становились хрестоматийными, не обходилась ни одна выпивка, не говоря уже о чаепитиях? Сам-то Николай Петрович только чай и употреблял.

И вот тут мы возвращаемся в 1959 год – тот самый, когда я предпринял первую попытку перейти в «Спартак». Игроки красно-белых, с которыми я плотно общался, устроили в хорошем смысле слова напор – в том числе и на Старостина. Говорили ему, что Володя хочет перейти. И у меня состоялась с ним самая первая беседа на эту тему. Проходила она в старом спартаковском, как сейчас принято выражаться, офисе. А находился тот «офис» в недействующей церкви где-то на Спартаковской улице. В маленькой комнатухе сидели Старостин и Сальников.

Николай Петрович всегда переживал за чистоту спартаковских идей и очень ревностно к этому относился. Для него, конечно, спартаковский человек, образно говоря, с периода эмбрионального развития, – это то, что надо. Хотя вот Сальников, к примеру, таковым не был. Старостин не прочь был пригласить и кого-то из других команд – но только в том случае, если человек четко отвечал его понятиям о настоящем спартаковце. Потому и задал мне вопрос в лоб:

– Почему ты хочешь перейти в «Спартак»?

«Спартак» тогда играл не просто плохо, а очень плохо. В стране же гремело знаменитое движение Валентины Гагановой – передовицы производства, которая ушла в отстающую бригаду, чтобы ее поднять и сделать ударниками социалистического труда. Я был человеком, острым на язык, – и ответил:

– Наверное, хочу перейти в «Спартак» по принципу Гагановой – поднять отстающую бригаду.

Чапай – его так стали называть после того, как он сам однажды сказал «Чапай думает!»– нахмурился. Крякнул. В принципе, он мог меня за эту хохму выгнать, и в чем-то был бы прав – тональность моего ответа не соответствовала серьезности вопроса. А я так ответил, потому что его слова меня немножечко покоробили. Я же пришел сам, вот он я! В подтексте же звучало: «Что ты тут бродишь, чего хочешь от нас?» Притом что команда – извините, в заднице. И я вот так ответил, созорничал.

Ситуацию спас Сальников, который от моего ответа зашелся смехом до потери пульса. Так, что едва со стула не упал.

Старостин пришел в себя от моего нахальства и на Серегу набросился:

– Что ты тут ржешь?!

А тот слезы от смеха утирает.

И долго еще вспоминал потом:

– Владимир, – он всегда меня называл полным именем, – ну ты ему и вдал!

Непосредственный он был парень, в душе – поэт.

Старостин пытался затеять разговор об условиях, но я сказал, что сначала нужно получить разрешение на переход. Мы пожали руки и разошлись. В общем, Николай Петрович простил мне эту вольность, но зарубку в памяти наверняка сделал.

И вскоре вопрос о моем переходе рассматривался в Доме Союзов. Меня в зал не пустили, я шатался за дверью. Одет был безукоризненно: дорогой темно-синий костюм, белая рубашка, галстук в тон, мокасины. Я это дело страшно любил – рубашек у меня было два десятка, если не больше, а галстуков – сорок восемь штук.

Наконец, меня впустили в зал. Все вперились в меня взглядом. И председатель Федерации футбола Валентин Гранаткин спросил у Старостина:

– Николай Петрович, скажите, пожалуйста, вам действительно нужен Маслаченко?

– Ну, если вы разрешите, – ответил тот, – то мы его возьмем, не откажемся.

То есть не настаивал, не требовал, а – «если разрешите»! Ну, думаю, хорошо. С этого дня я тебе, Николай Петрович, даю слово, что все равно в твою команду перейду.

Тональность фразы Старостина вызвала у всех смущение. Они ожидали другого. Николай Петрович не выказал готовности биться. Мол, если дадите – возьмем, а если нет – то и не надо. Было ли это связано с тем моим ответом в церкви – не знаю.

Ну переход и не дали, конечно. Меня попросили выйти, потом вернули в зал, огласили приговор:

– Перехода не даем! У тебя есть что сказать?

– Первое, – начал я и обвел взглядом сидящих. – Вот это совещание ведется крайне недемократично! Поэтому я не согласен с вашим решением…

– Иди домой, – отмахнулись они.

Я еще раз заявил, что не согласен, и вышел. И вдруг догоняет меня Морозов, который был на заседании:

– Слушай, ну ладно тебе, хватит! Чего ты хочешь?

– Значит, так, Николай Петрович, – он тоже был Николай Петрович. – Я на этом не останавливаюсь и еще подумаю, как мне дальше поступать.

– Может, тебя не устраивают какие-то условия?

* * *

Тут я сделаю небольшое лирическое отступление. Расскажу на своем примере, в каких условиях тогда жили футболисты.

Переехав из Кривого Рога в Днепропетровск, я сначала жил на стадионе, в комнате на семнадцать коек, где был собачий холод. Именно там я научился на одном матраце спать, а другим накрываться. Потом мне дали какую-то комнату, где за стеной блеяла коза. И наконец, предоставили комнату прямо напротив обкома партии, в котором заседал Владимир Щербицкий, очень меня любивший.

Беда заключалась в том, что по этому дому пошла трещина, и проходила она как раз через ту комнату, в которой меня поселили. Через эту трещину я видел обком партии. Пошел на стадион, попросил завхоза, он дал мне старые списанные майки и трусы. Ими я и заткнул эту дырку от потолка до пола.

В Москве, перейдя в «Локомотив», поселился в общаге у Белорусского вокзала. Не вставая с кровати, мог достать из шкафа все, что мне нужно, и одеться. Главной задачей было не выпасть в окно, сделанное почти на уровне пола. Но, слава богу, оно было низким, и, уткнувшись в стену лбом, можно было понять, что идешь не в дверь. Каждую третью неделю в этой общаге поселялся человек, храпевший так, что через три комнаты было слышно.

Потом дали комнату в коммуналке на Таганке, на Абельмановской заставе, которую я называл аппендицитом. Двери тогда обивать еще не было принято, ты слышал соседей, они – тебя. А я к тому времени женился на Ольге, дочке крупного советского строителя. И вот она после своих роскошных условий поселилась в этой конуре. Как выдержала – не знаю…

Там-то я и жил, когда мне запретили переходить в «Спартак», когда Морозов спросил об условиях. Ладно, думаю, если не разрешаете переход, то хоть сделайте так, чтобы нормально жил. Но лишь года через два дали квартиру на втором этаже над булочной.

Хорошая квартира, просторная. Правда, во‑от такие тараканы полчищами из булочной прибегали. А в 1962-м, когда я окончательно решил переходить в «Спартак», случилась вот какая история. Тогдашний тренер «Локомотива» Костылев знал, что я уйду при любых обстоятельствах, но попросил помочь железнодорожникам и съездить с ними в Киев. За основу я не хотел играть, поставил бы свой переход под угрозу. А за дубль согласился – нужна же была какая-то практика. В итоге основной состав проигрывал после первого тайма 0:3, и тренер умолил меня выйти на второй тайм. Больше нам забить не смогли. А на матче был Щербицкий, с которым мы были знакомы еще по Днепропетровску.

После матча сели в поезд, но меня настоятельно попросили остаться. Я отказывался. Пятьдесят минут литерный состав не отправляли – это было неслыханно. Минута задержки скандал – а тут почти час!

Пришел начальник поезда.

– Владимир, во‑первых, пассажиры страшно нервничают. Во-вторых, как мне нагонять это время? В Москве же люди придут встречать, а на дворе зима. Что, они ждать будут?

В общем, пришлось остаться и переночевать у моего друга, нападающего киевского «Динамо» Вити Каневского. Устроили там маленький сабантуйчик.

Наутро меня встречает зампред спорткомитета Украины. Встречает с ключами. И везет смотреть квартиру в доме Совета министров республики. Четыре комнаты, лепнина, гараж. Входим в первую комнату, и я говорю:

– Замечательно, здесь можно поставить два стола для настольного тенниса и играть две партии одновременно.

Дают мне ключ – я не беру. Поскольку твердо решил для себя: что бы ни предлагали – не перееду. Хотя жена у меня была в положении. Тогда председатель спорткомитета и его зам куда-то вышли – видимо, позвонить. Вернулись и говорят:

– Вам сразу же будет присвоено звание капитана милиции – со всеми вещами, к этому прилагающимися.

То есть, меня прикрепляли к республиканской столовой – по ценам и качеству, как в Кремле. А также к базе снабжения продуктами, одеждой и промтоварами.

И добавили:

– Мы слышали, что вы хотели машину купить…

– Да, но всей суммы на нее у меня нет.

– Это не имеет значения, машину вам продадут по старой цене.

В таком случае денег действительно хватало. Спросили, какого цвета автомобиль я хочу. И пообещали:

– Если дадите нам паспорт – пригоним незамедлительно. И тут же оформим вас в заявку, и будете играть за киевское «Динамо».

Наконец, официальную ведомственную зарплату – двести рублей – они утраивали. А в «Спартаке» у меня было бы сто шестьдесят, за звание мастера спорта накидывали еще десятку, за заслуженного – двадцать.

Но я на все это не согласился. Потому что уходил в «Спартак» по идейным соображениям. Я любил эту команду. И не просто так после того, как в 1959-м Старостин на моем переходе не настоял, сказал самому себе: «Я им все равно докажу!»

И доказал.

* * *

В 1962 году я должен был играть на чемпионате мира в Чили. Но за неделю до старта во время контрольного матча с Коста-Рикой соперник нанес мне ногой мощный удар по челюсти. Тяжелейший перелом. Операцию мне делал лучший чилийский хирург. И за те восемь дней, что я был в больнице, наверное, полстраны у меня побывало. Целые районы делегировали людей, которые привозили, к примеру, мешочек, зеленого кофе. Ехали за шестьсот и больше километров. За те дни я стал неплохо говорить по-испански. Слова учил по разговорнику, делать-то было нечего.

Никто не верил, что я вернусь. Профессор-хирург, делавший операцию, сказал, что могут быть осложнения психологического свойства, а также связанные со слухом.

К тому времени я принял окончательное решение о переходе в «Спартак». Переход не давали три месяца. Я обратился к локомотивским ребятам, с которыми был дружен – они все были на моей свадьбе в нынешней нашей квартире:

– Поймите меня!

Они поняли, а 37-летний Виктор Ворошилов благословил. Он, шикарный игрок, так ни разу и не был чемпионом Союза и сказал:

– Хоть ты им станешь…

Я уже жил на сборах в Тарасовке, хотя официально мне это было запрещено. Команда тогда заиграла прилично, но вратарская позиция все-таки беспокоила. Во время тренировок, думаю, все, в том числе и Чапай, поняли, что Маслак команде нужен. Кроме того, я самостоятельно бегал кроссы в Подмосковье. Разработал для себя совершенно дикую программу подготовки, основанную на легкой атлетике, от которой нынешние вратари умерли бы. Но для меня это был наркотик. Я тем более должен был вернуться в футбол после той травмы, из-за которой лишился чемпионата мира.

И все же играть мне долго не разрешали. Наконец, перед встречей с «Шахтером» Старостин приехал с радостной вестью – и я вышел на поле. Но руководство так постаралось это событие замять, что даже не объявляло составы команд до стартового свистка.

Началась игра, восемьдесят тысяч на трибунах «Лужников» – гробовое молчание. А потом называют мою фамилию – и шквал оваций. Тут я понял, что не зря играю в футбол. И что мечта сбылась: я – в форме «Спартака». Теперь – до конца карьеры.

Мы начали резкий спурт. Из двенадцати оставшихся матчей не проиграли ни одного и стали чемпионами Союза. А я на вдохновении от перехода в «Спартак» в своей рамке просто летал.

В Кишиневе, помню, жили вчетвером с Нетто, Масленкиным и Солдатовым в комнате, где в нормальном «измерении» должен был жить один человек. Напротив моей койки у двери стоял шкаф – и, ложась спать, я смотрел на него и думал: упадет или не упадет? Но не упали ни шкаф, ни «Спартак». В Кишиневе мы выиграли, потом накидали шесть штук Ростову со всеми его Понедельниками, Копаевыми и прочими уважаемыми мастерами. Наконец, приехали в Киев.

И там мы выиграли 2:0. А мне из рогатки с трибуны засадили камнем по заднице. Я же в ответ демонстративно повернулся, похлопал и только почесал себе мягкое место, дав понять: не выйдет у вас, ребята, меня из равновесия вывести!

В раздевалку все вбежали радостные и возбужденные, но времени там праздновать не было. Моментально в душ – и переодеваться, потому что ровно через тридцать минут уходил поезд в Москву. Мы всегда торопились и всегда успевали. У выхода из подтрибунных помещений стояла милицейская машина, которая, разгоняя всех, тащила этот автобус. На первой платформе стоял поезд, мы запрыгнули в него и поехали домой.

Вторым в том чемпионате стало московское «Динамо». И его ведущий игрок Валера Маслов, многие годы спустя делясь воспоминаниями о том времени, сказал:

– Мы были сильнее, но чемпионат тогда «Спартаку» выиграл Володя Маслаченко, и нечего копья ломать!

Не знаю, так ли это на самом деле, но о моей роли в концовке того сезона, наверное, кое-что говорит. А Старостин тогда, в раздевалке после игры в Киеве, тихо сказал мне только одну фразу:

– Ты принес нам счастье.

И отошел. Больше о моем вкладе в то золото он не говорил ни слова.

Зато когда нам вручали золотые медали во Дворце спорта «Лужники», я, по большому счету, получил свою награду незаконно. Ведь из-за того, что меня мурыжили с переходом, я в том сезоне недобрал четыре матча до пятидесяти процентов игр.

* * *

Кубок СССР я выигрывал трижды – один раз с «Локомотивом» и дважды со «Спартаком». В 1965-м мы обыграли минское «Динамо» в двух матчах: ничья 0:0 и победа в переигровке. И была там замечательная история.

В первой встрече с минчанами была нулевая ничья. Они нас излупили по ногам так, что на второй матч было ставить некого. Мы поехали в Тарасовку, не зная, что делать – все силы истрачены, травмированных куча, переигровка завтра, а бегать нечем. И тогда я вспомнил, что велосипедисты на гонках применяют смесь овсянки, сахара и глюкозы, чем «подбадривают» организм.

Возвращались мы в Тарасовку на ночь глядя. Останавливаемся у магазина, а овсянки там нет. И на следующее утро приезжаем – тоже нет. Где-то – бог знает где – все-таки купили. Нам сварили кашу. Мы ее наелись, и на команду напал такой «Генрих Дристунский»!

Самое удивительное, что лично у меня, это дело предложившего, – все в порядке. А почти весь остальной состав команды, и без того переломанной, недееспособен. В центре обороны, к примеру, людей не было. Вайдотаса Житкуса, никогда там не игравшего, перевели туда справа, пошли еще на какие-то перемены – короче, передернули все, что могли. И в итоге, извините, обосравшиеся, мы все-таки выиграли второй матч!

Годом ранее, в 1964-м, произошла знаменитая история – Никита Симонян едва не отчислил из команды Игоря Нетто. Это было при мне. «Торпедо» нам в том матче накидало целую кошелку, а все потому, что мы не разобрались, как опекать Валентина Иванова. Сцена была такая. В перерыве Никита стал говорить какие-то слова – не столько относившиеся к тактике, сколько эмоциональные.

А 34-летний Игорь был расстроен вконец. Он всегда имел право слова, потому что если с организационной точки зрения «Спартак» – это Старостин, то с точки зрения игры «Спартак» – Нетто. И он сказал главному тренеру, с которым много лет вместе отыграл:

– Никита, да ты не о том говоришь!

Симонян в запальчивости не совладал с собой, несмотря на присутствие Чапая. И ответил очень жестко:

– А ты вообще молчи! И на второй тайм не выйдешь!

Слава богу, потом ситуация нормализовалась. Было собрание, на котором и мне довелось выступить. Но говорил я не о Нетто, а о себе. Занялся самокритикой и сказал:

– Естественно, вратарь должен спросить себя: а где он был, когда пять штук забивали?

А Нетто, конечно, в команде остался – кажется, дело ограничилось выговором.

Я горжусь тем, что выходил на поле с ними обоими. Мне безумно повезло: будучи игроком «Локомотива», я играл против Симоняна, и он даже забил мне в «Лужниках»; выступал с ним в сборной СССР и, кроме того, работал под его тренерским началом. Нас многое объединяет.

Между прочим, только Лобановский и Якушин по системе «игрок плюс тренер» завоевали больше титулов, чем Симонян. Не могу сказать, что он глубоко копался в тактических изысканиях, нюансах физподготовки и так далее. У Никиты Палыча наряду с тонким чутьем и пониманием футбола был большой человеческий авторитет. И это очень важно.

Когда у тебя в команде есть звезды, то с ними надо каким-то образом найти общий язык. Симонян умел это делать, как мало кто другой. Человек прямо с футбольного поля перешел на тренерскую скамейку – и Нетто, капитан, с которым он только что играл, стал его подопечным! Сложнейшая на самом деле психологическая ситуация. Однако команда играла и стала чемпионом. И заслуга Никиты в том, что ему, великолепному футболисту, хватило ума стать прилежным учеником на тренерской стезе. Симонян всегда был мудрым человеком и таким остался.

Что же касается истории моего ухода из «Спартака», которую я еще расскажу, то в ней Симонян был ни при чем, там сыграл роль Чапай. Поэтому у нас с Никитой отношения в полном порядке по сей день.

А Нетто для меня – самый великий игрок в истории «Спартака», по всем позициям и параметрам. Правда, по индивидуальному мастерству я на первое место среди спартаковцев всех времен ставлю Федора Черенкова. Гения с большой буквы, так до конца и не понятого. Феномена движения. Это что-то врожденное.

По чисто футбольным качествам Черенков – это даже не Стрельцов, это Пеле. Эдик был проще, хотя и гениально проще. С точки же зрения владения мячом, понимания игры, умения решать эпизод Черенкову не было равных. Нельзя забывать Сальникова, Исаева, но другого такого, как Федор, не было.

Если же возвращаться к Нетто, то это был человек абсолютной честности, порядочности, профессионализма. С точки зрения профессионализма я бы поставил его на первое место в нашем футболе тех времен. А может, и вообще всей советской эпохи.

Кстати, Игорь здорово играл в шахматы. Как и Галимзян Хусаинов. Когда Гиля обыгрывал Лобановского, тот был злой как дьявол, швырял фигуры, ругался:

– Б…, проигрываю какому-то татарину, метр с кепкой!..

Почему Нетто не стал классным тренером? Может быть, он был слишком гениальным игроком для этой работы. Хотя и потренировал в разных странах – в Иране, на Кипре, в Греции, куда в «Панионис», кстати, его рекомендовал я. Затем был не у дел.

Его жена, актриса Ольга Яковлева, облапошила его и забрала все деньги, которые он за свою жизнь заработал. Это было большое несчастье, когда Игорь на ней женился. Поэтому в последние годы жизни серьезно заболевшему Нетто было очень плохо…

Когда я перешел в «Спартак» – да и потом тоже, – имя Нетто было для меня святым. Помню, шли мы сразу после моего перехода со Старостиным вверх по Пушкинской улице, и он спросил:

– Вопрос с квартирой мы решим. Какую дополнительную зарплату тебе положить?

– А Игорь Нетто получает дополнительную зарплату? – ответил я вопросом.

– Честно? – задумчиво посмотрел на меня Чапай.

– А как иначе?

– Нет.

– Так как же я могу получать эту зарплату, если у вас Нетто ее не получает?

Я попросил лишь, чтобы мне в комиссионном магазине присмотрели какую-нибудь машину, поскольку на новую денег у меня не было. Старостин внимательно взглянул на меня и хмыкнул:

– Да это я тебе в два счета сделаю.

И действительно, я купил в комиссионке подержанный автомобиль, на котором ездила великая молодогвардейка по фамилии Борц. И притом что она была гонщица, я на той «Волге‑21» проездил целых двенадцать лет. А представляете, какие бы машины у меня были бы в Киеве?!

Но я ни о чем не жалею.

* * *

В 1966-м, уже будучи абсолютно спартаковским человеком, я часто общался со Старостиным. К тому времени мне уже очень хотелось понять его феномен. Были мы как-то во Франции, и я спросил:

– Николай Петрович, скажите, пожалуйста, мы достигнем когда-нибудь в материальном плане того уровня, что я вижу здесь, в Париже?

Чапай огляделся вокруг, понял, что лишних ушей нет, и ответил:

– Боюсь, что и твои внуки до этого не доживут.

Он очень хорошо отдавал себе отчет в реальности происходящего вокруг и идеологически был совершенно не зашорен. Блестяще знал историю, литературу. Мы ехали от Парижа до Лилля, и он мне едва ли не наизусть рассказывал «Девяносто третий год» Виктора Гюго. После чего я задал ему вопрос, почему «Спартак» назвали «Спартаком». Он ответил:

– Ты понимаешь, история о том, что на столе лежала кем-то забытая книжка Джованьоли «Спартак», я бросил на нее взгляд и понял, как будет называться команда, – это красивая выдумка. Мы назвали его так в честь оппозиционного молодежного движения Эрнста Тельмана в Германии, которое тоже называлось «Спартак». В это закладывалась скрытая контрдинамовская идея, но этого никто не должен был понимать – иначе название бы ни при каких обстоятельствах не прошло. Отсюда и романтическая выдумка про Джованьоли.

Я, чувствуя, что его потянуло на откровения, задал еще один вопрос:

– А что же все-таки явилось причиной того, что ваша семья была подвергнута репрессиям?

– Всякое было… – помрачнел Николай Петрович.

– Но какая основная причина – политическая, экономическая?

Он посмотрел в окно и хмыкнул. Рассказал, что на братьев Старостиных «повесили» пропажу какого-то состава с продовольствием, который ехал из Польши. Это была официальная версия органов. На самом же деле, по словам Николая Петровича, дело было в том, что в середине тридцатых годов он был в очень тесном контакте с комсомольским вождем Александром Косаревым. Именно с ним они разработали план первого чемпионата Советского Союза, и Косарев, друг и куратор «Спартака», проталкивал этот проект на более высокий уровень.

А потом, когда Косарева репрессировали и расстреляли, «отношения с врагом народа» вспомнили и Николаю Петровичу, и его братьям с сестрами. Старостин рассказывал мне об этом спокойно, потому что к тому времени Косарева уже реабилитировали.

Николай Петрович тогда активно работал над своей книгой «Звезды большого футбола», и появилась третья версия – что все это из-за знаменитого режиссера Мейерхольда. Старостины были очень большими театралами и крепко с ним дружили, и после того, как был репрессирован Мейерхольд, пошли «прицепом».

Тогда я сдался, не будучи в силах все это количество версий переварить.

Спустя некоторое время я познакомился с одним парнем, полковником, и наши жены стали общаться. Супруга нового знакомого оказалась суперразведчицей, да и сам он был непрост – зам руководителя Московского кинофестиваля, курировал литературу, журналистику. Однажды я приехал к нему, собралась компания. Стол «вел» мужик, оказавшийся большой шишкой с Лубянки. И как-то зашел разговор о Старостине. И вот этот самый человек, который до того вальяжно восседал во главе стола, вдруг изменился в лице и сказал о Николае Петровиче:

– Уголовник, б…!

После чего разговор на эту тему мгновенно прекратился. То ли там знали больше, то ли так насолил Чапай динамовскому ведомству…

Больше затрагивать эту тему не хотелось. Но загадка Старостина от этого не стала менее интригующей.

* * *

В середине шестидесятых в управлении спортивными делами ВЦСПС появился некий Николай Иванович Елисеев. Его и приближенных спартаковские люди впоследствии прозвали «черными полковниками». А «Спартак» тогда как раз был включен в систему профсоюзного спорта. Но родным для профсоюзов было «Торпедо» – тем более учитывая установку, что рабочий класс должен во всем задавать тон. То есть безоговорочным флагманом профсоюзного спортивного движения было предначертано стать именно автозаводцам.

Но для этого нужно было что-то сделать со «Спартаком». И в 1965 году, воспользовавшись восьмым местом в чемпионате (хотя в том году команда выиграла Кубок), Елисеев и компания убрали и Старостина, и Симоняна.

Вместо Симоняна назначили Николая Гуляева. Мы это решение приняли, но попросили, чтобы при этом вернули Старостина, так как этот тандем успешно работал в пятидесятых годах. Наставляли Гуляева, чтобы он во всех инстанциях твердил: нужен Николай Петрович!

Гуляев был в высшей степени порядочным человеком. Он никогда ничего не делал и не мог делать за спиной Старостина и игроков. Но это был единственный случай, когда он не пошел вместе с коллективом до конца. И нисколько не сомневаюсь, что потом сильно сожалел об этом. По-видимому, у него, только вновь назначенного, были абсолютно связаны руки. И в итоге начальником команды назначили нормального парня, но безумно далекого от футбола и всех наших дел. Звали его Андрей Сосульников.

А влияние Чапая на жизнь и умы игроков было громадно. До того, что они слепо верили в него и во все, что он делает. Для них всех Старостин был отцом родным, они были в него влюблены без памяти. Впрочем, почему – были? Остаются влюблены и до сих пор…

Нас страшно покоробило, что нам не пошли навстречу, и мы начали войну против этого Сосульникова, до перехода в футбольную команду руководившего зимними видами спорта в центральном совете «Спартака». Он пытался завоевать наше расположение всякими материальными благами, тем более что ему, понимая нашу реакцию на происходящее, шли навстречу – подбрасывали деньжат, чтобы он их в команде распространял.

Не помогало. Мы стояли на своем и требовали вернуть нам Старостина. Меня избрали капитаном команды, и я возглавил это движение. В каких только инстанциях не побывал!

В день финала чемпионата мира 1966 года, на который, как вы помните, меня не взял Морозов, я пошел на прием к председателю спорткомитета СССР Юрию Машину, где «пробивал» возвращение Старостина, а заодно доказывал необходимость перехода нашего футбола на профессиональные рельсы. Три часа мы гоняли чаи, смотрели финал, обсуждали судейство Тофика Бахрамова – и ни до чего, естественно, не договорились. Ни по Николаю Петровичу, ни по профессиональному футболу.

Старостина нам никто не возвращал! И тогда у меня раздался звонок от тестя. Подчеркиваю: сам я ему не звонил, потому что мне неудобно было пользоваться его связями. Стоило ему пальцем пошевелить – и в 1959-м я оказался бы в «Спартаке». Но все свои трудности я предпочитал улаживать сам.

Я женат на дочери очень известного в своих кругах человека – строителя особо важных объектов Леонида Яковлевича Губанова. После войны он разработал план быстрого восстановления разрушенного Ростсельмаша, имел на этот счет личную переписку со Сталиным и получил Сталинскую премию. А в Днепропетровске построил знаменитый ракетный завод, из-за которого этот город на много лет был закрытым для иностранцев. Когда закончил работу, распоряжением Брежнева был переведен в Москву. И дружил с генсеком. Есть у меня, кстати, фотографии, на которых тесть ругается с Хрущевым…

Так вот, звонит мне Леонид Яковлевич, прослышавший о нашей ситуации со Старостиным. Я приехал к нему на квартиру, коротко рассказал о ситуации. А тесть был эмоциональным человеком, курил бесконечно и умер на матче «Торпедо» – «Спартак», который мы проиграли 1:5…

Выслушав меня, Губанов сказал:

– Можешь написать на имя Брежнева три-четыре строки, не больше. Подписано должно быть тремя фамилиями – твоей, Нетто и Хусаинова. Я все передам.

Приезжаю к Старостину. Он тогда сидел в каморке в российском совете «Спартака» – выделили ему там местечко. Должность – заведующий отделом футбола и спортивных игр российского республиканского общества «Спартак». После моих объяснений он взял лист бумаги и написал своим каллиграфическим почерком: «Генеральному секретарю ЦК КПСС Леониду Ильичу Брежневу…» – и далее по тексту. Потом принес отпечатанный на очень хорошей бумаге экземпляр.

Я поставил подпись первым. Позвонил Нетто и Хусаинову, и Игорь с Гилей мгновенно приехали и тоже подписали. В тот же вечер я отвез готовое письмо Леониду Яковлевичу на работу – в министерство Спецмонтажстроя на Маяковке. Оттуда и у Байконура, и у многого другого ноги росли…

– Все в порядке, – кивнул тесть.

И вскоре Старостина вернули в команду. Прошли годы. Я уже не играл в «Спартаке», а катался на горных лыжах в подмосковной деревне Курово. Смотрю, подъезжают черные машины, никогда там таких не было. Встаем в очередь на подъемник, а там такой серьезный дядя. Видит меня, не очень ловко подходит, и выясняется, что это референт Брежнева Самотейкин.

Он рассказывает, что именно ему довелось доложить Брежневу о нашем обращении по поводу возвращения Старостина. По словам Самотейкина, генеральный секретарь прочитал бумагу, взял ручку и веско сказал:

– Мнение коллектива надо уважить.

* * *

Капитаном я был ровно год. Когда вернулся Старостин, он меня поблагодарил и обратился с просьбой не напрягаться, потому что, по его мнению, капитаном должен быть полевой игрок. Николай Петрович сказал мне, что это немножко не по-спартаковски: в истории команды никогда не было капитана-вратаря.

Потом-то они появились – Прохоров, Дасаев, Черчесов. Но, видимо, он настолько привык к тому, что капитаны – Нетто, Хусаинов, что воспринял повязку на моей руке как какой-то нонсенс. В итоге капитаном стал Гиля, и я сам с удовольствием за него проголосовал.

Мои амбиции не были ущемлены. Другое дело, что некоторые начинания я как капитан не смог довести до конца. Люди подзабыли, что именно Владимир Маслаченко лично убедил команду, что она должна первой дружно выходить на футбольное поле, вставать в центре и приветствовать публику взмахом рук, повернувшись сначала в одну, а потом в другую сторону. А потом, дождавшись соперника, вручить ему вымпел и значки «Спартака».

И мы это делали. Кроме того, я настоял, чтобы «Спартак» одели в шерстяные тренировочные костюмы красного цвета с белой полосой. Обнаружил я и то, что одна чешская фирма начала выпускать очень качественные, из чистой кожи, белые кроссовки с двумя полосками. И, вместо старых прорезиненных тапочек, каждому из нас купили такие кроссовки. Плюс на костюмы нашили ромбик «Спартака».

Никогда раньше этого не было! Кроме того, я настоял на том, чтобы всю команду одели в одинаковую цивильную форму – финские костюмы, которые подобрали сами ребята. Нашли магазин, который взялся продать нам этот дефицит, причем по размерам каждого игрока. Это дополнялось белыми рубашками и одинаковыми галстуками. Но самый потрясающий номер заключался в том, что нашлись трое – не буду называть их фамилии, – которые эти костюмы продали. Мы не обиделись и даже не пожурили, но эти игроки похерили всю идею. Да что там говорить, если мы выиграли настоящие золотые медали на международном турнире в Болонье, еле дотащили с Логофетом до гостиницы огромный кубок, а потом несколько человек свои медали продали. Коллекционеры купили, а их уголовный розыск поймал: золотом-то торговать было нельзя.

В общем, в 1967-м капитаном я быть перестал. И не могу сказать, что это меня сильно удивило. Как и то, что мы потом со Старостиным разошлись. Лидер, а тем более хозяин, не может чувствовать себя должником. А Николай Петрович после той ситуации чувствовал, что оказался в долгу.

Но вернусь к его феномену. Всем было очевидно, что Старостин – великий организатор. Ему бы министром быть, управлять спортивным движением страны! А он – на внешне неприметной должности начальника команды «Спартак». Каждый миг в суете, отправляет мелких служащих, «шестерок» в общем-то, к власть предержащим – и все его просьбы выполняются. У него, по сути, ничего нет, а он руководит всем! Квартиру выбить, ребенка в образцовый детский сад устроить – все это было ой как непросто, а для него – раз плюнуть. И он обожал этими, казалось бы, мелочами заниматься.

В тот период, когда шел процесс обратной доставки Николая Петровича в «Спартак», я очень часто бывал у него дома. Как-то раз подвез его к спартаковскому офису – а я тогда по этому маршруту с той же регулярностью, как на тренировки, ездил – и стал свидетелем потрясающей картины. Может быть, от отчаяния, что дело никак не решается, я предложил Старостину продвинуть на пост начальника команды его брата Андрея Петровича. А уже потом они с Николаем Петровичем поменяются местами.

Чапай вскипел:

– Андрей же поклоняется всем богам! Завел себе какую-то молодуху, пьянствует с драматургом Исидором Штоком, подстригся под Габена, с цыганами водится!..

Открыл дверцу машины и, выбираясь из нее, закончил:

– А я служу только одному богу – «Спартаку» и футболу!

И дал дверью так, что я чуть не вылетел с водительского сиденья!

Вот тут-то меня пронзило. Тут-то я и понял, почему Старостину не надо быть ни министром, ни каким-то другим руководителем высшего порядка. Гениальность этого человека заключалась в том, что он через всю жизнь советских времен протащил категорически запрещенную тогда частную собственность – московский «Спартак». Для него он был, выражаясь языком отца Федора из «Двенадцати стульев», маленьким свечным заводиком.

В 1964 году на встрече с болельщиками – у меня где-то даже есть фотография – я выступал и говорил о том, что мечтаю о времени, когда у «Спартака» появится свой стадион. Там овация стояла! Но Чапай на меня обиделся:

– Что ты лезешь не в свои дела?

Оказывается, ему безумно нравилось, что он настолько влиятелен, что может в любую секунду сыграть и на «Динамо», и в «Лужниках» – где угодно. И никто ему не откажет. А вот с собственным стадионом – не вышло.

По бытовым вопросам я обращался к Старостину крайне редко. Мне как раз очень не хотелось, чтобы он подумал, будто что-то мне должен за ситуацию со своим возвращением. И, может, так никогда бы и не обратился, если бы не одна сложность.

Сын Валерка, когда мы жили на Таганке, никак не мог комфортно почувствовать себя в детском саду. То болел, то что-то было не так. Хороший садик в итоге нашли на Соколе, но возить ребенка туда приходилось через полгорода на общественном транспорте. И я попросил Старостина помочь с обменом квартиры.

Он спросил, есть ли у меня какие-нибудь побрякушки – медали, значки. Чтобы выглядеть солиднее. Попросил захватить их с собой и объяснил, что мы пойдем к начальнику управления по распределению жилплощади в Москве. Приезжаем в управление, где у него уже есть договоренность о встрече. Он сажает меня на стул напротив двери, а сам входит в кабинет.

Сижу полтора часа, маюсь. И вдруг из того самого кабинета выходит человек невысокого роста, видит меня и восклицает:

– Ой, Володя! А что вы тут сидите? Вы зачем-то пришли?

Я объяснил ситуацию, он очень удивился – и стало ясно, что Николай Петрович за полтора часа на мою тему даже не заикнулся. Человек сказал, что он – парторг главного управления по распределению жилплощади, и предложил приехать вечером к нему на Сокол по такому-то адресу. Оказалось, что он сам переезжает! Сейчас там живет Юля – моя старшая внучка…

В общем, с обменом все решилось без участия Старостина. Он аж обалдел: как это – мимо него?

Будучи альтруистом, я не получил от футбола за семнадцать лет ничего, а отдал собственное здоровье.

Но если бы надо было этот путь повторить – я бы его повторил.

* * *

После истории с возвращением Старостина в «Спартак» я начал ощущать некий дискомфорт в отношениях между нами, какую-то напряженность, искусственность в беседах. Я настолько независимый и свободолюбивый человек, что меня это нисколько не тяготило. Но закончилось тем, что именно Николай Петрович поспособствовал тому, что я вынужден был уйти из «Спартака» и закончить карьеру игрока.

Это произошло в начале 1969 года. В 1968-м мы заняли второе место. Да, мне было уже тридцать два, но «идущим с базара» я себя ни в малейшей степени не ощущал. Тем более что в том сезоне мы играли вообще без двух центральных защитников. У нас их просто не было! Пришлось трансформировать в них двух хавбеков – Сашу Гребнева и Сережу Рожкова.

Слава богу, они были очень образованными по-футбольному людьми – прекрасно работали с мячом, читали игру. Но нередко недостаток опыта именно на этой позиции, конечно, сказывался. Работать приходилось без передышки. И они сами, все прекрасно понимая, перед выходом на поле хохмили:

– Шура, – у меня в команде было прозвище Шура Балаганов, – ну ты там поработаешь на выходе?

А я безумно любил игру на выходах. Она мне позволяла летать.

Так вот, в начале 1969-го сам Старостин сказал мне:

– Мы приглашаем Анзора Кавазашвили.

– Очень хорошо, – ответил я. – Будет интересно с ним сразиться, тем более что у нас в «Спартаке» всегда был принцип – кто сильнее, тот и играет.

И тут я услышал слегка ошеломившую меня фразу:

– Ну, ты понимаешь, мы обещали ему, что ты мешать не будешь.

Я сообразил, что от меня ждут заявления об уходе. Не смеют меня отчислить, но ожидают, когда я сам сделаю ход.

Поехали на последний предсезонный сбор в Сочи. Как всегда, остановились в гостинице «Ленинградская», где собирался весь цвет нашего футбольного хозяйства. Все были страшно удивлены, что я тренируюсь и играю за дубль. А я по-прежнему как ни в чем не бывало доказывал. Но ни Старостин, ни Симонян меня не подпускали и близко к основному составу.

Тогда ко мне начали хождения представители разных клубов. Я в шутку говорил, что могу высунуть в окно ногу с табличкой, на которой написано: «Кто больше?» Но в итоге всем отказал. Надеялся еще, что отвоюю место в «Спартаке».

Последний товарищеский матч я сыграл против «Торино». Мы выиграли 1:0. Я начал свою детскую карьеру с матча «на ноль», и везде мои первые матчи были «сухими» – и в юношеских, и молодежных сборных, и в «Локомотиве», и в «Спартаке». И закончил тоже «на ноль».

Но в конце концов мне стало ясно, что со Старостиным я не договорюсь. Принцип «кто сильнее – тот и играет», видимо, отодвинули в сторону до лучших времен. Мне даже не дали шанса что-то доказать. Команда улетала в Иран, а я уже не попадал в состав делегации.

Узнав, когда они улетают, приехал в аэропорт. С уже написанным заявлением с просьбой освободить меня по собственному желанию. Без объяснения причин.

Старостин сидел в автобусе. Команда встретила меня дружелюбными возгласами, я поднялся по ступенькам и подал ему заявление. И когда все поняли, что я окончательно ухожу, вокруг воцарилась тишина.

И тогда Старостин достал ручку и вместо того, чтобы подписать это заявление прямо там, в автобусе, вышел и, не найдя на что опереться, почти встал на четвереньки, положил бумагу на ступеньку кассы детского театра и вывел два слова: «Не возражаю». И больше – ни слова.

Тут я сказал самому себе, что никогда больше с этим человеком у нас не будет никаких отношений. Слава богу, хватило ума, уважая его заслуги, быть в контакте, но не более того. Зарубку этот уход, конечно, в душе оставил основательную.

У меня было много предложений из разных клубов. Самое фантастическое сделали из Еревана, где команда называлась еще не «Араратом», а… «Спартаком». Тренировал ее Александр Пономарев, приехал ко мне с администраторами команды и два часа уговаривал туда перейти – с условиями, разумеется, не худшими, чем в киевском «Динамо». Но я сказал, что для меня есть только один «Спартак» – московский. И если Старостин не разрешил мне больше за него играть, то все, на этом я ставлю точку.

А, было еще предложение из Бурятии – это вообще что-то запредельное. Чуть ли не персональный самолет, на котором я мог бы когда угодно летать в Москву и обратно. Больные люди, ха-ха! Я этого не понимаю, скажу честно. Для меня первым в футболе никогда не были деньги, а всегда – идея. И ни у кого никогда я не выпрашивал определенную сумму зарплаты – какую давали, такую и получал.

В то время возникли материальные трудности. Я учился на спецкурсах французского языка. Они были с отрывом от «производства», но с сохранением зарплаты – и я заработал на так называемую стипендию в 130 рублей. И вдруг оказывается, что у «Спартака» на меня таких денег нет. Узнав об этом, вмешался отдел спорта ВЦСПС и вынудил Старостина платить мне эту стипендию.

Меня уже засосала новая жизнь. Я учусь на этих курсах, собираюсь ехать тренировать в Чад, по обоюдному желанию с Николаем Озеровым начинаю пробовать себя в качестве радиорепортера, часто выхожу на поле в матчах ветеранов. Кавазашвили тем временем здорово отыграл за «Спартак» в 1969-м, когда команда стала чемпионом СССР, не было к нему претензий и на чемпионате мира 1970 года в Мексике…

И вдруг в конце того года – звонок Николая Петровича.

– Мне Серега Сальников рассказывает о твоих подвигах за ветеранов. Не хочешь вернуться в «Спартак»?

Я ответил, что поставил точку.

Но в 1971-м Чапай позвонил еще раз.

– Прошу тебя, давай, вернись! Зная тебя и твой характер, уверен – все будет в порядке.

– Да зачем я вам?

– Ты знаешь, Анзор нам испортил спартаковские принципы. Столько разговоров о материальных делах! Разлагает команду, она ни о чем другом, кроме денег, не говорит. Посмотри, как она играет!

– Ну дело же не в нем…

– Пойми, ты одним своим присутствием на команду повлияешь!

– Николай Петрович, – вздохнул я, – вы же любите Есенина? А он писал: «Кто сгорел, того не подожжешь».

Старостин помолчал и ответил:

– Ну ладно, будем думать дальше…

И, по-моему, появился Сашка Прохоров. А Анзор уехал в кутаисское «Торпедо», захватив с собой несколько спартаковских ребят. У нас с ним, кстати, нормальные отношения. Сегодня вот вместе идем на церемонию, где нам будут вручать медали под названием «Совесть нации». О как!

* * *

В 1975 году Старостина уволили с работы. Открою секрет: я был опосредованным виновником этого. В то время одним из руководителей московского городского совета «Спартака» стал человек, с которым мы были большими друзьями. Мы с ним сошлись на любви к горным лыжам, часто катались вместе, когда он еще не был никаким начальником.

Он знал историю моего ухода из «Спартака». Проникся ею, сам испытав в жизни все прелести предвзятости руководителей. И, став, в свою очередь, руководителем, как-то при встрече сказал мне:

– Володя, первое, что я сделаю, – уволю Старостина.

Я вытаращил на него глаза:

– Ты что, опупел? Каким образом, за что? И сил-то у тебя хватит?

– Я его уволю. Хотя бы за то, что он поступил с тобой так некорректно.

– Может, не надо этого делать? Выброси из головы!

– Знаешь, у меня тоже есть характер, – возразил он. – Я хочу многое преобразить в спорте, а «Спартак» – хорошая отправная точка. Но Старостин – тормоз процесса!

Больше мы к этой теме не возвращались, однако разговор тот засел у меня в памяти. И ведь он сделал это. Каким образом? Через тех же профсоюзных деятелей, которые выдвинули его на эту должность из общества «Буревестник».

Положа руку на сердце, скажу, что та заноза еще какое-то время колола мне сердце. Я был обескуражен тем, как Старостин убрал меня из команды – без объяснения причин, нарушив незыблемый спартаковский принцип «играет сильнейший». Если бы я уступил Анзору в игре – никаких вопросов. Я до такой степени спортсмен, что способен сказать себе: тут я слабее. Но мне даже не дали шанса доказать обратное. И поэтому, когда Старостин вернулся и предложил мне поучаствовать в процессе воссоздания команды, я сразу сказал «нет». Даже не делал вид – мол, хорошее предложение, я подумаю. Просто отказался.

Кстати, Крутиков, Хусаинов и Варламов, возглавившие тогда «Спартак», просили меня стать начальником команды, но я тоже отказался. Тема работы в «Спартаке» была тогда мною окончательно закрыта, я, что называется, «пророс» в радио и телевидение, понял, что это – мое.

Когда Старостина убрали, меня, каюсь, на какой-то миг посетила хреновенькая такая мыслишка: видишь, мол, Николай Петрович, как бывает. За все в этой жизни надо отвечать. Но я эту мысль подавил и горжусь этим. Потому что, если подводить итог, то Старостин – это «Спартак», а «Спартак» – это Старостин. И если перекинуть мостик на сегодняшний вариант жизни «Спартака», то даю вам слово – начни клуб с того, что происходит в последние годы, то он никогда «Спартаком» бы не стал!

Думаю, что современный «Спартак» не имеет никакого отношения к прежнему. Это совершенно новое поколение, которое не впитало те идеи, принципы, которые мы исповедовали. Впрочем, не надо забывать, что тогда было другое время. Такой «Спартак», как тогда, сегодня не воссоздать. А сегодняшний «Спартак» не может жить теми принципами, как тогдашний.

Но вернемся в конец 1976 года, когда «Спартак» вылетел. Старостин еще формально был вне команды, но активно занимался поисками нового тренера. Вначале речь шла не о Бескове, а опять о Симоняне, но что-то их там останавливало. Николай Петрович стал мне частенько названивать по телефону. И однажды у меня возникла совершенно безумная идея.

Я очень дружил с Аликом Петрашевским, который работал в киевском «Динамо». Это был мой воспитанник, я сыграл большую роль в жизни этого парня непростой судьбы, вышедшего из хулиганского днепропетровского района Чечеловка, но сумевшего не поддаться соблазнам той жизни.

Не раз я ездил комментировать еврокубковые матчи киевлян, и мне запомнился такой эпизод. Мы сидели в бане с Лобановским, Базилевичем, массажистом, немножко нарушали режим. Беседовали, естественно, о футболе. Разговор зашел о «Спартаке», и вдруг Лобан сказал:

– «Спартак» – это фирма.

Весомо так сказал, как отрезал.

Как-то мы разговаривали с Петрашевским, и он высказал идею: а почему бы не Лобановский? Я ответил, что, во‑первых, нужно, чтобы он сам был согласен, а во‑вторых, необходимо уговорить Старостина.

И вот звоню Николаю Петровичу и говорю:

– Как насчет Лобановского?

– Ну, Лобановский – это недостижимо, – ответил Чапай после паузы.

– Почему?

– Ты понимаешь, тут надо очень хорошо подумать. А он согласен?

Я возьми и брякни:

– Согласен.

Короче, договорились созвониться еще через пару дней. А я тут же набрал Петрашевского, чтобы тот уговаривал Лобана. И тот уговорил! Я еще раз перезваниваю Старостину, подтверждаю информацию, что Лобановский готов. Чапай отвечает, что даст окончательный ответ через два дня.

И точно. Звонит и говорит:

– Володя, слушай, ты знаешь – боюсь, что нас не поймут. Идея очень интересная, но не поймут. И потом, мы, по-моему, уже здесь договорились. Как ты насчет кандидатуры Бескова?

Я ответил, что тут тоже надо думать.

– Ну ладно, думай! – согласился он. – Чапай тоже думает!

На том и расстались.

Вскоре после этого разговора в «Спартаке» появился Бесков. А Николай Петрович вновь стал начальником команды.

* * *

С Константином Ивановичем у меня были весьма специфические отношения. В 1963 году он возглавил сборную СССР и почему-то не воспринимал меня как игрока, хотя до того мы даже не сталкивались. И не вызвал на просмотр всех сборников в Воронеж. Но на него надавил тренерский совет, и Бесков скрепя сердце направил мне вызов. Единственное, что нас связывало, – один и тот же портной. Я любил красиво одеться.

Так случилось, что мы ехали с ним в Воронеж в одном купе. Он читал «Театральную жизнь», я – Аристотеля, которым вдруг заинтересовался. Бесков спросил, что читаю, и, получив ответ, почему-то метнул на меня такой взгляд, что я почуял недоброе. Может, он решил, что я над ним издеваюсь.

В Воронеже стало ясно – ни Маслаченко, ни Яшин Бескову не нужны, он делает ставку на Урушадзе и Баужу. А на мне за что-то пытается отыграться. Он даже хотел устроить комсомольское собрание по поводу моей прически – так я пошел в парикмахерскую и коротко подстригся.

Кончилось все тем, что после тренировки в «Лужниках», когда со мной отдельно занимался Василий Трофимов, я подошел к Бескову и сказал:

– Я не дурак и очень хорошо чувствую обстановку в сборной. Вижу, что сейчас вам не нужен. В «Спартаке» вы меня всегда найдете. Обещаю вам изо всех сил тренироваться и всегда быть в форме.

Развернулся и ушел. А потом узнал, что уходом своим испортил Бескову образцово-показательное мероприятие, на котором он собирался меня за что-то чихвостить.

Когда выяснилось, что с Бесковым у «Спартака» все было на мази, я спросил Старостина:

– А как же его динамовские корни?

– Да ты знаешь… – Старостин опустил голову и в раздумьях теребил что-то в руках, – есть вещи, которые, наверное, надо как-то преодолеть.

Но ход с Бесковым в итоге оказался правильным, и команда вернулась туда, где ей и положено быть всю жизнь.

Константин Иванович всегда подчеркивал, что является профессиональным тренером и ему все равно, где работать. До прихода в «Спартак» он трудился и в «Торпедо», и в «Локомотиве», и в ЦСКА, и в «Динамо», и в сборной. То есть стал таким внеклубным футбольным деятелем, не ассоциировавшимся исключительно с «Динамо», где сделал себе имя как футболист. Это, наверное, тоже облегчило решение пригласить его в «Спартак».

Бесков всегда работал плодотворно и дал нашему футболу целый ряд игроков, еще когда руководил ФШМ в «Лужниках». В постановке игры он превосходил всех, и в конкурентной борьбе за игровые идеи, считаю, он был выше Лобановского. С точки зрения результата Валерию Васильевичу удалось все, но вот в этом постановочном искусстве он уступал Бескову. Теперь думаю, что идеи Лобановского в «Спартаке» бы не прижились, тогда как идеи Бескова оказались ему в самый раз.

Но тем не менее до «Спартака» Константин Иванович не выиграл ни одного чемпионата ни с одной командой! Побеждать он начал, уже возглавляя красно-белых. И Бесков не был бы Бесковым, если бы не посчитал это своей личной заслугой, а не клуба. Причина его разрыва со «Спартаком» в конце 88-го заключается в том, что однажды Старостин ему надоел. Просто надоел.

Для Николая Петровича поговорить о составе – как бальзам на душу. Он мог сутками перемалывать достоинства, недостатки каждого из игроков. Еще в то время, когда я играл, они с Симоняном и другими в Тарасовке собирались и спорили, как завтра «Динамо» обыграть. А состав на словах кроили так, что вратарь мог выходить чуть ли не на левый край! Ну вот просто обожал Чапай о футболе потолковать, кайф от этого ловил.

А Бесков вообще перестал с ним эту тему обсуждать. И, видимо, Николая Петровича это нервировало. С каждым годом они отдалялись. А в конце 1988-го последовало категорическое требование Бескова. Уходя в отпуск, он оставил Старостину бумажку – обширный список игроков, которых он должен был выгнать, и другой список – приглашенных.

Старостина редко можно было увидеть в гневе, но это был как раз тот случай. Он позвонил мне домой. Весь этаж мог слышать этот разговор, потому что я стоял в коридоре.

– Как я могу уволить ребят, которым верю и которых собирал? – возмущался Николай Петрович. – Они же мои родные! Что ж, я должен их убирать только потому, что они Бескову не нравятся?!

Он звонил мне аж в первом часу ночи. В конце разговора сказал, что уволит Бескова, и бросил трубку. А на следующий день позвонил и сказал, что уволил. Николай Петрович в своих решениях был демократичен – сразу авторитарного вердикта не выносил, тщательно все обмозговывал и обмусоливал.

Но если принимал решение, то оно было окончательным и пересмотру не подлежало.

Такое же решение он принял и по назначению Романцева. Думаю, никаких реальных конкурентов у Олега Ивановича не было. Старостин его, как родное дитя, пестовал и тащил вверх – «Красная Пресня», «Спартак» из Орджоникидзе и, наконец, «Спартак» московский.

Но Романцев, как и Бесков, сильно отличались от тех же Симоняна и Гуляева. Два последних, проработавших со «Спартаком» очень долго, никогда не вступали в антагонистические отношения со Старостиным. Это был огромный плюс тренерам и самому Николаю Петровичу, и он так себя вел, что не давал им такой возможности. А вот в случаях с Бесковым и потом с Романцевым, видимо, позволил подняться до таких, с их точки зрения, высот, что они уже могли сказать: «Пшел вон!» Не напрямую, конечно, но своими действиями.

* * *

Любой вратарь, игрок, тренер ошибается, комментатор – тоже. У меня в жизни была памятная многим история, когда я в 1993 году в матче «Спартак» – ЦСКА Игоря Ледяхова называл Андреем Гашкиным. Но за ее внешней забавностью есть еще и элемент размышления, что такое комментатор, сидящий где-то на чердаке за грязным окном неухоженной кабины, со старыми мутными мониторами, на которых все похоже на картину «Битва негров в пещере ночью». Но ни в воротах, ни в комментаторской я не признавал поиска оправданий для себя. Однажды во время моей игровой карьеры дошло даже до крайности: после пропущенного гола от «Кайрата» я так расстроился, что в перерыве переоделся и уехал со стадиона.

У меня тогда был совершенно непонятный спад. Я же себе задавал настолько регулируемый тренировочный процесс, что резких потерь формы не было, а тут – началось. Помню, что стал плохо прыгать в левую сторону. И для восстановления техники начал применять необычный метод: брал в руки мяч, мне били по воротам, а я вместе с мячом в руках летел в угол и отбивал одним мячом другой.

Но от казуса в игре с «Кайратом» это меня не спасло. Пробили издали – и вдруг мяч передо мной нырнул. Я решил отбить его ногой, а он пролетел у меня между ногами в ворота. Совершеннейшая нелепость! Расстроился безумно, и до сих пор корю себя: как я мог все бросить и уехать, никому ничего не говоря?! Но Старостин с Симоняном, надо сказать, отнеслись к этому эпизоду с пониманием. Они знали, что это временное помутнение разума, которое не окажет на меня влияния. Так и было. И вскоре я заиграл, как прежде.

Все это я помню так, словно оно было вчера. Потому что «Спартак» в моей жизни – большая любовь, в которой не могло быть ничего проходного. Каждый день, каждый матч были главными. Да сейчас прекрасно понимаю: когда комментирую «Спартак», уши торчат все равно, куда ты их ни засовывай. Но, в конце концов, разве нужно стесняться своей любви?..

Когда я начал комментировать футбол по телевидению, от особого отношения к «Спартаку» уйти было трудно. Причем в этом было что-то обоюдоострое – то все, что касалось «Спартака», мог нахваливать выше крыши, а иногда в меня вселялся какой-то бес, и я не прощал каких-то мельчайших технических ошибок, на которые можно было вообще не обратить внимания. В конце концов вроде бы нашел золотую середину, но все равно ничего с собой поделать не могу. Хотя этот «Спартак» сегодняшний не очень принимаю и понимаю.

И контакта с ним у меня нет. Абсолютно. Я даже не знаю, где находится нынче офис «Спартака».

Вся моя спартаковская религия – в прошлом.

* * *

Юлия Маслаченко:

«Беда пришла абсолютно неожиданно. Он был дома, на кухне, готовил салат. Бабушка была рядом. И вдруг, как она сказала, дедушка закрутился на месте… И перестал говорить. Одна рука у него двигалась. Мы приезжали к нему в больницу – он был еще в сознании. В реанимацию попал не сразу. Сначала лежал в обычной палате. А потом поднялась температура – и…

Он боролся за жизнь десять дней. Врачи старались изо всех сил. Бабушка уже была готова переезжать на дачу и выхаживать его там – после инсульта людям часто нужен долгий процесс восстановления и свежий воздух. Не судьба…

Когда годовщина свадьбы или день рождения, мы обязательно садимся, включаем видео, смотрим репортажи. Сейчас у меня растут дети, и я очень хочу передать им память о дедушке. Сын Вова должен понимать, в честь кого его назвали! Чуть подрастет – буду ему показывать матчи, которые дедушка комментировал.

До сих пор, когда включаем его репортажи и слышим голос, – мурашки по коже. За десять лет без дедушки я так и не смирилась с его потерей. Говорю с вами – и слезы накатывают…»

Голос Юли, унаследовавшей у дедушки и работу на телевидении, дрогнул.

Бывает так, что семьдесят четыре прожитых года – это очень мало. Все ведь зависит не от паспорта, а от того, каким был человек. Маслаченко всегда оставался молодым и озорным. Таким мы его всегда и будем помнить.

Одним из самых колоритных людей в истории «Спартака». Человеком, который купил новые горные лыжи за неделю до рокового инсульта.

Братья Старостины

«Им было неприятно, когда кто-то пытался возвеличивать Сталина»

Я ощутил себя словно в машине времени. Дом рядом с метро «Сокольники». Дверь квартиры распахнулась – и передо мной предстал Андрей Петрович Старостин. Тот самый, с которым я, казалось, тысячу лет был знаком по книгам и рассказам ветеранов, но с которым лично общаться мне не довелось…

Нет, и вправду – те же породистые черты лица, тот же веселый прищур, и, как потом выяснилось во время разговора, та же любовь к жизни и умение вкусно о ней рассказать. «Даже разворот плеч тот же!» – подтвердит впечатление его жена, присоединившаяся к разговору позднее.

А самое главное – это действительно был Андрей Петрович Старостин. Только младший. Сын Петра, самого «юного» из великой старостинской четверки. В 2013 году, когда мы разговаривали, ему было семьдесят шесть. Пять лет спустя его, к сожалению, не стало…

На мое замечание о поразительной похожести на полного тезку он отреагировал так:

– Да это я сейчас еще похудел на десять кило из-за инсульта. Три дня в реанимации был – хорошо еще, что ничего не отказало. Если бы вы меня полгода назад увидели – совершенно другой человек! Вот тогда я действительно был на Андрея Петровича-старшего похож. Теперь же прежний вес не восстанавливается, руки худые стали. А раньше с гантелями занимался, от пола отжимался.

Андрей Петрович – младший – видный руководитель и ученый, с шестидесятых годов прошлого века занимавшийся разработкой и внедрением авиационных двигателей в холодильные и газоперекачивающие агрегаты. После энергетического института он прошел путь от инженера до генерального директора конструкторского бюро «Турбохолод», а потом почти четверть века им руководил. Кандидат технических наук, академик Международной холодильной академии, лауреат премии Совета министров СССР, в восьмидесятых годах – председатель межведомственного координационного совета по созданию газопровода «Уренгой – Помары – Ужгород», он и в 2010-х участвовал в собраниях акционеров ОАО «Турбохолод». В общем, успешный, полностью реализовавший себя человек – и далеко не в той сфере, в какой преуспел его род.

Но футбол, которым он занимался в детстве и отрочестве (разумеется, в «Спартаке» – а где ж еще с такой-то фамилией?!), всегда был его страстью, ею и остался. Он гордился принадлежностью к знаменитому футбольному роду Старостиных и был единственным его продолжателем по мужской линии. И сыновей своих назвал Александром – от него уже имеет пятерых внуков – и Андреем, в то время тоже ожидавшим прибавления в семействе…

– Получилось, что у всех братьев Старостиных я был единственным сыном, остальные – все дочери. Только вот Саша Попов еще – сын тети Веры. А в следующих поколениях ребят уже много. Вообще же у братьев и сестер Старостиных родилось семеро детей: у Николая две дочери, Евгения и Елена, у Александра – дочь Алла, у Клавдии – дочь Ирина, у Андрея – дочь Наталья, у Веры – сын Александр (по отцу Попов), у Петра – я.

Когда ему было пять лет, сотрудники НКВД арестовывали отца в его присутствии. В одиннадцать ездил вместе с матерью к папе в лагерь под Тулу и провел там две недели. В семнадцать ходил с Николаем Петровичем на первый матч основателя «Спартака» после выхода из заключения, а во время сборища по случаю возвращения Андрея Петровича спал на одном диване с великим актером МХАТа Михаилом Яншиным, который своим весом с центнер юношу едва не раздавил. Был на всех юбилеях каждого из братьев и как никто другой может рассказать об их семейных традициях…

Как не поговорить с таким человеком, не погрузить сначала себя, а затем и читателей в мир Старостиных? Тем более что и память у сына и племянника великих братьев оказалась великолепная, и речь – плавная, красивая и в то же время очень живая.

* * *

– Главная сила этой четверки заключалась в том, что недаром о них всегда говорили как о «братьях Старостиных», хотя каждый сам по себе был ярчайшей личностью. Они и их сестры, Клавдия и Вера – пример совершенно спаянной, неразлучной семьи. Очень любили друг друга, уважали.

Непременным было почитание по возрасту. Если все вместе за столом собирались и Николай слово говорил – остальные молчали, пока он не закончит. Затем Александр, Андрей и Петр. И так – на всех вечерах, праздниках. Более того, рассаживались все по возрастному принципу. А мы, их дети, сидели совсем далеко. Теперь вот я дожил до того, что сижу почти во главе стола, между Лялей – Еленой, дочкой Николая Петровича, которая 80-летие отметила – и Наташей, дочкой Андрея Петровича, которая на пять лет младше меня. Все остальные, кто старше, умерли…

Родственников хвалить, конечно, не особо надо, но Старостины честные люди были, нормальные. Притом что жить им пришлось в гнусную эпоху, которая способствовала проявлению далеко не лучших качеств. И с гнусным вождем. Но это уже другой вопрос…

Представьте, ни у кого из них серьезных ссор друг с другом вообще не было! Я в шутку говорю иногда – может, это потому, что они отсидели долго, соскучились очень? Их же по всему Союзу разбросало. Николая отправили по этапу в Комсомольск-на-Амуре, Александра – в Инту, Андрея – в Норильск, моего отца – в Нижний Тагил… А потом вернулись – и как будто не было этих двенадцати лет.

Нет, Николай мог распечь за что-нибудь Андрея или отца. Но это касалось разве что футбольных вопросов. Надо брать какого-то игрока в «Спартак» или не надо, кто как сыграл… Что-то чисто профессиональное, словом.

Но доказывали они друг другу свою правоту до конца. Переубедить было невозможно. Доходило до обзывательств. Но не матом – нецензурно они могли выразиться, только если, например, кипятком кто-то ошпарится, а в обычной речи таких слов у них не было. «Ты ничего не понимаешь!», «Ты абсолютный профан в этом вопросе!» Слово «профан» было самым большим ругательством.

Когда играли во что-то, заводились, особенно Андрей. Мой отец лучше всех остальных играл в шахматы и в преферанс – так, когда его за столом не было, кто-то из братьев втихаря отходил, ему звонил и расклад описывал, советовался. Андрей проигрывал – и сердился. Начиналось: «Что ты тут часами сидишь и над ходом думаешь?» – «А тебе не о чем думать, поэтому и ходишь сразу!» Но это и футбол были самыми «серьезными» почвами для препирательств. А Николай – тот в карты даже не играл. И вообще ничего предосудительного в жизни, с моей точки зрения, не делал. Сажать его не за что было…

Они по-разному относились к тем или иным людям. Андрей – тот с Бесковым, так сказать, водил дружбу. Константин Иванович с женой Лерой нередко к нему домой захаживали. А Николай, честно говоря, Бескова всегда недолюбливал. Но на отношениях между Николаем и Андреем это никогда не сказывалось. Более того, Андрей стал инициатором приглашения Бескова в «Спартак», это точно. А старший брат, хоть никогда Константина Ивановича и не любил, пошел на это.

Как сейчас помню тот день осенью 1987-го. Мы все съехались к нему часа через три после инсульта. У него уже повело лицо, говорить не мог. Ольга, жена его, рассказала: пошел в ванную, стал бриться перед поездкой на работу, в федерацию футбола Москвы, которую возглавлял… И упал. Умер в тот же день. Не дожив месяца до восьмидесяти одного года.

При всей своей дружбе братья сильно отличались друг от друга по характеру, по привычкам. Хотя и общие черты были. «Принципиальность» – звучит пошло. По-простому говоря – упрямые все! Если что-то вобьют себе в голову – не уступят. Все четверо. Но если говорить красиво, то да, в своих суждениях они были очень принципиальны.

Николай в силу и своего положения, и характера всегда занимался делами их большущей семьи. Старостины ведь остались без отца, когда ему было восемнадцать. Будучи старшим из всех, он, еще мальчишка, стал фактически главой семьи.

И так продолжалось до конца. Николай держал всю семью. Не было ни одного года, чтобы хоть по разу все вместе не собрались у него на какой-нибудь праздник. А теперь того братства уже нет. Мы, двоюродные – Ляля, Наташа и я, – еще как-то держимся вместе, а следующие поколения уже почти не общаются, хоть и знакомы. Но ветви семья пустила знатные – я человек сорок знаю…

В юности я достаточно серьезно и регулярно занимался спортом. Играл в футбол, и довольно прилично, начиная с команды мальчиков «Спартака» и до его молодежки. Сыграл даже два-три матча за спартаковский дубль. Ширяево поле, Тарасовка – все это для меня родные места и как для юного футболиста. Пять из тех семи лет мы были чемпионами Москвы.

А когда мне стало семнадцать, появился Эдик Стрельцов. Он мой ровесник, 1937 года. Посмотрел я на него… И подумал: «Как это я, с фамилией Старостин, буду выходить на поле и играть во много крат хуже, чем Стрельцов безо всякой футбольной родословной?» А я, объективно говоря, был существенно хуже. Как можно было позорить фамилию?!

Меня даже Андрей Петрович, к тому времени только из лагеря приехавший, отговаривал:

– Ну чего тебе этот Стрельцов дался?

Но я ответил, что не могу так. Если играть – то чтобы не срамить честь Старостиных. И в 1954-м поступил в энергетический институт, играть бросил.

* * *

А возвращаясь к Николаю – он половине семьи, а то и больше, с квартирами помог. В том числе и мне. Как генеральному директору предприятия «Турбохолод», мне была положена квартира – и ее от Сокольнического райкома партии (а тогда райком давал квартиры) выделили.

Но в ней семьдесят семь метров, а нас было трое – площадь по тем нормам была великовата. И запретили: нельзя, мол, давать ему больше семидесяти. Первый секретарь райкома говорит – идите к городским властям. К Промыслову, председателю горисполкома, по-нынешнему – мэру.

Звоню Николаю:

– Дядь Коль, мне положено, но не дают этот метраж. Говорят – идите к Промыслову.

– Все, я разберусь. Ну-ка расскажи…

Через два-три дня мы с ним вместе пошли к Промыслову. Вернее, меня он оставил за дверью, а сам пошел к «мэру», болевшему за «Спартак».

– Моему Андрею квартиру не дают…

Тот, едва услышал, на бумаге расписался: «Дать! Промыслов». А потом спросил: да чего он там, в Сокольниках? Мы ему на Ленинском проспекте дадим! И тут Николай понял, что мэр имеет в виду Андрея Петровича-старшего, думая, что речь о нем! Позже он рассказывал мне, что не стал уточнять, но Сокольниками дело и ограничилось. Промыслов думал, что одарил квартирой ТОГО Андрея Старостина…

Я-то племянник, а уж как Николай родным братьям-сестрам помогал! С самого начала. Николай взял на себя заботу обо всей семье, когда Петр Иванович умер от тифа в 1920 году. То есть Николаю, по основной версии, было восемнадцать, Александру – семнадцать, остальные мал мала меньше. Двое старших работали. А ведь еще и две сестры! Так что как семья выживала на практике, понять сложно. И уж тем более не мне об этом судить: меня тогда и в помине не было. Как можно было на две их зарплаты жить, учитывая, что у них не было каких-то особых доходов?

И много десятилетий спустя вся надежда в семье была по-прежнему на Николая. Вроде бы занят был по горло в «Спартаке», миллион дел, а едва у кого какие неурядицы – как-то время находил. Кто-то из родных заболел, визит к какому-нибудь медицинскому светилу надо организовать – пожалуйста. Отца моего тоже водил к специалистам, да уже поздно было…

Николай в итоге дольше всех и прожил. Конечно, он самой выдающейся личностью среди всех четверых был, что там говорить. Думаю, что по своим знаниям и масштабу он мог быть даже премьером. В семье говорили, что у него государственный ум. По моему мнению, по сравнению с ним Дмитрий Анатольевич Медведев – как его называю, кадет.

Николай Петрович видел и решал все затруднения на корню – в том числе и в «Спартаке». Видел, что Никита Симонян или Олег Романцев должны стать большими тренерами, – и давал им «Спартак», хоть опыта тренерского у первого вообще к тому времени не было, а у второго – только в низших лигах. Но видел, чувствовал.

Потому что так «Спартак» любил, так им жил, что даже каждому из нас, племянников, писал состав команды, с запасными. Вот не лень ему было! Я приходил к нему в начале сезона, он берет бумагу и выводит: вот в таком, мол, составе мы будем играть. И дает мне цидулю – чтобы знал. Дневник какой-то еще вел, где были расписаны по времени все тренировки, которые он должен посетить, товарищеские матчи…

А много ли вы еще найдете людей, которые встречались и с Лениным, и с Горбачевым? С первым советским вождем и последним? Ленин приехал как-то в контору, где он тогда работал бухгалтером; начальника конторы по какой-то причине на месте не было – и Николая Петровича, а тогда еще просто Колю, мальчишку, ему даже представили, Ильич ему руку пожал. Как написано в книгах, так он и нам рассказывал. Ленин к нему обратился, Николай не растерялся, ответил.

Горбачев вручал ему Героя Соцтруда[3]. Дядя Коля потом говорил о Михаиле Сергеевиче, что он приятный человек. После кавалькады старцев он производил впечатление – хоть сказать что-то мог.

А вот про Сталина (который про Старостиных, конечно, знал, коль скоро и на знаменитом матче на Красной площади двух спартаковских команд присутствовал, и подготовленный Берией приказ об аресте потом подписывал) в семье никаких споров никогда не было: все отлично понимали, что это такое. Ленин до поры был, как для всех, светоч в темном царстве. Потом только поняли… «Отца народов» же Старостины, как пострадавшие, всегда осуждали. Нам было неприятно, когда кто-то пытался его возвеличивать, а позже – реабилитировать.

И сейчас ведь опять это началось, хотя умные люди понимают, что победа в Великой Отечественной – это была победа не благодаря, а вопреки Сталину! Верхушку военную перед войной перестрелял, вначале колоссальные потери были из-за его дурацких промашек. И даже Берлин умудрился так взять, что гигантское количество народу погибло. Мне дико слышать, когда говорят: «Сталин войну выиграл». И всем Старостиным было дико.

Членами партии были все четверо. Почему? Кто жил при советской власти, тот знает: если ты не был партийным, то никакую карьеру сделать не смог бы. Ни в какой отрасли. Каждый талантливый и умный человек, с моей точки зрения, стремится сделать карьеру. Не идет по трупам, не ведет себя непорядочно – а просто стремится к росту.

Кто этого не делает – тому посочувствовать можно. Тому же гениальному математику Перельману, который от миллиона отказался. Это его право, конечно, но я такого не понимаю. По-моему, в человеке заложено то, что даже если он просто способный, то жаждет совершенствоваться.

Дядя Коля любую отрасль, возглавив, поднял бы. Потому что – государственный ум. Причем без высшего образования – оно из всей семьи только у моего отца было. Да еще непьющий – в отличие от остальных братьев. Думаю, на нем гены наших предков сказались, псковских старообрядцев – им нельзя было. А может, еще и то, что Николай с самого начала не только в футбол играл, но и крупным организатором стал. Всегда что-то возглавлял, функционером был, а это дисциплинировало.

Дед Петр, отец братьев, не пил вообще, славился этим. И Дмитрий, брат его, тоже. Младшие тоже никогда не были пьяницами. Ни разу не видел, чтобы отец, Александр или Андрей говорили бессвязно или встать не могли. Да никогда в жизни! Но выпить – это запросто.

Когда они уже были старые, во время застолий в квартире у Николая Петровича, спустя какое-то время хозяин их покидал, уходил в свою комнату. Тут уже все оживлялись, бразды правления брали Андрей и Петр. И нас подсаживали ближе. Так что дядя Коля ничего не запрещал, конечно, это все надумано. Просто ему не нравилось, когда пили много.

В серьезном возрасте Андрей тоже стал председателем федерации футбола Москвы, а Александр, по-моему, РСФСР. Но больше он сидел у себя в Роскультторге, где был большим торговым работником. Винцо попивал. Водку он не пил, по крайней мере, на работе, а «сухое» можно было.

Интересно, что контора у него была в переулке рядом с «Детским миром» – прямо возле Лубянской площади. Каждый день, получается, водитель вез его на работу и с работы мимо здания, где его и братьев когда-то пытали…

Дядя братьев, Дмитрий Иванович, плохо к революции отнесся. Знаю, что в дни праздников – 1 мая и 7 ноября – он во время демонстраций выходил с метлой из дома на Пресненский вал и намеренно поднимал пыль, чтобы досадить демонстрантам. А заодно стихи декламировал:

Социал и демократ,

Весь обгадив Петроград

И нагнав на нас тоску,

Едет гадить к нам в Москву.

Это дядя Митя сам и сочинил. Удивительно даже, что ему за это ничего не сделали…

А вот как дед Петр отнесся к революции – не знаю, я же его никогда не видел. О нем мне известно только, что у него одного глаза не было – на охоте как-то выбили. Но думаю, что он тоже вряд ли большевикам обрадовался. По-моему, все, кто какую-то частную собственность имел, отнеслись негативно. Хотя бы из-за национализации.

* * *

Когда в действительности родился Николай Петрович? Фигурируют два года – официальный, 1902-й, а также 1899-й. Якобы Николай где-то говорил, что он 99-го. Но не понимаю, как можно было этого не установить?! В конце концов, они не из совсем уж бедняков, чьи настоящие даты рождения не удавалось уточнить. Егеря и отец, и дядя – а это же в своем роде деревенская аристократия. Они никогда в жизни не были крепостными. Весь род! Это особая статья в деревне.

Богатые люди приезжали туда, в Псковские края, охотиться, а Петр и Дмитрий делали им так называемый оклад. А потом и советских вождей Дмитрий возил – Петр к тому времени уже умер. Говорили даже, что был такой Никита Старостин, главный егерь при Александре II. Но оказалось, что это чепуха. Они были в знаменитом Русском охотничьем обществе, но не выше каких-то вторых ролей. Их привлекли как прекрасных псковских охотников.

В любом случае, не может такого быть, чтобы Николай родился в 1899-м, а Александр – как по документам, в 1903-м. Потому что у них были фотографии, где они рядом сидят. Там же видно, что Коля на год старше, а не на четыре. Когда маленький, это же понятно! У меня есть снимок, где они сидят на крыльце. Николаю – семь, Александру – шесть. И это видно. Но, может, дядя Шура – 1900-го? Кто знает…

Разные версии были, почему эти документы могли меняться. «Откосить» от Первой мировой войны? Считаем: так Николаю было бы двенадцать, а так – пятнадцать. Все равно не призвали бы, да и на год позже – тоже. Не срастается как-то. В общем, непонятная история. Но то, что он на год старше дяди Шуры, в семье никогда сомнениям не подвергалось. И юбилеи всегда отмечались в домашней обстановке в соответствии с официальными датами.

До деревни Погост на Псковщине, родового гнезда, я так никогда и не добрался. Но они бывали там часто, ездили в разных сочетаниях. После того как их позвали в Москву и они купили дом на Пресненском валу, многие родились уже там. Деревянный дом, сейчас его нет уже. Представляете, это окраина тогда, в начале века, считалась. А сейчас – центр Москвы!

Когда Старостины в современное жилье переехали, в том доме какое-то время цыгане жили. Я туда ездил, видел. В моей школе как-то был вечер-маскарад: помню, девочек туда пригласили, и это было огромным событием, потому что обучение тогда было раздельное. И вот я ездил к цыганам, брал у них какой-то цыганский мужской наряд и красовался на этом маскараде. До сноса тот дом так и оставался цыганским – целый табор там, по-моему, жил. А вот дом, где почти все Старостины жили и где я родился, на Спиридоновке около Патриарших прудов – стоит. Малая родина наша, ее все наши с почтением вспоминают…

От детства отца и дядьев мало что в памяти сохранилось. Только то, что дрались. Старшие, Николай с Александром, участвовали в кулачных боях на замерзшей Москве-реке. Район на район, их Пресня против Дорогомилова. Это не было каким-то выдающимся событием, с какой-то периодичностью собирались ребята и молотили друг друга. Андрей, третий по старшинству из братьев, в этих забавах, по-моему, уже не участвовал.

В книге серии «ЖЗЛ» написано, что Петр Иванович нередко брал детей на охоту, но ни от одного из братьев никаких воспоминаний на эту тему я не слышал. Они как будто принципиально об этом не говорили. Может, «переели» охоты в детстве? А вот пристрастие к собакам им, а потом и мне, и моим детям, по наследству передалось. Старостины всегда были «собачниками», а вот кошек в семье отродясь не бывало, их отчего-то не любили.

Деда Петра я не застал, а вот бабушку Александру Степановну, маму братьев, помню хорошо. Она жила с младшей дочерью Верой и ее сыном Александром. А умерла уже после Великой Отечественной, в 1956 году, дождавшись сыновей из лагеря. Непростая жизнь сделала ее крутой женщиной. По крайней мере, многие бабушки-дедушки внуками часто умиляются, а она нам особое восхищение не выказывала, в строгости держала. Многое ей пережить довелось: четырех сыновей больше чем десять лет не видела, а все, кто остался, в том числе и дочери, считались членами семей врагов народа.

Мы с Александрой Степановной виделись довольно редко, но последние свои дни она доживала в нашей комнате на Спиридоновке. Так получилось, что отцу дали двухкомнатную квартиру на Песчаной, и та комната у нас осталась – ее не забрали почему-то. Туда и поселили Александру Степановну, и Вера к ней ездила. Уход за ней был хороший, никто ее не бросил, конечно…

* * *

Если честно, не до конца понимаю, каким образом вся семья Старостиных стала высококультурными, начитанными людьми. Все-таки корни егерские это как-то не очень подразумевали. Хотя был такой слух, что какой-то важный генерал совратил одну из старостинских женщин, та родила ребенка наполовину дворянских кровей, а отцу этой женщины за это дали должность старосты – отсюда, мол, и фамилия. Но это скорее легенда.

Их любовь к чтению ведь в конечном счете и стала причиной того, что общество назвали – «Спартак»… Вроде действительно лежала одноименная книга Джованьоли, Николай увидел – и его озарило. С другой стороны, братья даже не помнили, когда конкретно это было. Отца спрашивал: «Было дело-то?» Отвечал положительно, но подробностей вспомнить не мог.

И остальные тоже. Не было такого, чтобы сказали: такого-то числа, при таких-то обстоятельствах, Николай Петрович встал и сказал. Но то, что «родил» все это дядя Коля, – точно. Хотя потом выяснилось, что идея была не нова: существовало политическое общество «Спартак» в Германии. Но для России назвать спортивное общество именем римского гладиатора было довольно необычно.

А то, что все эти разговоры – 1935 год рождения или 1922-й… Я так понимаю, что все из-за ЦСКА. Те придумали вдруг, что их год рождения – это когда появилось Общество любителей лыжного спорта, а «Спартак» решил вдогонку броситься и тоже себе год рождения переписал. Среди Старостиных же этот вопрос и не поднимался. Считали, что «Спартак» появился, когда его назвали «Спартаком». А все «Пищевики», «Промкооперации» и прочие – это раньше было.

Если же возвращаться к чтению, то больше всего дядя Коля любил стихи. И читал их всегда. Память у него была бешеная. В девяносто лет шпарил наизусть, как примерный школьник! На моем шестидесятилетии читал стихи минут тридцать! Лонгфелло, еще кого-то… Знал я, конечно, о таком поэте, но сам до того не читал. А дядя Коля его любил.

Больше всего же он классику обожал. Сейчас критики в основном о современных писателях пишут – Пелевине там и других. О Пушкине, Толстом им рассуждать скучно. А вот Николай Петрович был такой… ортодоксальный. Пушкина всего, по-моему, наизусть знал.

Андрея начитанным сделало знакомство со многими писателями, поэтами. Он встречался с людьми, прекрасно знал их – и не мог не читать того, что выходило из-под их пера. Даже с Маяковским шапочно успел пообщаться. Ахматову прекрасно знал, Булгакова, Фадеева… С Булгаковым даже по ночам в карты играл. Сейчас эти люди – легенды, часть истории страны. А Андрей с ними был на короткой ноге.

Андрей был фигурой даже более, как нынче сказали бы, публичной, чем Николай. Тот все-таки вращался в основном в спортивных кругах, а Андрей – в артистических. С бомондом. Тем более что он был самый импозантный, красивый из всех четверых. Но остальные ему не завидовали – между ними вообще никакой зависти не было. Абсолютно. У них, повторяю, были идеальные взаимоотношения.

Андрей Петрович из дядьев был мне, наверное, самый близкий. Не только по имени, но и по поведению, привычкам. Я в молодости тоже компаниями веселыми увлекался. Николай и Александр – чуть подальше, с ними была дистанция. С Андреем – нет, интереснее вечера проходили, чем с дядей Колей или дядей Шурой. Множество тем находилось для разговоров.

Он часто к нам приходил, когда отец ногу потерял. Они в шахматы играли, засиживались далеко за полночь. Сидят на кухне, поют – и я иногда им компанию составляю…

Когда они из лагерей вышли, дядя Андрей меня в общении с друзьями почему-то выдавал за сына. Отец задержался, еще в Туле был – а он уже прибыл. Первым делом приехал на Ширяевку, а я там как раз играл за первую юношескую команду «Спартака». Посмотрел на меня и сказал: вечером давай приезжай в Дом актера на Пушкинской – тот самый, который потом сгорел.

Я приехал, и он начал меня представлять: мой сын, мол, будущая звезда. Знаменитому жокею Бондаревскому – да самым разным людям, которые там ошивались. Они смеются: откуда у тебя сын? У тебя ж его никогда не было, что ты врешь? Но он настаивал.

Потом повез меня в «Националь». Там сидел Юрий Олеша. Андрей меня с ним познакомил. Олеше, по-моему, было совершенно безразлично: сын это, племянник, кто-то еще… Сидел с такой задумчивой физиономией, что-то односложно бубнил. Да, сын, хорошо…

С тех пор и до самой смерти Андрея я не пропустил ни одного его юбилея. Все они без исключения были с цыганами. И приезд Андрея из лагеря в Москву праздновали в квартире актера Николая Хмелева, где жил и Михаил Яншин со своей женой, цыганкой Лялей Черной[4]. Я, семнадцатилетний, там выпил, меня сморило. Лег на диван. А потом и Яншин «отключился». И его фактически на меня положили – а он то-олстый… Чуть не раздавил, старый хрен, ха-ха!

Андрей слыл за весельчака, а великий актер Яншин, с которым они были не разлей вода, – не особо. В ролях казался комичнее, чем в жизни. Сам Яншин не блистал внешностью, но женщины у него все были красотками. Одна Ляля Черная чего стоит! Вообще, весь этот цыганский мир Андрея обожал.

Ольга, жена Андрея, все время жила театром, ездила на гастроли и ни с кем из нас близко не общалась. Только на крупных юбилеях. Она же тоже сидела! За то, что предлагала охраннику то ли часы, то ли еще какую-то взятку, чтобы добиться свидания с Андреем. Но ее посадили не в лагерь, а на поселение. Их дочка, Наташа, осталась на попечении теток – Клавдии и Веры. Они работали, не могли с ней быть все время и наняли сиделку, Ульяшу. Она за ней и ухаживала. А Ольга в это время на волах воду возила.

* * *

Сейчас люди этого не знают, но не все Старостины были техничными футболистами. Николай сам писал о своей прямолинейности. Да и насчет Андрея вспоминаю эпизод: как-то к нам приехал знаменитый форвард довоенного «Спартака» Володя Степанов по прозвищу Болгар и во время застолья сказал:

– Андрей, да ты же ни фига не техничный был, что ты здесь сказки рассказываешь! Обыграть никого не мог!

Сами братья считали самым талантливым моего отца. Но он рано закончил играть из-за разрыва крестообразных связок колена и мениска. Вот Андрей с Александром, самым техничным из них, долго играли. Отец же ушел из футбола, закончил энергетический институт, потом – Менделеевский, работал инженером. Он был самым непубличным из Старостиных, потому что после войны не имел отношения к футболу.

А Андрей был душой команды. И играл центрального полузащитника, все вокруг него крутилось. И когда его попросили в матче с басками отойти назад и стать третьим защитником, ему это не очень понравилось. К защите тогда относились как ко второму сорту, отправляли туда тех, у кого впереди не получалось. Но тут против новой для СССР тактики, с которой баски всех обыгрывали, надо было что-то особое придумать. Вышел Андрей в защите, пошел ради команды на этот шаг, – и выиграли в результате 6:2. Там и отец мой минут за десять до конца на замену вышел.

Андрей рассказывал, что те баски потом его нашли в Мексике на чемпионате мира 1970 года. Их лучший бомбардир Лангара там точно был. «Каховку» пели… Кто-то рассказывал, что они там Андрея на лошадь посадили, и вдруг она как поскачет! Он не смог удержаться и упал, хе-хе, задом на кактус. Но это не сам Андрей рассказывал, поэтому не могу достоверно сказать, было или нет.

А «Болгар» Степанов, который в том матче баскам три гола положил, – это был душа-человек. Очень заботился о моей матери и всей нашей семье, когда отца посадили. И Георгий Глазков, и Олег Тимаков к нам приходили, и другие спартаковцы. Их в армию не взяли и во время войны кормили в «Астории». Так они оттуда приносили нам в котелках суп, второе; мы жили в одном доме – Антонина Андреевна, жена Николая, семья еще одного репрессированного спартаковца, Леуты, и наша семья. Сам факт, что они не боялись к нам приходить, дорогого стоил. С нами же тогда все опасались общаться! А иногда некоторые соседи во дворе даже обзывали врагами народа.

Я, кстати, до сих пор «враг народа», поэтому мне платят повышенную пенсию – как реабилитированному. Сначала платили только тем, кто сидел, а потом распространили и на их детей – потому что мы страдали от этого. В 1942-м, когда отца посадили, мне было пять лет, мать осталась без всяких средств к существованию. И она, и Клавдия, и Вера пошли красить платки и косынки через трафареты – на это и жили. Моя мама, правда, брала работу на дом – потому что иначе меня с кем-то оставлять надо было, а она категорически не хотела меня в детский сад отдавать.

Но жизнь, конечно, тяжелая настала – не то что до ареста отца. Знаете, какое тогда самое изысканное лакомство было? Жмых, который воспринимался как пирожное! Еще – мелкие семечки с тополя. Помню, у нас, прорубая крышу сарая, рос боярышник, на котором месяц в году созревали ягоды. И мы ждали этого месяца как манны небесной!

А Болгар вскоре после того как нам помогал, попал под трамвай, и ему ампутировали стопы обеих ног. Как говорили, на корке какой-то арбузной поскользнулся около Арбата. Помню, как все переживали. Впоследствии он стал руководителем всего городского спартаковского клуба, который был многократным чемпионом Москвы.

На фронт из спартаковских футболистов, по-моему, попал только Жмельков. Это был вообще уникальный вратарь, дядя Коля обожал его всю жизнь. Из тринадцати пенальти, кажется, одиннадцать взял! Когда прорывался кто-то из нападающих противника, он иногда кричал:

– Андрей Петрович, да пропустите его! Пусть пробьет!

В предвоенные годы они с другим великолепным вратарем Анатолием Акимовым играли по очереди, через раз.

У матери была рабочая карточка, у меня – детская. Один раз она меня послала за хлебом в булочную, которая до сих пор на Патриарших есть, – и я ее потерял. А карточка та была на десять дней. Пришел домой, реву – до сих пор в памяти! Но как-то вышли из положения, помогли родственники матери.

День, когда за отцом пришли из НКВД, я хорошо помню – хоть, повторяю, мне и было всего пять. Это было не ночью, как со многими, а рано утром. Мы должны были идти в зоопарк, я готовился к этому событию в моей жизни. И тут приходят какие-то дядьки, начинают все выворачивать, выбрасывать… Я не понимал ничего, ревел, спрашивал: «Папа, мы пойдем в зоопарк?»

Они на кухне сваливали все реквизированные вещи, и один следователь – как теперь понятно, добрый человек – увидел отцовские гаги, ботинки с коньками, и говорит мне:

– Забери эти коньки, будешь в них еще сам играть.

И я действительно в них потом играл.

У нас была одна комната, поэтому и отбирать было нечего. А вот у Николая была четырехкомнатная, и три отняли – Антонине с дочками, Женей и Лялей, всего одну оставили. А в остальные какой-то чинуша заселился, помню даже его фамилию: Градусов. Запрещал им кухней пользоваться…

В том же доме жил бегун Серафим Знаменский, прекрасный парень. Когда мне было шесть лет, он застрелился, и я фактически при этом присутствовал. Мы играли с его дочкой, моей одногодкой Иркой, в квартире Андрея. Вдруг раздались крики. Голосила теща Знаменского: «Сима, Сима!» Мы бросились туда, смотрим – он лежит. Дырка большая в виске, кровь, как будто пульсируя, оттуда льется… И лежит какая-то бумага, которую он оставил. Как потом говорили, теща письмо спрятала, и больше его никто никогда не видел. А Серафим, говорят, приревновал жену к летчику-полярнику Мазуруку…

После того как Серафим застрелился, двор их как-то не очень принимал. Жена вышла замуж за какого-то полковника милиции, они уехали, и больше мы их никогда не видели.

С удивлением прочитал в книге о Старостиных в серии «ЖЗЛ», что брат Серафима, Георгий Знаменский (он жил в другом месте), стучал в органы на Старостиных, в особенности на Николая. Раньше я этого не знал. А Серафим и вовсе был нашим любимцем.

Посадить Старостиных собирались и раньше. Травить, в том числе и через газеты, начали еще в тридцатых. Может, и хорошо, что их только в 1942-м посадили, потому что в 1937–1938-м почти всех репрессированных расстреливали. Они все эти годы как кость в горле были у Берии, это совершенно очевидно! «Спартак» – единственный, кроме бериевского «Динамо», кто чемпионат Союза выигрывал.

Ордер на арест Николая еще несколькими годами ранее к Молотову на стол лег. Но тот его не подписал, потому что дочка Николая Женька училась в одном классе с дочерью Молотова и у них были хорошие отношения…

То, что им приписали, – чушь собачья. Таких миллион было, кого называли агентами вражеских разведок вплоть до Китая! Берию-то в итоге тоже расстреляли, назвав агентом английской разведки, – хотя понятно, что он им не был. Какое-то безумие им предъявляли – будто у стадиона «Динамо» собирались стрелять в Сталина, который и на стадионы-то в жизни не ходил. Или то, что у них пораженческие настроения были: мол, мы – спортсмены, своим делом и при немцах заниматься можем. Никогда они такого не говорили.

Могли и расстрелять, конечно. Что с ними цацкаться-то? И вот тут, думаю, тот самый государственный ум Николая помог. Он со своей мудрой головой понял, что надо делать, чтобы по крайней мере не усугубить свое положение. Сказал, в частности, отцу на очной ставке: «Ты чего запираешься? Помнишь, как анекдот против советской власти на кухне рассказал? Признавайся!» А отец действительно любил какой-нибудь анекдотец рассказать.

Николай вспомнил несколько мелочей, которые действительно были. И почувствовал, что надо признаваться в ерунде, чтобы голову на плечах сохранить. С одной стороны, нельзя было наговаривать на себя участие в тяжких преступлениях, с другой – нельзя вообще от всего отказываться. В итоге десять лет, которые они получили, – это по тем временам было везение, как будто освободили!

Тогда высшую меру дать – плевое дело было, тем более что Николай Петрович был в приятельских отношениях с комсомольским вождем Косаревым, которого расстреляли как врага народа и вражеского шпиона. При таких связях ничего хорошего им в любом случае не светило, и дядя Коля, будучи помудрее остальных, принял решение, что какая-то минимальная «сознавуха» нужна. Это их, возможно, от смертной казни и спасло.

Матч-то на Красной площади «Спартаку» и доверили организовывать благодаря дружбе Николая с Косаревым. Это тоже Берию разозлило – что не «Динамо» такое зрелище доверили. Братья всегда рассказывали, что однажды, после очередной победы «Спартака» в чемпионате, Берия в присутствии других людей сказал:

– Старостины выиграли первенство и Кубок, но проиграли свои головы…

Он был их непримиримым врагом. Не врагом «Спартака», а лично братьев, и прежде всего Николая. Потому что одно время по совместительству был председателем центрального совета «Динамо», а дядя Коля возглавлял «Спартак». И впоследствии «Динамо» для дяди Коли всегда было самым принципиальным противником, потому что ассоциировалось у него с Берией и другими людьми, которые ни за что ни про что упекли их на столько лет в заключение.

И когда игроки по доброй воле уходили из «Спартака» в «Динамо», он обижался. На того же Ловчева, например. Ошибся Женя, что ушел в «Динамо», мог в другое место уйти. А вот оттуда игроков, когда была возможность, дядя Коля брал с удовольствием. Того же Гаврилова, например.

Он рассказывал, что когда-то однажды даже играл в футбол против Берии и обыграл его. Был, говорит, какой-то толстый мужичок. Кто мог знать, кем он спустя годы станет? Или вот разве кто-нибудь помнит в роли футболиста нашего знаменитого тенора, Зураба Соткилаву? А он играл. Но я с 1946 года футбол смотрел, а Соткилаву не видел. Может, сыграл несколько матчей незаметно…

Кстати, я однажды был в Антверпене, где состоялась рабочая Олимпиада, – «Спартак» там представлял Советский Союз и победил. Там до сих пор стоит небольшой памятник, на котором так и написано: «“Спартак“ – победитель международной рабочей Олимпиады». Я на его фоне сфотографировался. Для меня это была одна из первых поездок в капстраны – выпускать начали только с 1987 года. До того я был невыездной «по секретности», так как работал в закрытых организациях.

Во время следствия братьев пытали, спать по много ночей не давали. Одним этим можно так на человека воздействовать! Все спать, а их – на допрос. И на целую ночь. А днем следят в глазок камеры, чтобы глаза не закрывал.

Больше всех колошматили отца. В итоге он похудел до сорока килограммов. Он вспоминал: сажусь, говорит, на стул перед следователем, и кость о кость бьется, чувствую свой скелет. Довели до того, что отец при очной ставке не узнал дядю Колю, а дядя Коля – его. Ну не то чтобы совсем они друг друга не узнали, но оба были в шоке, во что их превратили во время пыток. У Николая – огромные черные круги под глазами, а отец вообще какой-то дистрофик. Годы спустя отец из лагеря на волю туберкулез «привез», операцию пришлось делать. А годы спустя ему ногу отрезали – может, тоже результат годов в заключении.

Александр, когда забирали других братьев, был на фронте. Поэтому за него взялись позже. Но тоже взялись, и в конце концов он оказался там же, где и другие. Кстати, все братья из лагерей и даже еще из тюрьмы писали письма на имя Сталина с просьбой, чтобы их отправили на фронт. Тетя Тоня и дочек, Женю с Лялей, просила то же самое писать.

Но думаю, эти письма никто и не читал.

* * *

Вообще, про лагеря Старостины вспоминали без особой охоты. И таких людей я знаю много – к плохим воспоминаниям какой смысл обращаться? Но мне и спрашивать ничего не надо, потому что я сам все видел. Приезжал с матерью к отцу в Криволучье под Тулой. Прямо на территории лагеря в палатке и жили. Он тогда был так называемым «придурком», то есть не задействованным на физических работах. И ему дали возможность нас поселить. Это был 1948 год. Почему я запомнил – как раз сидел в палатке, крысы бегали, и тут по лагерю объявляют, что умер Жданов.

Две недели я там пробыл. Начальник строительства по фамилии Дзюба, однофамилец футболиста, помог отцу, работавшему прорабом, и сделал так, чтобы нас поселили. Так вот, только при мне было две попытки побега. У одного заключенного срок кончался через неделю, и к нему шла жена через поле перед входом в лагерь. И он, не выдержав, выскочил, помчался к ней навстречу. Охрана тут же автоматы вскинула. Им кричат: «Да не стреляйте вы, куда он денется?» Но они полоснули его по ногам. Не убили, но упал весь в крови. Это прямо на моих глазах происходило.

А второй случай был еще страшнее. Из зоны постоянно вывозили вагонетки с раскаленным шлаком. И один заключенный умудрился влезть в эту вагонетку. Видимо, думал незамеченным выехать в ней с территории лагеря. Но потом ее стали заправлять шлаком… Сгорел заживо. Убийства в лагерях тоже были, и довольно часто.

Когда отец в 1942 году был в Нижнем Тагиле, там вообще одно время десять процентов зэков умирали ежедневно, и их тут же новыми заменяли. Десять процентов! С кем-то рядом спишь, просыпаешься – а человека уже нет. Отец сам был как доходяга. Но кто-то устроил его санитарным работником. Это и спасло.

Там были так называемые «мастырщики», которые сами наносили себе какие-то увечья, чтобы не работать. Причем среди них было много женщин. И вот к ним должен был приходить кто-то и заставлять их делать зарядку. Отец рассказывал, как это выглядело. Он входил, они там сидят, заморенные черти. Как же они, говорил, меня ненавидели, какая это для них была смертная мука – руки вверх, ноги врозь! «Опять ты, сволочь, пришел нас мучить?» А он сам пятьдесят кило весил.

В Криволучье, куда я дважды приезжал, вокруг отца всегда были интересные люди. Как правило, осужденные по той же «политической» 58-й статье. Например, Александр Фельдт, главный инженер крупного завода, архитектор Леонов и другие. Остроумия – море, и это в таких условиях! Привезем мы с матерью колбасу какую-нибудь в 1952 году – а они сначала баланду тюремную съедят целиком, а только потом за колбасу берутся. Мать говорит: «Да что вы это едите!» – но они к колбасе не притронутся, пока баланду не дохлебают. Приучились к тому, что даже крошки недоеденной оставлять нельзя.

Футбол их много раз спасал от более страшной доли – каждый из них ведь длительные периоды в заключении тренировал лагерные команды. Николай Петрович, знаю, вообще не был на каких-то тяжелых работах. Тренировал и футбольную команду, и по русскому хоккею. Он был настолько известный человек, что его на лесоповал не посылали. А отец даже возглавлял тульский «Металлург». Я один матч за него сыграл. Мне было пятнадцать или шестнадцать лет. Помню, они меня стилягой называли, у меня волосы были длиннее, чем у остальных.

Как это тренерство стало возможно? Благодаря начальнику строительства Дзюбе отца на какое-то время расконвоировали, даже комнату в Криволучье дали. Но потом, после истории с братом Николаем и Василием Сталиным, режим вновь ужесточили. Какая-то странная была ситуация – вроде нам сказали, что отец может спокойно без охраны ходить, и тут видим – по главной улице Криволучья ведут заключенных, и среди прочих отец идет. У всей группы зэков руки – под мышкой у впереди идущего, по бокам – собаки. Чтобы сбежать не могли. Страшноватая картина.

Раз уж зашел про того Дзюбу разговор, скажу и про нынешнего, его однофамильца. Я не считаю его спартаковским игроком. Вот Симонян, Гаврилов были спартаковскими игроками – с тактической жилкой, с пасом. А Дзюба – «столб», требующий постоянного обслуживания пасом. Как Паршин – был в «Спартаке» такой в пятидесятых годах. Играл даже за сборную раза три, забил не кому-нибудь, а сборной ФРГ, действующему чемпиону мира. Но – неспартаковский по стилю. С Дзюбой «Спартак» чемпионом не будет, мне кажется.

О всех перемещениях Николая Петровича, когда Сталин-младший его тренером в ВВС хотел назначить, очень много написано. Мы тоже были в курсе событий, потому что жили-то с Антониной дверь в дверь, через лесенку в шесть ступенек. Все становилось известно через пять минут. Вот Василий повез его к себе в особняк на какое-то озеро, и дядя Коля за территорию выйти не может, потому что люди Берии тут же «заметут». Вот он около Арбата, на бульваре, дома у сына вождя. Вот тот взял его на стадион, в ложу для почетных гостей, где точно будут сидеть и генералы МВД, которые его точно увидят. Вот эмвэдэшники сопровождают на поезд, но по приказу Василия его с этого поезда ссадили и обратно в Москву повезли… Целый детектив был.

По-моему, он даже домой успел заскочить, когда в Москву люди Василия Сталина его привезли. Но потом все-таки согласился поехать в Майкоп, поскольку уже боялся, что ничем хорошим эта история не закончится. Василий-то сорвиголова был, а отец к нему уже охладел. Надоел он ему своими штуками. И Николай Петрович понял, что тот не сможет его защитить.

* * *

Я, между прочим, помню первый поход Николая Старостина на футбол после отсидки, в 1954-м, кажется. Пошли человек пять-шесть родственников. А вот братьев других почему-то не было. Мы вынырнули из метро «Динамо» к кассам. Дядя Коля кепку нацепил, шарфом каким-то обмотался, чтобы его не узнали. С кем именно «Спартак» играл – точно не помню. И вот мы поднялись по ступенькам от метро в направлении стадиона. И тут на подходе к кассам какой-то мужик спереди забежал, как сейчас фотокорреспонденты забегают.

– Николай Петрович, это вы?! – И заорал на всю ивановскую: – Да это же Старостин!

Оказалось – болельщик, который его знает хорошо. И тут народ сразу налетел! Люди-то табуном идут, на футбол. И уже от касс до входа на трибуну мы шли в эскорте. Все глазеют – какой он теперь из себя. Потом уже только, как на трибуне сели и матч начался, его в покое оставили. Сразу стало понятно, как он популярен, если спустя столько лет у людей была такая реакция.

Отец после лагеря оказался единственным, кто совсем ни в какой роли не вернулся в футбол. Дядя Коля предлагал ему всякие спортивные варианты, но поскольку он был дипломированным специалистом, пошел в институт «Инжтехпомощь». Там ему сразу дали должность начальника отдела.

Андрей стал писать – и статьи в журналы, например, в «Юность», и книжки. До него книгу под названием «Записки капитана» еще до войны написал Александр, но брат и его, и Николая по этой части здорово перещеголял – написал три или четыре. У меня есть все.

Еще знаю, что в лагере Андрей сочинял стихи. И даже поэму, по размеру – как «Евгений Онегин». Мне об этом тети Клавдия и Вера рассказывали и показывали, он им посылал. В первые годы заключения, самые тяжелые и мрачные, он за перо взялся. Не берусь рассуждать о качестве, но мне показалось – стихи вполне профессиональные. Сохранились ли они – надо будет у Наташки, дочери его, спросить. Тем более что она у нас литературовед.

Когда братья вышли на свободу, очень много людей помогали им с реабилитацией. Был какой-то Лебедев – помню, мелькала такая фамилия. Кто-то в Моссовете… Им лично не надо было никуда ходить и просить, за восстановление справедливости в их отношении многие боролись. Они ведь попали под самую первую реабилитацию, еще до XX съезда. Тот был в 1956 году, а их восстановили в правах сразу, в 1954-м.

Из притеснений в отношении меня до того, как их реабилитировали, было разве что одно – взяли не на тот факультет, куда я хотел. Надеялся попасть на электровакуумную технику и приборостроение, а меня послали на теплоэнергетический. Потому что на первом было что-то секретное. Зато на ТЭФ была стипендия 395 рублей!

Я же был золотой медалист. Помню, на меня целая комиссия, как на Пушкина, собралась посмотреть – всем интересно, как выглядит враг народа, ну пусть даже сын врага! Хотя вот видите – золотую медаль в школе дали, хоть отец и сидел. Учителя на это наплевали. Они у нас там были «контрики», очень меня все любили. А когда сдал вступительные, мне сказали: «Зайдите в комнатку к руководителю курса, он вам все объяснит». Совсем «прокатить» не могли – но на другой факультет засунули. Но этим все притеснения и ограничились.

У меня получилось так, что по обеим линиям – репрессированные. Мама моя, Зоя Алексеевна, закончила школу Большого театра вместе со знаменитой балериной Ольгой Лепешинской – та на пару лет старше; танцевала даже какое-то время. Ее отца, моего деда, тоже выслали, дачу забрали. Все горя хлебнули…

Николай после возвращения сразу «Спартаком» занялся. Ах, какая тогда была команда! Наберу-ка воздуха в легкие – ее на одном дыхании нужно перечислять: Татушин, Исаев, Симонян, Сальников, Ильин, Парамонов, Нетто, Тищенко, Масленкин, Огоньков! Единственное – вратари менялись, их было за этот период пять-шесть. Чернышев, Разинский, «Русское чудо» Пираев Миша: ножки кривые, усы, но такие мячи брал – умопомрачительные! Потом из ЦСКА Ивакин пришел, который долгое время основным вратарем был. Какой-то период сыграл за «Спартак» известный защитник Анатолий Башашкин, две-три игры провел знаменитый Всеволод Бобров – забил, по-моему, два мяча.

Игорь Нетто, считаю, был лучшим хавбеком за всю историю «Спартака». А как человек – упрямый, настойчивый, с ярко выраженными капитанскими качествами. С какого-то времени, когда он был уже пожилым, в прессе его совсем забыли. Всех вспоминали, а его как будто не было. Помню, на каком-то торжестве подошел к нему и говорю:

– Что бы тут ни говорили, дураки, но ты – лучший футболист советской России.

Он заплакал. Был очень растроган. Это потом уже, после его смерти, назвали стадион именем Нетто, а тогда – совсем не упоминали. Игрок был выдающийся – притом что бить сильно не умел, тычки какие-то. Но ему и не надо было – он безупречно чувствовал игру, отдавался ей, обладал уникальным пасом. А забивал несильными техничными ударами.

На поле Игорь Александрович на партнеров орал своим тонким голосом – это же кошмар какой-то, не давал права на ошибку! Бедный Масленкин, на него в такие минуты смотреть жалко было.

– Ну ты, Гнусавый! – А Толя еще глухой был на одно ухо и половину не слышал. – Ты что, не видишь, куда я тебе показал?!

На кого не орал никогда – так это на Симоняна и Сальникова. А на Ильина, Татушина, Парамонова – сколько угодно. Мог даже этим великим людям заявить: «Вы – дерьмо, а не игроки!»

И никто не огрызался, потому что авторитет у него был бесспорный. Как он трудился на поле! Никогда не бывало, чтобы Нетто не отдавал себя игре без остатка. Хоть больной, хоть травмированный. Это сейчас у молодых парней бедро чуточку побаливает – и он все, уже играть не может. Не знаю даже, как этот бедный Карпин с ними работает…

Сейчас в команде отсутствует какой-то стержневой человек, новый Нетто. Отсюда – перетряска состава и какие-то судорожные действия Карпина. К Валерию отношусь двояко. С одной стороны, он «наш», спартаковец. Играл прекрасно. Хотя поначалу был, конечно, абсолютно «деревянный», долго выходил только на замену – а потом резко прибавил. Но как тренер какой-то он… бесхитростный, что ли. Но кого брать вместо него – не знаю. Аленичев растет, но когда еще там вырастет?

Вот когда-то были Никита Симонян, Сергей Сальников – я бы их назвал футбольными интеллектуалами. А вся команда, которой сегодня Карпин руководит, – без интеллекта. Безответственная какая-то, не знает, когда можно проигрывать и когда – категорически нельзя!

Вообще, эта команда наша сейчас – горе какое-то, особенно для сердечников. Такого «Спартака», как в 50-х, больше не было никогда. Еще были хорошие команды в 80–90-х – но вот такого спаянного состава, одиннадцати гладиаторов, как поколение Нетто, не было и в это время.

О Сальникове ходила легенда, что он – внебрачный сын Николая Петровича. И сам Сергей поддерживал эту легенду. Или, скажем так, не возражал. А мы играли против них в Тарасовке тренировочные матчи. Юноши против основного «Спартака». Я правого полузащитника играл, а он – «десяткой». Уступая ему в технике, я старался играть порезче.

Он однажды получил от меня и говорит:

– Что ты брата лупишь?

– Какого брата?

– Да я брат твой, ты что, не знаешь, что ли?!

Но это так было сказано, что не поймешь – в шутку или всерьез. Мы старались, бились. Сальников-то карьеру заканчивал, особенно не бегал уже, а быстрый Исаев пробросит мяч, оббегает тебя как стоячего – и поминай как звали. Мы же были медленнее, и они, конечно, нас обыгрывали – 4:0, 5:0.

Сальников был самым любимым футболистом Николая Петровича. Ну, еще Симонян, конечно. Но Сальникова – с которым я, кстати, тоже хорошо был знаком – он просто боготворил. И все-таки мне кажется, что по поводу родства – это элементарная утка.

* * *

Братья были людьми интеллигентными и деликатными. Поэтому мне смешно слышать легенду о том, что однажды Бесков покритиковал Николая за то, как он одевается, а тот ему якобы ответил: «Ты сын извозчика, а я – царского егеря, и не тебе об этом судить». Это абсолютно не его стиль!

«Николай Петров», «Андрей Петров» – это они заочно могли друг друга так называть, а в лицо – только по именам. Дело было в том, что дед Петр чуть ли не официально фамилию Петров носил, потому что в деревне так было принято: отчество старшего сына становилось фамилией. И он вроде только после переезда в Москву вновь Старостиным стал.

Дядя Шура из всех четверых был, пожалуй, самым молчаливым. Этакий русский здоровяк. У него и фигура была отличная от остальных братьев – кряжистый, полноватый, пониже ростом. Его звали Жбан – еще с юности, когда он играл в футбол. Больше всех в семье поесть любил. Пирожки, рыбку к нам на дачу привозил. У него была поговорка: «Желаю всем, чтобы у них были такие же мужья, как у моей Дусечки!»

У него три брака было. Первая жена – Лиля, от которой у него родилась дочь Алла. Потом Зинаида, спортсменка. На мотоцикле гоняла. Он ее прозвал – Мюллер. Почему – не знаю. А третья жена – Евдокия, до того бывшая замужем за поэтом Смеляковым. Причем про его романы тогда никто ничего не знал. Он был самый скрытный, и оттого было только больше слухов, что он какой-то мачо.

Если что обещал – сделает железно. Спиннинг какой-нибудь дорогой достать – не вопрос. Надо мне, допустим, что-то такое заместителю министра подарить, чего у нас днем с огнем не сыщешь, – к дяде Шуре. Он через свой Роскультторг все организует. С третьей женой и шофером иногда к отцу в деревню приезжал. Мог за компанию по грибы сходить, но уже с трудом. У него аневризма была.

А отец был заядлым грибником. Даже классифицировал грибы по баллам, когда мы ходили их собирать: за белый – три очка, за подосиновик – два, подберезовик – одно, остальные – без очков. Вот все ходили и считали, кто сколько набрал. Когда он уже не работал и жил в деревне, приучал к грибам внуков, моих детей. Его все обожали. А потом ему ногу отрезали, и ходить в лес он прекратил. Другие Старостины по грибы не ходили, я вообще не помню, чтобы они жили где-то на даче.

Восьмидесятилетие Андрея Петровича отмечалось в 1986 году, в разгар борьбы с пьянством и алкоголизмом. В ресторане не посидишь. И я не мог в том же году отметить свое пятидесятилетие. Боялся, что снимут с должности, – а меня в 1981-м назначили генеральным директором «Турбохолода», и в этой должности я в итоге пробыл двадцать два года.

А дома гульбище устраивать нельзя: была опасность, что соседи узнают и донесут. Тогда это страшное дело было. Сигнал, что где-то пьют водку, приезжает наряд – и из партии, и с должности к чертовой матери. А меня и в партию еле-еле приняли, потому что с первой женой в 1966-м развелся, и это было порочащее меня обстоятельство. Даже начальником отдела моей организации из-за этого долго не делали! Но все-таки втихаря мы водку достали и как-то все провели.

А юбилей Андрея в конце концов сделали таким образом. Человек двадцать, включая меня, сидели в квартире Андрея и Ольги на «Аэропорте» постоянно. А остальные сменяли друг друга. Приходят, выпивают, поздравляют и уходят. Было много цыган, целый театр. Пять-шесть таких вот приходящих слоев было! Вот так справлялось его восьмидесятилетие. До следующего дня рождения он немного не дожил…

Николай всегда из-за границы подарки на всю семью привозил. Мне он почему-то всегда дарил галстуки! Самые шикарные, фирменные, какие в моде тогда были. А я галстуки вообще-то не любил носить, но все равно у дяди Коли их принимал, благодарил и ничего не говорил. А может, даже и надевал, когда он приходил, – чтобы его порадовать.

Он был таким человеком, что всегда все продумывал. Если идет куда-то в гости, то заранее знает, что там будут такие-то и такие-то люди. И обязательно что-то им принесет. Если к нам – то ни я, ни жена, ни дети без подарка от него не останутся. Не бог весть что-то, но какую-нибудь мелочь обязательно вручит, чтобы внимание оказать. По-моему, он даже списочки составлял – кому да что.

Возможно, у братьев и были трудности характера, но мне ни с кем из них не было тяжело. Может, потому что они, кроме отца, со мной вместе не жили. Всех троих дядьев безмерно уважал, каждого по-своему. Николай Петрович всегда стоял несколько особняком, при этом делал для каждого больше всех. Не знаю ни одного человека в нашей большой семье, который не получил от него хотя бы какой-нибудь помощи.

Андрей еще до войны начал ходить на бега и увлекался этим делом до последних дней. Бывало, и проигрывал, но его жена Ольга относилась к этому увлечению спокойно – у них очень свободная жизнь была, они друг за другом не следили. Она в театре, он – по своим делам. Внутрисемейная демократия! Даже слухов никогда не было, чтобы Ольга что-то там Андрею запретила или не позволила.

Антонина, жена Николая, была другой – энергичной, волевой. Насколько мне было известно, во всех более или менее важных делах он с ней советовался, ее мнение было для него важным. Вообще, он всегда выслушивал мнения других, был для этого достаточно мудр.

Антонина всегда болела. По словам Ляли, у нее случались приступы – невроз сердца. К тому же еще до войны они попали в аварию. Николай Петрович вел автомобиль, ехали из Москвы в Тарасовку. Дабы не сбить велосипедиста, он вынужден был направить машину в кювет. Сам он почти не пострадал, а Антонина получила перелом таза и потом заново училась ходить.

Больше дядя Коля за руль не садился никогда. Старостины вообще машину не водили. У Андрея ее никогда не было, а Александра возил шофер, которого мы отлично знали.

В 1971-м Антонина умерла от рака, и оставшиеся двадцать пять лет своей жизни Николай прожил с Лялей и ее семьей. Были ли у дяди Коли после смерти жены другие женщины – этого никто не знает. Может, Ляля в курсе…

Самым частым гостем из спартаковцев в доме у Николая был Анатолий Коршунов. Потому что они жили в одном доме. Друг семьи. Бывал у него и Симонян, тем более что муж Ляли, Костя Ширинян, армянин. Еще и по этой части родство ощущалось.

Бесков периодически заходил, хотя гораздо чаще к Андрею. Бесков – хитрован. Тяжеловатый в общении человек. Обычно в Тарасовке выпьет бутылку, а потом идет проверять футболистов, не пили ли они, легли ли спать. Игроки потом потешались. Но и игрок был прекрасный, и тренер талантливый – кто бы спорил. Однако с Николаем, в отличие от Андрея, они так по-настоящему и не сроднились. Когда в конце 1988-го Бескова убирали из «Спартака», Николай, помню, комментировал:

– Я же говорил, не надо было его брать!

Андрея к тому времени уже не было в живых.

* * *

Раньше всех не стало Александра – ему было семьдесят восемь, лопнула аневризма, и он умер, как говорили, в одночасье. Собирался идти к Вере смотреть какой-то футбол – она жила на Беговой, прямо напротив ипподрома, куда он тем утром зашел с Андреем. Мы приехали, а он уже мертв. Остальные стали долгожителями, а он – нет, может, потому что полный был, у него ноги отекали.

Многие Старостины скоропостижно умерли: помимо Александра – Андрей, Клавдия, Вера… Андрей еще в апреле 1987-го на моем пятидесятилетии вот в этой квартире сидел – рядом с Николаем. А в октябре его не стало. Совсем чуть-чуть, меньше месяца не дожил до первого чемпионства «Спартака» за восемь лет.

На поминки по нему в ЦДЛ много знаменитого народу пришло. Как и всегда к нему на юбилеи. На семидесятилетие, допустим, Олег Ефремов приходил, Вячеслав Невинный – словом, бомонд. Драматург был, Исидор Шток, женатый на родной сестре Ольги, Александре. Помню, мы с Гилей Хусаиновым на поминках тоже выступали. И на столетии со дня рождения Андрея в Доме актера яблоку негде было упасть. Популярный он был человек, притягивал к себе. Даже после смерти.

Ольга пережила Андрея, умерла уже в девяностых. До девяностых дожили и отец с Николаем. Папа умер в 1993-м. По нему поминки делали на базе в Тарасовке. Прямо в здании. Старое деревянное здание гостиницы, где раньше жили футболисты, уже снесли. Сколько мы там времени когда-то провели, господи!.. Там же и сборные жили – баскетболистки, штангисты…

Николай, если исходить из того, что он родился в 1902 году, прожил девяносто четыре – и работал до последнего. Со здоровьем у него все было в порядке, он никогда не болел и после девяноста лет еще в баню с командой ходил.

У меня был с ним разговор осенью 1995-го. Он еще не болел и позвал меня к себе в кабинет в офисе «Спартака». Тогда как раз женщину генеральным директором назначили, Нечаеву. Это ему не понравилось. Помню, была глубокая осень, и он почему-то сидел в своем кабинете в пальто и, по-моему, даже в кепке. Жаловался, что и на работе у него из-за этой Нечаевой не ладится, и внучка разошлась с внуком Сергея Королева, великого конструктора.

– Вот такая у меня жизнь… А тебе я чем-то могу помочь?

Я сказал категорически: ничего, дядя Коля, мне не надо. Я не бедствовал никогда. Не зарабатывал, как сейчас олигархи, но как у директора зарплата была приличная. Единственный случился с ним такой разговор по душам.

Был там еще в клубе одноглазый парень… как его? А, Есауленко. С ним Николай Петрович вроде ладил. Но его непререкаемая власть в клубе пошатнулась. Эта дама, которая ничего в футболе не знала, сделала так, что он не мог нормально работать.

А вот с Романцевым у него были прекрасные отношения. Он ведь его и привел, старшим тренером сделал. И до конца, по-моему, между ними все было хорошо. Но хозяином в клубе дядя Коля с какого-то времени быть перестал. Какой там нынешний хозяин, Федун, не знаю, с ним не знаком. Как я понимаю, для него «Спартак» – некая категория бизнеса. Но если не он, кто деньги давать будет?..

В больницу Николай Петрович ложиться не хотел ни в какую. Толком не знаю даже, какая болезнь привела к его смерти, но – девяносто четыре года! И так или иначе нельзя считать, что это произошло совсем неожиданно. Однако длилась эта болезнь недолго. Как-то быстро он сгорел, за несколько месяцев. И покоится теперь на центральной аллее Ваганьковского. Кто смог пробить такое престижное место – понятия не имею.

Всей семьей собираемся по торжественным датам. Вот восемьдесят лет Ляле было, семьдесят пять – мне. Наташка созвала на 25-летие со дня смерти Андрея.

Неплохо бы создать музей братьев Старостиных, но для этого нужны люди, которые будут этим заниматься. А я еще недавно инсульт этот перенес. И максимум, на что меня хватает, – иногда ездить на работу, на собрания акционеров.

Я вот все думаю – дожить бы до открытия спартаковского стадиона. Меньше года уже осталось. Тем более что и база теперь будет там, в Тушино. Представить только: на месте бывшего аэропорта появится и стадион, о котором все столько лет мечтали, и новая Тарасовка!..

И я очень хочу это увидеть.

* * *

Он увидел. И до чемпионства дожил.

Андрей Петрович-младший скончался в 2018-м. Но в день 99-летия клуба, 18 апреля 2021 года, в матче «Спартак» – «Уфа» первый удар по мячу нанесла Елена Николаевна, дочь Николая Петровича. Дай ей бог здоровья.

А всем нам – памяти о великих братьях, основавших «Спартак».

Федор Черенков

«Много лет меня мучила совесть из-за сотого гола»

Счет шел на секунды, и я уже схватился за голову от отчаяния. Телефон-автомат на железнодорожной станции города Павловский Посад проглотил последнюю мою двухкопеечную монету, и разговор с Черенковым вот-вот должен был прерваться. А он все думал.

Шло лето 1990 года. Неделю спустя человек, который был и будет для меня лучшим футболистом мира всех времен, должен был вместе с Сергеем Родионовым уехать во французский «Ред Стар». Каким-то чудесным образом мне, семнадцатилетнему первокурснику журфака МГУ, обладателю спартаковского абонемента на лужниковский сектор А‑5 и начинающему репортеру-внештатнику еженедельника «Собеседник», удалось не только раздобыть домашний телефон Черенкова, но и с сотого раза застать его хозяина.

В подмосковном городке я был на летней практике. Стационарного телефона, с которого можно было бы позвонить, общага не предусматривала. Никаких мобильников тогда не было и в помине. На перроне, кроме меня – ни души. И монет в кармане больше не оставалось…

И все-таки он успел. Как всегда успевал на поле, выдержав мхатовскую паузу, принять решение, которого никто из соперников не ждал. Федор назвал время и место – к моему дикому восторгу, Тарасовку, в которой я еще ни разу не был. И едва я успел поблагодарить его, как нас разъединили.

Тот разговор состоялся тридцать два года назад, восемь из которых Черенкова с нами нет. Человеческая память избирательна, и такие детали запоминаются только в тех случаях, когда они очень важны. А что тогда для меня могло быть важнее, чем интервью с футболистом, на которого я всю жизнь молился? Интервью, главным воспоминанием о котором стала невероятная доброта и скромность кумира?

Скромность эта вошла в легенды. Рассказывали, что Федор сдавал экзамен в Горном институте (учеба в котором тоже отличала его от остальных игроков), а профессор понятия не имел, с кем ведет беседу. Черенков, который выставлять себя напоказ не умел, хорошо сдал экзамен на общих основаниях. Профессору потом объяснили, какая знаменитость сидела перед ним. Тот не поверил. Пришлось привести его на футбол. Посмотрел профессор на поле и ошеломленно воскликнул:

– Да это студент Черенков!

На что откликнулся сидевший рядом болельщик:

– Сам ты, дяденька, студент, а Черенков – профессор.

Даже если это и мифология, то какая же светлая!

Потому что сам Черенков был светлым человеком. Таких в современном, провонявшем несуразными деньгами футболе нет, да и в мире почти не сыщешь. Покажите мне еще одного идола миллионов, кто всерьез считает себя слабохарактерным.

Когда его называли великим, Федор смущался и краснел. Говорил, что не любит высокопарных эпитетов. И ни одному цинику в голову не приходило подумать, что это – рисовка.

Наш последний большой разговор состоялся в 2010-м. Для первого издания «Спартаковских исповедей». И начали с того, что после интервью в редакции «Спорт-Экспресса», в котором Черенков рассказал, как ездит на метро и маршрутке, один спартаковский болельщик, пожелавший остаться неизвестным, подарил ему автомобиль.

* * *

– Что тут скрывать – я был приятно удивлен, когда после интервью, в котором я говорил о своих поездках на общественном транспорте, один болельщик, Александр, подарил мне машину. Он пригнал ее к моему подъезду, пришел с уже готовыми документами. Мне оставалось только поставить подпись. Он представился как спартаковский поклонник, но сказал, что подарок этот не лично от него, а от болельщиков «Спартака». Зимой ей будет три года, и неполадок за это время у нее не было.

Мне кажется, только скромный человек способен, подарив что-то, заявить, что это подарок не от него, а от всех. Из-за этой скромности, наверное, он и афишировать себя не стал, и его личность так и осталась неизвестной для публики. Я-то его теперь знаю, но он просил не рассказывать о нем.

Делал ли я такие подарки друзьям и знакомым – позвольте об этом не говорить. Это личное. И о том, что кто-то пользуется моей добротой, я никогда не думал. Если люди считают меня добрым человеком, я этому только рад. Не хочу быть злым. Хочу быть добрым.

Может быть, это одна из причин, почему я не стал тренером. Когда только закончил карьеру игрока, хотел попробовать себя в этой роли, и Олег Романцев позвал меня поработать с дублем. Но вскоре я понял, что не смогу. Тренеру обязательно нужно иногда повышать голос и что-то требовать от футболистов – то есть в нем должна быть частичка диктатора. А я всегда старался все решать спокойно, мирным путем. На это уходило больше времени, поскольку я пытался разъяснить игроку, а не приказать. И принимать жестокие решения тоже не по мне. Но, кажется, так, как я, никто из тренеров не поступал, поэтому я понял, что сделан не из того теста. Плюс к тому, по состоянию здоровья не выдерживал то напряжение, которое приходится испытывать тренеру…

Зрители часто дарили мне подарки. И сейчас дарят. Недавно мы с командой ветеранов «Спартака» были в городе Рошаль, недалеко от Каширы. Играли матч по мини-футболу. И мне подарили белого медведя в спартаковской форме. Он был такой огромный, что, когда я посадил его на переднее сиденье машины и поехал домой, со стороны было интересное и веселое зрелище. Можно было подумать, что этот мишка живой сидит, как пассажир.

Я теперь немножко по-другому, чем раньше, отношусь к просьбам об автографах. Прежде мог ответить: «Извините, устал, может, потом распишусь», – а теперь, даже очень уставший, раздаю автографы всем желающим. Потому что понимаю: любовь и уважение болельщиков, с которыми ветераны «Спартака» сталкиваются в каждом городе, огромны и бесценны. И очень хочется сделать для этих людей, которые испытывают ностальгию, что-то приятное. Нам ведь это приятно не меньше.

Не вижу ничего плохого в том, что незнакомые люди называют меня Федей, хотя мне пятьдесят один год. Гораздо настороженнее воспринимаю, когда ко мне обращаются «Федор Федорович». Внутренне я не чувствую себя стариком! Хотя, когда смотрю в зеркало, вижу, что годы берут свое. Но гораздо спокойнее и приятнее, когда меня окликают просто по имени.

Ко мне подходят и старые болельщики, и люди помоложе. И даже малыши! Зрители среднего возраста хотят, чтобы мы сфотографировались с их детьми. Может, думают, что это принесет им удачу? В любом случае спасибо им. И всем тем, кто узнает меня на улице, жмет руку, благодарит за игру, хочет сфотографироваться. Своим добрым отношением они дарят мне положительные эмоции. Иногда подходят даже болельщики киевского «Динамо». Говорят, что уважают меня.

Несмотря на то, что большинство чемпионатов выигрывало киевское «Динамо», за «Спартак», наверное, потому болело столько людей по всей стране, что наша игра была… Как бы это точнее определить… Неожиданной. Хоть киевляне и выиграли больше, но во многих ситуациях было ясно, что будет делать тот или иной их игрок. На поле у них выезжала машина, которая хотела всех смести. А красивые моменты были связаны только с индивидуальным мастерством игроков «Динамо».

Наша же игра таила в себе импровизацию, красоту, неожиданность. Возможно, она, всегда атакующая и разнообразная, построенная на коротком и среднем пасе, больше нравилась зрителям визуально. Так играть сложнее и рискованнее – зато этот риск поощрялся. И этот риск любили люди. И любят до сих пор.

Знаю, что меня называют великим футболистом, но я про «великого» не думаю. Не люблю возвышенные тона, к сердцу их не допускаю. Футболистом был – это да. То, что моим именем недавно назвали детскую футбольную академию «Спартака», – с одной стороны, для меня большая честь: радостно, что люди подумали об этом, получается, не зря играл. Но, с другой, мне от этой новости стало как-то не по себе. Есть же ветераны более титулованные, чем я, – и Симонян, и Дасаев, и многие другие спартаковцы. Я не знал, как это воспринять.

Но очень дорогого стоит то, что инициатива исходила от ветеранов. Однажды ко мне подошел Вячеслав Егорович и сказал, что составлено такое письмо и собираются подписи. Я подумал: вроде бы только что играл, но так быстро пролетело время – и вот такое событие. Значит, ветераны так ко мне относятся, считают достойным, хотя у меня есть немало отрицательных качеств.

В школе спартаковской появляюсь редко. Последнее время вообще достаточно сидячий образ жизни веду. Связано это с состоянием здоровья, которое не позволяет быть слишком активным. Случаются отголоски старых травм, перегрузки, которые у меня были. Хотя за ветеранов иногда езжу играть. Тяжело, правда, бывает, годы начинают сказываться.

Провожу где-то половину матчей от всех, что играют ветераны. В июне не смог поехать на игру и попросил найти замену. Хорошо, что замены находятся, – и не чувствуешь себя плохо из-за того, что не смог поехать и подвел ребят.

Я не был физически силен, и мне на первых порах во взрослом футболе пришлось очень сложно. Уже в дубле по сравнению со школой почувствовал, насколько все по-другому. Помню свой первый матч за дублеров, против «Динамо», 0:0 – я устал так сильно, как никогда раньше не уставал! Тогда и понял, что в футболе нужна не только техника, но и физическая сила. Тренировался в общей группе и старался тянуться за ребятами. Хорошо, что Константин Иванович Бесков проводил совместные тренировки основного состава с дублем, поэтому было на кого равняться.

В конце 1977 года, когда мы ушли в отпуск, Федор Сергеевич Новиков, помощник Бескова, подготовил для меня специальную физическую программу. Я должен был бегать кроссы и раз в неделю работать со штангой. Он во всех деталях составил мне содержание упражнений, их продолжительность. И пока все отдыхали, я учился в институте, а когда приезжал домой, выполнял его задания. Эти упражнения, особенно кроссы, позволили мне стать выносливее. Понял это уже в 1978 году, когда почувствовал себя на равных с теми ребятами, которые играли в основном составе. Так что Федор Сергеевич тогда здорово помог. Больше мне такой программы уже не предлагали.

Думаю, что в сегодняшнем футболе я не чувствовал бы себя комфортно.

* * *

Я начал болеть за «Спартак» с шести лет, когда отец, спартаковский болельщик, сводил меня в «Лужники» на матч с киевским «Динамо». Помню, что «Спартак» проиграл 0:2. Но был полный стадион, и зрелище для меня, мальчишки, неповторимое. Голы забили как раз в те ворота, за которыми сидели мы.

Конечно, расстроились. Но я получил от игры столько эмоций, что стал постоянно ходить на матчи с отцом. Моими кумирами стали спартаковцы 60–70-х – Кавазашвили, Логофет, Киселев, Папаев, Калинов, Хусаинов, Ловчев, Осянин, Абрамов, Силагадзе…

Отца не стало, когда мне было шестнадцать. И потом, уже играя в основном составе, после окончания очередного сезона, в отпуске, я вспоминал его и думал: может, если бы папа это видел, то был бы рад. Потому что болел за «Спартак», а я играю за его любимый клуб.

Мама отдала нам всю свою заботу и любовь, но на мои матчи не ходила. Может быть, потому, что мой брат младше на шесть лет, и нельзя было оставить его одного дома. Но по телевизору на меня она смотрела. Кстати, от нее я услышал историю, что, когда был совсем маленьким, какой-то мужчина увидел во дворе, как я играю. А потом разыскал нашу квартиру, пришел и вручил мне мяч. Мой первый настоящий футбольный мяч.

Родителям я благодарен еще и за то, что они привили мне главный жизненный принцип: «Честно делай свое дело и будь до конца предан ему». Звучит, конечно, чуть банально, но это так. А еще – делать добро.

В спартаковскую школу я мог и не попасть. Однажды произошла такая история. Мы в спортклубе в Кунцево, где тренировались, с ребятами на два года старше, решили попробовать себя в ФШМ. Точнее, решили они, а я попросил взять меня туда за компанию. Они согласились, и в ФШМ меня зачислили.

Но потом я приехал на очередную тренировку в Кунцево, и мой тренер Михаил Мухортов вызвал меня и сказал, что так не поступают. Прежде чем куда-то идти, надо посоветоваться с тренером. Отругал меня, и мне стало очень стыдно. А потом Мухортов сказал, что раз я болею за «Спартак», то он меня туда и направит. Кажется, он был знаком с олимпийским чемпионом Анатолием Масленкиным – и тот после первой же тренировки оставил меня в команде.

Масленкин и любовью к «Спартаку» нас всех пропитывал, и технику ставил. С особым упоением он рассказывал, как играет бразильская сборная. Все упражнения, говорил тренер, у нее построены на технике – и у нас было так же. И передачи, и ведение мяча, и разнообразные игры, и даже гимнастические упражнения – все происходило с мячом.

Повзрослев, я пришел к выводу, что это самый правильный подход к детям младшего футбольного возраста. О тактике можно говорить в последние год-два перед выпуском. Когда технически они уже могут все исполнять.

Масленкин, Николай Паршин, Владимир Чернышев – никто из моих тренеров в спартаковской школе никогда не говорил, что в соревнованиях обязательно нужно занять первое место. Они считали, что самое главное для нас – играть и получать удовольствие от игры. А результат должен приходить как раз через игру. Само собой, что мы старались быть первыми, но никто не просил отбиться и отстоять в защите, только бы не пропустить. В «Спартаке» этого не было никогда.

Мне такой подход очень нравился, потому что до «Спартака» я с утра до ночи играл в футбол во дворе. И мне очень нравилось именно возиться с мячом. Когда ребята уходили, оставался один. Мне и одному с мячом не скучно было. Держал его стопой как можно дольше на весу. Чеканил, ставил задачу сделать это пятьсот раз подряд. Иногда уже темнеет, а я все никак до нормы недоберу, и домой из-за этого не иду. Об стеночку играл. Хотелось как можно точнее рассчитать отскок, чтобы много не бегать.

Когда мне было двенадцать, режиссер Исаак Магитон снимал детский фильм «Ни слова о футболе». Попал туда и я. Но слова Исаака Семеновича в его книге о том, что я не испортил ни одного дубля и пять раз подряд забивал «ножницами» через себя, – преувеличение. На самом деле была дюжина дублей, и удар у меня получился раз шесть. Но о неудачных попытках в книге он упоминать не стал. Сделал мне, как сказали бы сегодня, рекламу.

А попал я в это кино, когда кто-то из помощников Магитона увидел, как я играю в спартаковской школе на Ширяевке. Пригласил на съемки в Гомель. Поселили нас, десять мальчишек из Москвы, на центральном стадионе. В одном из подтрибунных помещений поставили кровати, рядом комната пионервожатой. В свободное от съемок время директор арены разрешал играть на главном поле. Зеленом – травинка к травинке! Для нас это было счастье!

Был и гонорар, сто десять рублей, я отдал его маме. С одним пожеланием – чтобы купила транзистор. И на эти деньги приобрели приемник «Сокол».

Но вернусь к своим детским тренерам, которым очень благодарен. Не помню, чтобы кто-то из них на нас кричал. Вообще считаю: все, что идет от отрицательных эмоций, пользы не приносит. Даже если человек сиюминутно выполнит то, что ему громко приказали, то воспитательный аспект все равно потеряется. И потом это даст о себе знать.

Не знаю, мог ли бы я сам тренировать детей. Наверное, да. Но я же по состоянию здоровья не способен работать длительный срок без перерывов. Ведь после того как возьмешь команду, надо вести ее шесть лет. А у меня получалось так, что в течение последних пяти лет каждый год дважды ложился в больницу – нервы не выдерживали, – и какая тут постоянная работа, если даже год не могу продержаться?

* * *

Когда я только второй или третий год тренировался в спартаковской школе, летом в Тарасовке был организован детский спортивный лагерь. Там же тренировался и основной состав «Спартака». И вот однажды мы сидели за столом, обедали. Вдруг к нам подошел Николай Петрович Старостин. Спросил, кто из нас Черенков, и пригласил меня пройти с ним. Посадил за стол, рядом с кухней, где питались игроки основного состав, и начал со мной разговаривать. Сказал, что если буду так же хорошо играть и себя вести, то они в дальнейшем возьмут меня во взрослую команду. И добавил, чтобы обязательно старался.

Я был очень рад услышать такие слова. И родителям рассказал об этом, и брату. Но, конечно, тогда не представлял себе до конца, какая это фигура – Николай Петрович.

Как он любил футбол и особенно футболистов! Это было его главное качество – и уже из него проистекало все остальное. Например, помощь игрокам во всех трудностях, как внутрикомандных, так и внешних – институт, быт. Он о каждом из нас заботился по-отечески. Николай Петрович был как капитан Немо: его вроде не видно, но в нужную минуту, самую тяжелую, – раз! – и появлялся, чтобы помочь.

Именно Старостин с помощью своего любимого выражения «выигрывает не тот, кто больше может, а тот, кто больше хочет» объяснил мне, что «Спартак» должен играть так, будто каждый матч для нас последний. Мы играем для зрителей – об этом Николай Петрович не уставал нам повторять.

Старостин читал нам наизусть всего «Евгения Онегина», «Песнь о вещем Олеге», другие стихи Пушкина. Брал микрофон в автобусе и часами декламировал. Говорил: «Хватит музыку слушать, послушайте стихотворения великих поэтов!» В ответ на наше удивление рассказывал: у него была такая память, что стоило ему один раз прочесть стихотворение – тут же его запоминал. Я был просто потрясен.

Помню одну из последних встреч со Старостиным. Он хотел помочь мне по какому-то личному делу. Попросил кого-то в клубе, началась суета. А потом на меня посмотрел так… грустно-грустно. И я сразу понял: происходит что-то не то. Наверное, он больше не может какие-то вещи для меня делать. Мне стало неудобно. Мы попрощались, и я ушел. Потом еще видел, как его водитель на красной «шестерке» вез с работы. А потом – на похоронах…

На Ваганьково к Николаю Петровичу и Константину Ивановичу захожу редко. Раз в год. Когда смотрю на могилы этих людей, которые столько для меня сделали, не хочется ни о чем говорить или думать. Хочется просто помолчать.

От личности Старостина и исходил спартаковский дух, о котором все столько говорили. Верю, что есть этот дух. И не хотелось бы, чтобы он выветрился из «Спартака», потому что дух переходил от одного нашего поколения к последующему. Он идет от особого склада командного характера, твердости, стойкости. Когда во время матча или целого чемпионата что-то казалось нереальным, «Спартак» добивался успеха. В ситуациях, которые выглядели абсолютно безнадежными. Этот дух трудно описать словами, он находится на каком-то другом уровне человеческого сознания. Его чувствуют те, кто в «Спартак» приходит. Почувствовал и я, хотя знал о нем еще до того, как попал во взрослую команду.

Вдохновителем спартаковского духа на протяжении многих десятилетий и был Старостин. Но хоть Николай Петрович и умер, дух этот – жив.

* * *

Сейчас я почти ничего не читаю. Особенно когда болезнь приходит – она не дает читать, отторжение идет. К тому же и зрение немножко упало. А когда-то и Достоевского любил, и Джека Лондона, и «Войну и мир» прочитал запоем. В школе имел представление о Толстом только из учебников, а в районную библиотеку ходить было неловко, потому что читаю медленно, вдумываясь в каждое слово, а там сроки пользования ограничены. Когда игрой в футбол начал зарабатывать деньги, завел собственную библиотеку.

В Горный институт попал по большому счету случайно. Однажды к нам в спартаковскую школу – а я как раз в выпускном классе учился – приехала команда этого вуза. Мы с ними и сыграли. Выиграли 6:1, и нас всех, проведя небольшой экскурс в горное дело, пригласили туда поступать.

Меня в институт физкультуры не тянуло, я хотел чего-то нового и более интересного. И решился. Кстати, единственный. А уж если поступил, то учиться надо по-настоящему. И не уходил в академические отпуска и окончил институт за пять лет – с семьдесят шестого по восемьдесят первый. С однокурсниками связь сохранил.

Учился на дневном отделении – единственная поблажка заключалась в свободном посещении. Все экзамены сдавал в срок, завалил лишь «Статические машины».

В школе у меня была классный руководитель – Вера Андреевна Старченко. На редкость принципиальная женщина. Свой предмет, математику, знала от и до. И от нас требовала того же. Всегда держала класс в строгости, и когда за малейшую ошибку ставила тройку или четверку, я ужасно расстраивался. Зато математику вызубрил так, что во время контрольной успевал еще и за оставшиеся минуты сделать домашнее задание по русскому. И в аттестате по алгебре у меня значилась пятерка.

В Горном – то же самое. Преподаватель была очень принципиальная и заслуженно поставила мне «неуд». Когда друзья попытались вступиться, ответила:

– А я футболом не увлекаюсь.

Стал готовиться к пересдаче, брал у однокурсников конспекты, приезжал в общежитие – москвичей среди них было всего процентов десять – после игр «Спартака» и учил, учил. Пересдал на четверку, которая по этому предмету была равносильна пятерке.

Как-то раз Бесков даже отпустил меня на экзамен с игры «Спартак» – «Динамо» (Киев). Обычно экзамены с матчами не совпадали, а тут случилась такая неприятность. Константин Иванович сказал, что могу ехать сдавать и ничего страшного нет. В те годы с этим было жестко – по звонку ничего не сделаешь. Сдал экзамен, еду к ребятам в общежитие. Такси на радостях поймал – так-то обычно на троллейбусе добирался. Попросил водителя включить радио, и услышал, что мы победили 2:1. Можно было праздновать сразу два события!

Диплом назывался «Смоло-инъекционное упрочнение горных пород». Писал его и на базе, и дома, и в общежитии. К этому времени большинство преподавателей уже знали, что я еще и футболист. Сам никому не говорил. Но поблажек на экзаменах мне в любом случае не делали. Не сказать, чтобы я был отличником или хорошистом, но хвостов не было.

Считаю, что учеба в Горном мне очень помогла. Я получил жизненный опыт, встретился с людьми, которые живут более прозаичной жизнью. Увидел этот труд – очень сложный, сопряженный с множеством опасностей. И в то же время обнаружил, что характер у этих людей твердый, но добрый. На практике в Приэльбрусье общался с горными проходчиками и инженерами. Крепость духа, которую почерпнул у них, помогала и помогает мне в самые тяжелые минуты.

Хотя характера мне хватает не всегда. Вот, скажем, опять начал курить, хотя и бросал. Пост соблюдать не могу. Наверное, слабохарактерен. Надо бороться с чревоугодием, но до конца не получается…

* * *

Если выбирать более близкого мне по духу человека между Бесковым и Старостиным, я бы назвал Николая Петровича. Что бы ни сказал о нем – все будет мало. Братья Старостины отдали «Спартаку» всю жизнь. Но и Константин Иванович тоже дал мне очень, очень много. Хотя не думаю, что у Бескова, при моем к нему уважении, получилось бы так успешно работать со «Спартаком», не будь рядом Старостина.

Константин Иванович любил говорить: «Хозяин положения не тот, кто находится с мячом, а тот, кто себя предлагает». Если нападающий открылся и предложил себя, я обязан помочь ему удобной передачей. Не забил – значит, не он, а именно я, пасующий, должен думать, какую совершил ошибку. На этом принципе строилась спартаковская игра.

Поэтому, когда мы с Сергеем Родионовым поехали во французский «Ред Стар», где практиковалась более индивидуальная игра, я себя чувствовал некомфортно. Тренер часто говорил: «Бери на себя!» А у меня уже до автоматизма выработалось ощущение, что, если игрок в более удобной позиции, – отдаю ему пас. И видел, что это приносило пользу команде, но требования были другими. Перестроиться так и не смог.

Если меня Бесков критиковал, то только по рабочим эпизодам. Словом «ругал» назвать это было нельзя. Жестко со мной тренер поговорил только один раз – в 1988 году. В чемпионате я забил всего три мяча. А в «Спартаке» был негласный принцип: атакующие полузащитники должны забивать не меньше десяти мячей за сезон. Константин Иванович вызвал. Сказал сухо:

– Посмотри на свои показатели.

Каждый игрок у нас вел журнал, где отмечались технико-тактические действия. Узнавали их у Федора Новикова. У меня в тот год процент брака порой зашкаливал за тридцать, а требовалось – не более двадцати, двадцати пяти. Бесков и на это обратил внимание. Я, конечно, не обижался – как я мог обидеться на Константина Ивановича?! Разговор пошел на пользу. Следующий сезон и у «Спартака», и у меня получился – мы стали чемпионами. Правда, уже без Бескова…

В списке на отчисление, который Константин Иванович оставил Старостину в конце 1988-го, меня, насколько знаю, не было. Но я встал на сторону ребят. Хотя и стеснялся этого. Мне было сложно на такое решиться, однако я не представлял себе, что восемь человек основного состава будут отчислены. Не мог вообразить – как же это вся команда, с которой выходил на поле, и за год до того стал чемпионом, перестанет существовать?

Бесков, повторяю, многое для меня сделал. Просто тогда нужно было делать выбор. Или тренер, который научил тебя всем тонкостям футбола, – или ребята. Ни одно, ни другое не принесло бы полного удовлетворения, в любом случае я бы понес какие-то внутренние потери.

К счастью, обиды со стороны Бескова и его жены Валерии Николаевны не последовало. Наши отношения не изменились. Как-то после ухода из «Спартака» Константин Иванович с водителем ехал на стадион «Локомотив», а я шел туда пешочком. Бесков притормозил:

– Федор, как дела? Садись, подвезу…

* * *

Знаю, спартаковские болельщики не любили Валерия Лобановского за то, что он не брал меня на чемпионаты мира. Но считаю, каждый тренер имеет право на свое видение футбола. И если Валерий Васильевич не хотел меня видеть в составе сборной – ничего страшного. У меня нет чувства, что я был чем-то обделен, а вот Старостин когда-то сказал по этому поводу:

– Хорошим людям всегда не везет…

Слышать от Николая Петровича, что я хороший человек, – большая честь. Ведь он – человек великий. Я ему просто благодарен.

В 1990 году люди говорили, что Лобановский мог бы взять меня на чемпионат мира. У меня же такой мысли вообще не появлялось. И вот почему. После удачного сезона‑89, когда мы стали чемпионами[5], у меня наступило страшное внутреннее истощение. И в следующем году мысли мои были не о сборной, а только о том, как бы набраться сил, чтобы опять захотеть играть в футбол.

Поэтому на Лобановского я не в обиде. Иногда не был согласен с его выбором, но никогда не позволял себе вслух критиковать решения тренеров. Мое дело было конкурировать за право попасть на чемпионат мира, дело тренера – выбирать. Конечно, в 1986-м расстроился, когда Эдуарда Малофеева, у которого я имел стопроцентное место в составе, за три недели до отъезда в Мексику сменил Лобановский, отцепивший меня. В такие дни и недели погружался с головой в свой любимый футбол, и он лечил меня, спасал от тяжелых мыслей. Но никогда не буду критиковать тренера за то, что меня не взял. Потому что на тренере лежит огромная ответственность.

Из-за того, что Лобановский не брал меня на чемпионаты мира, матчи «Спартака» с киевским «Динамо» не становились для меня особо принципиальными. Важнее было само противостояние футбола нашего – спартаковского и бесковского – футболу Лобановского. Противостояния комбинационного стиля игре, отлаженной как машина.

Да, так вышло, что в 1987-м в Киеве я забил победный мяч, но никакой местью это не было. Скорее, стечением обстоятельств – головой-то забивал нечасто. Михаил Месхи-младший подал. Мяч шел резко, и решение надо было принимать мгновенно – нужно было постараться попасть в ближний угол. Это и удалось, чему я был очень рад.

Вскоре в матче с «Гурией» из Ланчхути опять удалось забить головой – после паса через себя Александра Мостового[6]. Взять ворота мы не могли очень долго. Но в том эпизоде по счастливой случайности все были у ближней штанги, а я оказался у дальней. Пробил в ближний к себе угол, и вратарь не успел переместиться…

Не согласен с теми, кто говорит, что из-за разгрома от «Вердера» мы не смогли по-настоящему порадоваться чемпионству. Лично я был очень рад, и мне показалось, что об игре в Бремене уже никто не помнил. Это сейчас воспоминание о тех 2:6 появляется вновь и вновь, колет до сих пор. Думаешь – как же так? До сих пор в голове не укладывается: после 4:1 получить 2:6.

Наверное, это было самое обидное поражение в жизни. Но об этом я задумался уже гораздо позже, а в день матча с «Гурией» все мысли были направлены на то, чтобы выиграть и стать чемпионами. Потому что в последнем туре оставалась игра с тбилисским «Динамо», лимит ничьих мы исчерпали, и неизвестно, чем бы все закончилось. Надо было как можно раньше все решить, поскольку мы играли на своем поле, в манеже. И удачно вышло, что посчастливилось забить тот гол, хоть и в конце матча.

И все же не этот гол и не тот, что в Киеве, считаю самым счастливым мгновением в карьере. Никогда не испытывал ничего подобного тому, что почувствовал, когда Валерий Шмаров 23 октября 1989 года забил золотой гол киевскому «Динамо». Вот это было счастье.

Сил уже не было совсем, после гола я не смог ни побежать, ни крикнуть. Просто пошел в центр поля. А самому пробить не хотелось. Стоял рядом с углом штрафной, с правой стороны, оперевшись руками о колени. И мысль была одна: неужели не сможем выиграть?

Ждал, когда пробьют, чтобы по обыкновению побежать на добивание. На секунду отключился. Потом поднимаю голову, вижу, как Валера подходит к мячу. Помню эту завораживающую траекторию полета мяча, миг, когда он влетел в ворота. И непередаваемое чувство – как будто вся эта страшная тяжесть моментально спала, и ты вдохнул полной грудью. Такой красивый гол! В такую минуту!

До конца игры еще что-то оставалось, но я не сомневался: мы – чемпионы! В глазах киевлян не видел желания продолжать матч. Психологически сломались. Разыгрывая мяч с центра, со всей силы запустили его вперед – и отправились в раздевалку.

* * *

Меня много лет мучила совесть из-за моего сотого гола, который я забил «Днепру». Сейчас это чувство немного притупилось. Успокаиваю себя тем, что не знал, за кого и почему был назначен пенальти. Просто мне сказали: иди и бей. И я пошел.

Когда после матча стали говорить, что пенальти не было, я посмотрел по телевизору момент – и тогда для меня все прояснилось. Оказалось, судья посчитал, что правила нарушены на мне. А на поле я думал, что сбили или толкнули кого-то еще. По-моему, Валерия Шмарова. На мне же действительно не фолили.

Неприятно вспоминать и о двух удалениях, которые были у меня ближе к концу карьеры – в матчах против АЕК и «Фейеноорда». Бьют в игре – нужно спокойно реагировать. Но я не выдерживал, и винить могу только себя. Видимо, в обоих случаях наслоились две вещи – с одной стороны, то, как соперники били, и, с другой, то, что мы сами никак не могли забить. Слава богу, в матче с «Фейеноордом» после моего удаления смогли выиграть.

Старостин в фильме сказал: «Правы Черенковы, а не Лобановские». Судить об этом не мне, а тем, кто анализирует развитие футбола. Я же вижу, что это развитие пошло как раз по пути более жесткому и силовому. Футбол стал каким-то фрагментарным, он состоит из отрезков – побывал мяч у двух, максимум трех игроков, и уходит за боковую, либо происходит нарушение и звучит свисток. Постоянно идет борьба, прессинг. Даже защитники стали выбивать мяч в аут, а у нас это осуждали. В «Спартаке» считалось: если мяч у тебя в ногах – надо найти партнера. Ни о каком ауте и речи быть не могло!

Бесков на послематчевом разборе остановил бы запись и до мельчайших деталей объяснял бы защитнику, что именно тот сделал неправильно. Как именно он должен был сохранить мяч и начать атаку. А теперь даже во многих высококлассных командах игроки обороны предпочитают не рисковать, выходить из ситуации с наименьшими потерями.

Сейчас смотрю не так много футбола, и английский мне нравится больше российского. Разница заметна. Нашу игру глядишь и порой не можешь понять, в какой футбол играет та или иная команда. Ощущение, что почти все клубы одинаковые. Однажды переключил на «МЮ» – и тут же увидел, как здорово у них игроки открываются. Футболист, получив мяч, уже имеет несколько адресов и выбирает лучший – то, чему учил нас Бесков. Развитие атаки зависит не от скорости бега, а от скорости передачи и мышления, от неожиданного перемещения. Так в Англии и играют. Не думаю, что наши футболисты физически слабее, просто английская игра какая-то другая. Не знаю, почему у нас началось отставание от зарубежного футбола. В свое время мы английские команды регулярно обыгрывали. Когда в Лондоне разгромили 5:2 «Арсенал», в конце матча весь стадион встал и аплодировал нам[7].

Недавно мне показали два гола, которые я забил в Бирмингеме «Астон Вилле». Поймал себя на ощущении, что смотрю на это как будто со стороны, а как это происходило изнутри, уже не помню. В памяти осталось лишь то, что после второго гола у меня нашлись силы побежать вдоль бровки к трибуне. За мной рванули ребята. Обнимались всей командой.

Стадион тогда был в шоке – как «Лужники» после матча с Украиной в 1999-м. Кстати, я считаю, что в той ситуации все мы должны были отнестись к Александру Филимонову добрее и милосерднее. Да, не скоординировался, не рассчитал полет мяча, и ошибка произошла в такой ситуации, что получила большой резонанс. Но мы должны помогать людям и не искать недостатки в своих любимых игроках. И если бы тогда отнеслись к Филимонову иначе, может, это не отразилось бы на его карьере. Мастерство его я под сомнение даже ставить не хочу.

Память у меня устроена интересно: какие-то вроде бы более важные голы вспоминаю, только когда вижу их по телевизору, а не столь принципиальные почему-то в память врезаются. Вот, допустим, первый гол «Арсенала» в Москве Дасаеву помню – очень красивым он получился. А свой дебют с «Араратом» в 1978-м, когда я вышел на пятнадцать минут, вспомнить сложно. Хорошо, что есть видео, благодаря которому какие-то матчи и голы можно посмотреть. Но дома записей не держу. Осталась кассета с прощального матча, однако и ее только раз посмотрел. Не хочется зацикливаться на прошлом. Чем чаще обращаешься к повторам на пленке, тем выше опасность уйти в них с головой. А жить хочется сегодня.

Когда я забивал «Астон Вилле», у меня была необычная прическа – химическая завивка. До того года носил челку, а тут парикмахер с женой уговорили поэкспериментировать. Согласился, и Константину Ивановичу очень понравилось. Где-то года полтора делал себе эту завивку. А потом подумал: зачем мне химия? Надо быть естественным.

В «Астон Виллу» меня после того матча звали. Я отослал гонца к спартаковскому руководству. Да и вообще тогда подобные переходы были нереальны. Уже гораздо позже были полгода в парижском «Ред Старе» – и все. А внутри страны куда-то звать стали только в последние годы карьеры. Но я сразу решил: если бы ушел из футбола насовсем, мог бы выбирать любую работу, но пока в футболе – буду до конца служить «Спартаку».

А «Ред Стар»… К тому времени, середине 1990 года, немногие ребята успели попробовать себя за границей. И тут появилась возможность увидеть своими глазами, что это за футбол. Но в одиночку ехать не хотел. И когда мы с Родионовым поговорили на эту тему, у нас появилось желание ехать только вдвоем.

В течение первого круга наша команда занимала во втором дивизионе первое место. Мы с Сергеем играли в основном составе, все было нормально. Но когда команда стала иногда проигрывать, состав начали менять, и меня порой оставляли на скамейке. Я, конечно, не был этим доволен – но что можно было сделать?

И когда приехал на Новый год в отпуск в Москву, у нас состоялся разговор со Старостиным. Николай Петрович сказал:

– Федор, если ты хочешь остаться в Москве и вернуться в «Спартак», то можешь это сделать. У меня был разговор с руководством «Ред Стар», они не будут препятствовать.

И я решил, что мне больше хочется остаться. Не считаю, что играл там плохо. Но вот чувствовал себя…

Сейчас для меня те месяцы в Париже – сплошное темное пятно. Уставал на тренировках так, что не мог выучить элементарные слова на французском. Приходил в гостиницу, открывал учебник, читал и отключался. Перегрузки были колоссальные. Почувствовал себя ветераном. И когда Николай Петрович предложил остаться в Москве, согласился сразу. За границу, к слову, я отдыхать никогда не ездил. И не тянет. Разве что с ветеранами на матчи выбирался.

Но то, что недуг обострился именно за рубежом, – конечно, совпадение. Это могло произойти где угодно.

Болезнь заставила меня искать выход – как бы выздороветь. Приходилось обращаться к врачам, даже экстрасенсам. Но только после того, как зашел в храм на территории больницы, понял: главное – жить по заповедям Христа. Прежде не мог в церкви долго находиться. Но с того времени понял, что должен позаботиться о своей душе, прийти к Богу, – и почувствовал там себя легко и умиротворенно. Меня туда тянет, чему очень рад. Нельзя забывать, что все ниспослано Богом. Что я должен воспитывать в себе терпение и помогать другим так, как помогали мне. Что надо ходить в церковь и молиться.

Если болезнь мне дана, то дана для чего-то. Ничего случайного не бывает. И я должен пережить ее – и никогда уже не отходить от заповедей Божьих. И всегда помнить, что добро облагораживает, а зло уничтожает.

О том, что сам я крещеный, долго не знал. Мне уже двадцать стукнуло, когда мама показала, где хранится мой крестик. Дочку крестили без меня. А вот старшую внучку – уже вместе. Кстати, у меня прибавление в семействе: весной родилась вторая внучка, назвали Александрой.

Рождение дочки и внучек могу назвать самыми счастливыми днями в моей жизни. Когда родилась дочь, у «Спартака» был матч на выезде. В роддом примчался на следующий день, и жена посмотрела на меня настороженно. Знала, что хотел мальчика. Но и девочке очень обрадовался. Жаль, забрать жену с дочкой из роддома не смог – снова начались сборы.

Сейчас с внучками провожу время довольно редко. Старшая – удивительная девчушка. Ребенку всегда ведь хочется пошалить, повозиться, покричать. А она настолько сообразительная – смотрит на меня и не задает лишних вопросов. Словно оберегает. Бывает, играем, я устаю, а она не обижается. Сразу идет к маме: «Сейчас деда немножко отдохнет, и мы пойдем с ним гулять».

* * *

Раньше я не был согласен с тем, что болезнь моя началась от перегрузок в 1983 году, когда играл и за клуб, и за первую, и за олимпийскую сборные. Предполагал иные причины. Но однажды сменил врачей – и пришел к выводу, что дело было именно в перегрузках. Помню, с каким трудом восстанавливался после лечения в первый раз. Было ощущение, что на ногах висели гири, каждый шаг во время кросса давался с мучением. Я не бежал, а заставлял себя ноги передвигать. А кроссы надо было бегать каждый день, в том числе и во время отпуска. Под воздействием лекарств организм был истощен. Как опять набрал форму – сам удивлялся.

В то время мне психологически помогали и Старостин, и Бесков, и ребята. Очень поддержало то, что у меня есть такой друг, как Сергей Родионов. Мы с ним жили в одном номере, у нас не было секретов. В тяжелые минуты я мог с ним пообщаться, выговориться. Сережа всегда все примет, выслушает, совет даст. Мы и сейчас так же близки, просто видимся редко. Сергей – очень занятой человек, постоянно на сборах. И, зная напряженность работы профессионального клуба, отдаю себе отчет: лишние звонки отвлекают.

Тренерам приходится сложнее всего. Особенно главным. Поэтому не могу сказать, что нежелание Олега Ивановича Романцева работать на этом посту в последние годы меня как-то особенно удивляет. Тренер находится меж двух огней. С одной стороны, нужно держать в руках коллектив, с другой – находить общий язык с руководителями. Отсюда – большая вероятность психологических перегрузок.

Романцев по стилю тренировок был похож на Бескова. Но Олег Иванович соединял бесковскую систему подготовки с некоторыми элементами, взятыми у Лобановского. Хотя от Константина Ивановича, конечно, он взял больше. В то же время, наверное, Романцев увеличил скорость передачи мяча и движения вообще. То есть в девяностых команда не просто играла в одно-два касания, но и делала это очень быстро. Сейчас в России такого футбола никто не показывает.

Но я не собираюсь говорить, что в наше время играли лучше. Знаете, что мне вообще сегодня не нравится? Когда футболистов обвиняют в том, что они много зарабатывают. Разве люди, которые могут заниматься своей профессией всего десять-пятнадцать лет, виноваты, что во всем мире люди футбола получают больше, чем представители других специальностей?

Эти ребята – хорошие футболисты. Не сказал бы, что они выше нас, но и психологическое давление на них больше, чем на наше поколение. Они стали умнее и мудрее, чем мы, и этому надо только радоваться.

Я не хотел бы быть более жестким и приспособленным к сегодняшней жизни. Какой есть – такой и есть. И не задумываюсь о том, что изменил бы в своей судьбе, будь у меня такая возможность. Жизнь дается один раз, и как бы она ни сложилась – ничего уже не воротишь. Просто надо делать выводы для себя на будущее.

«Спартак» мне сейчас платит пятнадцать тысяч рублей. Это вполне нормально. Спасибо, что есть такая пенсия. Деньги – не главное. Нужно стремиться к внутренней гармонии, быть в ладу с самим собой. С детства врезалась в память притча. Сидит богач на мешке с деньгами. Думает: «Куда этот рубль деть? Куда тот?» Слышит – кузнец молотком стучит и песни распевает. Удивился: «Я, такой богатый, молчу. А этот нищий кузнец поет и поет. Дам ему денег». Дал. Кузнец приуныл. Задумался, на что их можно потратить. Перестал петь.

На прощальном матче мне от президента России вручили ключи от трехкомнатной квартиры. Половина ее доли осталась у жены, половина – у брата. Работает он зубным техником, изготавливает протезы. Все у него вроде бы нормально. Подаренная машина, «десятка», конечно, помогает, особенно когда устаешь за день и надо возвращаться домой. Но я и в общественном транспорте люблю ездить. Еду в трамвае – смотрю, как люди одеты. Слушаю, о чем говорят, проникаюсь их эмоциями. Так лучше чувствуешь жизнь. Мне это нужно. А однажды ехал по Сокольнической линии метро и столкнулся со спартаковским болельщиком из другого города. Он торопился по делам, но прокатился со мной до «Комсомольской». Вспомнили «Спартак» восьмидесятых.

Конечно, помню крик с трибун во время прощального матча: «Федя, не уходи!» Но как не уходить, если я почувствовал, что не могу играть лучше? Сомневался полгода, но все же решился. Понял, что когда-то все равно придется останавливаться. Проведя три месяца в больнице, задал себе вопрос: смогу ли я в том состоянии набрать прежнюю форму? Прекрасно понимал – в такой команде, как «Спартак», нельзя отбывать номер, как бы тебя ни любили болельщики. В ней если играть, то хорошо. А не можешь – значит, пришло время уходить.

Медали хранятся у дочери. Как-то сказал ей: «Настенька, у меня случаются нелады со здоровьем, пусть все будет у тебя». А смокинг «джентльмена года», врученный «Комсомольской правдой», висит у брата. Правда, он чуть поизносился – я его в химчистку сдавал. Но сейчас он на меня уже не налезает, поскольку я прибавил в весе пятнадцать кило. Многовато – надо же за ветеранов играть!

Почти все футболки друзьям раздарил. Дочке они были не очень нужны, а мне зачем? Друзья же всегда приходят и помогают. И даже не в том дело, что помогают, а просто мы дружим. Они всегда переживали за меня, и, если кого-то моя футболка радует, мне приятно. Остались лишь две майки. Одна, в которой играл за сборную Союза, лежит у брата, а другую, спартаковскую, подарил сыну второй жены Денису.

Сейчас я не женат, но вновь живу со своей второй женой. Так вышло, что развелись, но сейчас опять собираемся пожениться. И если все сложится, хочу, чтобы нас обвенчали. Она тоже этого хочет, но этот год для нее неудачный, поэтому решили перенести на следующий.

* * *

Образцом для подражания в современном футболе считаю Андрея Тихонова, которого как игрока застал сам. И неслучайно его так любят и уважают болельщики. Николай Петрович любил поговорку «глас народа – глас Божий». Андрей прекрасно – технично и с умом – играет, обладает футбольным характером, и поведение на поле у него примерное. Общительный и образованный, он в любой ситуации поступает правильно и по-доброму. Он развитой человек, и не удивлюсь, если знает в жизни больше меня.

Когда мы с Тихоновым жили в одном номере, он показался мне спокойным, уравновешенным и веселым человеком. Часто видел его улыбающимся, и мне это тоже поднимало настроение. А то, что из него получится хороший игрок, видно было еще по его выступлениям за дублеров «Спартака». Помню, что в одном матче он даже забил восемь мячей.

Не согласен с утверждениями, что у Тихонова не было таланта и всего он добился только работой. Если бы он не был одаренным, то не смог бы так проявить себя в команде такого уровня, как «Спартак». Значит, тренеры заметили в нем этот талант – и надо было его только развить. Человек может по-настоящему проявить себя в футболе при двух условиях – во‑первых, если он работает над развитием своих способностей сам, и во‑вторых, если ему помогает тренер. В случае с Тихоновым оба фактора сплелись воедино.

В случае с Валерием Карпиным – тоже. У него изначально был размашистый шаг флангового полузащитника, который может пройти по краю и сделать точную передачу. Так и было в его дебютном матче с ЦСКА – он вышел на замену и сразу же сделал две голевые передачи. Настолько ярко заявил о себе, что это даже двадцать лет спустя осталось в памяти у многих болельщиков.

Сразу стало понятно, что это одаренный человек. Конечно, у него были какие-то недостатки, хотя я их не видел. Но вся работа у Романцева, как и у Бескова, строилась на развитии техники и комбинационном футболе. Под воздействием тренировок ребята становились более техничными и увереннее обращались с мячом.

Так произошло и с Карпиным. И не соглашусь с теми, кто утверждает, что в начале своей спартаковской карьеры он был корявым. Его движения с самого начала были достаточно футбольными и основательными. Недаром потом, играя за сборную, он стал ее лидером. Валерий нес этот груз с достоинством и вынес бы его до конца, если не обидный гол в конце матча с Украиной.

То, что в «Спартаке» часто меняли тренеров, мне кажется неправильной практикой. Полагаю, что это тормозило развитие команды. В 1978 году, после возвращения в высшую лигу, мы закончили первый круг на последнем месте. Если бы такое произошло сейчас, не сомневаюсь, что тренера бы сняли. А Бесков продолжил тренировать, наигрывать состав, связки, комбинации, развивал командную игру.

И по результатам отдельно взятого второго круга чемпионата‑78 мы стали первыми, заняв в общей сложности пятое место. А годом позже завоевали золотые медали! В составе было много молодежи, которой Константин Иванович продолжал доверять, которую продолжал «натаскивать». Если бы он в той турнирной ситуации не был уверен в своем будущем – наверняка работал бы совсем по-другому. И тогда, возможно, не было бы «Спартака» восьмидесятых в том виде, в котором мы его знаем.

Общаемся мы с Карпиным редко, но я ему очень благодарен за то, что он помог мне приобрести квартиру. Так сложилась ситуация, что московская прописка у меня была, а вот жилплощади не было. И хочу сказать спасибо как ему, так и Леониду Федуну, что они не отбросили просьбу в сторону, а нашли выход. Не оставить меня в таком подвешенном состоянии было с их стороны благородным поступком.

Так что к Карпину я и по-человечески отношусь очень хорошо. С Федуном мы знакомы, но не близко. А если бы он не отреагировал положительно на решение моего квартирного вопроса, то и знакомства бы не случилось.

Из специалистов, которые возглавляли «Спартак» в последние годы, мне больше всего нравилась работа Федотова, светлая ему память. Визуально именно при нем «Спартак» показывал наиболее симпатичный для меня футбол. Спартаковский. Владимир Григорьевич не боялся выпускать молодежь и смотрел в будущее.

Ходили разговоры о том, что он слишком добрый и мягкий человек, но я не был с этим согласен. Считаю, что быть жестким тренером не обязательно. От всех этих разговоров мои симпатии к Федотову только возросли.

* * *

Мой день строится по-особому только когда я еду на какой-то турнир или матч с ветеранами. А обычный день протекает примерно так. После подъема, если чувствую силы, совершаю часовую прогулку, желательно в быстром темпе. На завтрак – только чай с молоком, стараюсь не есть. Потом появляются какие-то дела. Обедать стараюсь плотно. Затем, если почувствовал себя уставшим, отдыхаю. Ближе к вечеру опять появляются заботы (я сейчас больше по дому хлопочу), а если нет – то опять часовая прогулка. Это для меня вроде тренировки.

Вечером – небольшой ужин либо тренировка с ветеранами на стадионе имени Нетто. Перед сном стараюсь тоже на прогулку выходить. Хочу держать себя в должной физической форме, но не совсем получается. Пробовал пробежать кросс, но даже на двести метров сил не хватает. На тренировках с ветеранами легче, там короткие отрезки: отработал – потом можно пешочком пройти, в обороне сыграл – паузу беру, когда нападающие наши атакуют. А вот пробежать большую дистанцию уже не могу.

Футбола смотрю мало. Спутниковую антенну ставить не хочу, потому что все равно не смогу просмотреть столько матчей. Если даже за одной игрой внимательно наблюдаю – устаю. А допустим, просмотр трех встреч уже будет перебором. Так зачем мне тогда антенна?

На стадион выбираюсь редко – в этом сезоне был два раза. Клуб ветеранов «Спартака» выдал пропуск, но я его другу отдал, потому что он часто на футбол ходит, я же – редко. Неуютно на трибуне. Мне хочется спокойной обстановки, надо видеть тонкости. А на стадионе захватывает ажиотаж, я начинаю болеть, радоваться, вскакивать… Борюсь с собой, раздваиваюсь.

В жизни меня все устраивает, всего хватает. Стараюсь работать над собой, избавляться от грехов – к примеру, уныния. У меня нормальное финансовое положение, мне и друзья помогают, и вообще ни на что не жалуюсь.

А положительные, отрицательные эпизоды – как говорится, все мои. Отрицательные тоже для чего-то нужны – думаю, чтобы стать лучше. Я стараюсь…

* * *

Ниже – воспоминания, которые я изначально записывал для книги «Федор Черенков», опубликованной издательством «Молодая гвардия» в серии «Жизнь замечательных людей» в 2019 году, спустя пять лет после смерти Мастера. Однако это – не отрывок из книги: здесь приведены ее отдельные фрагменты, но многое в «ЖЗЛ» не вошло.

Тем уникальнее это трехчасовое совместное интервью с первой женой Черенкова Ольгой (они учились в одном классе школы в Кунцеве, а женаты были с 1978-го по 1992-й), их дочкой Анастасией и его родным братом, Виталием. Самые близкие люди рассказали о Федоре много такого, что не было известно больше никому. И сами получили от этого разговора такие эмоции, что попросили меня прислать на память для новых и будущих поколений Черенковых аудиозапись.

Такие коллективные беседы хороши еще и тем, что одна история цепляется за другую, один из собеседников рассказывает – другой слушает, что-то вспоминает и подхватывает…

* * *

Анастасия: – Что меня удивляло: у мамы нестандартный размер одежды и обуви, очень маленький. Так папа из-за границы всегда все привозил тютелька в тютельку! Настолько сложно особенно обувь подобрать под ее маленькую ножку – но угадывал всегда.

Ольга: – При этом никогда ничего не привозил из-за рубежа на перепродажу. Всегда все отдавал просто так. Даже то, что ему дарили, передаривал. Сначала спрашивал: «Вот это тебе надо?» – «А что?» – «Я хотел подарить». – «Ну давай». Всякие магнитофончики, другую технику.

А самое главное для него было, чтобы близкие ни в чем не нуждались. Так как мы после свадьбы сначала жили с моими родителями и братом, Федор думал прежде всего о том, чтобы у них у всех все было. Как и у его мамы, и у Виталика. Все мог с себя снять и подарить!

Анастасия: – Как-то, уже закончив карьеру футболиста, зимой папа ехал в общественном транспорте. Холод. Он увидел парнишку, совсем легко одетого. Так снял с себя верхнюю одежду, отдал ему, благословил: «С Богом!» – и в таком виде поехал на тренировку ветеранов в Сокольники.

Виталий: – Еще когда он жил на Вяземской, я тоже заезжал туда, в родные края. Во двор заходишь, здороваешься – там же все выросли. Одного поприветствуешь, смотришь – ботиночки знакомые. Другого – курточка знакомая. Все в его вещах ходили!

Ольга: – Единственное, по-моему, что Федор никогда не раздавал, – бутсы. Это для него было святое. Когда получал новые бутсы, мазал их каким-то специальным маслом.

Виталий: – Шипы раскручивал, менял…

Ольга: – Такая была подготовка! Он потом даже купил себе шило. Увидел однажды, как сапожник чинит им бутсы, и решил, что сам так может, а лучше него с собственными бутсами не управится никто. Всю грязную форму приносил мне и сваливал, чтобы постирать, а вот к бутсам было совершенно другое отношение. Он их чуть ли не вылизывал.

Виталий: – Думаю, брат подсмотрел у отца, как работать с обувью. По детству помню, что отец ее иногда поправлял. А потом уже увидел, как работал мастер по обуви в «Спартаке», и пошел посмотреть – ему это было очень интересно. Помню еще, что со шнуровкой заморочился, сказал: «Ее нужно по-другому сделать!» Думаю, зачем? А он: «Это очень важно!» Я уже уточнять не стал, потому что понимал: Федор живет футболом, и если он что-то на эту тему сказал – значит, так правильно. На меня произвело неизгладимое впечатление, когда у него выскочила из кармана 15-копеечная монета и он дома начал ее чеканить. Цирк Du Soleil отдыхает! Фантастика!

Но меня, глядя на него, к футболу все же не тянуло. И Федор не тащил. Только когда я после армии пришел, он взглянул на меня и обмолвился: «Слушай, ты так окреп. Что ж не начал футболом заниматься?» А еще Николай Петрович Старостин – мудрый, тихий, спокойный человек – мне потом сказал: «Не хочешь себя в футболе попробовать?» – «Нет, что вы, я занят». Он только и кивнул: «Хорошо». Честно говоря, посмотрев, как Федор жил, я подумал, что футбол – это очень тяжело. Не знаю, насколько можно пожелать такого своим детям.

Федор вообще уважал чужое мнение. Увидел, что я загорелся стоматологией, и даже помог финансово. Я, конечно, подрабатывал, тогда начались кооперативы. Что-то ездил строить в Подмосковье. Но в тот период помощь Федора однозначно была очень важна.

Анастасия: – Зато меня папа все время пытался определить в женский футбол! А я, честно говоря, тогда и не знала, что такой есть. Думала: как женщины могут играть в футбол? Зато, когда моя дочка Алинка начала на плавание ходить, он прямо категорически запрещал: «Никакого профессионального спорта! Ни за что!» Только как в кружок, для укрепления здоровья.

Ольга: – Профессиональный спорт – это очень тяжело. А Николай Петрович, как мне казалось, нас с Федором любил как своих детей. Если Константин Иванович не разрешал встречать или провожать, я все равно ездила – просто держалась в сторонке, чтобы меня не заметили. Николай Петрович иногда все равно меня замечал, тихонечко отводил в сторонку, говорил со мной.

Анастасия: – Тогда еще запрет был, чтобы жены ездили на сборы. Так мама втихаря везде ездила за ним, и как-то их застукали.

Ольга: – Не везде! И не застукали. Я летала в Сочи. «Спартак» жил в «Жемчужине», я – в «Ленинградской». Прилетела туда на день позже команды. А чтобы это стало возможным, сначала дважды сдала кровь в институте. Чтобы эти дни мне зачли как выходные. За сдачу донорской крови они полагались.

За день до отлета команды я улетаю в Москву и, как обычно, с утра еду в аэропорт Федора встречать. Я встречала его из всех поездок, где бы он ни был. И в тот раз все как-то странненько посматривали на меня.

Может, и не сам Бесков засек, но кто-то – да. Обычно-то Федор в номере во время сборов лежит, читает, а тут каждый день – гулять. Сначала, я так поняла, они подумали, что дело не во мне, а в ком-то на стороне. А потом кто-то проследил и все выяснил. Но наказывать его никто не стал.

Виталий: – Помню, у тебя в коридоре висел календарь, на котором ты отмечала дни, когда Федор был дома…

Ольга: – Да, маленькие такие календарики. Они у меня до сих пор хранятся. А еще у меня была карта мира, куда я флажки клеила. Раньше же их не продавали, так я сама делала эти флажки и втыкала в те места, где он был. Насчет календариков – помню, в каком-то году он был дома всего шестьдесят дней. Или даже меньше.

* * *

Виталий: – От мамы, работавшей на кожевенном заводе, шла просто безграничная любовь. Отец, фрезеровщик на заводе ВИЛС, вообще был мужчиной суровым и немногословным, но с его стороны была постоянная поддержка. Жили мы, сейчас смешно вспомнить, в двухкомнатной коммунальной квартире с подселением. В хрущевке, пятиэтажке. И нас было в одной комнате пять человек – мама с папой, мы с братом и бабушка. На кухне у нас был свой стол, у соседки – свой. Прожил там Федор до свадьбы, после которой ему дали квартиру в соседнем доме.

Помню, у нас дверь в комнату еще не закрывалась никогда. Отец сделал щеколду, но и это почему-то не помогло. Комната была метров восемнадцать, кажется. Места было настолько мало, что, когда ложилась бабушка, все должны были спать. Потому что мимо ее раскладушки было просто не пройти. В середине комнаты стоял круглый стол, две кровати – и все.

Ольга: – Папу Федора я не знала, он умер рано, а мама была просто удивительным человеком. Настолько добрая! Эта его доброта – от нее. Она и с завода ушла, чтобы Федю с Виталиком растить. Потом работала в ЖЭКе, а когда Федор начал играть, он несколько раз просил ее: «Оставь работу!» В итоге она так и сделала, когда Настя родилась, чтобы помогать нам. Хотя нет, все равно еще подрабатывала! По утрам ходила убирать.

Виталий: – Мама работала на двух, а бывало, что и на трех работах.

Ольга: – И работа тяжелая была. Убирала подъезды, мусоропроводы…

Виталий: – Помню, мы с Федором ходили помогать. Чистили снег на какой-то автобазе.

Ольга: – А насчет ее доброты – когда мы уже учились в институте и начали встречаться, произошла интересная история. Вся моя семья с младшим братом уехала на дачу. И Федя сказал своей маме: «Я сегодня не приду ночевать, останусь у Оли». Это было первое такое заявление с его стороны. Часто родители на такие вещи реагируют нервно, подозрительно. Тем более в те времена, гораздо более строгие, чем сейчас. Женаты-то мы еще не были.

А Александра Максимовна сразу начала хлопотать, собирать нам что-то на завтрак! Сырки плавленые, яйца… «Это вам покушать с утра!» Всю жизнь ее вспоминаю. Она мне так много помогала, когда родилась Настя! Мы же напротив жили. Она с утра приходила: «Ты поспи, а я пойду с ней погуляю». Она гуляет, я дремлю, потом возвращается: «Теперь иди погуляй, а я все постираю». Тогда ведь не было никаких памперсов, все вручную.

Еще она – Настя не даст соврать – картошку как-то удивительно готовила. Хоть ты тресни, не знаю, как так сделать! Резала в алюминиевую миску отварную картошку, заливала ее, кажется, молоком и как-то это прожаривала. Вкуснятина получалась невообразимая. А как она капусту квасила! Когда мы переехали в трехкомнатную квартиру, она была на первом этаже, и под балконом был вырыт погреб. И там в бочке стояла капуста. Такой капусты я не ела никогда.

Анастасия: – Гречневый суп еще обалденный у бабушки был!

Виталий: – Мама всегда квасила капусту, отец помогал. Помню, у нее было два больших ножа, сделанных из рессоры. Злых, острых. Аж звенели! Приходишь из школы, заходишь в ванную, смотришь на все это и думаешь – ну все, теперь не помоешься пару дней. Все завалено капустой. Запахи эти никогда не забудешь.

Мама прожила почти восемьдесят лет. Детство у нее было тяжелое. Она же в оккупации была. И голод пережила. Лебеду, говорила, ели. Ее брат Коля вспоминал, как было страшно. Мы, рассказывал, ползли по полю, где только что были сражения. Ползли между погибшими солдатами, потому что на поле оставалась замерзшая картошка. Говорили друг другу: «Шевелится!» – «Нет, не шевелится». И все равно ползли. Потому что есть хотелось…

Еще мама рассказывала, что они боялись подходить к стогам сена, потому что иногда немцы выставляли патрули – и те, чтобы согреться, залезали в эти стога. Потом, когда наши войска уже начали гнать фашистов, тоже был страшный эпизод. Мама была второй по старшинству, и им пришлось спасаться, потому что немцы, уходя, расстреливали всех. Они забились под берег реки, и угол был такой, что фашисты не могли попасть. Хотя пытались – притом что там были одни дети… Вот такое у нее было детство. Но она стала добрейшим человеком.

Это было под Ефремовом Тамбовской области, наверное. Там и потом одна из маминых сестер, тетя Оля, жила, и Федор туда летом ездил. Позже в Ефремове стали проводить турнир Черенкова, и он на него с удовольствием приезжал. И друзья у него там были, играл с ними в футбол, хоккей, настольный и большой теннис, на бильярде… Да вообще во все!

Не помню, чтобы мама ездила на матчи. Но, конечно, по телевизору смотрела. Как мать. Для нее это был стресс. Чем чаще он брал мяч, тем хуже для нее было. Потому что кто-то ударит его по ноге, и она вскрикивает: «Ой, мазь надо!» Она специальную мазь умела делать. И при каких-то травмах, часто бывало, только она и помогала. Быстро выводила все ушибы.

Ольга: – Вот моя мама очень за футбол болела. У нас была маленькая собачка, болонка. Если смотрела дома – мама хватала его и начинала уши крутить, хвост… А если на стадионе, то мужики на нее оборачивались. Как сейчас помню – перед нами сидели грузины, видимо, мы с тбилисским «Динамо» играли. И их впечатлило то, как она кричала. И мои родители, и Александра Максимовна в конце года всегда ходили на чествования «Спартака». В каком-нибудь концертном зале собирали всех.

Виталий: – Помню фразу мамы: «Федя, зачем же ты головой по мячу бьешь?!»

Анастасия: – А я помню, как его на носилках принесли домой, и у него был отпечаток мяча прямо на лице. Ой, как я рыдала! Фактически лицо превратилось в мяч.

* * *

Ольга: – Мы с будущим мужем учились в одном классе. У нас была общая компания, с которой мы все время общались, гуляли. Ребята сделали свой музыкальный ансамбль, Федор в нем был ударником, играл на коробках.

Виталий: – Естественно, самым распространенным ударным инструментом для школьных ансамблей был пионерский барабан. Но барабанов на всех не хватало.

Ольга: – Еще тарелки какие-то. С Федей играли Сережка Алексеев, Пашка Михунов (оба на гитарах), маракасы купили – на них Сашка Батуфтин. А у парня по прозвищу Чика, Сережки Воробьева, был магнитофон, на который все записывали. Это была редкость. У него родители ездили по заграницам, отсюда и техника. В каком стиле играл ансамбль, уже не помню, но они все любили «Битлз», это абсолютно точно. И их играли, и свои песни сочиняли.

Виталий: – А еще любили «Куин» и «Лед Зеппелин». Меня, маленького, во время записей выгоняли, чтобы я не мешался. Потому что я всегда все спрашивал. Репетиции часто происходили у нас дома, когда родители были на работе. А я сидел на кухне и подслушивал.

Ольга: – Они нам, девчонкам, готовили какие-то концерты, не пускали нас на репетиции. На Новый год, на Восьмое марта. И стихи он писал. В молодости. Только для дома.

Виталий: – Да, пробовал. Потом оставил.

Анастасия: – Папе гитары дарили постоянно, а он их передаривал. Я одно время работала в «Уралсибе», и Федор тренировал наших ребят. Они спрашивали: «Настя, что отцу подарить?» Говорю: «Слушайте, ребят, он давно гитару не брал в руки. Может, подарить ее, и у него ностальгия пойдет? Попросите его сыграть». Они скинулись, подарили ему хорошую гитару. Он сыграл им после матча или тренировки, все было отлично. А потом гитары не стало. Передарил.

Во время футбольной карьеры, когда после матчей приезжал домой на выходные, – играл обязательно! Его любимая песня – «Плот» Юрия Лозы. А когда Грейка появился – это собака наша, – он сочинил песню про него.

Ольга: – У меня текст остался в его чемоданчике.

Анастасия: – Я давно ныла, что хочу собаку. И вот как-то в будний день папа вдруг говорит: «Поехали на Птичий рынок, посмотрим». Помню, как на трамвае ехали! А там выяснилось, что он работает только в выходные. Пустой рынок, коробка, в ней – рыжий щенок. И календарик висит – чау-чау. Какие-то алкоголики продают. А мама у нас хотела чау-чау. «Ну что, берем?» – «Берем». – «Только мама сейчас нас домой не пустит».

Ольга: – Ага, берете вы этого щенка. Вы звоните мне и говорите: «Мы тут взяли щенка, но у нас нет денег. Ты должна привезти». Должна – значит должна. Привезла.

Анастасия: – Еще помню такую историю. Тогда только появились приставки к телевизору «Денди». А мы с папой гуляли по Кутузовскому проспекту и наткнулись на валютный магазин «Березка» – после папиной игры во Франции за «Ред Стар» мы туда иногда заезжали.

И вот я увидела там этот «Денди». Я не была капризным, требовательным ребенком, для меня всегда было неудобно просить папу о чем-то дорогом, «нереальном». О «Денди» – попросила, но не то чтобы настойчиво. «Так хочется в приставку поиграть!» Он никогда не ругался, всегда все разрешал. Но тут что-то включил папу: «Ты что, она столько стоит!» Думаю – нет так нет. Если и огорчилась, то совсем чуть-чуть.

А через день или два он приходит вечером расстроенный. «Пап, что случилось?» – «Прихожу я в этот магазин. Говорю – дочь так захотела эту приставку!» Они: «У нас нет. Один-единственный экземпляр на витрине стоит, но это выставочный вариант». – «Нет, мне надо сейчас, дочке, понимаете?» – «Мы сейчас милицию вызовем!» И действительно, вызвали милицию. Но, несмотря на все это, папа оказался настойчивым и все равно привез мне эту приставку.

Другой случай. Была я еще маленькой, лет девять, как сейчас моей дочке Сашке. Я только пошла заниматься танцами. И мне захотелось туфли на каблуках – помнишь, мам? Говорю папе, что на танцах нас об этом попросили. «Ну поехали». Он был очень, очень добрым! Выбрала туфли вот на таком каблучище! Пришла на урок и как надела – так и упала в них.

Ольга: – Он ко всем был очень добрым, а к дочке, которая его из-за постоянных сборов мало видела, – в особенности. Когда Настя родилась, он тоже был на сборах. Накануне родов поговорили с ним по телефону, а на следующее утро он звонит, и моя мама ему сообщает: «Поздравляю, у тебя дочка!» Он поразился: «Как дочка, мы же вчера только разговаривали, и никакого намека?!»

Мы заранее выбрали имя Настя, потому что смотрели фильм-сказку «Морозко». Одной из главных героинь там была красивая, добрая, ласковая Настенька. Вот и решили, что у нас тоже будет девочка с этим именем. Но все равно еще долго он звонил и спрашивал: «Как там наша девочка?»

Анастасия: – А он меня всю жизнь называл только доченькой. И эсэмэски писал все время с этим словом. Сейчас прямо слышу, как он его произносит. «Здравствуй, доченька, как твои дела?» Или – Настенька.

* * *

Виталий: – В семье, кроме «Спартака», другие команды вообще не назывались! Разве что хоккейные «Крылья Советов», потому что там, недалеко от дома, он занимался. Но в футболе – только «Спартак»!

Отец всегда поддерживал Федора в спортивных начинаниях. Переживал, гордился. Как любой папа, видел в нем свое продолжение и очень радовался каждому маленькому успеху. Помню, как отец водил Федю на кунцевский стадион. Я-то еще совсем маленький был, то прибегал, то убегал. А папа всегда очень внимательно смотрел на его игру, болел, переживал.

Одно из первых моих воспоминаний о футболе – кунцевский стадион, куда мы с отцом пришли посмотреть, как играет брат. По-моему, за команду ЖЭКа. Мое первое открытие того, что люди болеют персонально за Федора, произошло именно там. Меня поразило, что это скандирует не только папа, а и чужие дяди. Видел, как Федор обвел кого-то, и люди опять начали кричать: «Федя! Федя!» Отец был гордый и взволнованный. Помню, как громко кричал: «Федор!» Вот это, видите, мне на всю жизнь запомнилось.

Отцу всегда надо было рано вставать на работу – а допустим, поздно вечером идет чемпионат мира или Олимпиада. Так, чтобы не заснуть, он специально смотрел соревнования стоя! А то как сядет и на поле наступит какое-то затишье – раз, и заснул. Но у него не было кумиров, постеров на стене.

Ольга: – У нас, когда Федор стал играть и выигрывать, даже медали на стенке не висели. Лежали в коробке. В другой – вырезки из газет и журналов про него, которые я собирала…

Федора Егоровича не стало в тот самый вечер, когда у нас был выпускной в школе. В те годы, в отличие от нынешних, выпускники не ездили кататься на теплоходах по Москве-реке. Сначала отмечали в школе, потом шли гулять по округе. Благо в Кунцеве есть куда пойти.

Мы ходили гулять через МКАД, за которым была березовая роща. Гуляли долго. А когда под утро пришли домой – узнали. Сердце. Отец Федора пришел с работы, плохо себя почувствовал, сел на скамейку около дома и…

Виталий: – Причем отец сам эти скамейки делал, сажал там вишни, березы. Удивительное время было. Когда теплый день, он мог ночевать прямо на улице в саду. Ставил раскладушку рядом с окном дедушки, который жил на первом этаже, – отец с ним дружил.

Анастасия: – У них там была как будто маленькая деревня. Огородики между деревьями, веревка, на которую те, у кого не было балконов, вешали белье сушиться…

Виталий: – И пруд рядом. А в нем – карась, щука. Благородная рыба! Федор меня, кстати, приучил к рыбалке. После появилась рыба бычок, и сразу карась со щукой стали пропадать.

А зимой на том пруду заливали каток и играли в хоккей. Чуть наверху, около школы – хорошая футбольная площадка, которую сделала Елена Борисовна Маркина, Федина учительница физкультуры. Площадка и по сей день существует, и 25 июля, в день шестидесятилетия брата, на ней сыграли школьная команда против команды академии «Спартака». Помню, как Федор, уже игравший в основе «Спартака» и живший в Сокольниках, в отпуске приезжал домой в Кунцево, не выдерживал и выходил с ребятами на эту площадку. Я спрашивал: «Федор, неужели ты во время сезона не устал?» А он: «Мне хочется с ребятами пообщаться!»

Там было столько команд, что они по очереди менялись. Это было удивительно, как люди общались независимо от того, кто чем занимается и кто чего достиг. Помню, какой восторг вызывало у Федора это общение на школьной площадке, возможность узнать, кто как живет. Во время таких матчей он ни над кем не издевался, каких-то изощренных финтов не показывал, а всегда пас отдавал – позволяя получить удовольствие от игры другим. Все над ним подтрунивали – где же твое мастерство? Но Федора не изменишь – он давал поиграть другим.

Ольга: – Обычно отпуск мы проводили в Кисловодске. Оттуда возвращались, приезжали к родителям – тогда он и шел на площадку. Зимой там и в хоккей играли, и в футбол на льду. В школе он изначально занимался и футболом, и хоккеем. Но был совсем невысокого росточка, худеньким, щупленьким. И хоккей одновременно потянуть не смог.

Виталий: – Все начали подозревать, что из-за больших физических нагрузок, занятий штангой в хоккейной секции, у него прекратился рост. Тем не менее в обоих видах спорта брат прогрессировал, но в футболе – больше. И пришлось выбирать. Помню его хоккейную сумку с ножками, его из-под нее и видно-то не было. Мама ее постоянно подшивала, она все время трескалась. Помню и футбольную сумку, с которой он в Сокольники ездил…

У нас из пятиэтажки была два выхода внутрь двора. Дорога, а в конце ее – пятачок. Как только выпадал первый снег, все от мала до велика там собирались, из ящиков и сетки делали ворота. И всю зиму играли на этой площадке в хоккей – и сами, и с соседним двором.

Федя и компания клюшки в бидоне кипятили, потом на горячей батарее загибали, обматывали стеклотканью и эпоксидкой. Смотрели, как загнуть. Это была целая история! Ходили всей тусовкой, из квартиры в квартиру. Родители спрашивали: «Чем занимаешься?», услышав ответ, отец мог пойти им помогать.

Ольга: – Как же это было классно! Все были родные вокруг. Сейчас такого нет. Другая Москва. Люди другие.

Виталий: – После смерти отца Федор не ушел в себя, не замкнулся. Единственное, что я почувствовал, – он стал более ответственным. Даже слишком ответственным. Помню, что он постоянно, как только у него появлялись деньги, пытался меня одеть. Все – в семью! Причем для меня это были диковинные вещи. Привозит, например, какие-то кроссовки. У нас-то в СССР в то время мало что было. Я так удивлялся, когда их надевал, – настолько удобные и мягкие! И еще подошва у них была белая. Это было так необычно, что я даже боялся в них во двор выйти. У брата был хороший вкус. Он привозил только качественные вещи.

Ольга: – У него всегда было чувство справедливости. И если он привозил что-то Виталику, то обязательно и моему брату. Зеленая куртка, которую он как-то ему подарил, до сих пор на даче, в ней можно работать.

Анастасия: – Да ладно?!

Ольга: – Да, он привез ее Ромке, моему брату, а тот отвез на дачу. Федор никогда не мог никого обидеть. А привезти какую-то вещь своему брату, не привезя моему, – это в его понимании было поводом для обиды.

Виталий: – Он не разделял свою семью и семью Ольги, для него она была общей. Только много позже я начал понимать и поражаться, как его на всех хватало. Столько внимания ко всем! А тогда все это казалось совершенно естественным.

Анастасия: – Папа учился средне, я видела аттестат. Точные науки ему давались – пятерка по алгебре, четверки по геометрии, биологии, астрономии, – а по гуманитарным дисциплинам сплошь тройки. Мама – лучше. Я пошла в папу.

Ольга: – Я тоже склонялась к точным наукам.

Виталий: – А меня всегда упрекали, что я учусь хуже Федора.

Ольга: – Александр Беляев, его одноклассник, рассказывал, что Федор давал ему списывать контрольные по математике, притом что учительница по прозвищу Веранда была очень строгая. Не просто строгая – грозная! А удавалось, наверное, так: Вера Андреевна ходила в парике. И во время контрольной могла снять парик и начать чесать голову, теряя при этом концентрацию. Чем ребята и пользовались.

Виталий: – Учителям брат неприятностей не доставлял. Он не был хулиганом.

Ольга: – Ему некогда было хулиганить. Тренировки! Всегда был спокойным парнем, к лидерству не стремился. В классе был равным среди равных. А ребята стали его выделять и уважать после того, как он начал играть в футбол.

Анастасия: – Мама помогала папе писать диплом в Горном институте.

Ольга: – Помню, откуда-то что-то переписывала, почерк у того человека был плохой. Было написано: «Забить шпуры», а я везде писала: «Забить шнуры». Потом думаю – какие шнуры, зачем их забивать?

Вообще, про институт помню, что учился он ответственно. Времени у него было мало, но его он отдавал учебе. Дома много чертил схемы шахт. Мне доверял подрисовывать породы земли, угля. С ребятами из института у него на всю жизнь остались дружеские отношения. У него остались большие впечатления от поездки на преддипломную практику в Приэльбрусье – и от природы, и от общения. Вообще, это у него был бурный период – много поездок, в том числе заграничных, два месяца в армии, принятие присяги…

* * *

Ольга: – Отношения у нас начинались так. Он иногда мне говорил: «Давай я тебе портфель донесу». А потом уже девчонки в компании начали мне шептать: «Ты не видишь, что он влюблен в тебя?» Я отмахивалась: «Да ладно, бросьте вы! Просто компания и компания».

Анастасия: – А мама еще скромняшка такая…

Ольга: – Даже не могу вспомнить, когда именно мы сошлись. Видимо, стали взрослее. Это точно было уже когда учились в институтах, на первом курсе. Из нашей компании в классе образовалось аж две семейные пары. Мы с Федором и Паша Мизунов с Леной Кузьминовой.

Виталий: – Я уже не мальчик, но вспоминаю эти удивительные, чистые, праздничные отношения – и удивляюсь. Очень редко такое можно встретить между людьми. Они так скучали друг по другу! Еще когда мы жили в Кунцеве, я его часто заставал у окна. И они постоянно друг другу какие-то знаки посылали.

Ольга: – У нас ведь даже окна напротив друг друга были! А в 78-м, 26 августа, мы с ним расписались.

Виталий: – Весь двор гулял!

Ольга: – Это было как в деревне. Столько народу! Квартира малогабаритная, там негде было. Поэтому все было во дворе. С пятого этажа спустили колонки. Какие пляски – это было нечто!

Анастасия: – Мам, а платье?

Ольга: – Да. Не знаю почему, но почему-то я решила, что не хочу белое платье. У меня было голубое, и из точно такого же материала у меня была рубашка сшита. Платье до сих пор дома.

Анастасия: – А в фату я маленькая все время наряжалась.

Ольга: – Как мы за ней ездили – это же был страх господний! Сутки или двое сидели на Красносельской. Там была мастерская, где ее шили. Ездили отмечаться. Так же, как и в ЗАГС, чтобы нас в очередь поставили.

Как Федор первый раз признался мне в любви – не помню! Но потом постоянно говорил. Я ему в день свадьбы сказала: «Домой-то иди. Ты же с утра должен ко мне из своего дома прийти». – «А я, – говорит, – с утра встану, туда быстренько сбегаю – и обратно приду». Как-то на нас любовь накатила… У меня такое впечатление, что мы вообще никогда не ругались!

Виталий: – Я не слышал, чтобы они даже голос друг на друга повысили. Шутки – были, ругани – нет. Я всегда говорил маме: «Когда уезжаешь от Федора с Ольгой – как будто чистой воды напился». Настроение после того, как я у них останавливался, всегда было прекрасное.

Ольга: – Никогда не задумывалась, кто он для людей, насколько популярен. Для меня он был – мой. И только.

Виталий: – Все это было очень удивительно. Да, было видно, что у него есть свой стиль, своя игра, свой зритель. Но я не очень любил те минуты, когда мы с Федором либо заходили уже далеко вглубь территории стадиона, либо он приезжал туда на своей машине. Меня всегда уводили в сторону, и я уже кричал: «Федь, я пойду, ты меня после игры уже подберешь».

Не очень любил, потому что нам он уже не принадлежал. Для нас это было странно, и мы внутри с этим мирились – что поделаешь, такая работа. А какое значение он имеет для страны – такими масштабами, признаюсь, не думали.

Мне кажется, он вообще терпеливый был. Чтобы пожаловался на что-то – очень редко такое бывало. Мне вспоминается картина, когда я к ним в 14-й дом приходил, а Федор туда – с тренировки или матча. Он сразу тапочки надевал. Смотрю – нога в крови. «Ничего себе, – говорю, – такая шишка!» – «Да, – отвечает, – это сегодня».

Смотрю на другую ногу – а та тоже! «А эта – в прошлом матче». Под гетрами были щитки, которые в то время еще были деревянными. Федор прямо при мне вытаскивает из них две сломанные палочки – и новые вставляет. Сломались от ударов! «Они сменные?» – «Да». Для брата это была рабочая ситуация.

Ольга: – Никогда он ни на что не жаловался. Даже когда у него все время какие-то травмы были, он говорил: «Да ты не переживай! Все заживет. Пару дней – и будет нормально».

Виталий: – Когда ты на что-то обращал внимание – мол, у тебя же здесь такая травма, – он даже раздражался, ему было неловко. При любом упоминании того, что у него что-то болит, Федор сразу менял тему. Очень не любил вслух обращать внимание на свое здоровье.

То, что он очень стеснялся, когда его начинали превозносить, называть звездой, – чистая правда. Это была почти запретная тема. Все должно было оставаться так, как в детстве, юности. Мне кажется, он сам любил общаться с людьми, которые не подчеркивали его достижения. И когда кто-то подчеркивал, что он знаменитость, между ними вставала стена, это сильно мешало. Если он кого-то не принимал, то умел как-то вежливо и воспитанно обойти, обтечь этого человека. А так с удовольствием общался с разными людьми.

Ольга: – Как раз в те времена он носил знаменитую химическую завивку. У меня была хорошая приятельница из салона в Сокольниках, Оля Полякова. Иногда она приходила ко мне домой и делала завивку. И вот однажды мы с ней у нас дома хорошо посидели. Без перебора – просто были по-доброму навеселе. Оля говорит: «Федь, а давай и тебе сделаем такую!» Он: «А давай!» И сделали.

Конечно, когда утром он встал и посмотрел, ему стало немножко не по себе. Но деваться уже было некуда. И после этого она еще долгое время приходила к нам и делала ему эту «химию». Впрочем, он до того в парикмахерскую не ходил. «Мне некогда, – говорил. – Давай ты». Я сама его и стригла, хотя сроду этого не делала. Но вроде было ничего.

* * *

Ольга: – Больше всего из партнеров по «Спартаку» мы общались, конечно, с Родионовым.

Виталий: – Огромное ему спасибо. Они с Федором всегда были настоящими друзьями по жизни. Им всегда было интересно друг с другом – по крайней мере, Федор так говорил. Он со многими людьми общался, про многих тепло отзывался. Ни о ком плохо не говорил. Мы бы даже удивились, если бы он о ком-то что-то дурное сказал. Повернулись бы и посмотрели – он ли это? Если брат про какого-то человека промолчал, для нас это было самое красноречивое. Ничего не ответил – значит, что-то не так. Сильно не так.

А в том «Спартаке» такие отношения были! Родионов, Дасаев, Шавло, Хидиятуллин… Все ходили, обменивались пластинками. Демис Руссос, «Битлз», «Пинк Флойд». Общение было постоянное.

Ольга: – И у нас дома было это общение. Ведь со многими в одном доме жили. Прямо над нами жил Ринат Дасаев, и это была бесконечная тусовка – то в одной квартире посидят, то в другой. Помню, тогда в магазине «Океан» продавали коробки с крабовыми клешнями, и у нас на кухне бесконечно пыхтело, варилось. Куча народу, только успевай накрывать. И гитара. Отдыхать тоже ездили вместе…

Маленькая Настя дружила с Сережкой Родионовым-младшим, а замуж мечтала выйти за Дасаева. Называла его: «Инят Дасаев». Он ей подарил огромного медведя. А она ему взамен – тоже медведя, самого любимого. И когда Ринат женился, для нее это была трагедия!

Из жен игроков я была ближе всех с Ольгой Родионовой, Катей Кузнецовой, Иришкой Морозовой, Танюшкой Сидоровой. В нашем подъезде жил еще Виктор Самохин, позже – Станислав Черчесов…

Анастасия: – А помнишь, выезжали куда-то за город на командном автобусе шашлыки жарить – всем «Спартаком» с семьями? Мы все с детьми боролись за руль. Ой, как же было здорово! Тот «Спартак» – это была большая семья.

Они собирались на даче у моего деда по маминой линии с Родионовым, Евгением Кузнецовым, выкорчевывали деревья – у нас и фотографии сохранились. Опять же – шашлыки, гитара.

Ольга: – Мой папа Федора безумно любил. Когда мы только начали встречаться, он Феде сказал: «Не дай бог ты ее обидишь. Как бы я тебя ни любил – собственными руками придушу». Но он тестя тоже любил. Его отца к тому времени уже не было…

Анастасия: – А как он пельменей объелся! Ой!

Ольга: – Он так вкусно ел!

Анастасия: – Мама сейчас ругается, что я ем как папа.

Ольга: – Многое же было дефицитом. Например, марокканские мандарины. Их было трудно достать, долго в очередях стояли. Покупала их по две сумки – зная, как Федор их любит.

А тут моя мама наделала пельменей. И так много! Она думала, что хватит на несколько раз. Сварили, положили – а он ест и ест. «Федя, еще будешь?» – «Да». – «И еще?» – «Да». А потом его начало трясти, плохо стало. Он лег, я его одеялом накрыла – но его аж колотит, настолько объелся этих пельменей…

Не могу сказать, что Федор был рукастым, любил что-то делать по дому. Я была и сантехником, и электриком. Сама краны меняла, люстры вешала…

Виталий: – А вот когда росли, он и удочки налаживал, и с ребятами делал ворота, клюшки. Чем-то увлекался – например, был кружок выжигания. Но чтобы что-то интересовало его больше, чем спорт, – конечно, нет.

Ольга: – Вспомнила еще забавный эпизод. Так как я Федора очень любила и старалась сделать для него как можно больше хорошего – как-то переусердствовала. Все время стирала ему форму, все было с иголочки. И однажды взяла его игровые трусы и нагладила ему на них стрелки! Когда он вышел на тренировку, партнеры увидели и начали смеяться: «Федор, ты чего это?» Он приходит домой, говорит: «Ну зачем ты?» – «Так я же хотела как лучше, как красивее!»

* * *

Ольга: – Бескова я не боялась, потому что очень хорошо общалась с его женой Валерией Николаевной. Помню, мы ехали в Кисловодск, где и игроки проводили отпуск с семьями, и Бесковы. Мы с девчонками сидели, и жена главного тренера говорит: «Девочки, то, что они сейчас мало дома бывают, – это цветочки еще. Вот когда они уйдут из футбола – тогда начнутся ягодки. Знаете, как тяжело будет потом, когда они заканчивают играть и не знают, что делать дальше? Тренерами же не все становятся».

А в то время как раз погиб один из лучших игроков «Спартака» семидесятых годов Миша Булгаков – выбросился из окна. Он жил рядом с нами в Сокольниках, и Федор тогда очень переживал. Валерия Николаевна все время говорила: «Их надо оберегать, не давать им расслабляться и впадать в тоску, в уныние». Но мне не суждено было после карьеры его сопровождать. Думаю, если бы Федор остался с нами, то сейчас был бы жив. Уверена на сто процентов.

Виталий: – Я тоже так думаю.

Ольга: – Помню, как бросала маленькую Настю с моей мамой, неслась в эту больницу на Каширку, тащила сумки… Приезжала к завтраку, у меня обязательно была бутылочка свежевыжатого морковного сока плюс завтрак и обед. Весь день проводила там, кормила Федора ужином и только после этого ехала домой. Оставаться в больнице на ночь было нельзя…

Анастасия: – Было бы можно – мама жила бы там.

Ольга: – Даже днем были только определенные часы, когда там можно было находиться. Выходила на улицу, ходила туда-сюда по Каширке, место себе не могла найти. С сумкой, потому что мне негде было ее оставить. Настя была в детском саду, я просила, чтобы ее кто-то забрал. Благо в том садике была возможность ночевки – только на выходные приезжала моя мама и с ней сидела. Дочка меня просила все время: «Мам, ну оставь меня ночевать, можно я возьму пижаму? Там Коля Дельвин сегодня будет ночевать!»

Мне потом врачи сказали: «Не можем понять – у Федора руки и тело стали желтые». Оказалось, все потому, что я каждый день привозила этот сок. Его слишком много было.

Потом мы очень сдружились с врачом Федора из больницы на Каширке – Лидией Семеновной Лиходед. Она очень его любила и много лет выхаживала. Мы даже попугая ей подарили. Для нас она стала больше чем врачом. Приезжала к нам и все время говорила: «Боже мой, как у тебя все вкусно». Мы должны были посидеть, поужинать, поговорить. Я не могу человека просто так отпустить: приехал, свое дело сделал, до свидания.

После какого-то времени мы старались его в стационар не класть. Федор был дома, она приезжала к нам. Если можно было все решить таблетками, то они назначались. У меня был талмуд, где я все это записывала – когда, как, для чего.

Виталий: – И я ей сказал, что единственный раз, когда видел, что Федора долечили до конца, – это когда мы вместе жили. Все остальное время он оставался недолечен. Как только кризис проходил, ему тут же звонили футбольные люди и забирали его. Он ведь и после первого приступа, случившегося в марте 1984 года в Тбилиси перед матчем Кубка УЕФА «Андерлехт» – «Спартак», вышел на поле всего через два месяца, в июне.

Ольга: – Для меня это был такой ужас! Я встречала команду в аэропорту, и его прямо оттуда увезли в клинику. Сказали: «Ему надо к врачу». А я уже чувствовала, что он какой-то не такой. Потом сказали, что там его оставят. Я сказала: «Давайте домой его возьму». Надо мной посмеялись. И после этого как на меня навалилось…

Виталий: – Как снег на голову.

Ольга: – Однажды у меня промелькнула мысль, что какой-то Федор странный стал по отношению ко мне. Как-то по-другому стал говорить. Мог меня крепко схватить и сказать: «Я тебя никогда не оставлю». Это была несвойственная ему фраза.

Виталий: – Обострения всегда проявлялись по-разному. Но очень важной составляющей лечения было то, что Оля всегда находилась рядом. Не просто физически, а мыслями и душой. И она ловила его чувства. Чтобы ускорить процесс улучшения, надо было быть с ним рядом. Заметить движения его настроения и сразу сказать: «Федь, надо то-то и то-то».

Ольга: – Надо поймать. Он говорил: «Что ты придумываешь? Все нормально». Я отвечала: «Уже не нормально». Он начинал чуть по-другому говорить. С другой интонацией. Появлялась не свойственная ему в обычной жизни ухмылка.

Анастасия: – Да, когда у папы начиналось обострение, он очень подозрительно ухмылялся. И вообще появлялась подозрительность к еде, ко всему.

Ольга: – Когда все уже начиналось, я звонила Лидии Семеновне, описывала симптомы. Она говорила: «Вот с этого дня начинаешь такое-то лечение». Если не станет легче, значит, увеличиваем дозу. Благодаря этому он чаще всего обходился домашним лечением.

При этом его нужно было заставить принимать лекарства, держать процесс под контролем. Поэтому я и следила за каждым приемом таблеток. А когда он шел на поправку, уже становилось проще. Он сам начинал понимать, что это надо делать.

Виталий: – Мне кажется, если бы лечение доводилось до конца, может быть, недуг вообще ушел бы. Все должно было делаться в соответствии со строгими показаниями врача – довести пациента до реального улучшения. Это было возможно. Но он к врачам относился не очень хорошо и при первой возможности возвращался в «Спартак» – будь то во время карьеры или выступлений за ветеранов.

Мы с родными пытались вспомнить, кто из родственников болел психическими заболеваниями. Но в обозримом прошлом – не нашли. Лидия Семеновна говорила, что заболел из-за перегрузок и чрезмерной ответственности Федора. Действительно, он ведь после каждой игры вспоминал только свои ошибки.

Не было в его душе местечка, где бы он хранил обиду или зависть. Может, его и обижали, и он огорчался. На минуту. Что его то ли не поняли, то ли неправильно сделали, но еще поймут. Не сказать, что он не обращал на это внимания. Но оставлял без ответа. Это абсолютно точно.

Ольга: – Надо понимать, что до наступления болезни и после это были два разных человека. До нее у него не было никаких врагов. Он никому никогда не делал плохо – и, соответственно, ему никто не делал плохо…

* * *

Ольга: – Ужасно вспоминается эпопея с поездкой во французский «Ред Стар». Видимо, на фоне переживаний – Федор уехал из привычной среды. Хотя вроде он так радовался, что его туда берут! Тем более – уезжал вместе с Сережкой Родионовым, не один. Иначе бы не поехал. Но настолько сильно психологически это на него подействовало, что во Франции было очень тяжело. В том числе и мне. Мы поехали не сразу – нам с женой Родионова дали визы только через несколько месяцев.

Виталий: – Насколько помню, их с Сергеем в клубе довели до того, что они пришли с ультиматумом. Федор рассказывал мне, что как-то они с Родионовым сидели и обсуждали: как же мы без жен? Пришли и высказали. Только после этого что-то изменилось.

Анастасия: – Я была маленькая, но что-то помню. Первые месяцы папа и дядя Сережа жили в гостинице. И истосковались, потому что им даже квартиры не могли найти. Обсудили ситуацию и высказали все в лицо руководителям клуба. После этого мы и смогли прилететь. Помню, дома записывали и взяли с собой целый чемодан аудиокассет с нашей музыкой! Алексея Глызина, например. И, как сейчас помню, тосковали по черному хлебу. Помнишь, мам?

Ольга: – Помню. Как и то, что, как дура, набрала с собой какой-то крупы. Для меня отъезд вообще был трагедией. Я человек очень постоянный, для меня менять что-то в жизни очень сложно. Провожать меня приехала подружка из другого города. После прилета нас тоже поселили в гостинице.

Анастасия: – Нас с Сережкой Родионовым-младшим обожали повара в этом отеле. Мы там были королями. Чего нам только не давали! Нас учили есть спагетти с ложкой. А мы дети, нам скучно. Так нам давали стреляющие присоски и отправляли на гостиничный двор состязаться, у кого выше эта присоска прыгнет.

Ольга: – Одна из сложностей заключалась в том, что нас с Родионовыми поселили очень далеко друг от друга. И в то же время напротив Бубнова – не совсем приятного человека. Я так поняла, что Федор к нему относился не очень.

Виталий: – Хотя ничего плохого, как и обо всех остальных, Федор о нем не говорил. Единственное, что помню про Бубнова, – это наш диалог с братом. «К нам пришел новый защитник». – «Ну что, хороший?» Задумался: «Нападающий его не пройдет. Он его срубит». Как это расценить – не знаю.

Ольга: – Так вот, про «Ред Стар». Мне кажется, сразу по приезду во Францию стало понятно, что все не так.

Анастасия: – Может, в тот период, когда мы все вместе жили в гостинице, было нормально. Папа общался с Сергеем, мама – с тетей Олей, мы – с Сережкой… Огромное впечатление на нас производили магазины – у нас же еще не было «Ашанов», а там был, например, Carrefour. Продукты в тачку, Барби какую-нибудь зацепишь – и вперед! И папе, мне кажется, в магазинах нравилось.

Точно помню, что дядя Сережа получил травму, надолго выбыл, и они перестали часто видеться. Повлияло ли это на папу? Это только мама может оценить.

Ольга: – Не помню. Единственное, что врезалось в память, – ехали от нас, Федор за рулем, и попали в аварию на кругу. Мне тот период тяжело дался, и, может, поэтому память почти все подробности вычеркнула…

Зимой, спустя полгода после отъезда, Федор вернулся в Москву и больше во Францию уже не поехал. Но тогда он этого, мне кажется, еще не понимал. Ему все было преподнесено так, что надо съездить в Москву на какой-то период. Я-то знала, что мы в Париж уже не вернемся. Мы же общались с тамошними врачами. И не услышали от них ничего ни нового, ни хорошего. Даже вещи не успели собрать – нам потом их коробками пересылали. Мы возвращались вместе.

Виталий: – В апреле следующего, 1991 года «Спартак» играл полуфинал Кубка чемпионов в Марселе. Это был первый раз, когда я попал за границу. Федор сказал: «У нас, оказывается, есть клуб болельщиков, который организует поездки с командой. Не хочешь с нами съездить?» Конечно, я хотел, и мы поехали – с женами, родственниками игроков.

Нас подвезли почти на сам матч. Он был в семь, а в два местные болельщики уже отрабатывали речовки с барабанами. Мы с Федором зашли в магазин, он выбирал какой-то подарок. И тут его узнал продавец. «О, Федор Черенков, “Ред Стар“!» И брат там что-то понимал и даже отвечал по-французски.

* * *

Ольга: – Федор переживал, что его так ни разу и не взяли на чемпионаты мира и Европы. Внешне особо не показывал, но переживал. Он всегда ждал, что в этот-то раз – должны.

Виталий: – Вспоминаю его настроение. Вот как будто сейчас откроются ворота, и он вырвется. Он прямо метался. Очень-очень хотел. И должен был оказаться там хоть раз. По всему – игре, настрою. Думаю, если бы он почувствовал, что будет мешать команде, то в силу своего характера никогда бы не рвался. Но такого чувства у него не было.

Ольга: – Мне кажется, больше всего он переживал в девяностом. Потому что до этого по возрасту еще оставались возможности сыграть. Думал, что главное – впереди. Про Лобановского и его решения он никогда дома не высказывался. Мы вообще мало говорили о футболе. Он настолько редко был дома, что, когда это случалось, разговор был только друг о друге и о семье.

В 1992 году он не играл, целиком тот сезон пропустил. Это как раз тот год, когда мы расстались. Они с Валерием Гладилиным бизнесом занимались. Федор вложил туда все, что было. И в футбол он год спустя вернулся потому, что в этом бизнесе все рухнуло и никаких денег не осталось. В том числе и тех, которые он заработал во Франции.

Анастасия: – По-русски говоря, его развели.

Ольга: – И как раз там они познакомились с этой Ирой, которая должна была у них быть бухгалтером. И Федор стал пропадать…

Анастасия: – Я жутко переживала, мне было двенадцать лет. Уходила из дома. Маме так нервы натрепала, что до сих пор прошу у нее прощения. Видимо, не могла смириться с этим и хотела как-то сказать о своей боли, что папы в семье вообще не стало. Его и так было мало – а тут вообще нет. Из дома к подружкам убегала жить… Выражала свой протест по-детски, такими вот глупостями. Кричала: «Я уйду к папе!» У нас была настоящая семья, и, конечно, мне потом ее очень не хватало.

А с папой мы виделись очень редко. Ему не разрешали со мной общаться. Он обожал «Макдоналдс» и бигмаки. Иногда он говорил Ирине, что он на тренировках, а на самом деле мы встречались в нашем «Макдоналдсе» в Сокольниках, ели бигмаки и разговаривали. А до того, как его построили, просто гуляли в парке.

Никаких дружеских отношений с его второй семьей не случилось. К сожалению. Папа от этого очень страдал. Причем я старалась. У меня даже сейчас есть доказательства, что старалась, как могла. Папа передал мне свой чемоданчик, и там лежат открытки, в которых я пыталась называть ее мамой, чтобы она полюбила меня. Рисовала ей, что я же не плохая, полюби меня! Не знаю даже, как моя родная мама это пережила.

* * *

Виталий: – Долгое время религия в поле зрения брата не попадала. Единственное – мама из своей юности принесла уважение к ней. Где-то у меня даже сохранилась тетрадка, в которой есть что-то из Евангелия, переписанное ей от руки. И еще знаю точно, что мама, нам с Федором не говоря, подшивала нам в одежду молитвы для помощи Всевышнего. Мы иногда только нащупывали.

Ольга: – А потом Федор сам их возил, не противился. И, более того, сам писал молитвы от руки.

Виталий: – Монастырь, в который ездил Федор… Впрочем, придется тогда говорить и о лечении – о той жизни, о которой тяжело говорить. Молодые годы – это был постоянный свет, радость. Если только ты находишься в его орбите, это означает что-то увлекательное, интересных друзей и темы. Спать некогда было!

А после заболевания начались разные больницы. И люди. Кто-то ближе к Федору, кто-то дальше. Его пытались к себе заманить какие-то коммерческие клиники. Но я сразу видел, когда в дело вступают шарлатаны. Они прямо при мне, на глазах, подделывали МРТ. Была и областная больница, из которой брат попросил меня побыстрее его забрать. Потому что там лежали люди, которые «косили» – кто от армии, кто от тюрьмы…

Настя как-то сказала: «Удивительно – в каком бы состоянии папа ни был, где бы ни находился, он всегда красивый». Так он к миру относился. Мы не раз приезжали на Каширку, где он постоянно лежал. И видели, как к нему выходят постоянные пациенты: «Федя, привет!» И начинали говорить о своих заболеваниях. Они делились с ним своими бедами и переживаниями. И он для каждого находил слова, чтобы их успокоить. Хотя ему самому было очень тяжело.

Это же, в общем, необъяснимое заболевание. Как оно приходит, почему у некоторых уходит… Они общаются, и ты, слушая, понимаешь, что у них свой мир. Они понимают друг друга.

И получилось так, что я видел: Федора недолечивают. Тем более что он сам всегда очень не хотел лечиться. Потому что пока он нужен – он должен что-то делать. То есть играть в футбол. Иногда это вызывало какое-то раздражение ко мне. Я говорил: «Футбол футболом, но ты выздоровей». Он знал, что первым пунктом мы поговорим о семье, о детях, а вторым я спрошу: «Когда лечиться будешь?» Это ему не нравилось. Я же младший брат.

Здесь, на Каширке, его доставали сразу же. Приезжали, договаривались, спрашивали: «Федя, как ты?» – «Да-да, я поеду». Я только разводил руками и ничего не мог сделать.

Один раз мы были в монастыре под Иваново. Федя тоже захотел поехать, познакомиться с настоятелем. И я говорю: «Раз, на мой взгляд, в Москве не удается вылечиться, не хочешь там побыть?» Кстати, его там очень хорошо принимали.

Были монахи – Питирим, Феофан. Удивительно, но они настолько хорошо разбираются в футболе! Как-то раз звоню ему: «Питирим, слушай, Федор хочет к вам, сейчас могу заехать». – «А ты что, в Москве?» – «Нет, в 300 километрах. Но я заеду». – «Когда тебя ждать?» – «С Божьей помощью – скоро». И он действительно долетел. «Как ты это сделал?» – «Да вот сколько “Жигули” выдавливали, столько и шел». – «Как же так?» – «Помолясь…»

Вот к ним Федор и уезжал. И был там трудником. Там никто ничего не спрашивает. Я еще очень волновался, начал говорить о лекарствах – думал, в монастыре он их будет строго принимать, не отвлекаясь. А братья говорят: «Знаешь, на это надо у батюшки благословение взять». И потом: «Батюшка не благословляет. Здесь так не принято».

Я сказал: «Это не тот случай. Наверное, у нас здесь не выйдет». Но оказался неправ. Приезжал туда каждое воскресенье. И, на мое удивление, он был в очень стабильном и хорошем состоянии. Ничего не принимая! Может, там такая атмосфера. Помимо того, что его любили, отношения были такие – братья и сестры. Живут в отрыве от всего. Нужны только твои руки и твоя помощь. Хочешь поговорить – с тобой поговорят, не хочешь – не будут в душу лезть.

Трудники – они разными делами занимаются. В том монастыре строили храм. Приезжали мы туда несколько раз, а остался он однажды. Не думал, что Федора достанут и там. Видел его в стабильно хорошем настроении, у него сложились очень хорошие отношения с братьями. Мне казалось, там он потихоньку выйдет из болезни, – что в принципе и происходило.

Но его и там все равно разыскали. Месяца даже не пробыл. Обычно этим занимался Вячеслав Егорович. И когда доходило до всех этих ветеранских дел, никакого разговора у меня не получалось. Они говорили: «Ты выдумываешь». – «Как выдумываю, если он сидит на кровати и не понимает, где находится?» Обычно заканчивалось фразой: «Не волнуйся, ему нужно только поприсутствовать, его уже заявили».

Мне говорили: «Ходят на Федю». Я приезжал. Думал – ну, съездил, сейчас успокоится. А у него такого нет. Если ему сказали, что нужен, – он уже заводился. Брат всегда думал только о том, где еще может быть полезен в футболе. Нигде больше он себя представить не мог. Поэтому, как только узнавал об интересе ветеранов, никогда не отказывал. В ущерб здоровью. Какие-то матчи под предвыборные кампании организовывали – всегда с удовольствием ездил.

Потом возвращался домой и говорил: «Пах себе опять растянул». Я ему: «Ну чего ты бегаешь? Посмотри на товарищей. Приехали, походили по полю». – «Как же, я должен был там открыться!» – «Что ты опять заводишься-то? Ты вес набрал, тренировок нет. А тебе все рывок сделать, открыться…»

Говорил ему: «Другие-то справляются со своими эмоциями, так не рвутся». А он все равно не мог. «Ты ездишь, – говорю, – куда-нибудь, травм наполучаешь, потом лежишь, зализываешь раны, затем опять едешь. И так по кругу».

А в монастыре последняя надежда заключалась в том, что настоятель там прозорливый, авторитетный. «Давай, – говорю, – пойдем к батюшке. Если благословит тебя на отъезд – поедем». Когда он говорит – понимают все. Даже если это не совсем приятные тебе вещи. Подходим к нему. Он внимательно на Федора посмотрел. «Ну что, надо тебе ехать?» – «Надо». – «Да, они в покое тебя не оставят», – сказал настоятель. После чего я вздохнул: «Значит, поедем».

Такое чувство, что он все равно пытался найти себя в футболе. В том числе и тренировать – работал ведь и в школе «Спартака», и помогал Сергею Родионову в дубле. Но потом сказал: «Не мое».

Анастасия: – Папа не умел ругаться. Совсем. А в этой профессии без такого не обойтись.

* * *

Анастасия: – Все говорят о последних годах жизни папы, что с ним было сложно. А у меня все было по-другому. Для меня последний год папы – мама не даст соврать – это было что-то невероятное. Мы с ним стали друзьями! Он мог мне позвонить, приехать. Мы могли с ним делиться абсолютно всем.

Виталий: – Он в это время жил один.

Анастасия: – Я к этому и веду. Живя один, он тянулся ко мне! Последние месяцы мы очень часто ездили с моими детьми к папе гулять. Он припас самокат для Сашки, младшей внучки, который я просила не трогать, а его выкинули еще до сорока дней. Рисунки Сашкины у него стояли. Мы дурачились, много разговаривали…

Раньше, когда я ему говорила: «Папа, ты должен лечь в больницу», он был со мной строг, отвечал: «Яйцо курицу не учит» и «Ты вообще куда лезешь?» – А здесь я с ним не поднимала так строго разговор о лечении. Понимала, что реакция будет плохая. Довольствовалась тем, что мы сейчас дружим. Он мог рассказать мне свои тайны. За последний год я очень многое узнала. И тоже могла ему кое-что рассказать…

Папа обожал внучек. Очень радовался, когда мы к нему приезжали. Помню, когда я была беременной Алькой, он сказал: «Все, отращиваю бороду. Ведь скоро я стану дедом». И правда, приехал в 2000 году в роддом с этой бородой. И долго ее не сбривал. Говорила ему: «Папа, ты же у меня еще молодой. Сбрей ее!» А потом то сбривал, то опять отращивал.

Алька до сих пор помнит, как он с ней играл. Как-то ездили на матчи, я ее пыталась вытащить, потому что там точно была возможность увидеться. Иногда он ее брал на поле в мячик поиграть. И она дедушку очень хорошо помнит. Младшая дочь, Санечка, уже, конечно, поменьше.

Единственное, за что корю себя по сей день, – не поехала на его 55-летие. Раньше вообще категорически никуда не могла прийти, потому что он говорил: «Ты – моя дочь, а это все взрослые, это не для тебя». Только один раз ходила в гостиницу «Пекин», где папе вручали фрак «Джентльмена года». Тогда он меня позвал. И он тогда тоже был один… На прощальном матче в 1994-м против «Пармы» я была, а мама с Виталиком нет. Рыдала.

Ольга: – С тех времен, как мы расстались, я не лезла вообще никуда. Знала, что это может навредить.

Анастасия: – Папа приезжал домой через какое-то время после развода. И хотел вернуться. Но это уже, конечно, было невозможно. И он очень хотел, чтобы я пришла к нему на 55-летие. Но я без большого доверия относилась ко многим из тех людей, которые его окружали в последние годы жизни. И подумала о том, что мне там делать нечего. Так ему и объяснила: «Папуля, не хочу быть причиной каких-то очередных пересудов. Отдельно тебя приеду поздравлю».

А он прямо очень хотел! Даже в тот день звонил: «Доченька, ну приезжай. Никто тебя не обидит, я же с тобой!» И очень расстроился, что я не приехала. Вот за то, что тогда его обидела, себя очень корю. Потому что этот юбилей и вообще день рождения для него оказался последним.

Он позвонил мне за несколько дней до беды. Был в не очень хорошем состоянии. Вдруг сказал: «Отдай мне Сашку!» – «Пап, ты о чем? Хочешь, мы с Сашкой прямо сейчас к тебе приедем?» – «Нет, отдай мне Сашку». Потом положил трубку, разозлился на меня.

Через день-два созвонились: «Папуль, ты чего?» Вот тут нормально пообщались. Никаких предчувствий не было. Потом я искала его. Чтобы папа не позвонил на день рождения – такое вообще невозможно.

Не могла до него дозвониться, взбаламутила себя. Потом кто-то из больницы, куда привезли папу, связался с Денисом, приемным сыном Федора от второго брака, а он уже сказал нам. Первопричиной стала поджелудочная железа. Сначала отказала она, а потом и все остальное. Не припоминаю, чтобы врачи озвучили нам точную причину смерти. Помню только вот этот факт про поджелудочную, услышанный от доктора, – это слабое место у всех Черенковых в роду…

Когда мы получили информацию, куда Федора увезли на «Скорой» – рванули туда. Я была там ежедневно, очень просила пустить к нему. Почему-то очень верила, что, если меня пустят, все будет хорошо – тем более что мы последнее время были безумно близки. Была уверена: подойду, попрошу его – и он сделает. И благодаря Сергею Родионову мне разрешили зайти…

Сначала в палату никого не пускали. Мы все дни сидели в «предбаннике» в ожидании новостей. И вот мне позвонил дядя Сережа, Сергей Юрьевич, и сказал, чтобы я шла к папе. Что разрешили зайти мне одной.

Тут мне стало безумно страшно. Первая мысль – ужасная: «В последний раз». Вторая – наоборот: «Наверное, стало лучше, и я смогу попросить его бороться, ведь и мы, и еще много-много людей его так любят».

А потом я туда зашла. Никогда не видела реанимации и была в шоке. Папа лежал весь в приборах. Медсестра говорит: «Дочка, да ты не бойся. Ты можешь его руку в свою взять, погладить». – А я боялась, что возьму и наврежу. – «Правда можно?» – «Да».

Рука еще такая… вся в крови. Сказала ему: «Я тебя умоляю, я тебя умоляю. Ты же все можешь. Пожалуйста, выберись». И мне даже показалось, что что-то должно произойти. Я в это свято верила. Что он услышит меня. И выберется. Но…

На следующее утро, 4 октября, я встала, а у старшей дочки пятого – день рождения. Собираюсь к папе ехать. И тут звонит Виталик: «Папы больше нет». Ну и все. После этого я не помню ничего. Только то, что это передали по телевизору, и мне начали звонить. Не знаю, как я телефон не разбила. Думала – как же не понятно, что не надо меня сейчас трогать! Вообще не надо!..

* * *

Виталий: – Нам очень понравилось в музее «Спартака».

Анастасия: – Да, его директор, Алексей Матвеев, проводил для нас экскурсию. К папиной годовщине музей делал ролик, и мы с Виталием приезжали.

Виталий: – Замечательное сочетание истории и современных технологий. Очень интересно!

Анастасия: – Туда приезжать надо даже не на день.

Виталий: – «Спартак» для нас – команда времен Бескова и Старостина, которая была настоящей семьей. Потом, после болезни брата, настали другие времена, и мы встречали в клубе, скажем так, разных людей. Поэтому музей и общение в нем стали для нас приятным сюрпризом.

Анастасия: – А вот памятник папе у «Открытие Арены» работы Филиппа Рукавишникова нам абсолютно не понравился. Ну это не он! Просто – не он!

Виталий: – Мы пытались что-то сделать. Настя, как увидела, сразу позвонила: «Это что-то ужасное. Помогай, я не знаю, как ему объяснить». Очень много чего не понравилось. То, например, что он сделал героя-рыцаря. У Федора и фигура была другая, и содержание. Настолько горделивой осанки у него никогда не было. Рукавишников признался потом, что просто делал образ.

Анастасия: – Он о папе ничего не знал. И даже нам не постеснялся об этом сказать!

Виталий: – «Как он играл, я не знаю». А все из-за того, что сроки, сроки, сроки… Я говорил ему, что это никуда не годится. Рукавишников сделал Федору такие пальцы, как у музыканта. Загнутые вверх. Говорю: «Не было таких пальцев!» Правый глаз и сейчас не совсем ровно стоит, а вначале был еще более косой.

Сначала, когда я указывал на недостатки, он отрицал: того не вижу, этого не вижу. Я полез на леса, начал показывать по деталям. Нос тоже. У Федора же горбинка четкая была, а тут и намека на нее не было. Рукавишников послушал и вдруг говорит: «Все, мне уже нужно паковать». Договорились, что я приеду в мастерскую: «Там поправим». Приезжаю – а там уже все запаковано для отливки. Одна голова осталась. Но даже и по ней ничего не было поправлено. Очень жалко. Да, мы участвовали в процессе, делали все, что от нас зависело. Нам только обещали – это сделаем, то. Но так ничего и не сделали.

Анастасия: – Я еще очень удивилась, сколько болельщиков после презентации памятника написали, что он похож. Наверное, это молодежь, которая не видела его вживую. Мне кажется, наше поколение думает совсем иначе.

Виталий: – Если сказать, что это Федор Черенков, можно постепенно начать находить сходства. Не говорю, что это произведение искусства. Но не сказал бы даже, что это просто добротная работа. По деталям ее абсолютно точно можно было бы улучшить.

Анастасия: – Узнать можно только по завивке. И по табличке, что это папа.

Ольга: – Даже завивка не такая, кстати.

Виталий: – Методом исключения, что другого такого в то время не было.

Анастасия: – Мы даже по завивке с Рукавишниковым разговаривали. И тоже не были услышаны.

Анастасия: – Сама я никому не рассказываю, кто мой папа. Я Настя – и все. А уж если информация просочится – признаюсь, конечно. Но папа – это папа, а я – это я.

Виталий: – Круг замкнулся. Брат лежит на Троекуровском кладбище. А если через дорогу перейти, там есть два пруда и две церкви. И вот это место, где Федя родился. Там была давно снесенная деревня, в которой жил брат нашего отца Василий, дядя Федора. Тоже Черенок. Грубо говоря, где брат на свет появился – там теперь и лежит.

Анастасия: – И слава богу, что на Троекуровском. Так должно было быть.

Виталий: – Да, слава богу. Когда от Федора ухожу, смотрю – вот оно, место родное. Пруд, на берегу которого дядька жил и полведра карасей каждый вечер вылавливал, а мы с отцом и Федей к нему ходили. Вот картофельное поле, где мы картошку копали. Вот церковь, где в пору нашего детства был склад «Ленфильма», куда брат лазил и баррикады какие-то строил. Сын дяди Васи Сашка сделал Федору табуреткой горбинку на носу…

Внизу – Троекуровский лес, туда же и Федор, и я ходили на физкультуру, на лыжах бегали. Отец лежит пусть не на Троекуровском, но рядом, на Кунцевском. Мама – тоже недалеко, уже за МКАДом, в Марфино. Когда Феди не стало, сначала был абсолютный вакуум, тишина. Где хоронить, мы не знали. И думал – что ж делать, в Марфино придется хоронить.

Но я себе этого не представлял. Это для нас Федор – брат, муж, отец. Но мы же понимали, что за ним – болельщики. Очень много. Они будут приходить, это понятно. А как ты в Марфино доберешься? Сначала день, два была тишина…

Анастасия: – А потом в «Спартаке» у меня попросили папины книжечки о заслугах.

Виталий: – По поводу Ваганьковского я такую фразу слышал: «Там дорого. Но есть место на Троекуровском». Мы так обрадовались, если это слово в таком контексте вообще уместно! И отец недалеко, и мама… Спасибо «Спартаку».

Анастасия: – Да, клуб выделил деньги на это место.

* * *

Виталий: – С братом разговоров по душам у нас было не очень много. С ним было так уютно, что и помолчать с ним было приятно.

Анастасия: – Абсолютно точные слова.

Виталий: – Он привозил музыку, которая ему нравилась. Расспрашивал, чем занимаюсь, какие планы. И он был таким человеком, который никогда не говорил о своих проблемах. Дела – да. Но не проблемы. Не было их у него. И он был такой… разъездной. То у меня поживет, то у мамы…

Анастасия: – И у нас несколько раз пытался. Но не смог. Его очень давило, что это прошлая семья. Даже когда мама уже не жила в этой квартире, а осталась только я со своей семьей. Больно. И он не смог там жить. Очень многое связано с нами, в том числе с мамой.

Ольга: – Он мне снился. Мы были вместе. Как будто он просто приехал в гости. Это было уже после его ухода.

Виталий: – Иногда ловлю себя на чувстве: «О, что-то Федор давно не звонил…»

Анастасия: – И я тоже! Очень часто. «Папе надо бы набрать».

Виталий: – Когда у него уже началась другая жизнь, звонки брата порой бывали немного неожиданными. Всегда был готов к ним. И вот сейчас иногда вдруг мысль – надо бы позвонить. Его всегда желали видеть и слышать.

Я иногда заезжал, забирал его. Бывало, приходилось делать это срочно – он с сумками, с вещами стоял на улице. Не нужно было обсуждать, что случилось, – садись, поехали!

Анастасия: – Задумываюсь о том, что, если бы мы постоянно были вместе, его уход вообще было бы невозможно перенести. Виталий прав, так и есть: мы как жили, так и продолжаем жить в режиме ожидания папиного звонка…

* * *

Мне остается добавить только одну небольшую теплую историю. Небольшую – потому что она началась не так давно. Теплую – потому что истории настоящей любви другими не бывают.

В 2016 году солидный, состоявшийся человек сорока лет по имени Виктор Лыс вдруг решил изменить свою жизнь и заняться тем, что он любит, – футболом и «Спартаком». Это решение привело его в нашу с Александром Шмурновым школу спортивной журналистики.

Студент с цифрой «4» в начале числа, обозначающего возраст, – такого в нашей школе еще не было.

Но Виктор хотел, ОЧЕНЬ хотел попасть в профессию или, говоря шире, в индустрию. И это ему удалось: благодаря коммуникабельности, обязательности, да и просто очень позитивной и цельной натуре он стал продюсером на «Матч ТВ». Гости студий его очень любят, даже если они не спартаковских кровей. С ним спокойно и надежно.

Однажды Виктор пришел на презентацию нашей с Владимиром Галединым книги о Черенкове в серии «ЖЗЛ». А одним из самых почетных и желанных гостей там была Настя Черенкова, дочь великого футболиста и просто очень светлый и хороший человек. Мы дружим с ней уже несколько лет, а началось наше общение с того, что на годовщину со дня смерти отца она в благодарность за добрые тексты о нем подарила мне его галстук и маленькую иконку.

На презентации книги они с Виктором и встретились.

Перед одним из матчей «Спартака» Витя прямо на трибуне «Открывашки» на весь стадион сделал Анастасии предложение. Дочка Черенкова дала согласие выйти замуж на стадионе «Спартака» – что может быть символичнее?

В июне 2021-го ребята расписались и отгуляли свадьбу – тоже на спартаковской арене. Идею подал Витя, а Настя, перед тем совершившая первый в жизни выезд со спартаковскими болельщиками, в Ростов, была только за.

Это было классно. И совершенно не пафосно, а очень душевно – так же, как живут и общаются сами эти ребята. Форма одежды была… спортивная, все должны были надеть только красное, белое или красно-белое. Никаких пиджаков, галстуков, бабочек и смокингов! Никакого официоза!

Их пришли поздравить Ловчев, Шавло, Калиниченко, Гамула, Мор и еще много очень хороших людей. Молодожены получили от гостей море тепла и «забрали» его с собой в Переделкино, где и сейчас дружно живут большой семьей с Витиными и Настиными детьми.

И где, кстати, общими усилиями воссоздали комнату Черенкова. Еще 14 месяцев спустя, 20 августа 2022 года, Настя родила сына. Вы, конечно, ждете самой трогательной из возможных закольцовок – что его назвали Федором.

Нет, мама решила дать внуку Черенкова имя Никита. Потому что Федор Черенков – он такой был один.

– Уверена, что папа там за нас рад, – говорит Настя.

Не сомневаюсь.

Счастья в жизни маленькому Никите Черенкову и его замечательным родителям.

И кто знает – не пробудится ли в нем футбольный гений его деда? Если так, то уже ближе к середине века на «Открытие Арене» наверняка раздастся голос диктора: «Номер десятый – Никита Черенков».

Андрей Тихонов

«Меня отчислили из “Спартака” за удар бутсой о пол раздевалки»

В каждом поколении спартаковцев есть человек, который олицетворяет для болельщиков целое десятилетие. В 50-х – Игорь Нетто. В 60-х – Галимзян Хусаинов. В 70-х – Евгений Ловчев. В 80-х – Федор Черенков. Любили и других – заслуженных, даже великих. Но есть какая-то невидимая грань, отделяющая любовь от обожания, а великолепного, всеми признанного, внесшего огромный вклад в историю клуба игрока – от народного любимца.

И как невозможно найти четкого логического объяснения, за что любишь свою вторую половинку, – так же не разложить на атомы и причины поклонения футболисту. Тем более – массового, многотысячного. Что-то в этих игроках есть такое, неуловимое, что влечет к их таланту и личности больше, чем просто признание их мастерства.

Таким вот любимцем-символом девяностых (с точки зрения результатов – самых успешных лет) для людей с красно-белыми сердцами стал Андрей Тихонов. В этом же поколении были люди, от природы одаренные по-футбольному куда более щедро, – Цымбаларь, Титов, Кечинов. Но болельщики именно Андрею спустя годы после ухода из «Спартака» посвящают короткий и пронзительный баннер: «Тихонов навсегда».

И ведь действительно – навсегда. Когда-то считалось аксиомой: на ком Олег Романцев (как когда-то Константин Бесков) ставит крест, тот больше нигде себя по-настоящему не проявляет. Тихонов эту догму опроверг. Романцев закончил тренировать в 2005-м, а экс-капитан красно-белых доиграл до 2011-го, и все это время был в полном порядке. Без него, например, «Крылья Советов» и мечтать не могли бы о своей единственной бронзе в чемпионатах России. «Спартак» же в том 2004-м занял восьмое место…

Болельщик красно-белых, писатель-сатирик Виктор Шендерович в 2005 году произнес мощный монолог для моей книги «Как убивали “Спартак”»:

«Если есть вообще футболист, про которого я мог бы сказать, что это «мой» игрок по отношению к игре и публике, то это Андрей Тихонов. Он больше, чем хороший футболист и даже капитан. Это душа команды. Я болел за «Спартак», пока там был Тихонов. А когда его выбросили, из «Спартака» ушло что-то очень важное. Настолько важное, что дальнейшая судьба команды стала не то чтобы местью, а каким-то естественным развитием событий. Человеку мало, чтобы у него двигались руки и ноги, – еще надо, чтобы внутри было сердце. По крайней мере, чтобы он мог нравиться. Тихонов – такой игрок. Был и есть».

Конечно, спустя годы после отчисления Тихонова из «Спартака» шероховатости между ним и Романцевым сгладятся, и они по сей день очень рады видеть друг друга. А как может быть иначе, когда столько пройдено и выиграно?

Но невыразимо жаль, что они тогда расстались. И жаль – как расстались. И что отыграть назад это было уже невозможно. Пожалуй, именно тогда и с того начался развал великого «Спартака» девяностых.

В сентябре 2010-го, за месяц до сорокалетнего юбилея Андрея, мы сидели в его номере на базе «Химок» и беседовали о «Спартаке». Казалось бы, разве может рассказать что-то новое и неожиданное человек, давший уже сотни интервью? Оказалось – может. Потому что это – Тихонов. Такой же прямой, открытый и объективный, каким он был всегда. За что его и обожают.

* * *

– Да, скоро уже сорок, а я все играю. Вот только уже десять лет как не в «Спартаке», который для меня навсегда останется родным клубом. Но даже не думаю о том, что получу приглашение завершить в нем карьеру, – как Дима Лоськов, вернувшийся летом в «Локомотив». Такого просто не может быть.

Если Карпин не взял 33-летнего Титова, любимца болельщиков, находившегося в хорошей форме, то что говорить обо мне, 39-летнем? В итоге Егор закончил карьеру, чего я, честно говоря, не ожидал. У него были предложения, но, видимо, он не захотел уезжать из Москвы. А может, просто устал.

Не удивляюсь, что «Локомотив» поступил так по отношению к Лоськову, поскольку этот клуб организовывал прощальный матч футболистам своей команды девяностых, то есть подарил праздник людям, сделавшим многое для команды. В «Спартаке», видимо, еще далеко до того, чтобы к своим игрокам относились так же.

А как их воспринимают болельщики, можно было понять во время прощального матча Димы Аленичева. Провожали не целое поколение, а одного игрока – но тридцатитысячный стадион оказался заполнен! Любовь спартаковцев – очень серьезная вещь. Не сомневался, что в Черкизове не будет свободных мест. Очень рад за Димку, поскольку у этого человека очень много положительных качеств. Надеюсь, он и как тренер проявит себя, и желаю, чтобы удача повернулась к нему лицом.

Знаю, что я сыграл бы в «Спартаке» не хуже, чем некоторые его нынешние футболисты. Но – не суждено. Ни в коем случае не порицаю Лоськова, попросившегося обратно в «Локомотив» через «Спорт-Экспресс», но я бы такого не сделал. Зачем? Если бы люди хотели меня видеть в команде, то сами проявили бы интерес. А я никогда ни к кому не напрашивался и ни о чем не просил. Как советовал Воланд в «Мастере и Маргарите».

За эти десять лет шансы вернуться в «Спартак» у меня были. Один раз – еще при Андрее Червиченко. Они разговаривали с Германом Ткаченко, руководившим тогда «Крыльями Советов», где я играл, – и не сошлись по деньгам. Ткаченко не хотел отпускать меня за копейки из Самары, а Червиченко не желал покупать возрастного игрока за большие деньги. Поэтому все и сложилось не в мою пользу. Думаю, если бы Червиченко очень захотел, то я был бы в «Спартаке». С тех пор меня не звали, а я, как уже сказал, не напрашивался. С Леонидом Федуном мы не знакомы.

Пишут, что «Спартаку» все эти годы не хватало такого лидера, как я… Может, это наши болельщики сделали из меня такую фигуру. А может, действительно не хватало – не знаю. Возможно, нужен был человек, который может что-то по-мужски сказать в раздевалке или на поле, иногда даже зло. Это нормально. Считаю, в команде должны быть люди, которые могут ее немножко взбодрить.

Понимаю: сейчас у нас демократия, и отношения тренеров к футболистам и между футболистами сильно поменялись по сравнению с тем, что было лет пятнадцать назад. Десять – уже не так, а вот чуть раньше… Время Сергея Горлуковича и таких, как он! Можно назвать это дедовщиной, можно еще как-то. Но сейчас отношения совсем другие, и старшие футболисты сами это понимают и относятся к молодежи несколько иначе.

Я не сказал бы, что как капитан я похож на Горлуковича. Все относительно. Он более яростно и эмоционально высказывал свои требования. Но именно такой футболист, как Серега, был очень кстати в нашей молодой команде 1996 года, которую нужно было подзадорить. А кому-то и «напихать». Не имею в виду рукоприкладство – человеческим своим авторитетом воздействовать!

Однажды на тренировке я случайно наступил Горлуковичу на ногу. Он уже в воротах сидел на пятой точке и пытался ногами выбить мяч с линии, а я, наоборот, старался мяч туда запихнуть. Раздался громкий крик. Мяч выбили из ворот, я побежал за ним – и вдруг слышу, как сзади кто-то бежит, стучит шипами. Я все понял, только успел отдать мяч и подпрыгнуть, а сзади такая ножища вылетает – хр-р-рясь! Аленичев с Титовым долго смеялись и до сих пор этот эпизод вспоминают.

Хорошо, что подпрыгнул, иначе… Продолжения, кстати, не последовало. Он не побежал за мной с кулаками. Просто хотел жестко сыграть против меня, даже грубо, но не получилось. А дальше тренировка пошла в рабочем режиме, поэтому и Ярцев не отреагировал. Но вот такой он был, Серега Горлукович.

А в жизни – тихий. Но когда человек тихий, не знаешь, чего от него ожидать. Когда он смеялся – значит, все в порядке, зато когда молчал и смотрел исподлобья – лучше было ничего не говорить. Мы его изучили и уже знали, когда можно над Дедом подшучивать, а когда – не стоит. Рад был, кстати, недавно пересечься с ним в Красноярске, куда я прилетел с «Химками», а он, тогда главный тренер хабаровской «СКА-Энергии», наутро улетал. После игры посидели, я немного пива выпил, Серега – коньячку. Поговорили «за жизнь» по-человечески…

* * *

«Спартак» был в моей жизни всегда. А как иначе, если я родился рядом с Тарасовкой, на окраине подмосковного Калининграда, ныне Королева, в детстве регулярно ходил на базу команды и во время тренировок подавал мячи? Черенкову, Дасаеву, Гаврилову, Шавло, Родионову, Гессу, молодому Черчесову… Помню, что у Бубнова был сумасшедший удар. Как-то я подбежал к мячу, который лежал у штанги, чтобы его подать, – а тут такой удар последовал, что аж ворота ходуном заходили. А однажды втроем с друзьями во время тихого часа выбежали на поле и начали бить по воротам своими мячами. Но когда увидели, что охранник идет, – пустились наутек.

От дома всего полчаса ходу было. Вход на базу постоянно открыт, ограды еще в помине не было. И мы, пацаны, стояли за воротами. Ни Бесков, ни Старостин нас не гоняли. Если не мы, кто бы за мячами бегал – администратор, что ли?

Но о том, чтобы подойти к кому-то из «Спартака» и сказать «Посмотрите, что я умею. Возьмите меня в школу!», даже думать не смел. Мы с пацанами, оказываясь на тренировках «Спартака», словно в другой мир попадали, который к нашему не имел никакого отношения. Смотрели на звезд снизу вверх и никак представить себе не могли, что можем оказаться на том же уровне. Тогда я думал, что это вообще недостижимо! Поэтому в девять лет пошел заниматься футболом поблизости, в Калининграде. Какой там «Спартак»?

Да и кто бы меня возил в Москву, в спартаковскую школу? Мама работала воспитательницей в детском саду, отец сорок лет трудился на ткацкой фабрике, ремонтировал станки. А потом ему назначили нищенскую пенсию – 3500 рублей. Такое вот у нас государство. Столько лет честно работать, нажить болезни во всем этом цеховом шуме – и такая «благодарность»…

Не могу сказать, что отец приучал меня переживать за «Спартак». Даже не помню, за кого он болел. По-моему, вообще начал болеть лично за меня, когда я уже играл в «Спартаке». А сам я одно время предпочитал тбилисское «Динамо». То, что бегал на спартаковскую базу, этому каким-то образом не мешало. Гуцаев, Шенгелия, Кипиани играли в красивый футбол, плюс наверняка сказалось, что весной 1981-го – мне тогда было десять лет – они Кубок кубков выиграли.

Впрочем, у меня «тбилисский» период продолжался недолго. Люди, и дети, в частности, часто болеют за сильнейших. Этакое стадное чувство. Поэтому и за «Спартак» в девяностых годах начинали переживать почти все мальчишки – ведь он постоянно был чемпионом. Все за «Спартак» – ну, и я за него! К тому же «Спартак» и его звезды все-таки были рядом, а Тбилиси где?..

Родители дали мне свободу выбора. Они всегда говорили: «Андрей, кем бы ты ни стал, главное, чтобы хорошим человеком был». Я с девяти лет сам ездил на автобусах на тренировки в Калининград, и они видели – маленький, а футболом хочет заниматься. Может, сейчас, при нынешнем криминале, мне бы не позволяли одному на общественном транспорте ездить. А тогда, при Брежневе, обстановка была спокойная, за детей не боялись.

В школе не отличался ни хорошей учебой, ни примерным поведением. Учился на тройки. В комсомол меня в школе не приняли, кажется, как раз за плохое поведение. Один раз попытался – «зарубили», а затем комсомол перестал быть чем-то обязательным. В общем, как и у большинства пацанов, школа была у меня далеко не на первом месте. Дисциплинировала меня армия.

Мог я в нее и не угодить. За три-четыре месяца до призыва был на просмотре в ЦСКА‑2. Причем смотрел меня тот же самый Александр Тарханов, который позже позвал в «Спартак». А тогда, в ЦСКА‑2, я и гол забил, и результативную передачу отдал. Но не подошел. Не суждено было человеку, подававшему мячи в Тарасовке, стать армейцем. Зато с Тархановым мы потом работали и в «Спартаке», и в «Крыльях Советов», и в «Химках». Вот как жизнь поворачивается!

Не боялся того, что армия поставит крест на моей футбольной карьере, потому что тогда у меня не было не то что серьезной – вообще профессиональной карьеры! Не играл ни в «Спартаке», ни в других клубах высокого уровня. Выступал за калининградский «Вымпел» на любительском первенстве области и РСФСР. Одно дело, если бы прошел, скажем, спартаковскую школу, был бы близок к команде мастеров. А тогда о подобном даже не задумывался. В армии же в восьмидесятых служить еще считалось нормальным. Говорили, что мужчина должен отслужить. Вот я и пошел. «Косить» по здоровью отказался категорически.

Может, у меня и была бы возможность играть там в футбол. Но не вышло. На приемном пункте под Тверью меня записали в спортивную группу. Однако в последний момент, как потом рассказали, вместо меня «засунули» туда блатного.

И я поехал служить чуть дальше. В Иркутскую область, Тайшетский район, поселок Новобирюсинск. Где-то посередине между Иркутском и Красноярском. Охранять «зону».

Вспоминать об этом времени вообще-то не очень люблю. Взять хотя бы климат. Зимой минус сорок, летом – плюс сорок. Весны и осени толком нет. Чуть-чуть порезался – так у тебя не заживает, а сразу гноиться начинает. Но, что интересно, за два года почти не болел простудными заболеваниями. Наверное, воинская жизнь закаливает.

Самоубийства считались в порядке вещей. Дедовщина в армии есть везде, у многих не выдерживали нервы, кое-кто пытался наложить на себя руки. Один выстрелил в себя, его в больницу отвезли, половину легкого отрезали – но не демобилизовали, а обратно служить послали.

Испытал дедовщину и на себе, разумеется. Там восемьдесят процентов солдат были других национальностей, и они в свою сторону гнули. Никуда не денешься – драться приходилось. И всегда быть готовым к отпору. После такой школы я стал совсем иначе к жизни относиться.

О каком-то одном эпизоде, после которого у меня появилась собранность, говорить нельзя. Когда ты охраняешь «зону», что постоянно связано с риском, без этого невозможно. Вроде общаешься с зэком, и кажется, что нормальный человек. Но ты же не знаешь, что у него внутри. Когда имеешь дело с такими людьми, составлять о них впечатление по десяти минутам разговора нельзя.

Разные истории случались. Один, то ли пьяный, то ли обкуренный, на «КамАЗе» на таран пошел. Все заборы прошиб, из одной зоны выехал, в другую въехал. Там его и взяли. Сам этого не видел, поскольку все произошло ночью. Нас подняли, но инцидент был уже исчерпан. А однажды зэки накормили меня шашлыком из собаки. Они и сами это мясо ели, и на вкус оно казалось нормальным. О том, что шашлык был из собаки, сказали уже после.

В конце службы заболел желтухой. Прививки нам, кажется, сделали нестерильными шприцами. И инфекция пошла по части. Слава богу, за три недели вылечили – и сразу демобилизовали. Недослужил недели две.

Лет десять после армии меня преследовал кошмарный сон – как я туда возвращаюсь. Было неприятно. Потому что позитива, что скрывать, там было немного. Не знаю родителей, которые сейчас хотят, чтобы их дети служили. Такое возможно только в семьях, где тяжелая ситуация, а сыновья – обуза, которую мечтают побыстрее куда-нибудь сбагрить.

За эти два года играл в футбол один раз, на плацу. Но о том, чего мог бы добиться, если бы не потерял эти два года, не задумывался: никто не знает, как все могло повернуться. Может, так и играл бы за подмосковный «Вымпел» до конца футбольной карьеры. Армия меня очень дисциплинировала. Узнал жизнь в совсем другом ее проявлении.

Сейчас многие говорят, что за два года армии я так изголодался по футболу, что не могу утолить этого голода до сих пор, и потому играю до сорока лет. Не думаю, что это так. Но, если кому-то хочется поддерживать такую версию – пускай. Мне не жалко.

* * *

После армии меня сразу взяли обратно в «Вымпел». Весь 1991 год мы боролись с «Титаном» из Реутова за первое место в чемпионате области. Выиграл «Титан», после развала Союза получив право играть во второй лиге чемпионата России – и меня пригласили туда. Но за Реутов я отыграл всего полгода. Так что между возвращением из армии и переходом в «Спартак» прошло около полутора лет.

Мне удалось набрать форму после двух лет армейского бездействия, видимо, потому, что очень сильно этого хотел. И я же все-таки занимался футболом с девяти до восемнадцати лет. А девять лет – это много, что-то во мне осталось.

И вот однажды «Титан» играл против спартаковского дубля – турнир дублеров тогда отменили, и молодежный состав «Спартака» оказался во второй лиге.

Романцев потом рассказывал, что во время той игры сказал тренеру дубля «Спартака» Виктору Зернову:

– Узнай про этого парнишку…

Зернов пошел, с кем-то поговорил, вернулся и сказал:

– Да ему около тридцати лет, он старый уже.

Олег Иванович все же послал для перепроверки кого-то другого, и тот докопался до истины – мне было всего двадцать два. Так меня взяли на карандаш, и Романцев попросил Тарханова за мной понаблюдать.

А потом Александр Федорович пригласил меня на базу «Спартака», и неделю длился просмотр. Помимо собственно футбольных составляющих, нужно было договориться с «Титаном» о цене. Романцев вызвал меня:

– Поговори там со своими, с чего это они такую большую сумму объявили за тебя?

Я пришел к своему тренеру в Реутове и начал возмущаться:

– Вы что делаете?! У меня в жизни, может, такого шанса перейти в «Спартак» не будет!

Сказал, видимо, убедительно.

– Ладно, договоримся, – кивнул он.

В итоге после просмотра меня взяли. На просмотре, конечно, было неуютно. Старался, но главной задачей для меня было – не ошибаться, не портить. Потому что идти в «Спартак», откровенно говоря, боялся: там же такие звезды! Старался играть в подыгрыше, в одно касание, не тянуть одеяло на себя. За эту неделю, можно сказать, разучился обыгрывать, в обводку из-за скованности вообще не шел. Но Романцев, наверное, что-то во мне увидел, раз оставил.

Ребята спартаковские тогда надо мной посмеивались. Писарев, Карпин… Я пришел в таких трусах, в каких во второй лиге играли, форму команд высшей лиги напоминавших не слишком. К тому же эти трусы были синими. А в «Спартаке», если цвета не красно-белые, это уже резко бросается в глаза. Но у меня просто больше ничего не было. И внутрь квадрата, как молодой, всегда заходил я, хотя, как потом выяснилось, Радченко был моложе меня. Но он-то «Реалу» на «Сантьяго Бернабеу» два мяча забил, а я пришел из «Титана»…

И все-таки меня взяли. А потом, на предсезонных сборах в 1993-м, поселили в одном номере с вернувшимся в строй Федором Черенковым. Для меня это была фантастика, поверить в это не мог: Федор – и я!

Черенков – золотой человек. Он как-то назвал меня примером для подражания в российском футболе, и мне это очень, очень приятно было слышать. Потому что лично для меня любое его футбольное высказывание – всегда честное и правильное.

В «Спартаке» он вел себя скромно. Негромко разговаривал, спокойнее всех держался. Разве что во время игры мог подойти и чисто по-человечески что-то подсказать. Не кричал вообще никогда. Я стеснялся его часто расспрашивать, поскольку смотрел на него снизу вверх, но если он что-то и советовал, то очень тактично. Считаю, что жить с таким человеком в одной комнате – счастье для любого футболиста.

Федор считает меня примером для подражания, наверное, в том, что я долго играю. Может, в том, как веду себя по отношению к болельщикам и журналистам, а также в плане поведения на поле. Для меня все это действительно важно.

К тем же болельщикам «Спартака» всегда относился с уважением. Однажды случилась даже вот какая история. Существовала небольшая фанатская группировка, и у них было два-три десятка шарфов, сделанных на заказ, уникальных. И один парень подарил мне такой шарф. Свой. Потом мне рассказали, что у него были неприятности – шарф должен был находиться у него и только у него. После ко мне в «Химки» приезжали спартаковские фаны, я давал им интервью, вспоминал и о команде, и о болельщиках – и предложил через них вернуть парню шарф. Но они меня заверили, что все улажено, и оставить его у себя.

Плакат «Тихонов навсегда», конечно, меня тронул. Я даже на нем расписался. Значит, хороший след в памяти людей оставил. Благодарен болельщикам, что меня помнят. Но, конечно, появление такого баннера можно объяснить и тем, что в то время команда играла не очень хорошо. В тяжелые минуты всегда вспоминаешь о победном прошлом. Если бы «Спартак» оставался на первых ролях и продолжал выигрывать, наверное, осознание того, что был такой футболист, у болельщиков притупилось бы…

Сразу скажу, что ситуацию с Виктором Онопко комментировать не хотел бы, поскольку сам не видел, как это происходило, а одним неосторожным словом могу оскорбить или Виктора, или болельщиков[8]. А этого делать нельзя. Если бы я поцеловал шарф «Крыльев Советов» или «Химок», то не думаю, что спартаковские болельщики меня за это уничтожили бы, правда? Но тот же ЦСКА – конкурирующая фирма. Противостояние спартаковских и армейских болельщиков – очень серьезная вещь, которую нельзя не учитывать. Уважаю и этот клуб, и «Локомотив», и «Зенит», и «Динамо», но не представляю, что смог бы поцеловать эмблемы этих команд. И ни в одну из них не перешел бы.

Не пошел бы в ЦСКА даже в качестве тренера. Хоть через двадцать лет – все равно не пошел бы, потому что переживать за нас будут те же болельщики. Даже когда я с «Химками» играл в финале Кубка России против ЦСКА, мне кричали: «Мясо!» И когда выступал против армейцев за «Крылья», тоже кричали. Но я не обижался – более того, и похлопал им, и даже поклонился. Для меня «мясо» – не оскорбление. Как и для армейца, когда его называют «конем».

А вот когда я играл за «Химки» против «Динамо» и на трибуне сидела моя семья, оттуда неслись такие оскорбления в мой адрес, что жена сказала: больше на матчи «Динамо» – ни ногой. Все-таки я – футболист с определенным именем. За что крыть меня последними словами, вплоть до мата, когда рядом дети сидят? Чем я заслужил такое отношение? Тем, что не играю за «Динамо» и забил в его ворота немало мячей? И речь о любом футболисте, не только обо мне. На матчах ЦСКА, кстати, такого не бывало[9].

Всегда гордился тем, что являюсь спартаковцем. Когда, еще в мою бытность дублером, в наш автобус, отправлявшийся на выездной матч, садился Николай Петрович Старостин и трясся по ухабам семьдесят километров, чтобы посмотреть, как играют мальчишки, которые ему в правнуки годятся, – это пробирало. Мы прекрасно понимали, кто это, что значит этот выезд и для кого будем играть. А сейчас футболисты приезжают просто зарабатывать деньги. Совершенно их не осуждаю – время теперь настало другое.

Один на один мне со Старостиным беседовать не посчастливилось. Но я застал время, когда Николай Петрович бывал у Романцева на установках. Олег Иванович заканчивал – и Старостин приступал к своему монологу. Часто цитировал газеты, улавливал тонкие психологические аспекты. Мы с большим уважением относились к тому, что человеку уже девяносто с лишним лет, а он еще грамотно и четко выступает перед аудиторией, находит точные слова. Не говоря уж о том, что высказывался он всегда правильно и по делу.

После какого-то времени Старостин на установки приходить перестал. Почему это произошло – не знаю, мы в такие вещи не вникали. Не подойдем же к Олегу Ивановичу с вопросом: «Что-то Николая Петровича нет? Нам бы его послушать!» Но тогда в «Спартаке» начались изменения, и это было заметно.

Помню, к примеру, собрание, на котором команда выступила за то, чтобы Юрий Шляпин подал в отставку с поста президента клуба. Это был 1993 год, я был совсем молодой и высказаться на том собрании не мог – просто сидел, слушал и молчал. Думаю, там Григорий Есауленко все организовал, хотя подробностей я не знал – меня в них опытные ребята не посвящали. Моей задачей тогда было хорошо выглядеть на поле, а не вне его.

Знаю лишь то, что хотели поставить во главе клуба Есауленко, который пообещал ребятам большие контракты, еще что-то, чего в «Спартаке» до тех пор не было. Поэтому футболисты, настаивая на отставке Шляпина, лоббировали его интересы. Но напрямую сделать Есауленко президентом клуба, скорее всего, не могли – Старостин хотел видеть на этом посту коренного спартаковца. Поэтому Романцев тогда стал президентом, а всю работу в клубе стал вести Есауленко, вице-президент.

Лично у меня с Есауленко, что бы о нем ни говорили и что бы ни писал в своей книге сэр Алекс Фергюсон – хотя думаю, что просто так он писать не будет, – всегда были хорошие отношения[10]. Споров по финансам у нас не возникало, поскольку я был молодым футболистом без завышенных амбиций. В 1996-м, при Ярцеве и Есауленко, мне и еще ряду игроков первый раз сделали более или менее неплохие контракты. Я был доволен его работой, а о каких-то подковерных делах мне известно не было.

Ларису Нечаеву помню по каким-то собраниям, здоровались, конечно, но чтобы было какое-то общение – нет. Когда ее убили – ездили командой на похороны, в крематорий. Но не было страха от того, что криминал подошел к «Спартаку» так близко, – вряд ли это имело к футболу отношение, там какие-то другие дела были. В девяностых человека могли застрелить за любую мелочь.

* * *

Начинал я нападающим. Играл форвардом не только в дубле, но поначалу и в «основе» – в 1993-м, 1994-м. А в полузащиту перешел лишь на третий сезон, причем уже в его середине. Во время периода летних дозаявок 1995 года «Спартак» взял в атаку Сергея Юрана – под Лигу чемпионов, в которой мы одержали шесть побед в шести матчах. Помню, тогда с Ярцевым – Романцев, кажется, был занят в национальной команде – поехали на сборы в Швейцарию, и там Георгий Александрович начал ставить меня полузащитником, сначала справа, потом слева. В первой же игре с «Динамо» забил – и с тех пор стал играть левым хавбеком.

Забивать я всегда умел, объем работы проделывал большой – поэтому трудностей с переквалификацией не возникло. Хотя изначально я правша. А левой научился играть в детстве, когда у меня был надрыв мышцы на правой ноге. Не играть тогда не мог, поэтому на протяжении целого месяца делал все только левой ногой. Это ее здорово подтянуло, и в «Спартаке» для меня не было разницы, какой ногой отдавать пас. Кроме того, переход из нападения в полузащиту дался бы мне гораздо сложнее, не будь у меня таких золотых партнеров, как Аленичев, Титов, Юран, Цымбаларь, Онопко, Кечинов, Хлестов – да всех, кто был в команде в 1995-м!

За два с лишним года до той Лиги чемпионов у меня, еще дублера, был шанс поучаствовать в полуфинале Кубка УЕФА против «Антверпена», который мы проиграли. В первом, московском матче удалили Володю Бесчастных, а я в дубле был лучшим бомбардиром. Занимался с «основой», готовился полететь в Бельгию – и вдруг за день до поездки мне сказали, что не успели оформить документы, и я остаюсь дома. Для меня это было непонятно: думаю, если бы очень захотели, то успели бы. Но не буду же я, молодой, говорить: «Вы что, обалдели тут все?» И за границей-то к тому времени, по-моему, ни разу не был…

А после возвращения команды из Антверпена меня поставили в стартовый состав на матч с «Динамо», и я забил свой первый гол в высшей лиге.

Но потом еще не раз приходилось играть за дубль. В одном из таких матчей, причем официальном, с «Рекордом» из Александрова, мы выиграли – 8:0, и мне удалось забить все восемь голов! И еще, при счете то ли 6:0, то ли 7:0, не реализовал пенальти. Но думаю, это было стечением обстоятельств.

В то время, если у меня возникал голевой момент, я процентов на восемьдесят-девяносто его реализовывал. Играя в дубле «Спартака», не знал, что такое выйти один на один с вратарем – и не забить. Это был бы нонсенс. И в тот день всегда оказывался, где нужно – первым при простреле, либо там, куда мяч от вратаря отскакивал.

В одном из эпизодов дошло до смешного. Два наших игрока выходят против одного защитника, один обыгрывает его, бьет по воротам. А я легко, даже не ускоряясь, бегу сзади, будучи уверенным, что вдвоем-то они с защитником и вратарем разберутся без вопросов. Но в итоге у них что-то не получилось, мяч попал в голкипера – и отскочил ко мне! У меня даже в мыслях этого не было, но что делать в такой ситуации – не забивать, что ли? Наверное, просто мой день был.

А следующим утром прихожу на тренировку с «основой». Коля Писарев, в то время – форвард стартового состава, спрашивает:

– Как сыграли?

– Восемь: ноль.

Он и другие даже в счет поверили не сразу, а уж в то, что я все восемь забил, – и подавно! А поверили, только когда об этом сказал Романцев. Накануне основной состав сыграл неважно – кажется, вничью, – и Олег Иванович перед строем отчитал команду, в том числе персонально нападающих. И добавил:

– Вот, парень забил восемь и теперь будет играть. А вы будете сидеть!

Я не стремился специально как-то себя поставить, в коллектив вписывался естественным путем. Просто выходил и тренировался, старался сделать так, чтобы тренер и старшие игроки не «пихали». А для этого нужно было работать. У нас, если мяч потерял, потом надо было бегать минут пять, не останавливаясь, «стелиться» в подкатах, чтобы его отобрать. Это сейчас молодой мяч потерял и трусит потихоньку – а в те времена попробуй-ка! Мы знали, что находимся под зорким взглядом не только тренера, но и звездных футболистов.

Так и шел естественный отбор. Нас, как позже и других молодых, постепенно подтягивали к основному составу, и к тому времени, как за границу уехали опытные игроки – Карпин, Бесчастных, Радченко, Онопко и другие, – мы уже были готовы их заменить.

Хотя бывали и другие истории, когда кому-то из дублеров выпадал неожиданный шанс показать себя. Вадик Евсеев играл себе в дубле «Спартака» – и так вышло, что первой его игрой за «основу» стал не чемпионат и не Кубок России, а сразу четвертьфинал Лиги чемпионов против «Нанта». Первая игра в карьере, представляете! Потому что некого было ставить – как уже много лет спустя при Владимире Федотове, которому никого не покупали, и он вынужден был делать ставку на молодежь. А Евсеев тогда воспользовался своим счастливым случаем.

У меня все было более плавно, я вписывался в понятие «преемственность поколений». А когда закрепился в основном составе на позиции левого полузащитника, начал специально работать над своим фирменным приемом – неожиданным ударом в ближний угол. Идешь на защитника, убираешь мяч под левую ногу – и сильно бьешь в угол, где стоит вратарь. Он может оказаться в пяти сантиметрах как в одну, так и в другую сторону – но когда удар оказывается плотным, среагировать трудно в любом случае. Ожидает-то большинство голкиперов удара в дальний!

После тренировок оставался и занимался отработкой своего приема постоянно. Придумал его сам, никто не советовал. Разве что подметил во время тренировок еще в 1993-м и 1994-м, что над подобными вещами, только на правом фланге, работает Карпин. И понял: если удар у человека поставлен – а у меня он был поставлен, – то когда бьешь сильно, пусть даже с острого угла, – это голевой момент.

И пусть говорят, что мой гол в золотом матче 1996 года с «Аланией», как мы выражаемся, «из песочной ямы», то есть почти с нулевого угла, – результат ошибки вратаря, но сколько работы над этим приемом за ним стояло! Голы не пахнут, а тем более голы такой важности. Как и «Локомотиву» в финале Кубка России‑98, и два мяча «Интеру»…

* * *

Главной фигурой в процессе моего футбольного образования, конечно, был Романцев. Не могу сказать, что он занимался со мной отдельно, – «Спартак» вообще всегда отличался не индивидуальной, а командной игрой. Но уж в ней главный тренер все раскладывал до мельчайших деталей.

На тренировках, теоретических занятиях он постоянно останавливал упражнение или запись – и объяснял, объяснял, объяснял. Романцев все разжевывал так, что только у тупого и бездарного футболиста это не могло отложиться в голове. И у кого не откладывалось, тот в «Спартаке» не задерживался.

Евсеев рассказывал, что боялся даже смотреть на Романцева. Я его понимаю. Было такое, конечно! Достаточно было одного взгляда Олега Ивановича, чтобы понять: что-то не так. Поэтому старались быстро кинуть взгляд в его сторону, чтобы оценить обстановку, – и мгновенно опускали глаза.

Требовательность с его стороны была сумасшедшая. В 1993-м я забил «Океану» из Находки, и этот гол оказался золотым, после того матча мы обеспечили себе чемпионство. Но сыграли-то вничью, причем дома. Так не было не то что круга почета – вообще намека на праздник! В раздевалке поздравлениями, положительными эмоциями даже не пахло. Со стороны Олега Ивановича был один негатив: мол, сыграли плохо, такой уровень мы не имеем права показывать. Я был этим поражен.

Если у Бескова, как рассказывают, теоретические занятия могли длиться и по три часа, то у Романцева – максимум час. Усваивается-то информация минут сорок пять, после чего человек – и это доказано наукой – начинает «плавать», пропускать сказанное мимо ушей.

А у Ярцева могло продолжаться и дольше – до двух часов. В силу эмоциональности Георгия Александровича. По содержанию было примерно то же самое, как у Романцева, хотя упражнения он нередко придумывал новые, что не оставалось нами незамеченным. Но к этому добавлялась страсть. Поэтому время летело быстро.

На разборах Ярцева мы часто смеялись. Теорию он разбавлял шутками – и нас подкалывал, и над собой смеялся, чувствуя, что его куда-то понесло. Мимика у него была такая выразительная, что взрывы смеха всей команды были в порядке вещей, и он их никак не пресекал. Наоборот, сам начинал смеяться. Скажем, заведясь, мог остановить видеозапись, когда мяч у защитника в центре поля, и сказать ему:

– Ну, чем это не гол? Ты отдаешь мяч вправо, продолжаешь движение, тебе возвращают вот сюда, ты врываешься в штрафную, выходишь один на один и забиваешь. Ну чем это не гол?!

В результате фраза «Чем это не гол?» стала одной из наших фирменных. Мы ее между собой регулярно употребляли.

В конце 1995-го Романцев ушел в сборную, а Ярцев заступил на его место. Я тогда знал только то, что уйдет часть команды. Онопко еще летом должен был в Испанию уехать, но Олег Иванович попросил его на Лигу чемпионов остаться, и Виктор, капитан команды, прислушался. Но ясно было, что зимой он уедет. Не знаю, велись ли переговоры о выкупе Юрана с Кульковым, которые находились у нас в аренде, но тоже думал, что они пробудут в команде до конца года и вновь уйдут. А получилось так, что ушел еще и Олег Иванович.

Думаю, что Романцев действительно хотел сосредоточиться на сборной и добиться там результата. Мне кажется, так и планировалось, что в «Спартаке» его не будет год, а потом вернется. Но так получилось, что вернулся он в команду, завоевавшую с Ярцевым чемпионское звание. Может быть, отсюда и возникли сложности и с болельщиками, и с прессой. Все жили сегодняшним днем и помнили о 1996-м. Но ведь и Романцев с 1992-го по 1994-й, то есть три года подряд, становился чемпионом!

Если бы в 1996-м команда провалилась, он вернулся бы как тренер, который раньше штамповал чемпионства. Но оказалось по-другому. Кстати, не помню, чтобы Ярцев, вновь став вторым, хоть как-то показывал свою обиду. В душе, может, что-то и было, но внешне не проявлялось.

В 1997-м и далее Олег Иванович вернул и титулы, и огромный авторитет среди болельщиков, но до этого ему пришлось пройти через неприятности.

Конечно, мы слышали, когда после поражения от «Кошице» летом 1997-го с трибун неслось: «Романцев, убирайся!» Но мы-то понимали, что подразумевают нас. Даже если четко этого не осознают. Потому что не Романцев выходил на поле, а мы. А перед этим тот же самый Олег Иванович выигрывал чемпионаты, дважды выходил в полуфиналы еврокубков. Просто считается, что за все отвечает главный тренер, и негодование болельщиков тогда обрушилось на него. Это и есть тренерская судьба.

Но болельщики после той неудачи нас не бросили – на следующий же матч с «Зенитом» собрался почти полный стадион. И не было никакой обструкции, направленных против команды акций – была только мощная поддержка. Обструкция была со стороны программы «Футбольный клуб», из-за чего мы на какое-то время перестали общаться с «НТВ-плюс».

Может быть, та неудача с «Кошице» нас стимулировала. Мы решили доказать, что это была случайность, и на волне этой мотивации обыграли «Аякс» и дошли до полуфинала Кубка УЕФА. И, полагаю, прошли бы «Интер» и играли в финале, если бы не Роналдо. Футбол – такая вещь, в которой один человек порой может решить все. Вели 1:0, все устраивало, но бразилец взял игру в свои руки, и в финал вышли миланцы.

Может быть, потому «Спартаку», три раза выходившему в полуфиналы еврокубков, ни разу и не удалось выиграть турнир, что у нас в крови была атака, атака и только атака. Поведя у «Интера» на ужасном мартовском поле «Динамо» с устраивавшим нас счетом, даже не подумали «сесть» в оборону. Допускаю, что это было неправильно. На том «газоне», встань мы сзади, итальянцы вряд ли что-то смогли бы сделать. Но нас не учили обороняться, нас учили атаковать.

* * *

В начале 1996-го, когда тренером стал Ярцев, мы прекрасно понимали: играть все равно надо. Вопрос в том, как играть и чего добиваться. В команде, по сути, осталась одна молодежь, и я думал: «Хоть бы в десятку попасть! Не провалиться бы совсем!» Да, теперь могу признаться, что посещали такие мысли.

Первый круг закончили на втором или третьем месте – очень близко от лидеров. С каждым разом получалось все лучше, и в середине сезона я поверил, что все возможно.

В некоторых тренировках Романцев участвовал, но проводил все занятия в том сезоне Ярцев. И в 1996-м мы однозначно воспринимали именно Георгия Александровича как главного тренера. Что же касается новых упражнений по сравнению с Романцевым, то мы удивлялись: «Вроде бы Саныч всегда с Иванычем работал, а смотри-ка – что-то новое вводит!»

Со временем я понял, что тренер может выигрывать, только если у него есть что-то свое. Даже если раньше он работал помощником у сильнейшего специалиста, – копировать нельзя. И хотя в футбол мы при Романцеве и Ярцеве играли схожий, но методы у каждого были свои. Ярцев был самим собой – на тренировках, в играх, в общении.

Ходили разговоры, будто вратарь «Зенита» Роман Березовский в последнем туре пропустил от нас с Титовым два гола за деньги… Ерунда это! На этом уровне заниматься подобными делами невозможно. К тому матчу такое внимание было привлечено! И разговоры-то эти пошли через два-три года.

Мы с Березовским, оказавшись вместе с «Химках», конечно, вспоминали тот матч и эпизод с моим голом. Глаз он не отводил, от разговора не уходил. У меня есть диск со многими моими голами – и тот мы, по-моему, даже просмотрели. Он сделал вывод, что «стенку» неправильно поставил. К Ромке очень положительно отношусь, он мой друг. А говорят в нашем футболе много чего. Если ко всем слухам всерьез относиться, то получится, что у нас половина чемпионата продана и расписана.

В том году было много запоминающихся эпизодов. До сих пор мне часто напоминают о том, как я встал в ворота в матче с «Силькеборгом» и намертво поймал удар со штрафного. Забыть ту игру, конечно, невозможно.

Первый тайм мы уверенно выиграли 3:0, я забил два мяча. И вдруг в раздевалке Ярцев «напихал» Горлуковичу, другим защитникам. Словом, устроил серьезный разговор, несмотря на крупный счет. Горлукович обиделся, вышел на поле прямо черный. Я пытался его успокоить, но куда там… Настроение у Сереги стало никаким, а думаю, что от него, лидера, оно передавалось всей команде.

Возможно, Георгий Александрович чувствовал, что может наступить расслабленность, потому и затеял такой разговор. Но не помогло – действительно вышли как-то вальяжно. А датчане побежали, и мы уже не могли их остановить. Один мяч пропустили, второй… И на 88-й минуте – выход один на один. Руслан Нигматуллин за пределами штрафной рукой отбивает мяч. Красная карточка вратарю, а замен у нас больше нет.

Это, наверное, просто мой день был. Как тот, когда я забил восемь мячей «Рекорду» из Александрова. Ни секунды не сомневался – просто показал жестом Ярцеву, надел свитер, перчатки, встал в ворота и поймал мяч.

Конкурентов за право стать вратарем в те минуты у меня не было. Там же, кроме Горлуковича, в основном молодежь была – Аленичев, Титов, Евсеев, Ширко. А в детстве я частенько в ворота становился. Не то чтобы навык был, но что-то осталось. Если бы пропустил – никто бы мне слова не сказал. Мяч был нелегким. Я видел, как Нигматуллин стоял и хлопал. Но мыслей, что этот эпизод войдет в историю, тогда не было. Как-то все само собой произошло.

Говорят, что этот эпизод стал легендой, но футбол сам по себе – легенда. Если бы это было не так, к футболисту не подходили бы такие люди, как Армен Джигарханян. Мне вручали премию «Стрелец», великий актер меня увидел, подошел и как-то по-отцовски обнял. И сказал так по-человечески:

– Андрей, я за тебя переживаю…

Мы немножко поговорили, но я, конечно, на него снизу вверх смотрел, открыв рот и выпучив глаза. Джигарханян – это же глыба! В такие минуты и начинаешь понимать, что чего-то добился, если тебя уважают не просто болельщики на трибунах, но и такие люди.

Виктор Шендерович сказал, что болел за «Спартак», пока там был Тихонов – душа команды. Есть люди, которые подходят к этому очень эмоционально, видят не только команду в целом, но и отдельных футболистов – какое место они занимают в «Спартаке». Видимо, Шендерович чувствовал, что я занимал там серьезное место, и с моим уходом что-то потерялось. Об этом лучше судить со стороны. Но все равно очень приятно, когда такие люди говорят подобные вещи.

* * *

До сих пор перед глазами картина осени 2000 года. Сидят Романцев, спортивный директор Шикунов, генеральный директор Заварзин, доктор Васильков и я. И объявляют мне, что я больше в «Спартаке» играть не буду.

Васильков предложил мне самому сказать в печати, что я нездоров и мне надо отдохнуть.

– Да после таких слов меня ни в одну команду не возьмут! – изумился я. И спросил, какую за меня попросят цену, чтобы я мог обратиться в какой-то другой клуб. Сказали, что 700 тысяч долларов.

– Но если для «Локомотива», – добавил Заварзин, – то будет намного больше.

В то время главными конкурентами были железнодорожники. То есть «Спартаку» я не был нужен, а усиливать «Локомотив» они не хотели.

В «Локомотив» я мог перейти гораздо раньше – в 1993-м или 1994-м. Сначала меня и еще одного игрока хотели отдать в аренду в «Тюмень». Туда я ехать отказался, решив, что лучше буду в дубле. И тут как раз позвонили из «Локомотива», после чего мы встретились с Юрием Семиным и Валерием Филатовым.

– Если сейчас перейдешь к нам в аренду, – сказали они, – мы тебе сразу машину дадим. А если потом станешь уже полностью нашим игроком – квартиру.

Пришел к Романцеву, все рассказал.

– Андрей, это для тебя будет новый футбол, другие футболисты, – ответил он. – Как ты себя будешь там чувствовать – неизвестно. А ты-то сам что хочешь?

– Хочу играть в «Спартаке».

– Ну все, тогда оставайся и работай. А сейчас позови ко мне Жиляева.

Пришел Жиляев, который, кстати, очень много для меня сделал. Сколько времени он уговаривал в институт поступить – и только когда мне было двадцать шесть, этого добился! А тогда они с Романцевым мне сразу дали однокомнатную квартиру. Хотя я не просил и не ушел бы из «Спартака» даже в том случае, если бы никакой квартиры не было. Так и остался дожидаться своего часа. Дождался в 1996-м.

Титов в своей книге высказал мнение, что я в «Спартаке» был в личном «рейтинге» Романцева лишь на пятом-шестом месте. Скажу вам больше. Думаю, что я был самым нелюбимым футболистом Романцева. Неслучайно однажды, вскоре после сезона 1996 года, когда мы с Ярцевым стали чемпионами России, а потом Олег Иванович вернулся, и у меня на тренировке что-то не получалось, он вдруг резко сказал:

– Не хочешь работать – иди с тренировки!

А дело все, мне кажется, в том, что после той победы в 1996-м меня было, что называется, слишком много – в прессе, на телевидении. По мнению Романцева, к одной личности было приковано чрезмерное внимание. А учитывая, что того успеха мы добились при Ярцеве, возможно, возникла какая-то ревность. Эти мои мысли подтверждает то, что подобное отношение я почувствовал именно после 1996-го, а прежде, когда еще не был твердым игроком основного состава, такого не происходило.

Аленичев и Титов были у Романцева любимыми футболистами, ко мне же внешнее отношение было поверхностным и ровным. Но всегда знал, – вернее, чувствовал, что стоит мне дать повод – и все закончится. Может, Олегу Ивановичу не нравилось, как я иногда общался с футболистами, что высказывал в прессе, – потому что никогда не молчал и старался говорить то, что думаю. При этом никого никогда не оскорблял – и тем более не говорил ничего против Романцева. Его все в команде, в том числе и я, слушали с открытым ртом. Да и что мог сказать против человека, который из меня футболиста сделал…

В 1999-м, будучи крайним полузащитником, забил в чемпионате 19 голов, сделал 16 голевых передач, это был один из лучших моих сезонов. А потом в одном из первых туров чемпионата‑2000 мы играли с «Локомотивом». Матч тот я провел хорошо. Но в самом конце при 0:0 назначили пенальти, и я Нигматуллину забить не смог.

После этого у меня буквально все из рук – или из ног – повалилось. Может, когда в одном сезоне забиваешь чуть ли не в каждом матче, а тут три-четыре игры обходишься без гола, да еще и пенальти не реализуешь – волей-неволей какая-то нервозность появляется. Думаешь, что надо, надо, надо забить, – и это начинает над тобой довлеть.

Романцев говорил, что мне нужны были новые эмоции, свежий взгляд, и решением об отчислении меня сохранили для футбола еще на десять лет. Это точка зрения Олега Ивановича, но я так не думаю. Просто тот год был для меня плохим. Многие футболисты проходят через сезоны, когда у них что-то не получается. Может быть, закончился бы 2000-й – и все стало бы, как раньше. Разве у игрока, годом ранее забившего 19 мячей и признанного прессой лучшим футболистом чемпионата, все могло исчезнуть за какие-то месяцы? Однако терпеть и ждать, пока это произойдет, в «Спартаке» не стали.

Олег Иванович в интервью сказал, что мы во время того сезона часто беседовали, и он меня успокаивал, когда я слышал с трибун: «Романцев, убери Тихонова». Не помню, чтобы мы общались на эту тему. Если бы Романцев сказал мне: «Не переживай!», да просто если бы мы поговорили по душам – я бы заиграл с удвоенной энергией, и, думаю, все бы вернулось.

Но я со своими мыслями оставался наедине с собой. Не собираюсь винить за это Романцева. Есть тренеры, которые очень много общаются с футболистами, – например, Леонид Слуцкий. А у Олега Ивановича все ограничивалось какими-то фразами и шутками на поле. Вызывать и подолгу разговаривать – это было не в его манере. И как можно эту манеру критиковать, если его методика давала результат?..

* * *

Все называют главным поводом для моего отчисления эксцесс в раздевалке после проигранного матча с «Реалом» в Лиге чемпионов. Лично я думаю, что решение было принято до того. Да там, на «Сантьяго Бернабеу», по большому счету, ничего и не было!

Сказал Вите Булатову по поводу эпизода, когда он с левой ноги вдруг ударил с сорока метров:

– Ты что, Роберто Карлосом себя вообразил?

Как капитан, думаю, имел на это право. Булатов мне что-то ответил, и Романцев его поддержал.

Мнение, будто я тогда сказал Олегу Ивановичу что-то резкое, ошибочно. Просто ударил бутсой об пол раздевалки! Никогда Романцеву ничего не говорил – в том числе и тогда. Но, видимо, удара бутсой об пол оказалось достаточно.

Предпосылки к тому, что такое произойдет, были. В сентябре Романцев первый раз не вызвал меня в сборную – на матч со Швейцарией. Повод для размышлений был, но лично мне главный тренер ничего не сказал.

Были, считаю, у моего отлучения от команды и нефутбольные причины. Один человек, который работал тогда в верхах «Спартака», потом сказал мне прямым текстом, что меня «сплавил» тогдашний помощник Романцева Вячеслав Грозный.

Зачем он нужен был Олегу Ивановичу – не знаю. Сколько лет знакомы с Романцевым – во время матчей он всегда спокойно сидел на скамейке. А после того как в штабе появился Грозный, Олег Иванович начал вскакивать с лавки и «пихать» игрокам. Люди рассказывали, что со стороны этого человека шел постоянный негатив, который начал воздействовать и на Романцева. Олег Иванович в какой-то мере даже изменил своей тренерской методике. До двадцати восьми лет я, к примеру, не знал, что такое «тест Купера», три километра на время и что-то подобное. Мы всегда функционально готовились через работу с мячом – и все было в порядке. А тут вдруг начали бегать. И вообще что-то поменялось, и негатив в Романцеве стал брать верх.

В 1999-м, за год до меня, так же по ходу сезона отчислили Илью Цымбаларя. Я, Егор Титов и еще некоторые ребята пошли к Олегу Ивановичу поговорить, чтобы его вернули. Но, по-моему, он нас только выслушал и не более. Не помню, чтобы он что-то ответил.

Тогда мысль о том, что я – на очереди, не мелькнула. Сезон-то у меня был, повторяю, один из лучших. Но задуматься это все равно заставляло: получалось, что самого заслуженного футболиста, который на каком-то отрезке играл неважно, могли вот так просто убрать из команды.

Когда-то, насколько мне известно, самого Романцева постигла такая участь: Бесков посреди сезона отчислил его из «Спартака». И Олег Иванович, видимо, взял этот принцип на вооружение, стал резать по живому. Это стиль работы определенного человека. Не говорю, плох он или хорош. Он поступил так, как считал нужным. Цымбаларь, Юран, я, Кечинов – многие через это прошли.

Но вернемся к Грозному. С игроками он был на дружеской ноге, и мы принимали его поведение за чистую монету. Порой откровенничали с ним, чего делать не следовало. Как потом оказалось, Грозный «копал» и под меня, и под Егора Титова. Ему требовалось высвободить места для своих ставленников – Артема Безродного и Максима Калиниченко.

К самим игрокам у меня ни малейших претензий нет. За Максима, которого уважаю, очень рад: он провел отличные годы в «Спартаке», да и в «Днепре» играет хорошо. Оказавшись вместе на отдыхе, мы разговаривали с ним на все эти темы, и абсолютно верю ему в том, что об интригах Грозного он ничего не знал.

С нами Грозный был, как говорится, вась-вась, постоянно спрашивал, что мы думаем по тому поводу, а что – по этому. А потом, как выяснилось, тут же бежал к Романцеву и преподносил это так, как ему было выгодно. В итоге меня Грозному убрать удалось, а Егора – нет.

Одну историю, думаю, Вячеслав Викторович использовал по максимуму. Романцев не переносил, когда к нему приходили с финансовыми вопросами. Но в 2000 году был период, когда нам не платили премиальные и были задержки по зарплате. Долгое время все молчали, не решались открыто высказаться. Но в конце концов я как капитан понял, что надо объясниться. И после тренировки попросил доктора Василькова, чтобы тот позвал Олега Ивановича. А к кому еще нам было обращаться, если он был президентом клуба?

Вся команда собралась в комнате, где у нас были просмотры матчей. Когда Романцев пришел, он сначала сильно удивился тому, что там вся команда сидит. На мой прямой вопрос, когда будут деньги, он спросил:

– А какие тебе еще деньги нужны?

Я ответил, что мне – никакие, после чего попросил его объяснить ребятам ситуацию по долгам. Чтобы они знали не через пятые руки, когда и сколько получат.

Знаю, что это стало еще одним камнем в мой огород. Инициативу я, что называется, проявил на свою голову. Если бы помалкивал в тряпочку и думал только о себе, а не о команде – может, еще много лет отыграл бы в «Спартаке».

* * *

Сейчас у меня с Олегом Ивановичем хорошие отношения. Не могу сказать, что созваниваемся, но когда видимся, общаемся, как ни в чем не бывало. Даже спустя несколько месяцев после своего отчисления, в начале января 2001-го, я приехал на базу забирать форму, и мы столкнулись на лестнице. Поздоровались, я поздравил его с днем рождения, нормально поговорили. Мне и в голову не приходило отворачиваться от человека, который вывел меня в люди, в «Спартак», и научил тому, что я умею.

Но в сентябре возникла неприятная ситуация, связанная с отчислением. Поехал за вещами, а охранники говорят: «Извини, мы тебя на базу не пустим». И на чемпионское чествование не пригласили – видимо, боялись «неправильной» реакции болельщиков. Я даже не обиделся, потому что знал: не позовут. Слышал и о том, что следующей весной, когда я перешел в «Крылья Советов», в «Лужниках» запретили показывать видео, где я призывал болельщиков «Спартака» поддержать самарский клуб в матче с «Динамо».

И золотую медаль за 2000 год так и не вручили – хотя не доиграл я до конца сезона всего два месяца. Когда спустя годы об этом пошел публичный разговор и я сам рассказал об этом, Жиляев привез вроде как недоданные мне медали, но на самом деле – железяки вроде тех, которые давали в детской школе. К настоящим медалям они не имели никакого отношения.

Уже когда Романцева не было в команде, так же стремительно из нее убирали Аленичева, Титова… Называю это спартаковским стилем расставания с людьми. Вот как есть спартаковский стиль в игре, так и тут – не провожать, а выгонять. Словно передается от тренера к тренеру. Но я не думаю, что Черчесов убрал того же Егора по собственной инициативе. Полагаю, это было просто сделано его руками. Черчесов утверждает обратное, и раз говорит, то, наверное, отвечает за свои слова. И все же мое мнение, что разговор наверху у него до того был.

А Алень?! Видимо, тренеры не любят тех, кто задает какие-то вопросы, за команду переживает, участвует в ее жизни. Дима после многих лет в Европе стал слишком правильным человеком. И, видимо, выслушивая его вопросы, Старков не чувствовал себя комфортно.

Старкова как тренера я не воспринимаю. Тем более – как тренера «Спартака». Разве он Капелло или Моуринью, что авторитетный игрок ему слова не может сказать? Этот игрок – символ «Спартака», на него ходят болельщики, и своей игрой он доказывал, что должен быть в команде! Даже если такой человек выходит на замену, с ним в раздевалке или на скамейке команда становится сильнее! Потому что Аленичев был настоящим капитаном «Спартака». И на следующий день после его отлучения от основного состава был матч, с «Локомотивом», и я вместе с сыном пошел в «Лужники» в игровой майке Димы. У меня сохранилось несколько спартаковских футболок девяностых годов, и главное – что есть майки Аленичева и Титова.

Думаю, что все эти «отставки» ветеранов посреди сезона шли не без участия Федуна. Впрочем, это мое личное мнение. Должен ли был в разгар ситуации с Аленичевым занять более активную позицию Титов? Мы на эту тему не общались, а потому просто не знаю, как себя вел Егор, что делал – разговаривал со Старковым или нет… Я у него не спрашивал. Факт, что так в «Спартаке» уже много лет поступают со многими ветеранами – никто из нас не избежал этой участи.

Не знаю, мог бы я, став тренером, поступать по отношению к игроку так же, как поступили в «Спартаке» со мной. Ну вот, допустим, решил тренер, что больше этого человека в составе не видит. До конца сезона остается два месяца. Можно же позвать его к себе и сказать: «Андрей, не вижу тебя в основе», а на лавке держать такого игрока некрасиво. Давай скажем, что у тебя растяжение и ты до конца сезона спокойно будешь лечиться». Потянули бы время – а после сезона тихо и по-человечески расстались. Но почему это обязательно делать за полтора-два месяца до конца чемпионата, да еще и на базу не пускать?

Можно было поступить так, чтобы не было негатива со стороны болельщиков – людей очень эмоциональных. Но и Бесков, и Романцев делали иначе. Видимо, так нужно, чтобы на остаток сезона подстегнуть футболистов. Чтобы больше боялись. Чтобы был стимул засучить рукава, лучше работать – и при этом держать рот на замке. При этом подчеркну: для меня Романцев – лучший тренер в российской футбольной истории. И я бы очень хотел, чтобы он вернулся к активной тренерской деятельности. Но верится в это, если честно, с трудом.

Похоже, Олег Иванович не может работать под кем-то. Так было и в «Сатурне», и с «Динамо», и в «Спартаке» при Червиченко. Вновь стать хозяином в «Спартаке» Романцеву не удастся. Поэтому и сомневаюсь, что он вернется. Что же касается его функций тренера-консультанта… Зачем это нужно клубу – понятно. Когда фамилия Романцев звучит рядом со «Спартаком», это дает ему положительную ауру. Ассоциируется-то эта фамилия с победами.

А вот зачем это самому Романцеву – не пойму. Ведь если бы «Спартак» «посыпался», это тоже начали бы связывать с Олегом Ивановичем, хотя складывается впечатление, что в принятии решений он никак не участвует.

* * *

Не скажу, что регулярно общаюсь с Карпиным. Виделись, когда вместе играли в прощальном матче Аленичева, а также когда провожали ребят из «Локомотива» девяностых годов. Разговаривали, все нормально.

Однажды он в эфире телеканала «Спорт», правда, назвал мои слова о Веллитоне «бредом сумасшедшего». Говорил я о том, что мы играли только за любовь к «Спартаку», в то время как деньги нам платили очень небольшие. А Веллитон, как и остальные бразильцы, приехал в Россию на три-четыре года заработать денег. И, какими бы хорошими футболистами они ни были и какую пользу команде ни приносили, настоящей любви к «Спартаку» у них не было и не будет. И даже если поцелуют майку с эмблемой – это будет напоказ.

Не хотел сказать о Веллитоне ничего плохого. Просто говорил о разнице в мотивах выступлений за команду бывших и нынешних спартаковцев. А Веллитон – ключевой игрок команды. При Черчесове он во второй половине 2007 года вышел из строя, после чего и последовали разгромы от ЦСКА и киевского «Динамо». Потому что равных ему по классу форвардов в команде не было.

Говорил я и о том, что бразильцу помогает стабильно забивать одиннадцатый номер, который в «Спартаке» был исторически «забивным». Две единички на спине были у Родионова, у Бесчастных, у меня – и все мы забили больше ста голов и входим в «Клуб 100» и «Клуб Григория Федотова». То есть я подчеркивал клубную традицию, в чем ничего плохого не вижу.

И вдруг читаю в свой адрес: «бред сумасшедшего»!

Объясняю это просто. Тогда Карпин говорил все, что хотел. Там каждая цитата была – хоть стой, хоть падай! Взять хотя бы его слова в интервью «НТВ-плюс» после поражения от «Динамо» в первом туре: «Игра была равна, играли два…» Карпин не договорил, но все мы – не первый день в футболе и знаем, о чем идет речь. Он, конечно, может сделать непонимающее лицо и сказать, что не имел в виду слово «говна». Но совершенно правильной была реакция капитана «Динамо» Дмитрия Хохлова, который сказал, что в таких выражениях тренер, если хочет, пусть говорит о своей команде, а вот о чужой – не надо. Играй я в «Динамо» – тоже бы оскорбился.

Да и свою команду в моей практике тренер никогда так не называл. Получается, если он назвал команду говном, значит, и каждый ее футболист – тоже говно? Но ведь и тренер – часть команды, разве не так? И что тогда означает высказывание Карпина? Считаю, что так говорить было с его стороны в любом случае неправильно.

Карпин не был молчуном – и сейчас он такой же. Он всегда был эмоциональным и поэтому говорил в лицо то, что думал. Но главному тренеру, наверное, иногда лучше выбирать выражения.

Много раз после таких высказываний я слышал в том числе и от спартаковских болельщиков, что Карпин, видимо, «корону надел». Но потом все резко изменилось. Когда у «Спартака» пошли неудачи, он начал говорить: «в поражении виноват я», «я допустил такую-то ошибку» и так далее. Тональность его интервью сразу же изменилась! Думаю, это специфика конкретного человека.

Не думаю, что Карпина звали в «Спартак» с тем прицелом, чтобы он стал главным тренером. Видимо, Федун хотел позвать спартаковца на должность гендиректора. Требовался бывший игрок «Спартака» с громким именем, материально независимый, с большими амбициями, плюс к тому – знающий европейский футбол. Его поставили, чтобы навести порядок в клубе.

* * *

Не могу ответить себе на вопрос, хочу ли сам однажды стать главным тренером «Спартака». Еще не знаю даже, буду ли тренером. В футболе, если вычесть два года армии, я уже двадцать восемь лет. Не много ли для одной жизни?

Прессинг на главного тренера «Спартака» выпадает огромный. Красно-белые уже девять лет не становились чемпионами, семь лет не выигрывали Кубок. Второе место, правда, брали четырежды, но для «Спартака» это все равно что четвертое или пятое. Иного результата, кроме золота, болельщики не приемлют. К тому же хотят видеть еще и игру. Только зависит-то все не от одних тренеров, но и от состава! У топ-клуба страны все игроки должны быть высокого уровня.

Мне на свою карьеру грех жаловаться. Можно, конечно, сетовать, что не родился на десять лет позже, – сейчас платят намного больше, чем в свое время нам. Но в таком случае выдающиеся люди, которые играли лет двадцать назад, получается, вообще выходили на поле из любви к футболу!

Самое важное, что меня и сейчас, спустя десять лет после вынужденного ухода из «Спартака», не забывают спартаковские болельщики. Вижу это в каждом городе, куда приезжаю с «Химками».

И от такого отношения людей на душе становится тепло. Потому что это не купишь ни за какие деньги.

* * *

«Знаю, что я сейчас сыграл бы в «Спартаке» не хуже, чем некоторые его нынешние футболисты. Но – не суждено. Я никогда ни к кому не напрашивался и ни о чем не просил. Как советовал Воланд в “Мастере и Маргарите“…»

Помните эту булгаковскую цитату целиком? «Никогда и ничего не просите. Никогда и ничего, и в особенности у тех, кто сильнее вас. Сами предложат и сами все дадут».

10 февраля 2011-го, спустя полгода после нашего разговора, Карпин предложил уже сорокалетнему Тихонову вернуться в «Спартак».

«Сами предложат и сами все дадут».

Иные циники сочтут это актом популизма со стороны молодого тогда гендиректора и главного тренера. А я назову в высшей степени нравственным актом, в значительной степени очистившим карму «Спартака», так испорченную в XXI веке.

Тихонову предложили – и он с удовольствием взял – 90-й номер в честь 90-летия «Спартака», отмечавшегося в том большом полуторалетнем сезоне.

20 апреля Андрей провел с капитанской повязкой четвертьфинал Кубка России против «Краснодара» – и стал первым футболистом в спартаковской истории, сыгравшим официальный матч в возрасте сорока лет. На следующие пять месяцев сосредоточился на помощи Карпину в тренерском штабе – вплоть до дня, которого ждали все.

Невозможно было придумать истории лучше, чем последний матч в рамках чемпионата России против самарских «Крыльев Советов» – клуба, который после изгнания из «Спартака» в тридцать лет подарил Тихонову вторую футбольную жизнь.

Это случилось 18 сентября 2011 года.

Спартаковская трибуна В, на которой было занято каждое из двадцати двух тысяч кресел, с потрясающей слаженностью заряжала: «Тихонов!» Небольшой сектор болельщиков «Крыльев Советов» в уголке трибуны С с удивительной для пары десятков людей мощью отвечал: «Андрей!» И так – несколько раз.

Вы когда-нибудь слышали в России перекличку болельщиков двух команд-соперниц по ходу официального матча во славу одного игрока? Я – никогда. Но личность Тихонова и отношение людей к нему способны творить чудеса.

Чудеса добра, которого в нашем футболе так мало.

В этот пронзительно искренний лужниковский вечер комок к горлу подступал не раз и не два. Когда на 45-й минуте у кромки поля появился Александр Козлов и Тихонов побежал через все поле передавать капитанскую повязку Андрею Диканю, весь стадион поднялся на ноги. В том числе и ложа прессы. Репортеры – люди по самой своей профессии склонные к злой иронии и едким репликам – не жалели ладоней.

Они понимали, что наблюдают за последними секундами игровой карьеры человека, отношение к которому в современной футбольной жизни России нельзя сравнить ни с чем и ни с кем. В давние времена у нас было немало кумиров, к которым с беспрекословным уважением относились бы болельщики всех без исключения команд. Увы, это в прошлом. Но Тихонову удалось нарушить грустные законы времени.

Он нарушил их и на поле. Уже на третьей минуте первым своим касанием в матче перехватил пас назад Цаллагова, а вторым отправил в забег по своему левому флангу Эменике. Нигериец отпасовал в центр, голландец де Зеув в касание пробил – и мастер, которому меньше чем через месяц исполнялся сорок один год, записал на свой счет одну из голевых передач – пусть и не заключительную, а предпоследнюю.

За последней тоже не заржавело! Обыгравшись на 28-й минуте с Дзюбой, Тихонов почти от линии ворот исполнил великолепный прострел, и Макгиди с лета вколотил мяч под перекладину. Диктор, диктор, ну что же ты не сориентировался и вместо обычного: «Мяч забил…» не провозгласил торжественно на все «Лужники»: «С подачи Андрея Тихонова…»? Что тут началось бы!

Впрочем, дикторский «допинг» трибунам не требовался. Здорово, кстати, что все-таки решили играть в «Лужниках», а не на «Локомотиве» – такой вариант тоже обсуждался. Когда бы еще на матч «Спартак» – «Крылья» в те годы пришли сорок тысяч зрителей?! Обычное дело по тем временам для рядовых игр – десять-двенадцать тысяч. Один-единственный человек привел на главный стадион страны более чем втрое больше людей, чем обычно.

И настроение у народа было особое, праздничное. Больше чем за час до матча все поезда метро на подъезде к «Спортивной» пели: «Тихонов Андре-е-ей!» Тот же рефрен почти не прекращался в течение первого тайма.

Особой была атмосфера и в пресс-центре. Репортеры не были привычно погружены в себя и свою работу, а улыбались друг другу. На стадион пришло немало журналистов старшего поколения, которые редко жалуют футбол 2000-х. Остаться в стороне от бенефиса Тихонова они не могли.

«Великий день» – звучало то здесь, то там. Вот коллега рядом в пресс-центре случайно расплескивает стакан чая – и заливает мой блокнот. Тут же раздается: «Ты обязательно сохранишь эти страницы, потому что их залили на прощальном матче Тихонова!»

После перерыва Андрей уступит место на поле самому большому, как тогда считалось, таланту из спартаковской молодежи Александру Козлову. Разница в возрасте – почти двадцать три года.

К сожалению, тут передачи эстафетной палочки – как в случае с Черенковым и Тихоновым – не получилось: карьера у Козлова не задалась и как игрок «Спартака» в памяти у большинства болельщиков он остался ненадолго.

А Тихонов – навсегда.

* * *

Он пусть и не сногсшибательно, но неплохо начинал как главный тренер. Занял третье место в ФНЛ с «Енисеем», правда, уступив в стыковых матчах за право играть в Премьер-лиге – и то лишь по правилу выездного гола – тульскому «Арсеналу». Это был лучший результат в истории красноярского футбола, в следующем году его превзойдет близкий друг Тихонова Дмитрий Аленичев.

Потом были «Крылья» – а как же иначе? И возвращение самарского клуба, до него впервые в российской истории вылетевшего из элиты, в Премьер-лигу. Но там много времени Тихонову, увы, не дали. Хотя один из нынешних спартаковских героев, Александр Соболев, стал таковым в том числе благодаря тихоновской работе.

«При Тихонове я играл в ФНЛ все матчи, забивал, – рассказывал мне Соболев. – Нельзя сказать, что он мне не доверял. Но все время подкалывал. Гол забьешь, а он: «Как ты это делаешь? Вроде дерево деревом, а попадаешь!» Помню, «Ротору» почти с центра поля забил, и он за голову схватился: «Как?!» Наверное, Андрей Валерьевич заводил меня специально, чтобы я злился и еще забивал. А я все за чистую монету принимал…»

И мне, и моим коллегам-журналистам казалось абсолютно логичным, чтобы Олег Кононов, возглавив «Спартак», пригласил на роль одного из помощников Тихонова, с которым у них был хороший контакт во время совместной работы в «Краснодаре». И оба, причем не только в публичных разговорах, отзывались друг о друге с симпатией и уважением.

Дважды я спрашивал Кононова, почему тот не звал Тихонова в штаб «Спартака». Он отвечал, что Андрей – уже не помощник, а главный тренер, и понижать его статус неправильно. При этом подтверждал, что разговоров на эту тему он с ним не вел.

Но ведь у Тихонова не было работы – и почти уверен, что уж в родной «Спартак» прийти вторым при таких обстоятельствах он согласился бы. Как пришел заканчивать карьеру игрока к Карпину, зная, что много игрового времени ему не дадут.

Может, где-то в глубине души Кононов побаивался, что громадная популярность Тихонова среди болельщиков красно-белых заставит тех глядеть на него как на потенциального сменщика Олега Георгиевича. Хотя, по-моему, это, напротив, прибавило бы ему вистов, тем более в той непростой ситуации, в которой он, пришедший вскоре после Массимо Карреры, оказался.

Тем не менее однажды мы с Тихоновым в гримерке студии «Матч ТВ» вместе смотрели игру «Спартака», ставшей, как потом выяснится, для Кононова предпоследней, – соперником была «Уфа». И Андрей находил аргументы для объяснения последних неудач. Не хотел, чтобы его бывшего босса по «Краснодару» отправили в отставку.

Хорошо, что Тихонов не стал главным тренером «Спартака» на слишком раннем этапе. Иначе он сгорел бы в этой топке, это было бы неизбежно. Своего Николая Старостина, который подставлял плечо юным тренерам Симоняну и Романцеву, теперь там нет.

В последние годы тренерская карьера Андрея застопорилась, он сконцентрировался на телевизионной экспертизе. Может, это шаг назад перед двумя вперед. А может, просто не судьба, и бог, напротив, отводит мастера от испытаний, которые не смог преодолеть, например, его друг Аленичев.

И это отнюдь не сделает Андрея Валерьевича менее значимой фигурой для «Спартака» и для нашего футбола вообще.

Он же – навсегда.

Уже при любых, абсолютно любых обстоятельствах.

Ринат Дасаев

«Пока был в Испании, воры унесли все спартаковские медали»

В 2010 году, когда я писал первое издание «Спартаковских исповедей» и разговаривал для него с Дасаевым, лучший вратарь мира 1988 года был при деле. О нем и в ФИФА, и в УЕФА не забывали, приглашали на все значимые церемонии. Был он вместе с другим великим спартаковцем Никитой Симоняном и одним из послов победной заявки России на проведение ЧМ‑2018. Дома ему скучать тоже не приходилось. Мы разговаривали в кафе Малой спортивной арены «Лужники», где Дасаев тренировал детишек футбольной академии.

Востребованность великого голкипера была такова, что от неподобающих по условиям предложений он мог отказываться. Скажем, в свое время РФС позвал его на должность тренера вратарей в сборную России – вот только со странным условием, что он будет работать еще и со всеми юношескими командами. Когда успевать-то?

И Дасаев, который готов был работать только с командой Гуса Хиддинка, «многостаночником» стать не захотел. А за месяц-другой до того, из личного уважения к Дмитрию Аленичеву проведя один сбор с голкиперами его юношеской сборной, от дальнейшей работы в этом качестве отказался – условия нашим юношам созданы были более чем скромные: на форме и то экономили.

Ринат Файзрахманович был подтянут, элегантен, кипел энергией. Кажется, что хоть завтра может выйти за родной «Спартак» – и тут же вновь зазвучит по стадиону: «От Москвы до Гималаев лучше всех – Ринат Дасаев!»

И очень хотелось, чтобы его услуги однажды потребовались и родному клубу…

* * *

– Мой папа болел за «Спартак» и в футболе, и в хоккее, и эта привязанность перешла ко мне с детства. Поэтому, когда я оказался в Тарасовке, перестраиваться не пришлось. Думать надо было только об одном – доказывать свою состоятельность и соответствовать требованиям Константина Ивановича Бескова. Воспринял это предложение как подарок судьбы – ведь у меня ко времени переезда в Москву уже оба колена были прооперированы, два мениска вырезано. А вы представляете, каким кустарным образом тогда операции делали?..

Кто предложил меня Константину Ивановичу, точно не знаю. Возможно, его помощник в «Спартаке» Федор Новиков, который работал со мной в «Волгаре». Именно при Новикове я в Астрахани завоевал место первого номера. У Федора Сергеевича в связи с этим были неприятности по линии местного управления внутренних дел, поскольку мой предшественник в воротах «Волгаря» Юра Маков был зятем начальника УВД.

С другой стороны, Маков был уже на закате своей карьеры, поэтому не думаю, что неприятности у Новикова возникли слишком уж явные. Благодарен ему за то, что он не привел с собой какого-то опытного вратаря, а сделал ставку на меня, юного.

Когда я уходил из «Волгаря», Новиков был уже в «Спартаке», а команду из Астрахани возглавлял тренер по фамилии Шляк, который отпускать меня не хотел, всячески отговаривал. Но я пошел посоветоваться к Макову, и тот сказал:

– Ринат, меня когда-то Лобановский звал в «Днепр», но я не решился уезжать с насиженного места. Это был мой шанс заиграть в команде классом выше, и я его не использовал, а больше меня никуда не звали. И очень жалею, что тогда не поехал…

Я и так склонялся к тому, чтобы попробовать свои силы в «Спартаке», а после таких слов – тем более.

Однажды «Волгарь» куда-то ехал через Москву, и спартаковские селекционеры надоумили меня позвонить по телефону-автомату Бескову домой. Приехали в столицу рано утром, сначала покатались на метро, потом пошли в баню. После бани думал – звонить, не звонить? Но все-таки решился. Константина Ивановича дома не было, но трубку сняла Валерия Николаевна, которая была в курсе. Она сказала, чтобы я не волновался, и на Павелецком вокзале, откуда мы должны были ехать в аэропорт Домодедово, уже ждали люди. И меня тут же отправили на тренировку в Тарасовку.

Сразу попал на двустороннюю игру. Изначально планировалось, что пробуду в расположении «Спартака» два-три дня, на меня внимательно посмотрят. А в «Волгаре» не было второго вратаря, и, уезжая в Москву, я пообещал, что при любом исходе просмотра вернусь в Астрахань и еще три матча за родную команду отыграю.

Но у Бескова были другие планы, и он заявил:

– Поедешь не в Астрахань, а вместе со «Спартаком» в Душанбе и Ташкент.

– Не могу, Константин Иванович, – заартачился я. – Обещание дал.

Спасибо Николаю Петровичу Старостину, который сгладил ситуацию:

– Костя, парень правильно говорит. «Волгарь» – тоже наша команда, общества «Спартак», мы должны им помочь.

Минут двадцать между ними шли дебаты. Не то чтобы они ругались – просто Старостин встал на мою сторону, был согласен с тем, что слово важно держать.

– Ладно, отправляйся на три игры, – сдался Бесков. – Но потом – сразу к нам.

Задержать в Астрахани меня не пытались. Руководство только спросило:

– Ты заявление о переходе в «Спартак» написал?

– Да.

– Считай, что ты уже в «Спартаке».

А в день, когда я вернулся из «Волгаря» после тех трех матчей, буквально с самолета меня повезли на стадион «Локомотив», где «Спартак» играл с «Нистру». Смотрел, как мы проигрывали кишиневцам по ходу встречи, но победили 4:3, видел, сколько народу пришло в Черкизово, – и окончательно понял, в какую команду попал.

Учитывая, что Константин Иванович желал сразу взять меня на выезд, делаю вывод, что разглядел и поверил он в меня сразу. А потом эта вера укрепилась во время тренировок. Это правда, что Бесков предупреждал ребят, чтобы те не били мне сильно с близкого расстояния. Я все-таки был тогда щупленький, худой. Наверное, тренер почувствовал, что во мне что-то есть, и решил беречь – чтобы травму ненароком не получил.

Как-то он мне сказал: «Я из тебя Третьяка сделаю!» И потом не раз любил повторять эту фразу. Наверное, ему это удалось.

* * *

Человеку, приезжающему в столицу из провинции, не так легко к ней привыкнуть. Но если в работе все ладится и тебя приняли коллеги, трудности отходят на второй план. Играя сначала в дубле со своими одногодками, быстро ощутил себя своим, а в 1978-м, уже в высшей лиге, успешно провел первые два матча в «основе» – 0:0 в Ворошиловграде с «Зарей» и 1:0 в Москве с «Локомотивом». После этого сразу почувствовал доверие старших партнеров и Бескова.

Потом говорили, что Прохоров перед матчем с «Зарей» сам попросил Бескова дать ему передышку. Этого не знаю, поскольку сам ни от одного, ни от другого о таком не слышал. Прошло восемь туров, во всех играл Прохоров. О том, что выйду на поле, Константин Иванович сказал на установке за три часа до игры. Естественно, волновался. Причем не только тогда, а всегда: переживания и чувство ответственности должно быть у игрока перед любым матчем.

В 1977-м, когда я попал в «Спартак», в нем было две группировки – Ловчева и Прохорова. Мнение о том, что я оказался в ловчевской, ошибочно – меня не было ни в той, ни в другой. Вдвоем с Олегом Романцевым, с которым мы были дружны, находились где-то посередине.

И Ловчев, и Прохоров хотели быть капитанами, между ними шла борьба за лидерство. Мне предлагали посидеть, пообщаться то одни, то другие. Чуть больше ребят было у Прохорова, поэтому он и был капитаном. Я же уважал их обоих, оба были убедительны.

Может быть, именно поэтому, когда Бесков убрал из команды и Ловчева, и Прохорова, Романцев стал капитаном «Спартака», а я – вице-капитаном. В нас никто не видел людей, которые находятся в чьем-то лагере. Мы начали строить единый коллектив, с которым легче решать большие задачи. Ребята должны получать удовольствие не только от игры, но и от общения. Мы ощутили на себе, насколько некомфортно, когда команда разрознена, – и начали делать все для того, чтобы подобного не было.

Под спартаковским духом, который, на мой взгляд, не был мифом и реально существовал, я в первую очередь подразумеваю единый коллектив, в трудных ситуациях на поле способный взять решение даже самых сложных задач на себя. Ключевое слово, которое, думаю, отличало наш «Спартак» от многих других, – удовольствие.

Недаром, если брать нашу команду восьмидесятых, то мы, ветераны, до сих пор с радостью играем на разных турнирах и поддерживаем друг друга. У нас атмосфера была отличная, мы всегда хотели, чтобы каждый – даже такой отшельник, как Бубнов – был вместе с коллективом. А если кто-то шел против, всегда ставили на место, порой жестко. Находясь за рубежом, всей командой скидывались на подарки поварам, шоферам – и не было человека, который не давал бы денег.

Во второй половине восьмидесятых я жил в одном номере с Сашей Мостовым. Он и Шалимов «получали» от меня постоянно, но в шутку. Мы понимали, что они преданы и футболу, и коллективу, на тренировках их заставлять трудиться не надо, а смысл тогда таких ребят гонять? Как далеко они пойдут, мог видеть только Константин Иванович, но то, что ребята способные, осознавали все.

А еще спартаковский дух шел от великих людей – тех же братьев Старостиных. Они тоже делали все, чтобы были едины мы все, начиная с футболистов и заканчивая начальством. Думаю, сегодня понятия «спартаковский дух» уже нет. Значительную часть команды составляют иностранцы, многие из которых и близко не знают историю «Спартака». О каком духе тут может идти речь…

Бесков наверняка знал о группировках Ловчева и Прохорова. Он старался, чтобы на тренировочном процессе и в играх все это никак не сказывалось, но просто так подобные вещи исчезнуть не могут.

И Константин Иванович, видимо, это понял, решил разрубить гордиев узел. К 1978-му появились игроки, которые были способны заменить Ловчева, а затем в воротах решили попробовать меня. Дело пошло, и после первых же двух моих удачных игр Бесков убрал из команды Прохорова. И не помню, чтобы это вызвало много шума.

Водитель Николая Петровича мне рассказал, что женщина, которая убирала комнаты в Тарасовке, случайно услышала разговор: Прохоров собрал «своих» ребят и вроде как начал говорить, чтобы меня «сплавили». И те якобы сказали: «Не волнуйся, мы поможем». Эта женщина пошла к водителю Старостина и рассказала ему об услышанном, а тот доложил самому Николаю Петровичу. Старостин передал это Бескову, после чего Прохорова в команде не стало.

Но еще до того, в начале 1978-го, у меня был кризисный период. Мы были на предсезонных сборах в Болгарии, и я, молодой, исполнял обязанности «дежурного», то есть должен был после тренировки таскать сумки старших ребят и авоську с мячами. Попросил меня донести до номера его сумки и Бесков.

И, пока таскал «общественные» сумки, о бесковских забыл! Он здорово на меня накричал. После возвращения со сбора я встретился с мамой, которая была в гостях у дяди с тетей. Сказал ей:

– Поговори со Старостиным. Если я не нужен, тогда уеду в Астрахань. Тем более что и квартиру не дают…

Мама пошла к Николаю Петровичу, и тот ее успокоил, сказав, что торопиться не надо. Все сгладилось, а через несколько месяцев я уже играл в основном составе.

Первое время жил не в Тарасовке, а у дяди с тетей, и домашняя обстановка облегчила адаптацию. А потом получил однокомнатную квартиру на Краснобогатырской улице. С жильем для «Спартака» больших затруднений не было, так как команду курировал председатель исполкома Моссовета Промыслов, который был дружен с Бесковым и Старостиным.

Однажды я сильно удивился, когда Николай Петрович терпеливо отвечал по телефону какому-то болельщику, почему мы проиграли. Внизу нервничал шофер, мы торопились, а Старостин все объяснял и объяснял. Он никогда никого не «посылал», старался все разжевывать – и болельщикам, и журналистам. Николай Петрович был очень порядочным человеком, абсолютно не высокомерным, и никому не отказывал в общении.

Сам я со Старостиным один на один разговаривал редко. В гневе или даже в сильном раздражении Николая Петровича не видел никогда. Выдержка у него была на высоте, он переживал за ребят, делал все для того, чтобы они жили хорошо. А Константину Ивановичу оставалось заниматься только тренировочным процессом. Правда, если какие-то особо важные вещи Старостину было сложно «пробить», они шли в высокие инстанции вместе с Бесковым и двойным авторитетом решали все затруднения.

Это потом уже между ними стали возникать разногласия, что неизбежно, когда долго работаешь вместе. Те же Лобановский с Базилевичем успешно трудились, а потом в чем-то не сошлись – и расстались. Так что это нормальное явление.

Благодарен Константину Ивановичу за все, что он для меня сделал, и очень рад, что судьба свела меня с ним. Да, его нельзя назвать легким человеком, и определение Бескова как диктатора, пожалуй, справедливо. Тогда мы про себя могли ворчать, но теперь понимаем, что он был прав, и говорим ему спасибо. Скажем, он мог устроить разнос после победы 4:0, если мы во втором тайме позволяли себе расслабиться. Сейчас понимаю, что по-тренерски – это правильный подход.

Был, правда, в отношениях между ним и командой критический эпизод. Кажется, в 1985-м, когда он действительно стал работать несколько однопланово и слишком жестко. Ясно было, что не все в порядке, и нас даже вызывали в ЦК КПСС, чтобы выяснить, что происходит. Бесков отказался ехать на выезд со «Спартаком» по маршруту Ереван – Баку. В двух матчах мы набрали всего два очка, после чего он в команду вернулся.

Тренер доверял мне, капитану, во всем – как в футбольных, так и в нефутбольных делах. Он знал, что ребята верят мне, а я им, и после ухода из футбола Романцева сделал меня посредником между собой и игроками. Когда у него возникали сомнения по составу, вызывал меня (а также еще нескольких игроков – членов тренерского совета) к себе в кабинет и советовался, кого поставить, кого убрать, кто лучше выглядит, кто хуже.

Скажем, в 1985-м – начале 1986-го я потратил немало усилий, чтобы убедить Константина Ивановича простить Вагиза Хидиятуллина за давний переход в ЦСКА и разрешить вернуться в «Спартак». В конце 1980-го мы сами были в шоке от этого перехода. Хотя прилюдно он не обвинял Хидю в продаже игры «Карпатам». Перед возвращением в «Спартак» жизнь у Вагиза складывалась сложно. Он нигде не играл. Мы постоянно встречались и пришли к выводу, что единственная команда, с помощью которой он может вернуться в большой футбол, – родной «Спартак». Сначала Бесков был непреклонен, но потом смягчился. Вагиз показал настоящий характер и вернулся не только в клуб, но и в сборную. И сам Константин Иванович стал всем приводить Хидиятуллина в пример.

Дистанция между Бесковым и мной действительно была короче, чем у других. Скажу больше. У нас был очень хороший коллектив, мы часто проводили время вместе и, как все нормальные молодые люди, порой довольно весело отдыхали. Иногда Бесков нас ловил. Приходилось объясняться. Многих прощал, меня – в первую очередь.

Я мог вспылить, и Бесков бы мне за это ничего не сделал. А вот если кто-то другой вскипал, то уже на следующий день этого человека в «Спартаке» могло и не быть. У ребят был страх, что что-то подобное в любую минуту может произойти. Поэтому мне, капитану, нужно было заранее гасить страсти внутри команды, прежде чем конфликт примет открытую форму. Хотя, конечно, помогал отстаивать игроков и Николай Петрович.

Но иногда предотвратить конфликтную ситуацию оказывалось невозможно. Скажем, в 1983-м ехали мы на поезде после поражения в Минске – вели 2:0, но пропустили три мяча, – наше с Романцевым купе было, по-моему, прямо рядом с бесковским. И Константин Иванович сгоряча сказал: «Ну что это за капитан? Пускай больше не приезжает!»

Олег это услышал, обиделся и решил уйти из команды. Не стал приходить на тренировки – и все. Мы пытались его уговорить, но решение он уже принял. А Бесков тоже не стал его убеждать остаться.

* * *

После сезона‑88 и моего отъезда в «Севилью» Бескова уволили. Будь я в Москве, постарался бы как-то помочь ему. Когда уезжал – не было ощущения, что над ним сгущаются тучи. Кстати, когда позже Николай Петрович назвал мне три кандидатуры на место старшего тренера «Спартака», я высказался за Романцева. А с Константином Ивановичем мы продолжили общаться и потом, приезжал к нему и домой, и в больницу, когда в 1990-м он с тяжелым приступом аппендицита лежал…

Бесков никогда не убирал из команды человека, прежде чем не находил ему замену. Уходили Ярцев, Гаврилов, Шавло, но их всегда было кем заменить. Наверное, поэтому «Спартак» на протяжении девяти сезонов подряд не опускался ниже третьего места.

Не в курсе, что произошло у Романцева с Тихоновым, Цымбаларем, Кечиновым, Булатовым, но считаю, нельзя было убирать из команды игроков, если некем их заменить. В команду начали пачками привозить легионеров, которые не соответствовали уровню «Спартака». И у меня большие сомнения в том, что Романцев смотрел их в деле, прежде чем заключать контракт…

За все годы, что я провел в «Спартаке», мы становились чемпионами всего дважды, хотя девять лет кряду входили в тройку призеров. Почему? Возьмем 1980 год, когда Бесков возглавлял и клуб, и сборную, которой предстояло сыграть на московской Олимпиаде. До нее мы уверенно лидировали, опережали шедших вторыми киевлян, кажется, на семь очков.

Но Бесков был в высшей степени порядочным человеком, не тащил в сборную всех спартаковцев без разбора, а только тех, кто, по его мнению, такой чести заслуживал. В результате половина команды играла на Олимпиаде, половина – простаивала. Возник дисбаланс, и после Игр мы все преимущество растеряли.

А Лобановский, когда был тренером сборной, поступал иначе – брал туда все киевское «Динамо», и оно в плане подготовки оставалось единым целым. В 1986-м вообще был необъяснимый чемпионат. Киевляне в полном составе поехали в Мексику на первенство мира, и все матчи внутреннего календаря им перенесли. А из «Спартака» в сборной оказалось четверо – Родионов, Бубнов, Морозов и я, но в наше отсутствие команду заставили играть встречи чемпионата! Естественно, без лидеров команда теряла очки – к нам тогда отнеслись очень непорядочно. А киевляне потом приехали, все наверстали и стали чемпионами.

Может быть, где-то сказывались тактические промашки Константина Ивановича. И общий настрой, гораздо меньше нацеленный на результат, нежели у киевского «Динамо». Лобановский подходил к турнирной стратегии по-научному, просчитывал, на каком отрезке первенства сколько очков нужно взять.

Мы все это считали ерундой, брали энтузиазмом и романтическим вдохновением. После некоторых поражений порой не расстраивались, потому что показали хороший футбол и порадовали публику. А Лобановский всегда говорил: «Пускай лучше хреново сыграем, зато победим». Ну и разговоры о том, что от украинских команд им заранее гарантированы шесть-семь очков, велись…

Никогда не был за одного или за другого. Просто делал свое дело. Самым важным для меня было доказать, что по праву являюсь первым вратарем сборной. А у кого какое видение футбола – не мой вопрос. Что, если я даже согласен с Бесковым, то должен выкладывать это Лобановскому? Ну, не было бы меня тогда в сборной. И толку? Кстати, не помню случая, чтобы Бесков с Лобановским при игроках плохо друг о друге отозвались. Все было очень солидно.

В сборную во главе с Валерием Васильевичем мне поначалу вписаться было непросто. С приходом Лобановского за спиной находился Виктор Чанов, который готов был занять мое место после первой же «пенки». И в сборной за все годы не припоминаю за собой серьезных ошибок! В «Спартаке» пропускал из-за своих оплошностей, а в сборной – ни разу. Лобановский в меня поверил, и ребята тоже. У нас сложились славные отношения, на которых противостояние «Спартака» и «Динамо» не отражалось. В сборной о клубных делах забывали. До сих пор, когда приезжаю в Киев, собираемся вместе, выпиваем, вспоминаем те времена. Игра – одно, жизнь – другое.

Для меня, одного из немногих спартаковцев, постоянно игравших в сборной Лобановского, переход от него к Бескову и обратно не был сложным. Я чувствовал, что он мне доверяет, – недаром и на чемпионате мира в 1986-м, и спустя некоторое время, после Демьяненко, назначал меня капитаном сборной. В то же время я понимал, что к своим любой тренер относится чуть по-другому, и поэтому всегда тренировался до изнеможения и доказывал ему, что я лучший.

Накануне стартового матча ЧМ‑86 в Мексике я восемь часов пролежал под капельницей. Как-то ночью проснулся от безумной чесотки. С каждым днем становилось все хуже. За день до матча с Венгрией едва вышел на разминку – опухло лицо, по телу пошли красные пятна. Диагностировали аллергию – скорее всего, на клубнику с медом.

Наутро вызвал Лобановский. Я был уверен, что меня поставить не рискнут, но услышал:

– Ринат, в газете написали, будто ты больной. Давай сделаем сюрприз венграм. Ты – в составе.

Вот такие у нас отношения были с Лобановским, хоть он вроде и был нашим оппонентом.

Другая история не имеет отношения к «Спартаку», но спрашивают меня о ней так часто, что не вспомнить ее не могу. Речь о невероятном голе Марко ван Бастена в финале Евро‑88 Голландия – СССР.

Наверное, доля моей вины была. Мы с Лобановским пришли к выводу: ван Бастен поймал меня на том, что я подпрыгнул перед ударом, и когда мяч оказался в высшей точке траектории, я уже опускался. Эта ошибка стала уроком, и теперь учу молодых вратарей, чтобы они ни в коем случае не прыгали до удара. А тогда, хоть и почувствовал, что ошибся, все равно был крайне удивлен, обернувшись и увидев мяч в воротах.

Первая и последняя размолвка с Лобановским у нас случилась перед ЧМ‑90. Команда уезжала в ФРГ на сбор после товарищеского матча с Израилем. Я приехал из Испании, но Валерий Васильевич оставил меня в Москве на две недели. Сказал: мы знаем твои возможности. Но как можно готовиться к такому турниру одному? Хорошо, что Романцев дал возможность тренироваться со «Спартаком». Однако вскоре стало ясно, что Лобановский не верит в легионеров – не только в меня, но и в Заварова, Кузнецова. Это проявилось после первого матча с румынами, который стал моим последним за сборную. 13 июня, в день своего 33-летия, я впервые за восемь лет не вышел играть за сборную в финальной стадии чемпионата мира.

Предубеждения против Черенкова у Лобановского, полагаю, не было. Он всегда у нас, спартаковцев, интересовался: «Как там Федор?» – причем не формально. Иногда брал его в команду, иногда – нет. Конечно, порой за Черенкова было обидно, но думаю, что Лобановский, зная о неладах со здоровьем у Федора, просто боялся его перегрузить.

* * *

В 1979 году, в матче с киевским «Динамо», мне выбили палец. После этого почти полсезона отыграл фактически одной рукой. Мучился, колол обезболивающее, тейпировал, в ЦИТО ездил – ничего не помогало. Боль была очень сильная. В матче с «Зенитом», который, правда, мы выиграли 2:1, гол я пропустил именно потому, что по-другому, чем обычно, стал принимать мяч. Но на операцию ложиться не хотел. Тяжело было, но стремился помочь ребятам.

И мы стали чемпионами. В решающем матче, в Ростове-на-Дону, мне все-таки пришлось уйти с поля. В первом тайме столкнулся с Сергеем Андреевым, повредил колено и не смог продолжить игру. Колени-то у меня, напомню, были больные.

Все оставшееся время провел как на иголках – но Леша Прудников меня достойно заменил. Когда матч завершился победой, я не смог не то что пробежать, а даже пройти круг почета – и вышел только на командное фотографирование. Пришлось долго лечиться. Потом не раз приходилось играть с больными коленями. Но, зная об этом, никто не пытался меня травмировать.

Кстати, задачу стать чемпионами мы перед сезоном‑79 не ставили. Все-таки только год провели в высшей лиге. А уже ближе к концу турнира почувствовали: можем! Думаю, ощутили это, обыграв в гостях киевское «Динамо» 2:0. Тем не менее до последней секунды матча с ростовским СКА не могли поверить, что золото – у нас.

Мы гораздо чаще могли становиться чемпионами. Так, в 1983-м вернулись из Англии после труднейшей победы в Кубке УЕФА над «Астон Виллой», где на исходе матча победный мяч забил Черенков. И сразу поехали на решающую игру чемпионата в Днепропетровск. Не знаю, почему ни Бесков, ни Старостин не настояли на ее переносе хотя бы на день – времени на восстановление у нас не было вообще. И мы проиграли 2:4.

Из личных достижений еще вспоминается, как в 1984-м мне удалось в «Лужниках» прервать суперсерию игрока одесского «Черноморца» Владимира Плоскины, который забил двадцать три пенальти подряд. Вообще-то я не считал себя крупным специалистом по одиннадцатиметровым, хоть за карьеру и отбил их семь. Но тут – удалось. До игры Плоскина сказал: «Если будет пенальти, наверное, не забью». Бывают у людей такие дни. А я знал, куда он будет бить, поскольку изучил его манеру. И он себе не изменил, ударил в привычный угол. Сильно ударил, но я сумел среагировать. А однажды взял пенальти от Павла Яковенко, и в том была заслуга Стаса Черчесова, который стоял за воротами и подсказал, куда Яковенко будет бить: они вместе играли за молодежку.

Из звезд мирового футбола больше всего дружили с вратарем Тони Шумахером. Познакомились на клубном турнире в Испании. Спартаковский массажист Геннадий Беленький учил немецкий и помог нам понять друг друга. Потом уже теснее пообщались в Тбилиси в 1983-м, где «Спартак» играл с «Кельном» на Кубок УЕФА.

После ответной игры в Германии съездили к Тони домой. Так и завязалась дружба. А на ЧМ‑86 представитель фирмы «Ройш», выпускающей вратарские перчатки и заключившей контракты с нами обоими, возил туда-обратно письма, которые мы с Шумахером писали друг другу.

Футбол подарил мне радость знакомства со многими известными людьми. С Яшиным нас связывали теплые отношения. Перед отъездом на чемпионат мира 1982 года мы очень душевно поговорили в Новогорске. С великим Мишелем Платини мы тоже дружим, и, когда встретились на Кубке Лобановского в Киеве, он вдруг спросил: «Ринат, в УЕФА не хочешь?» Я растерялся – уж больно неожиданным выглядело предложение. Рядом с Платини стоял Блаттер, он тут же решил перебить предложение Мишеля и предложил поработать у него в ФИФА. Начал Мишель по-французски и по-итальянски, но потом хлопнул себя по голове: «Я же забыл, что ты в Испании играл!» И перешел на испанский.

* * *

Ходит слух, что в контрольном матче, выигранном нами 8:1, я пропустил от чужого вратаря. Неправда это. Легенда. Но когда пришел в «Спартак», и правда был «сырой». Да что там говорить, техника просто отсутствовала. Шутка ли: из «Волгаря», второй лиги – в такой клуб! Надо было работать и работать. Но, наверное, были у меня и упорство, и талант – все, что нужно для вратаря, чтобы адаптироваться и заиграть.

Главное – трудолюбие. Когда ты молодой, тренироваться нужно для того, чтобы доказать право на место в составе. Когда в среднем футбольном возрасте – чтобы подтверждать свой уровень и не давать поводов для разговоров о расслабленности и «звездной болезни». А когда уже возраст приличный – чтобы продлить свою игровую карьеру. Убежден: если у тебя есть талант, но нет трудолюбия, выделяться будешь максимум два-три года.

Подняться наверх тяжело, а вот растерять все проще простого. На одном таланте далеко не уедешь. За одиннадцать моих сезонов в «Спартаке» после каждой тренировки все наши вратари оставались на поле еще минут по сорок. Отрабатывали игру на выходах, придумывали упражнения. Бесков силой выгонял нас оттуда.

Поскольку школы у меня не было, брал у каждого из лучших вратарей понемножку и старался создать что-то свое. Иногда кое-что подсказывал Бесков. А пахал я всегда одинаково. Тренера вратарей тогда в «Спартаке», да и в других командах, не было, так я после каждой тренировки звал Новикова:

– Федор Сергеевич, давайте поработаем.

Он, бедный, уставал от меня, потому что мы работали не меньше получаса. Я всегда анализировал – чего мне не хватает, в чем виноват, почему пропустил? И на тренировках исправлял ошибки. Может быть, отсутствие такой практики в Испании повлияло на то, что рано закончил. В «Севилье» были не двухразовые, а одноразовые тренировки, после которых все сразу же шли в душ и по машинам, дополнительно поработать было не с кем.

Что же касается критики за прыжки вперед ногами, то стиль игры голкиперов к началу восьмидесятых сильно изменился. Да и не все же время я так прыгал! А только в тех эпизодах, когда видел, что ногой дотянусь до мяча быстрее. Вратарь должен принимать решение по ситуации. Когда летишь вперед руками или головой, как делали вратари прошлого, велика вероятность, что мяч через тебя перекинут. И если добрался до мяча ногой и он не влетел в ворота – что ж плохого?

С какого-то времени понял, что за моей игрой все пристально наблюдают, присматриваются к любой детали. Даже в одежде. Играли как-то в Ворошиловграде, и я забыл взять из Москвы резинки, которыми закрепляли гетры. Чтобы они не спадали, использовал бинты. Так в газете написали, что на поле вышел пижон в галифе! Потом обсуждали на все лады сумку с запасными перчатками, которая всегда у меня лежала в воротах на удачу. Хорошо еще, не знали, что у меня там было, кроме перчаток…

В сумке лежал Коран. И это было для меня нечто гораздо большее, чем примета. Об этом не знал никто – ни Бесков со Старостиным, ни ребята. Может быть, только догадывались. Никогда не был глубоко верующим, но я татарин, мусульманин – религия предков досталась от родителей. Перед играми не молился, пост не соблюдал, но без Корана в сумочке приблизительно с 1980 года на поле не выходил.

Фирма «Ройш» стала присылать мне сумку – так я воспользовался ситуацией, чтобы класть туда и Коран. Незадолго до того познакомился с муллой, который сказал, что священная книга должна быть со мной всегда. Надо сказать, Бесков по моим просьбам даже со сборов отпускал меня на религиозные праздники – естественно, когда они не приходились на матчи.

С религией связан и единственный эпизод, когда у меня возникли неприятности с КГБ. То ли в 1983-м, то ли в 1984-м я с родными сходил на праздник в мечеть, и меня там увидели. Вызвали «наверх» и начали промывать мозги:

– Ты не можешь ходить туда. Тебя все знают. Завтра об этом напишут на Западе и сообщат по антисоветским радиостанциям. Чему ты учишь молодежь?!

К счастью, развития это не получило. Я продолжал ходить в мечеть по праздникам, но осторожно, чтобы никто не видел. И больше не трогали. Правда, из-за той истории орден «Знак почета» вручили на полгода позже, чем планировалось.

Первый раз женился в тридцать лет, а до того в моей холостяцкой квартире часто собирались спартаковцы. Из-за этого жены наших футболистов меня всегда ругали. Причем не только игроки собирались, но и журналисты. Ко мне тянулись люди. Даже вратари, которые «подо мной» сидели, не затаили обиду – Прудников, Черчесов… У нас был коллектив. Мы были как братья.

Самое большое потрясение, которое испытал за последнее время, – смерть моего друга актера Александра Фатюшина, который когда-то был свидетелем на моей свадьбе. Дружил и с ним – первый раз, кстати, встретились в… трамвае, – и с другими актерами театра имени Маяковского – Анатолием Ромашиным, Натальей Гундаревой.

Фатюшин с Ромашиным, чтобы побывать на моей свадьбе, вынуждены были пропустить спектакль, а для этого обманули своего художественного руководителя, сказавшись больными. Но потом худруку на стол «доброжелатели» моих друзей положили газету Moscow News с фотографиями свадьбы, и у них были неприятности…

Были мы дружны и с Евгением Леоновым. Приезжая на гастроли в Астрахань, он бывал у меня дома. Помню, пришел впервые, все мои родственники застыли, не веря своим глазам и не зная, как себя вести. И вдруг Леонов швырнул кепку в угол комнаты и крикнул: «Твою мать!» И тут все захохотали, обстановка мигом стала раскованной. Но почему он поступил именно так – объяснить не смог.

С Евгением Павловичем познакомились на ЧМ‑82, как и с Михаилом Ножкиным – они были в составе «группы поддержки» из популярных артистов. Жили вместе со сборной и очень нам помогали. Только тяжко на душе станет – Леонов анекдот расскажет или Ножкин под гитару споет. И настроение сразу отличное. А в том, что у поляков не выиграли, виноваты мы сами, а не актеры, на которых потом кое-кто кивал.

* * *

Многое в карьере вратаря зависит от его психологии. Возьмем Сашу Филимонова. Хороший вроде голкипер, но как ответственный матч – так провал. И в «Спартаке», и в сборной, и в киевском «Динамо». А все потому, что психологически неустойчив. Иначе доказал бы, что гол Шевченко – случайность. Романцев ведь продолжал ему доверять после злополучного матча с Украиной.

Вот и мне Константин Иванович после ошибок доверял вновь и вновь. И это очень помогло. Но все-таки первое – это мое собственное трудолюбие и упорство. Плюс психологически был намного сильнее, чем многие нынешние вратари.

И нечего на мячи сваливать сугубо вратарские ошибки, как это стало модно делать. Помню, на чемпионате мира в Мексике, в среднегорье, мяч летел намного быстрее, чем обычно. И ничего – играли. Ну давайте рассуждать логически. Одни вратари пропускают тот же «Джабулани», а другие – не пропускают. Так кто виноват – голкиперы или мяч?

Раньше все вратари в «Спартаке», действовали, может, и не так ярко, как я, но на высоком уровне. И Прудников, и Черчесов, и Стауче, и прошедший до «Зенита» нашу школу Бирюков. Андрей Дикань пока тоже играет нормально, помогает команде. Но надо посмотреть, что будет в следующем году. Ведь и Ковалевски, и Плетикоса в первые свои сезоны в «Спартаке» поводов для критики не давали. А то, что человек появился и заиграл у нас в тридцать три года, меня не удивляет. Если футболист профессионально относится к себе – какая разница, сколько ему? Особенно если речь о вратаре – он и до сорока может спокойно играть…

Курьезных голов я пропустил много. Но главное, чтобы эти ляпы не лишали тебя уверенности. Чтобы ты после такого гола тут же о нем забывал. Не у всех это получается.

Самые тягостные воспоминания в карьере – о матче с «Араратом» в «Лужниках»: мы проиграли, а я пропустил нелепый гол с очень далекого расстояния.

Ну и, конечно, фиаско с «Вердером» в Бремене. Домашний матч мы выиграли 4:1. Уже когда проснулся в день ответного, ощутил непривычную нервозность. Перед началом той игры мне вручили приз как второму вратарю мира – и отчего-то у меня разыгрались нервы. Сам не понял, что со мной случилось: мне тридцать – а я вдруг перегорел, как мальчишка.

И матч превратился в кошмар – 2:6! Не чувствовал ни ворот, ни себя, ни партнеров. Бесков был тогда очень обижен, причем на всю команду. Осознавал свою вину и в раздевалке пытался что-то сказать, но Константин Иванович остановил:

– Виноваты все, не только Ринат.

После той игры встретились с Шумахером, и это была встреча неудачников – я провел, наверное, худший матч в жизни, а у Тони дела шли наперекосяк из-за его скандальной книги «Свисток». Но мы пообщались, и настроение у обоих поднялось.

Когда вернулись, выиграли в «Олимпийском» 1:0 у «Гурии» и стали чемпионами после восьмилетнего перерыва, никто даже особо не радовался. Пробежали с натугой круг почета, но настоящего ликования не было. Если бы между этими матчами прошло хотя бы недели две – может, нас бы уже и «отпустило». А так – нет.

Кстати, когда в 1988-м перед матчем с киевским «Динамо» в Москве мне вручали приз лучшего вратаря мира, я вспомнил, что произошло за год до того, и боялся, как бы не случилось повторения. Но все прошло нормально, и мы выиграли 1:0.

Был еще матч в 1984 году дома с ростовским СКА, который мы проиграли с оглушительным счетом 1:6. Ходит миф, будто перед игрой мы отмечали то ли получение зарплаты, то ли мой день рождения – и на матч вышли «никакие». Ерунда.

В ресторане мы действительно сидели, но за три-четыре дня до игры. И такое бывало не раз. А тут просто крайне неудачный матч получился. Такое с любой командой случается, когда сопернику везет: что ни удар – гол. Вот мы и развалились.

К сожалению, многие тогда подумали, что мы начинаем Константина Ивановича «сплавлять». Но просто не наш день был. А из-за этих мыслей и намеков к нам потом приезжали люди из ЦК, «разбор полетов» устраивали…

* * *

В 1988-м «Севилья» предложила за меня два миллиона долларов. Узнав об этом, Николай Петрович сказал:

– Представляешь, сколько домов государство построит на эти деньги! Надо ехать.

Ходили слухи, что был еще вариант с мадридским «Атлетико». А в 1981-м ко мне проявлял интерес «Реал», с которым «Спартак» в еврокубках играл. Но тогда об отъезде не могло быть и речи.

Иногда жалею, что родился в 1957-м, а не, скажем, в 1969-м. Хидиятуллин, я и другие сверстники получали за границей гроши, а у нас в стране думали, что мы в конце восьмидесятых сказочно разбогатели. В те годы гражданин СССР, работавший за границей, не имел права получать больше, чем советский посол в этой стране. Правда, года через три мне все-таки выплатили задним числом тридцать процентов от суммы контракта. А куда девались остальные семьдесят – неизвестно.

Первое время в Севилье было безумно тяжело. Давила ответственность. Когда прилетел, в аэропорту встречали более трех тысяч болельщиков! Все ждали от меня чуда и не сомневались, что с Дасаевым «Севилья» точно станет чемпионом.

Но объективно команда была средняя, да и я после сезона в Союзе психологически устал. Заняли только десятое место. А в одном матче произошел эпизод, после которого я едва не начал паковать вещи. Соперник ударил головой, удалось отбить мяч и вторым касанием хотел взять его намертво. Но когда решил рукой подгрести к себе мяч, он подскочил, ударился о другую руку и вполз в ворота.

После этого автогола решил, что мне лучше вернуться в «Спартак». Тем более что сильно скучал. Завел разговор с президентом «Севильи». На следующий день ко мне домой пришла целая делегация из клуба. Стали уговаривать:

– Ринат, не расстраивайся. Потерпи чуть-чуть. Привыкнешь и потом уезжать отсюда не захочешь…

Так и вышло. Следующий сезон оказался успешным. Мы заняли шестое место и вышли в Кубок УЕФА, что для «Севильи» было большим достижением. Но потом случился неудачный чемпионат мира, а в Испании начались хронические проблемы с коленями. Сделали три операции, руководство клуба решило наигрывать нового вратаря, а после сезона‑90/91 не продлило контракт. Это решение меня сильно надломило.

Романцев приглашал в «Спартак», но вы помните, что в стране в 1991-м творилось? Переворот и все такое. Позвонил ребятам, спросил, как тут дела, они ответили, что, если есть возможность сидеть в Испании, никуда не надо дергаться – в Союзе творится не поймешь что.

Сейчас жалею, что не удалось закончить карьеру в «Спартаке». Если бы я тогда вернулся, то поиграл бы еще годика три-четыре. А так по сей день остается ощущение, что немного недоиграл. Но как из испанского комфорта, с семьей, возвращаться туда, где стреляют?

Год спустя попробовал себя в бизнесе – открыл магазин. Но продержались всего два года.

Потом еще два года занимался в «Севилье» с вратарями во второй команде и с юношами. И тут наступил самый светлый период в моей послефутбольной жизни на Пиренеях – «Севилью» возглавил Луис Арагонес. Тот самый, что годы спустя выиграл во главе сборной Испании Евро‑2008. Он взял меня помощником в первую команду «Севильи», я тренировал вратарей и ездил просматривать соперников.

Арагонес прислушивался к моему мнению, у нас сложились дружеские отношения, он и в интервью говорил: «Единственный, с кем работается с удовольствием, – Ринат». Но потом Арагонес ушел в «Валенсию». Хотел и меня забрать, но тамошний президент сказал, что у него и своих людей хватает. Так я потерял работу. Год спустя Арагонес вернулся в Севилью, но в другой клуб – «Бетис». Он и там предложил мою кандидатуру, но президент «Бетиса» только развел руками:

– Я не против, но Ринат – человек «Севильи», нашего злейшего врага. Если возьму его тренировать наших вратарей, болельщики меня задушат.

У меня была детская школа, но хотелось работать в команде мастеров – а никто не предлагал. Было очень трудно. И все же в Испании я приобрел бесценный жизненный опыт, эта страна стала для меня второй родиной. Тем более что там второй раз женился – на испанке. Какие бы ни были неурядицы, хорошего было больше.

Последние из моих десяти лет в Испании получились непростыми, и перед возвращением в Москву я два года не общался ни с кем – ни с мамой, ни с братом. Боялся звонить. Надо было что-то говорить – как себя чувствую, что со мной творится, что на душе. А было плохо…

Не мог найти применения своим силам, и бездействие меня убивало. В Испании жить нравилось, но я привык находиться среди людей, которые меня знают и ценят, ощущать, что я им нужен.

Найти меня в Севилье могли только люди, которые по-настоящему этого хотели. Спасибо им. Однажды мне сообщили из «Севильи», что, мол, в такое-то время вам позвонят из России. Это был журналист «Комсомольской правды» Сергей Емельянов. Он вместе с моими братьями – родным и двоюродным, – а также тогдашним президентом ФК «Волгарь» Петром Банком неделю уговаривали меня вернуться в Россию.

Волновался, будет ли работа. Банк сразу же предложил место в «Волгаре». Приехали в Малагу, откуда должен был вылетать самолет в Москву, но у меня не было билета. Сидели и ждали в аэропорту, будет место или нет. В итоге билет удалось купить за пять минут до вылета! И я не жалею, что вернулся. Рано или поздно, думаю, все равно бы это произошло.

Уже настроился работать в «Волгаре», но однажды прочитал в интервью Романцева: «Почему Дасаев приехал и не звонит?» Я позвонил, он откликнулся. Встретились, поговорили, и я принял его предложение работать с дублем «Спартака». Немного волновался, найду ли взаимопонимание с ребятами, но с этим трудностей не возникло. Вместе с Черенковым помогали Родионову, а после ухода Ярцева в «Динамо» Романцев попросил меня присутствовать на тренерской скамейке первой команды во время матчей.

Потихоньку начали брать интервью газеты, телевидение, сам стал много тренироваться и влился в ту жизнь, которой жил до отъезда из Союза. Когда-то мне хотелось укрыться от всеобщего внимания – если где-то ловили болельщики, меньше часа на автографы не уходило. А сегодня очень приятно, когда узнают на улице. В последние годы в Испании мне этого недоставало.

Моей семье решиться на переезд в чужую для них страну было непросто. Но сейчас и жена, и дети чувствуют себя в России комфортно.

* * *

Пока был в Испании, мою московскую квартиру обворовали и унесли оттуда все медали. Ни одной не осталось. Не тронули только приз лучшему вратарю мира – его тяжело было унести, он пятьдесят кило весит.

В 1998 году был организован мой прощальный матч. И в нем действующие игроки расстреливали мои ворота в упор. Тут мы сами допустили оплошность – не стоило ветеранам играть со сборной, пусть и второй. Надо было собрать ветеранов сборной СССР и «Спартака». А то, что мало народу пришло, – так случившийся незадолго до того дефолт сказался: людям не до футбола было. Да и сам матч едва не сорвался – его спас Павел Бородин.

С другой стороны, хорошо, что эта игра состоялась, – ведь именно так началась жизнь ветеранской сборной СССР, которая существует до сих пор и везде востребована. В том же Киеве полный Олимпийский стадион собрался! Нынешнее киевское «Динамо» о такой посещаемости и не мечтает.

Вскоре я ушел из штаба «Спартака». Если честно… обиделся на Романцева, что он на мой прощальный матч не приехал. Просто перестал ходить на работу и все. Сейчас у нас нормальные отношения, но тогда обида была. А уговаривать меня остаться в клубе никто не стал.

Если бы меня сейчас пригласили поработать в «Спартаке» – согласился бы. Почему нет? Желание, время, здоровье – все есть. Не хватает только приглашения. Кстати, никакой стипендии от клуба как его ветеран я не получаю. Звали в «Спартак» за все последнее десятилетие только один раз – при Чернышове. У меня состоялся разговор с Червиченко. Но жена была беременна, еще трое детей у нас на руках было, и в такой непростой ситуации я хотел побыть дома. Потом предложений уже не было. Кто-то говорит – боятся моего авторитета… Не знаю, это не у меня надо спрашивать.

Когда играл, меня в другие команды не звали, понимая: бесполезно. Будучи тренером, поработал с Ярцевым в «Торпедо», но если однажды появится возможность вернуться тренером в родной клуб – сделаю это с удовольствием.

* * *

В 2013 году клуб вернул легенду. С тех пор Дасаев в спартаковской системе.

Сначала трудился в дубле, где, в частности, подготовил к основному составу Александра Максименко – вратаря, с которым «Спартак» сперва взял серебро чемпионата России‑2021, а затем – Кубок страны‑2022. То есть самым непосредственным образом вложился и в красно-белое сегодня. Директор спартаковского музея Алексей Матвеев вспоминает, как в бытность главным тренером дубля «Спартака» Владимира Бесчастных молодые спартаковцы летели в Баку на матч юношеской Лиги чемпионов и они с Дасаевым два часа проговорили взахлеб.

Затем, поработав еще год в «Спартаке‑2», Дасаев перешел в клубную академию имени Федора Черенкова, где уже четыре сезона закладывает настоящую вратарскую базу юным голкиперам, сейчас – 2011 и 2013 годов рождения.

Там, в Сокольниках, в августе 2021 года произошла красивая церемония. На закрытие традиционного детского турнира на призы Дасаева (есть, к счастью, и такой) приехал 94-летний Никита Симонян – и вручил великому вратарю копию серебряной медали Евро‑1988, оригинал которой, как вы уже знаете, был у него украден.

Как изготовили? Вагиз Хидиятуллин дал Никите Павловичу для образца свою медаль того же турнира, и на Монетном дворе отлили копию для Дасаева. И вот вернулась к своему герою!

У него и сын, Салим Дасаев-Морено, занимается в спартаковской академии, играет в команде 2006 года рождения под руководством чемпиона России‑96 Владимира Джубанова и Бориса Позднякова.

«Пока Салим физически отстает – в прошлом году еще до перекладины не допрыгивал, – рассказывает Поздняков. – Поэтому он чаще в резерве, играет немного. Но растет, подтягивается. Ждем! Ринат мне рассказывал, что сам вырос тоже достаточно поздно.

По фактуре Салим такой же худой, сухой, как отец. По нормативам все хорошо. Например, прыжок с места при его физических кондициях выше, чем у других вратарей. Поэтому все должно быть в порядке. Генетически много чего передалось. Многие движения – чистый Ринат! На поле он с сыном не занимается, потому что у них время не совпадает. Ринат в это время тренирует маленьких. Но иногда, когда возможность выпадает, приходит. А дома, знаю, он с ним занимается индивидуально. А чем именно – это их вратарские секреты».

И как же было символично, когда Дасаев-младший со своей командой побывал на экскурсии в музее и во все глаза смотрел на видео с вратарскими подвигами папы. Реагировал, как вспоминает директор Матвеев, скромно, – но было видно, как ему приятно.

Сам Дасаев был в музее минимум трижды. Один раз – на открытии, еще два раза он сам как ветеран команды участвовал в экскурсиях для болельщиков. А перед финалом Кубка России‑2022 он вместе с Олегом Романцевым, Георгием Ярцевым, Александром Мирзояном, Сергеем Родионовым и Сергеем Шавло приезжал в Тарасовку, куда на несколько дней вернулась команда, и напутствовал ее.

Все сработало, «Спартак» завоевал трофей. И Дасаев этим напутствием, работой с Максименко тоже внес лепту в столь редкий для красно-белых образца XXI века Кубок. Лишь пятый за двадцать два года нового столетия.

Пусть в первой спартаковской команде Ринат как тренер в новую эру не работал, но он все равно вернулся домой. И там ему всегда рады. Может, оно даже и к лучшему, что Дасаев не в первой команде, – там все слишком переменчиво, а судьба тренера вратарей всегда очень зависит от главного тренера. И сколько их за это время в «Спартаке» сменилось – подумать страшно. В дубле, «двойке», академии работается гораздо спокойнее.

Спокойнее от осознания востребованности Дасаева в «Спартаке» и нам, неравнодушным к этому клубу людям. Потому что это – правильно, это – по-человечески. Ведь «от Москвы до Гималаев лучше всех – Ринат Дасаев!»

Олег Романцев

«На Ваганьково прошу у Старостина прощения. Ведь можно было сделать еще лучше»

К этому разговору я шел много, много лет. Безумно к нему стремился, и уже начал было думать, что не дойду никогда.

Но однажды, в 2012 году, Романцев пришел в редакцию «Спорт-Экспресса», и, когда он курил на лестнице, я отозвал его в сторону.

Оказалось, что первая книга «Спартаковских исповедей», которую я передал через его друзей, дошла по назначению. А главное, вызвала у Олега Ивановича положительную реакцию.

Поэтому он, в отличие от предыдущей моей попытки, и согласился поговорить – невзирая на все легко предсказуемые эмоции после выхода в свет первой книги «Как убивали “Спартак“». Спрашивать о них я уж точно не рискнул бы – зачем старое бередить? Знаю от близких к нему людей, что он все читал, – а значит, его согласие поговорить не нуждалось в дополнительных разъяснениях.

А потом был очередной турнир ветеранов «Негаснущие звезды» – и мы с только что отыгравшим Романцевым после матча сели в его джип. И капитан «Спартака», великий тренер, одетый в красную футболку с белой полосой, вспоминал о многом. А о чем не хотел – не вспоминал. Уж кто-кто, а девятикратный чемпион страны (однажды – Союза и восемь раз – России) имеет право говорить ровно то, что посчитает нужным. И каждая его фраза так или иначе станет частью футбольной истории.

Эту трехчасовую беседу я позволил себе расширить цитатами Романцева из наших с ним разговоров почти тридцатилетней давности. Сам тренер не раз за время разговора подчеркивал, что многих деталей уже не помнит. Но столько интересного обнаружилось в тех интервью, что не освежить их в памяти читателей со стажем и не познакомить с ними молодых спартаковских болельщиков было бы нечестно. И, на мой взгляд, обеднило бы эту главу. Теперь же вы сможете увидеть сразу двух Романцевых – того, которому было сорок с небольшим, находившегося на пике тренерской карьеры, и того, который ее уже закончил.

Мне страшно жаль, что Олег Иванович больше не тренирует. И не случайно весной 2012-го, после 0:3 от «Анжи», я написал в «Спорт-Экспрессе»: «“Спартаку” нужен Романцев». Ведь каждый сюжет нуждается в закольцовке.

Но этого, увы, не случится уже никогда.

Той весной на другом матче мне посчастливилось сидеть в ложе прессы «Лужников» рядом с Романцевым и его старым товарищем, тогда – пресс-атташе «Спартака» и автором названия газеты «Спорт-Экспресс», Леонидом Трахтенбергом. И слушать в течение девяноста минут романцевские ремарки к происходившим на поле событиям.

И вот что скажу вам, друзья: это потрясающая школа. Каждая фраза (а Романцев ими направо-налево не разбрасывался) вскрывала суть вещей так, что и представить себе было нельзя. Крохотные детали, мне, журналисту, незаметные, подвергались такому мгновенному «микроскопному» анализу, что хотелось слушать еще и еще. Чувствовалась свежесть восприятия, вернувшаяся к тренеру энергетика – и было непонятно, отчего этого не хотят видеть другие. Те, кто заказывают музыку.

Честно скажу: некоторое время даже не мог вспомнить, что это был за матч, лишь потом напрягся и сообразил – победа над «Кубанью» 2:0. А все потому, что саму игру полностью затмил комментарий самого титулованного тренера в истории клуба. Тренера, который за годы без активной практики ни капли не утратил футбольного чутья. И оттого вдвойне больно, что он не работает. Почему – поймете, прочитав этот монолог.

Тут в тему – некогда популярный анекдот о Романцеве, сам факт которого говорит о степени популярности этого тренера в девяностых.

Олег Иванович попадает в рай. Господь Бог говорит ему:

– Олег, я тебя очень уважаю, мой сын, но меня мучает один вопрос. Ответь, пожалуйста, почему после матча 1999-го Россия – Украина ты не ушел в отставку?

– Прости, Господи, – отвечает Романцев, – но я думал, что после этого матча в отставку уйдешь ты…

Сам Романцев может вслух в этом не признаваться – но для себя, мне кажется, внутренне многое пересмотрел. Когда-то его упрекали в том, что он мало внимания уделяет великим спартаковским ветеранам. Но вот в июле 2013-го отмечался восемьдесят первый день рождения Анатолия Исаева, а одновременно – выход посвященной олимпийскому чемпиону Мельбурна‑56 книги Бориса Духона и Георгия Морозова «Равный среди первых». И мало кто ожидал увидеть среди пришедших Романцева.

А он – пришел. И произнес очень трогательные и искренние слова. Исаев же, отвечая, упомянул, что именно при Романцеве в его бытность президентом «Спартака» хотя бы некоторые ветераны команды стали получать от клуба пенсию. Они обнялись, а вскоре Романцев, по обыкновению, исчез – с виртуозной незаметностью. При всей своей популярности он никогда не любил находиться в центре внимания – а что, собственно, изменилось?

Изменилось то, что на него теперь ничто не давит. И есть полное ощущение, что Олег Иванович по сей день испытывает от этой психологической разрядки колоссальное, нечеловеческое облегчение. Поэтому и не бросается обратно в этот адский омут. Как подумает об этом каждодневном, непрекращающемся стрессе – нет уж, ребята, обойдетесь как-нибудь без меня. А я лучше порыбачу, проведу время наедине с природой. Которая на самом деле намного лучше и чище человеческой породы. И ее донельзя наэлектризованного, бьющего наповал своей нагрузкой существования.

В пятьдесят один год, поняв все это, Романцев ушел в сторону. Почти никто причин такого шага не понял. Но стоит побеседовать с этим ни на кого не похожим человеком – и многое в его решениях становится ясно. Хотя до конца познать Олега Ивановича с его даже не двойными, а тройными глубинами он и сам, подозреваю, не в состоянии…

* * *

– «Спартак» для меня начался с книги Михаила Ромма «Я болею за “Спартак“». Откуда она у нас дома взялась – не знаю. Отец интересовался футболом, но яростным болельщиком не был, меня в спартаковскую веру не посвящал. Когда взял в руки эту книгу, мне было лет двенадцать, и я даже не знал, что футбол может быть профессией. Понял это, только прочитав ее. А впечатление произвело то, как автором был подан материал, как описана каждая мелочь – будто ты сам был на поле, в той же игре с этими басками в тридцатых… Поэтому даже мне, нефутбольному, не очень образованному с этой точки зрения ребенку, «Я болею за “Спартак“» запала на всю жизнь.

Скорее всего, именно в то время я отдал свое сердце «Спартаку» навсегда. Но не стану кривить душой – никакой мечты оказаться в такой команде в то время не было, тем более что в футбол играл от случая к случаю. Но после прочтения этой книги начал следить за «Спартаком», болеть за него, желать ему добра. Хотя в Красноярске, где я жил, телевидения почти не было, а по радио очень редко передавали какие-то репортажи, в основном об играх сборной СССР. Да и «Спартак»-то первый раз своими глазами толком увидел, уже когда в Москву переехал. А телевизор… В Красноярске шли только местные программы. В семь вечера – новости, в семь тридцать – фильм. И все.

В детстве меня из-за работы отца здорово побросало по стране – жил на Кольском полуострове, в Горном Алтае, в Киргизии, и лишь затем уже на более или менее долгое время семья перебралась в Красноярск. Мое представление о футболе тогда было очень абстрактным. Когда пошел в первый класс в киргизскую школу, у меня появился первый в жизни футбольный мяч – откуда, ума не приложу. Мы с братом били друг другу по воротам, которые представляли собой по два дерева с той и другой стороны. Тогда я думал, что это и есть футбол. Знал о нем одно – кто больше забьет голов, тот и выиграет. И очень долго мое представление об игре этим и ограничивалось. Какое там рисование таблиц, наблюдение за чемпионатом?! Я и настоящих-то футболистов увидел только тогда, когда сам начал играть в команде мастеров.

Когда мне было лет двенадцать, отец ушел из семьи. Мать вообще категорически возражала против моего футбола. Даже закрывала меня в квартире на втором этаже, где мы жили! Помню, удалось протянуть вниз с балкона волосяную веревку, однажды содрал обе ладони, слезая по ней, на секунду отпустив и опять схватившись… А почему мама возражала? Все очень просто. У нас с братом была одна пара кедов на двоих. И мы брали в школу по одному кеду – чтобы показать, что это якобы сменная обувь. А потом по очереди шли в них играть в футбол. Их нам покупали на три года, а они, бывало, рвались после первой же тренировки. Поэтому мама и была категорически против, запирая нас дома. Это уже в Красноярске, я в детской команде играл. Мне тогда было лет десять, вроде третий класс…

К переездам с какого-то времени привык. Мать меня только в первый класс отвела, а потом при всех переездах я сам брал у нее документы и относил в школу. Родители вообще за всю мою школьную жизнь ни разу там не были. Ни разу! Но тут, конечно, надо учитывать, что с отцом после их расставания с мамой мы отношений не поддерживали. Они расстались плохо, и мать была решительно против встреч.

В детстве ребята вешают на стены комнаты футбольные постеры. У меня этой возможности не было. Я бы тоже вешал, но журналов таких в детстве не видел. Они появились уже попозже, когда сам играл. Только однажды, лет в пятнадцать-шестнадцать, оказался в гостях у своего детского тренера Юрия Уриновича. У него был старый журнал с фотографиями лучших футболистов мира – он в Москве его достал. Там были снимки Йохана Кройфа, Бобби Чарльтона. Попросил у него эти фотографии и наклеил себе на стену. Ну, разумеется, фамилии великих игроков – Стрельцова, Воронина, Нетто, Яшина – я слышал. Только ни разу их не видел.

Но когда оказываешься в «Спартаке» и начинаешь общаться с таким человеком, как Николай Петрович Старостин, – узнаешь все. Как воевал Жмельков. Как после войны голодали, а некоторые игроки в Великую Отечественную даже были в блокадном Ленинграде с детьми – и выжили. Как ездили на матчи на электричках. Как праздновали победы. Благодаря ему мы знали имена жен и детей некоторых знаменитых футболистов. Это и есть клубный патриотизм! Старостин говорил: «Всего, что было вчера, не назову, а вот было что пятьдесят лет назад – как перед глазами». Это, если говорить в шутку, – нормальное, старческое. У меня сейчас то же самое…

Между прочим, про годы. Как-то не задавался вопросом, правильно ли вести отсчет истории «Спартака» с 1922-го, притом что Николай Петрович вел этот отсчет с 1935-го. Для меня особой разницы нет. Мне не очень важно, когда «Спартак» появился, главное – что он появился. Читал книги, про «Промкооперацию» и так далее. Но у меня такие же сложности были с уроками истории в школе. Не все ли равно, какая дата? Да, конечно, это важно знать, но я с цифрами никогда не дружил. Для меня важнее сам факт события, а еще важнее – его суть. В том же учебнике истории прочитал, вообразил, как это было, – и это потрясло. А в четырнадцатом веке или в пятнадцатом – так ли важно?

* * *

В Красноярске мне жилось нормально, был обычным местечковым пацаном. Друзья-товарищи, плюс в очень раннем возрасте стал капитаном «Автомобилиста». Цель была одна – с родной командой в первую лигу выйти. А о профессиональном спорте, который в то время таковым и не назывался, даже мыслей не возникало. Учился в институте. Думал, отучусь, сразу закончу играть и пойду работать по своей линии. Преподавать физкультуру в институте – а что еще? Для меня образование было очень важным, просто был уверен, что не буду играть!

Только когда мы на турниры спартаковских команд в Москву стали ездить, узнал, что наша команда относится к обществу «Спартак». Тогда и услышал, что «Автомобилист» и «Спартак» – из одной системы профсоюзов. Словом, никакой любви к красно-белым в Красноярске не культивировали. Но однажды, в 1976 году, «Спартак» приехал туда играть товарищеский матч, который проходил на Центральном стадионе. И помню, как после него Иван Алексеевич Варламов, который первым обратил на меня внимание спартаковских тренеров, пригласил – точнее, вызвал – меня в гостиницу на разговор.

И вот там меня немножко удивил Анатолий Федорович Крутиков, тогдашний главный тренер «Спартака». Варламов нас познакомил, добавил: мол, мы хотим, чтобы ты перешел в «Спартак», нам нужны молодые кадры, пиши заявление. Тут Крутиков Варламову и говорит:

– А не слишком много мы берем из второй лиги?

Как это услышал, раз – ручку и бросил.

– Нет-нет, ладно, ты пиши! – спохватился Крутиков.

Я написал. Но не пропустил мимо ушей. Запомнилась мне эта его фраза. Как пропустить, если тебе фактически в лицо говорят: может, на хрен мы его берем? А ведь я уже в двадцать лет капитаном «Автомобилиста» был.

В Красноярске начинал в нападении, а когда в «Спартак» приехал – уже в защите играл. Здоровье не позволяло столько бегать. В атаке нужно девяносто минут, не останавливаясь, открываться, иначе ребята тебя не поймут. А в обороне можно было иногда паузы брать, когда своя атака идет.

В другие клубы тоже приглашали. И телеграммы остались – например, из «Днепра», когда там работал Валерий Васильевич Лобановский. Было приглашение из «Торпедо», телеграмма от начальника команды Юрия Золотова тоже лежит – самая-самая первая, когда мне всего семнадцать было и я только начинал играть. Главный тренер алма-атинского «Кайрата» Сегизбаев у нас даже несколько дней жил, уговаривал меня – но это не прошло. А предложение Варламова я все-таки принял. Из уважения к нему и к «Спартаку», наверное.

У Лобановского я со своим здоровьем мог бы вообще не заиграть. Там же совсем другая система подготовки была, и с ней моя печень сразу «полетела» бы. А она и так на последнем издыхании все время была. Это врожденное. Точно не помню, но, наверное, я тогда уже думал, что здоровье мне не позволит играть на высоком уровне.

Просто мне катастрофически – в хорошем смысле – повезло с людьми, которые меня окружали. Возьмем Константина Ивановича Бескова. Да, он жесткий. Кровища хлещет, синяк огромный, ногу подвернул? Забинтуют – и на поле! Однажды в Аргентине, как позже оказалось, у меня перелом случился.

– Очень болит…

Бесков едва взглянул:

– Перебинтуй – и на второй тайм!

Но вот как только печень хоть чуть-чуть начинала прихватывать… Он меня с поля гнал, я ему:

– Ничего, Константин Иваныч, сейчас, постою минутку.

– Нет-нет, завтра на тренировку выйдешь, а сейчас – пройдись, подыши.

Думаю, он меня спас. Иначе посадил бы печень – и все. Потому что один раз при этой болезни перебрал с нагрузками – потом месяц надо «откапываться».

Так вот, приезжаю в «Спартак». Крутиков… Думаю, что он и не особо хотел на своем тренерстве настаивать. Команда выходила на поле – так он мог опоздать, сидеть чай пить. Человек он хороший, это очевидно, но сильного стремления быть тренером, на мой взгляд, у него не было. Подчеркиваю, это мое личное мнение. Потом, конечно, не раз встречались, здоровались, спрашивали, как дела. Никаких обид друг на друга у нас с Анатолием Федоровичем не осталось.

В первом же моем матче за «Спартак», против «Зенита», мог сравнять счет. Мы проигрывали 1:2, меня выпустили на замену, и за одиннадцать минут до конца я ударил с угла площади ворот. Вроде нормально, в дальний угол. Но вратарь, что называется, потащил. А если б забил – думаю, моя карьера повернулась бы. И… не в лучшую сторону.

Потому что, во‑первых, «Спартак» остался бы в высшей лиге. А во‑вторых, я не уехал бы назад в Красноярск. После той игры мало того, что чувствовал себя виноватым, так и в команде обстановка была гнетущей. Стояли на вылет, более того – чувствовалось, что команда смирилась с неизбежностью этого вылета. Как Андрей Петрович Старостин говорил, «нечем жарить». Вот и я уловил, что команде нечем жарить, и был уверен, что она вылетит. Каким-то внутренним обостренным ощущением уловил. Притом что был в команде совсем недолго – может, всего неделю.

И самое главное, в том матче впервые в жизни не попал в основной состав, меня даже не посмотрели… Когда пришел в раздевалку, то уже понял, что не останусь в команде, тогда и не сдружился ни с кем. С кем можно за неделю сдружиться? Они же, спартаковцы, для меня все полубоги были. И принял решение сразу. После игры попросил Сашку Кокорева и Витю Папаева, чтобы вернули бутсы, которые мне выдали. Рванул на вокзал – и, зная, что в аэропорту меня могут перехватить, трое суток до Красноярска ехал на поезде. Уверен был, что уже никогда не вернусь. Думал, одного раза хватит.

Говорили, что Ловчев мне что-то высказывал… нехорошими словами, и из-за этого я уехал. Это неправильная версия. Может быть, как капитан команды, он где-то мне и крикнул, повысил голос во время игры. Почему нет? Это нормально! Но не было никакого оскорбления. Просто придумали как вариант, и Серафимыч вроде не обижается. Ну не скажешь же, что Романцев уехал из-за того, что не забил, из-за того, что в команде обстановка плохая… Это долго рассказывать. А так все просто и понятно: Ловчев крикнул – Романцев уехал.

Евгений Серафимович из крайности в крайность бросается. Обо мне сказал: «Спартаковский памятник». Конечно, любому лестно, когда такие вещи о нем говорят. Но какой там памятник… Мне до памятника, как до Китая. А настоящий, официальный памятник – это, естественно, Дед, Николай Петрович!

Будь в 1976-м в «Спартаке» Старостин, вылета в первую лигу однозначно не случилось бы. Он бы психологически повлиял. Мы не чувствовали бы себя обреченными. Когда команда стоит крепко, а из нее убирается стержень, то она ломается. Обрушивается, как здание, у которого убрали фундамент. От ветра, от старости. Без основы – развалится. Оно и развалилось…

* * *

То, как я возвращался в «Спартак» в 1977-м, – никакая не легенда, а чистая правда. Это произошло с подачи Ивана Варламова, хорошего человека, который в то время работал помощником у Бескова. Они отправили телеграмму, что я должен лететь то ли в Сочи, то ли в Геленджик – точно не помню – на сборы сборной РСФСР. А тогда пропускать эти игры и даже сборы нельзя было, так как сразу же, автоматом, прописывали дисквалификацию на пять игр.

Прилетаю в Москву, встречает меня Варламов. Селит у себя дома, пока эта так называемая «сборная РСФСР» (а на самом деле – «Спартак») играет на выезде. Потом они приезжают, и меня везут на базу. Константин Иванович говорит:

– Ну чего ты боишься, сибиряк, выходи на поле!

– Нет-нет, я, если можно, потренируюсь там, за воротами, на секторе.

Смотрю – а там у легкоатлетического сектора уже ворота маленькие поставили и народ какой-то собрался. Оказывается, это тоже была хитрость Бескова. Он вел тренировку – и незаметно на меня смотрел. А я в «дыр-дыр» тогда играл – супер. После тренировки он подозвал меня:

– Ты уже сейчас можешь в составе играть и будешь лучше многих.

Едва я это услышал, тут же ответил:

– Давайте заявление напишу.

Почему? Да потому что отношение тренера – суперважно. Когда один при всех бросает, что ты, может быть, зря поедешь, – это одно. А когда говорит, что ты лучший – пусть это даже было не так, о чем и я знал, и он, – совсем другое. Неправда, а приятно! И конечно, с таким тренером хочется работать сразу.

Тогда же и с Николаем Петровичем познакомился. Написал заявление, и чуть ли не в тот же день Константин Иванович привел меня в клуб.

– Сибиряка привез! – сообщил он.

– Слышал про тебя, – протянул мне руку Николай Петрович. И, оглядев, добавил: – Здоровый!

Тоже приятно было, и еще как. Такой человек – и слышал про меня, про деревенского… Сидит человек-легенда, полубог для меня – и разговаривает на равных. Неизгладимое впечатление он на меня произвел, как бы банально это ни звучало. На всю жизнь.

Сейчас, когда прихожу к Николаю Петровичу на Ваганьково и мысленно говорю с ним, в основном благодарю и извиняюсь. За то, что все-таки можно было сделать еще лучше…Можно, можно. Я себя не то что не идеализирую, а прекрасно понимаю: ошибок-то тоже много было допущено. Каких именно – это уже мои проблемы, что я считаю ошибкой, а что нет. Но много их было.

Да, как рассказывал Анатолий Константинович Исаев, при мне спартаковским ветеранам стали платить пенсию в двести долларов, и это в девяностых годах было немало. Кто не помнит своего прошлого – у того нет будущего. Но нам тоже пришлось нелегко. Понимаю, что такие деньги – мизер, и эти люди заслуживали в сотни раз большего. Но, к сожалению, возможностей выделять большие суммы тогда не было. Платили ограниченно, наиболее заслуженным людям, всем не могли. Сначала пяти, потом еще пяти… Долго думали с Николаем Петровичем, выбирали. В зависимости от того, какой вклад человек внес в становление «Спартака». Но, повторяю, была бы возможность – платили бы всем. Думаю, есть обиженные люди и, наверное, незаслуженно нами обиженные. Извиняюсь перед ними.

У Старостина не было слабых слов – все сильные! Вспоминаю, например, вот что. Уже когда я в «Спартаке» тренером работать стал, он меня подзывает:

– Олег, ты читал статью в «Гудке»?

– Нет, а что такое?

– Да вот, приличную гадость пишут: «“Спартак“ – позор нашего футбола»…

Причем известный журналист писал, царствие небесное. Говорю:

– О, Николай Петрович, а я думал – как установку давать, когда десять матчей не проигрываем? А сейчас прочитаю футболистам эту статью и уйду.

– Вот для этого я ее тебе и показал, – отвечает.

То есть там мозги такие были!

Легенды ходили, с какой скоростью Старостин считал. Финансовое образование! Когда уже началось время всех этих компьютеров, калькуляторов, счетных машинок, однажды в клуб к Николаю Петровичу приехала японская делегация. Они знали, что это – наш патриарх, наше все. И, конечно, захотели посмотреть, в какой обстановке он трудится. А у него лежали старые счеты. Японцы, естественно, спрашивают:

– Что это?!

Старостину было девяносто лет, но он сразу же нашелся:

– А это – русский компьютер!

Николай Петрович считал на этих счетах быстрее, чем другие на калькуляторе кнопки нажимают!

Думаю, есть правда в версии, что благодаря коммерческой жилке Деда «Спартак» выжил, когда в последние годы Советского Союза и первые – России клубам стало нужно самим зарабатывать себе на жизнь. Наверное, так и было. Только не думаю, что «Спартак» был самым благополучным клубом. Футболисты у нас по меркам высшей лиги получали довольно маленькую зарплату. Просто создать такой коллектив, какой создал Старостин, могут единицы. Там не смотрели, кто сколько получает. Не обращали внимания – в «Торпедо» больше зарплата, чем у нас, или в ЦСКА. Переходя в команду, игроки знали, что идут туда не за деньги, а за майку, за славу «Спартака».

Нет, мне никогда не хотелось, чтобы футболисты, которые все выигрывают, оставались нищими. И, естественно, мы со своей стороны все делали, чтобы ребята больше зарабатывали. Но именно зарабатывали, а не получали! Я и сейчас сторонник такого подхода. Не склонен обвинять игроков, что они испортились по сравнению с прежними временами. Не футболисты стали другими – мир стал другим! И их величества доллар, евро, рубль оказались во главе угла. Может, в чем-то это и неплохо, но не до такой же степени! Повторяю, не получать люди должны – и не только те, кто играет в футбол, – а за-ра-ба-ты-вать! И если зарабатывают – то хоть миллионы, не жалко.

В «Спартаке» у меня была зарплата двести рублей, плюс еще десять за мастера спорта. Побольше, конечно, чем в «Автомобилисте» – сколько было там, точно не помню, – но ненамного. Да я бы в ту команду, которую создали Старостин и Бесков, пешком, с котомкой, бесплатно бы пришел и играл! И так был предан «Спартаку» до последнего дня своей игровой карьеры, и все об этом знали, что меня не приглашали в другие команды. Никогда и никуда.

Крутиков якобы говорил, будто я переходил в «Спартак» потому, что мне там квартиру давали, а поскольку не дали – уехал… Да тогда не было никаких мыслей о квартирах! Хидиятуллин, капитан команды Прохоров жили на базе, и никто даже близко о квартире не думал. Так что это даже смешно.

Квартиру получил позже, и было это так. Когда у нас с Бесковым в 1977-м состоялся первый разговор, я играть согласился, но сказал:

– Константин Иванович, отыграю столько матчей, сколько нужно вам и команде, но потом уеду в Красноярск.

Он кивнул:

– Да-да, как скажешь. Ты играй, тренируйся.

А потом, когда нескольким ведущим игрокам – Дасаеву, Ярцеву и другим – квартир пять одновременно сделали, Бесков опять вызывает и говорит:

– Не спеши. Ты квартиру возьми, а как уедешь в Красноярск, так сдашь ее! Вот будет у тебя отпуск, поедешь к жене, посоветуешься с ней. Может, она и согласится. Во всяком случае, мы на тебя квартиру оформили.

Ну а что, не выбрасывать же ордер! Взял, поехал в Красноярск, мыслей даже не было в Москву насовсем переезжать. Но в «Спартак», играть за который было счастьем и удовольствием, вернуться хотелось. И жена говорит:

– Дурак, поехали в Москву!..

Приехали, рассказал Константину Ивановичу, и он отвечает:

– Ну вот видишь – все решили, а ты дергался!

Его хитрость – в хорошем смысле слова – мне на пользу пошла. Если же точнее, то большой ум и педагогические знания. Он понимал, что давить на меня нельзя. А так вышло, что жена повлияла на мой окончательный переезд в Москву, хотя, скорее всего, я бы и сам в конце концов на него решился годика через два-три. Очень уж мне нравилось быть в команде.

Бескову удалось за один сезон добиться громадных изменений по сравнению с 1976 годом, главным образом, за счет манеры тренировок – они были очень интересные. На них хотелось идти. Да, знали, что будет тяжело, но хотелось! Занятия всегда были построены на каких-то игровых упражнениях. Дима Аленичев говорил, что у Жозе Моуринью не бегал кроссы, – а разве в «Спартаке» бегал? Я вот не знаю, что такое кросс в «Спартаке». Были разве что на сборах небольшие пробежки по лесу в произвольном темпе. И даже их разбавляли гимнастикой, чехардой, еще чем-то интересным – чтобы не было монотонности.

Что же касается «максималки», которой так боялись игроки уже в те годы, когда я был тренером, то это на самом деле обычная проверка, которая выявляет, насколько человек готов к сезону. Она длится чуть более двадцати минут. Если ты ее не можешь пробежать, нужно больше тренироваться, чем остальные. А если прошел – значит, физически готов.

«Максималка» – по-настоящему тяжелая вещь. Зато информативная! Как для тренеров, так и для игроков, причем прежде всего – для игроков. Они сами чувствовали, что если после первых пяти минут поползли, значит, готовы еще очень слабо. И это стимулировало к работе.

Когда я стал тренером, всегда пытался соединить все лучшее, что было в моделях Бескова и Лобановского: изумительную технико-тактическую работу Константина Ивановича с великолепной физической подготовкой Валерия Васильевича. Иногда это получалось лучше, иногда хуже, но стремился к этому всегда.

Хотя понятно, что людям вроде Черенкова и Гаврилова, с их невероятными футбольными мозгами и техникой, но ограниченными скоростно-силовыми возможностями, это не всегда удобно. Их вряд ли заставишь делать работу, которую выполняли Беланов или Блохин с их скоростью. Блохин, кстати, был одним из оптимальных игроков для совмещения двух этих философий – и с мозгами, и со скоростью, и в пас мог сыграть, и назад отработать. А тому же Феде, к сожалению, не хватило здоровья, чтобы играть в сборной у Лобановского. Жалко, конечно…

Я тренировался и при Лобановском, и при Ахалкаци, когда они вместе в сборной работали и по очереди занятия проводили. Конечно, все смотрел, все впитывал. Тогда был игроком и не сразу все схватывал и понимал, но запоминать старался как можно больше – интересно было. Что-то из увиденного пытался использовать уже когда стал работать тренером. Конечно, в первую очередь у тренера должна быть собственная концепция, но ее можно и нужно обогащать. Так, мне очень интересно было наблюдать за тренировками Йохана Кройфа и Отто Рехагеля. Нельзя сказать, что это изменило мою концепцию, но то, что ее разнообразило, – бесспорно.

Не скажу, что московское «Динамо» в наши игровые времена было самым принципиальным соперником. Даже в большей степени – «Торпедо». Ну и киевляне, конечно. ЦСКА стал главным конкурентом уже много лет спустя. «Динамо» же столичное – нет. У нас были теплые отношения со Львом Ивановичем Яшиным, с которым меня познакомил Бесков. Лев Иванович часто ездил с нами руководителем делегации – там мы поближе и пообщались. Поведал он мне и историю о том, как его на один динамовский юбилей не хотели пускать. Но это длинный и отдельный разговор, к «Спартаку» отношения не имеющий…

* * *

Старостин рассказывал истории о том, какой была его жизнь в лагерях, но не могу об этом говорить. Это были приватные беседы, и он называл много причин, почему туда попал. То одну, то вторую, то третью. А для всех в основном одну фразу говорил: «Ни зá что ни прó что десять лет отсидел». Это надо было слышать…

Чувство юмора и у него, и у Андрея Петровича было сумасшедшее. А как он стихи команде в автобусе часами читал! Когда мы колесили то по Германии, то по Испании, то по Бразилии, я обычно садился рядом с Николаем Петровичем. Как ни обидно, внимательно слушали эти стихи немногие. Впрочем, это как раз легко объяснимо. Сначала все внимают с удовольствием. Но когда слушаешь красивые стихи, прочитанные красивым голосом, в автобусе это часто убаюкивает. И не осуждать ребят за это надо, а понимать.

Вот громкую современную музыку он не переносил. Называл ее, переиначивая название группы «Boney M» – «Бэнимэ». Что-то я в этом плане у Старостина перенял. Как-то, уже в девяностых, ехали по Германии, и футболисты завели кассету слезливую – группы «Ласковый май». И крутили долго-долго, по нескольку раз каждую песню. Я в конце концов ее взял и выбросил из автобуса, потому что всему должен быть предел. Крутят одну и ту же вещь двенадцать часов… У Николая Петровича терпение тоже иногда заканчивалось.

Не смог бы однозначно сказать, кто мне ближе по духу – Старостин или Бесков. Каждый в своем роде. Один – великолепный психолог, в общении очень приятный и мудрый. Второй – отличный тренер и довольно жесткий человек. То есть на поле я бы хотел быть с Бесковым, а в жизни – со Старостиным.

Ходили разговоры, что у Константина Ивановича начинался мандраж, когда дело доходило до решающих матчей. Мне рассказывали друзья и знакомые, например, о финале Кубка кубков 1972 года, когда он чуть ли не три раза в течение дня игры менял состав и делал различные установки. Но сам я тому свидетелем не был. Да, говорили о таком, но мы как-то старались этого не замечать. Случалось, что перед серьезными играми Бесков старался побольше находиться с командой и заниматься теорией по два-три часа в день – хотя мы уже были настроены на игру. Не думаю, что это было его большим минусом, – скорее, желанием дать в последние минуты команде как можно больше и что-то в ее подготовке к матчу улучшить…

Я всегда любил читать, но таким умным и начитанным человеком, как Старостин, стать и не мечтал. С ним всегда было приятно общаться, и это обогащало. А читал, повторюсь, много – мне просто заниматься больше нечем было! Не было других интересов, только книги и футбол[11].

Очень любил и люблю рассказы Чехова. Тем более что слышал: такие короткие, но емкие истории писать сложнее, чем романы. Очень люблю юмор Гоголя, в свое время прочитал всего Достоевского. Наверное, каждый жизненный период, каждое настроение требует своего писателя и даже какой-то отдельной книги. Бывает, взял прекрасную книгу, а она не идет. Взял другую – и она пошла. Да так, что мозги прочищаются!

Читал все выходившие у нас детективы – тысячи перечитал! Бывало, что они оказывались скучными и затянутыми, но главное, что время пролетало и можно было от всех этих мыслей, иногда противных и тяжелых, отвлечься. Из детективного жанра очень люблю Дика Фрэнсиса, в том числе и потому что он сам спортсменом был. Да, жокеем, но это тоже спорт.

Не старался приучить футболистов к чтению, никогда не был навязчивым. Однажды попытался нанять им преподавателя английского. Знал, что язык им в любом случае понадобится. Но через две-три недели мы с этим закончили.

– Тяжело, Олег Иванович, мысли все равно о футболе, – жаловались ребята.

И я понял, что это бесполезно. Как заставишь? Они – профессиональные футболисты. Вот в футбол их надо заставлять играть, если где-то филонят. А остальное – их собственная, личная жизнь, и если человек не хочет учить английский, зачем его принуждать? Все равно из этого ничего не получится, насильно мил не будешь.

Когда кто-то просит меня привести пример жизненной мудрости от Старостина, даже теряюсь, потому что они были каждый день. Когда человек тебе нравится, тебя к нему всегда тянет. Послушать, что он говорит, попытаться достойно ответить, если он к тебе самому обратится… И все, что он скажет, впитываешь, как губка. Николай Петрович был одним из таких интересных, ни на кого не похожих людей, которого всегда хочешь послушать, за которым интересно понаблюдать. И то, что я, в уже достаточно взрослом возрасте стал спартаковцем, вобрал в себя философию «Спартака» всей душой, – это однозначно заслуга Деда. Сто процентов!

Был еще случай, когда меня только назначили старшим тренером. Точнее, получилось так: с Константином Ивановичем у них не заладилось, и были объявлены выборы. Но, по правде говоря, Николай Петрович с президентом клуба Юрием Шляпиным хотели меня. Вызвали в Москву. А у меня тогда, слава богу, в «Спартаке» из Орджоникидзе все хорошо было: команда к концу сезона заиграла и, думаю, на следующий год мы могли бы поставить задачу выхода в высшую лигу. И вот приезжаю к Старостину, говорю, что у меня все в порядке, хочу еще на несколько лет там остаться…

– Нет, тебе надо переходить в «Спартак», – твердо сказал Николай Петрович.

Ни причин не назвал, ни аргументов не привел – ничего. Но раз он сказал «надо» – значит, надо. Это на всю жизнь врезалось в мою память. Поехал в Орджоникидзе, вернулся в Москву, причем в Осетии рассчитался – хотя выборы еще не прошли…

В общем, стал старшим тренером «Спартака». Валерия Николаевна Бескова позже говорила: «С Романцевым у меня нет никаких отношений». Думаю, что она, как любящая супруга, так и не смогла смириться с отставкой мужа. Кто бы ни пришел на место Константина Ивановича, вряд ли она стала бы с этим человеком отношения поддерживать. Но кто-то же должен был стать старшим тренером «Спартака»! Им стал я, и Николай Петрович вызвал меня в Москву уже после того, как Бескова отправили в отставку. Так что совесть моя абсолютно чиста. Но Валерия Николаевна, с которой до того мы всегда общались довольно тепло, думаю, не простила бы никому прихода на место Константина Ивановича…

И вот мы играем первый матч с «Жальгирисом», который в то время был хорошей командой, закончил предыдущий чемпионат Союза на пятом месте. Перед игрой Старостин подходит ко мне и говорит:

– Олег, если мы сегодня проиграем, у нас с тобой в лучшем случае отнимут партбилеты.

В лучшем случае, понимаете?!

– Нет, Николай Петрович, не должны проиграть, – отвечаю я.

В итоге не просто победили, а 4:0.

А когда в апреле в Киеве с «Динамо» Валерия Лобановского встретились, он уже ничего не говорил. Мы шли на первом месте, показав, что выбор Старостина был оправдан. В конце концов, проиграли бы киевлянам – ничего страшного, у них была отличная команда. Но и там мы выиграли, 4:1, и партбилеты у нас уже никто бы не отобрал!

Не знаю, согласовывал ли, как об этом говорили, Старостин мое назначение с председателем ВЦСПС, будущим гэкачепистом Геннадием Янаевым. Сам Дед мне этого не рассказывал – но, может, и правда. Фразу о партбилете перед первой игрой, наверное, Старостин не сам придумал. Вероятно, на том уровне ему об этом и говорили.

На московской Олимпиаде я был капитаном сборной СССР, поэтому в КПСС и вступил. Нам с Бесковым, который ту команду возглавлял, сказали:

– Главные люди в команде – тренер и капитан – должны быть партийными!

Не то что я был сильно против. Мы все – дети своего времени, я с удовольствием вступил в партию и сейчас не отрекаюсь. Не стал после путча 1991 года билет сжигать. Он у меня до сих пор дома. Может, я и разуверился в чем-то, это вполне естественно. Но я не крыса, которая с корабля бежит. Хотя членские взносы давно не платил…

У меня как капитана и члена партии не требовали, чтобы у наших футболистов – того же Хидиятуллина – была короткая стрижка. Не было такого. Может, кто-то к тренерам и обращался, но у меня ведь и у самого довольно длинные волосы были!

– Капитан, ты что сам не подстрижешься? – спрашивал иной раз Бесков.

– Константин Иванович, да они не такие уж и длинные, – отшучивался я.

А он и не настаивал.

Но однажды случилась неловкость по партийной линии. Не то чтобы меня чихвостили – скорее, воспитывали. Когда я тренировал «Красную Пресню», первым секретарем Краснопресненского райкома был симпатичный молодой мужик, я даже фамилию запомнил, настолько она необычная – Козырев-Даль. Мне нужно было к нему по какому-то вопросу зайти – опаздывал, успевал только бегом… Был одет в рубашку-косоворотку, а под ней – нательный крестик.

Вбегаю к нему в кабинет – и прямо перед ним крестик выпадает! Козырев-Даль и говорит:

– Раньше за это и в ГУЛАГ можно было угодить, а уж из партии вылететь – точно. Прячь быстрее!

Спрятал – и все. Больше к этому вопросу не возвращались. А крещеный я с детства. И до сих пор верующий – правда, в церковь не хожу. Не знаю, прав или нет, но всегда считал, что Бог везде с тобой должен быть, не только в храме. Ходить в церковь, ставить свечки – этого не делал. А так просил Бога помочь – в душе, мысленно. Перед всеми матчами без исключения. Но так не бывает…

* * *

Никогда не забуду, как тренировался Дасаев. Работай он иначе – не был бы тем самым Ринатом! Обычный ведь парень. Да, высокий, симпатичный, умный. Да, талант, вопросов нет, но он бы не развился без совершенно сумасшедшей работы.

– Сколько раз ты должен был так упасть мордой об асфальт, чтобы в игре так высоко взлететь? – постоянно спрашивал я его.

Он только смеялся.

Дасаев на тренировки всегда первым приходил и последним с них уходил. И это продолжалось уже после того, как его узнал весь мир. Кто из болельщиков увидел бы Рината после очередной тренировки, всего в грязище – ни за что не поверил бы, что он со всей его популярностью может так работать! Но именно поэтому он и стал Дасаевым. Многие потом тренировались очень серьезно, но так, как Ринат, – нет, никто.

Дасаев рассказывал, что в 1977-м мы с ним были посередине между двумя группировками, Прохорова и Ловчева. Это правда. Но ничего страшного в этом не было – как раз все логично. Мы-то, иногородние, общались между собой на базе, болтали, музыку слушали – то самое «бэнимэ», как выражался Николай Петрович. А москвичи после тренировки быстро поужинали – и уехали на электричке. Но я не прибивался ни к одной из групп.

Как именно меня сделали капитаном – честно, не помню. Но обоих самых авторитетных людей, Прохорова и Ловчева, в команде не стало, и повязка могла достаться любому из моих товарищей. Выбор пал на меня. Я несколько удивился, но, конечно, было приятно, что ребята мне доверяют.

Кто капитан – считаю, всегда важно. В командах-лидерах всегда есть настоящие капитаны – и они, как правило, не лучшие игроки, а психологические стержни. Такие, как Пуйоль в «Барселоне» или Терри в «Челси». А кто был лучшим капитаном в том «Спартаке», который я тренировал, сказать трудно. Как-то всегда ребятам доверял. Раз они выбрали кого-то капитаном – значит, это и был на то время самый авторитетный человек в команде. И ошибок тут не было.

Как капитан я, наверное, мог повлиять на Хидиятуллина, чтобы он не переходил в ЦСКА. Но считал и считаю, что Вагиз не глупее меня, я так считал и считаю. Он принял твердое решение, я не вмешивался. Возможно, мы все вместе и смогли бы повлиять на него, но не в той ситуации. Это случилось после игры во Львове, которая нам уже была не нужна, а «Карпатам», чтобы остаться в высшей лиге, нужно было победить. Мы проиграли, и один из помощников Бескова, приехав в Тарасовку, начал с садовниками разговаривать, а Вагиз это услышал. Дескать, Хидя игру сдал – хотя на самом деле судья назначил пенальти после того, как мяч ему в плечо попал. Четко в плечо. Да там с судейством хозяева все решили, нам ясно было!

Но Хиде, естественно, было страшно обидно. Тем более что в той игре – как сейчас помню – он был на голову выше всех в обеих командах. Бился как лев. Вагиз и так великий футболист, а тут еще и игра пошла! Представляете, каково ему было потом все это слышать? Вот он и принял решение, а я не стал вмешиваться, потому что понять его было можно. Вагиз сказал, что раз у руководства такое мнение, то он психологически больше не может в команде оставаться. И мы это уважали.

А летом 1983-го настал и мой черед уходить из «Спартака». Но в моем случае – и из футбола вообще. В двадцать девять лет.

Слухи, что Бесков заподозрил меня в сдаче игры минскому «Динамо», после которой все и произошло, – это слухи. Об этом не было даже никакого разговора. А разговор был о том, что я неудачно сыграл. И, главное, что на свой прежний уровень выйти уже не смогу.

Да я и сам понимал, что до конца вряд ли восстановлюсь. Эта история началась еще двумя с лишним годами ранее. Получил травму – у меня весь голеностоп разболтался после разрыва связки. Оставалось два месяца до финала Кубка СССР, в котором страшно хотел сыграть, – ведь это должен был быть мой первый кубковый финал в жизни. И спросил врачей: если сейчас операцию сделаю – успею к финалу, назначенному на 9 мая? Мне сказали – да, времени полно!

Лег под нож, разрезали ногу под местным наркозом. И тут хирург Зоя Сергеевна Миронова, которая впоследствии стала моим большим другом, заходит, смотрит и говорит:

– Ой-ой! У него, оказывается, несколько связок порвано! Режьте выше!

И мне сразу бац – на морду общий наркоз, и делают уже более серьезную операцию…

Спустя недели две чувствую, что нога проходит. И понимаю: надо уже чуть двигаться, вот-вот уже финал Кубка. Жена привезла одежду, я через окно раз – и домой, гипс срезал. Начал бегать раньше времени. День бегаю, два, потом смотрю: шов сочится. Тут-то и понял понял, что в финале мне не играть. На трибуне сидел – слезы текли. Так я потом ребятам говорил, когда тренером стал: «Долечивайтесь до конца, никаких уколов не надо, пока не вылечитесь – ни в коем случае на поле не выходите. Вот у вас пример живой – тренер».

С того времени стали накапливаться травмы. Потом в Лос-Анджелесе сорвал спину. Погода была жуткая – грязь, дождь. На последней минуте неудачно упал – и спину заклинило. Боль такая, что перехватило дыхание. Ни крикнуть, ни вздохнуть. А все уже такие грязные, что с газоном сливались. Игра закончилась, пошли в раздевалку. Только потом спохватились: где Романцев? Побежали обратно к полю, стали искать. А я не то что встать не мог – даже повернуться. В итоге под меня засунули кусок брезента, несли на нем. Так до конца спину и не вылечил. Травмировался – восстанавливался, травмировался – восстанавливался… Когда уже тренировал – прихватывала регулярно, в основном, видимо, на нервной почве.

А когда выходил на поле – часто неудачно. Летом 1983-го в Минске, например. И не только как игрок – как капитан уже не мог управлять командой. Когда концентрируешься лишь на том, как бы ногу не подвернуть или спину не дернуть, коллективом уже занимаешься меньше. И я понял, что для ребят становлюсь обузой. А чем они это заслужили?

Сколько ведь эпизодов было, когда меня выручали! Помню, играем в Болгарии за сборную СССР. Я прилетел туда прямо из Америки, из второй сборной, где выходил на поле под руководством Геннадия Логофета. А у меня бутсы были порваны. Тогда же у футболистов не было по десять пар – только по одной… У администратора нашлись на три размера меньше: у меня 42-го, у него – 39-го. Так я, прилетев ночью накануне игры, открутил с этих маленьких бутс шипы – и всю ночь ходил, не спал, разнашивал их.

Играл после этого вроде неплохо. Но минут пятнадцать остается – чувствую, что сейчас упаду. Мы ведем 4:1, и говорю Хиде о своем состоянии. Вагиз отвечает:

– Я тебе помогу, не волнуйся. Нельзя в такой игре меняться капитану, когда на всю страну показывают. Главное – достоять. А то потом будешь рассказывать, почему попросил замену…

Тогда ведь замены не принято было просить, если серьезной травмы нет. Так вот, сколько атак по моему левому флангу болгары в оставшееся время ни проводили, Хидиятуллин словно из-под земли вырастал, и все было решено: его же обыграть было фактически невозможно. Как он успевал и на своем месте сыграть, и на моем – до сих пор не понимаю!

А в другом матче, довольно важном, пропускаем глупый гол в середине первого тайма: отдаю назад Дасаеву, перехват – и мяч в воротах. Думаю: разорву сейчас майку, уйду с поля, застрелюсь… Гаврилов и Ярцев смеются и говорят:

– Ты чего? Сейчас отыграемся!

Забивают по голу – тот и другой. И мы 2:1 выигрываем. Вот как я этих ребят мог подвести?

Капитана в «Спартаке» выбирали так. Каждый год было закрытое голосование. Нам листочки выдавали, мы на них свою кандидатуру писали, клали Николаю Петровичу в шапку, а тот сидел и считал. И вот очередное голосование, и Серега Шавло идет с каким-то новым парнем, не видит, что я в зале. И говорит:

– Да что мы время теряем? У нас есть капитан, нам не нужно другого.

Такое можно не запомнить? Можно не быть благодарным этим людям?

Так вот, возвращались мы в поезде из Минска, и я услышал собственными ушами, как Константин Иванович сказал:

– Нам такой капитан не нужен.

После этих слов для меня не было вопросов, оставаться или нет. Мы сидим в купе с Гавриловым, Дасаевым, Шавло, кто-то из них говорит:

– Да мы не выйдем на следующую игру!

Но я бы их только подвел, если бы заставил играть за себя и за того парня. Сам почувствовал, что Бесков прав, что я не помощник ему. Раньше мог глотку за ребят перегрызть – а здесь чувствую, что нет, больше не могу. Причем знал, что они мне ни слова упрека не выскажут и будут за меня биться. Но слишком их уважал, чтобы становиться обузой. Хоть по возрасту и мог продолжать играть.

Ни в какую другую команду рангом ниже даже мысли не было переходить. Ушел сам, по состоянию здоровья – решил, и все. Начал готовиться к защите диссертации.

* * *

Если бы в то время не начал тренировать, а защитился – то, наверное, стал бы преподавателем, связанным с физкультурой и спортом. И дело не в том, что это мое призвание, а в том, что всю жизнь только спортом занимался и больше ничего наверняка не умею. Мог глубоко заняться наукой, но вряд ли из этого могло что-то серьезное получиться, хотя мой ректор считал иначе. Двукратный олимпийский чемпион по тяжелой атлетике Аркадий Воробьев, великий спортсмен, после окончания спортивной карьеры стал профессором и возглавлял областной институт физической культуры, когда я там учился. У нас были хорошие отношения, и он говорил мне:

– Ты готовься, защищайся, однажды на мое место пойдешь!

Я только посмеялся…

Но однажды позвонил Старостин.

– Олег, есть команда «Красная Пресня» – наша, дочерняя, у нее сейчас нет тренера. Надо ее возглавить.

– Николай Петрович, да не мое это – тренерская деятельность…

– Нет, – настаивал он, – твое, если тебя ребята выбирали капитаном. Значит, ты умеешь работать с людьми.

Тогда я забросил диссертацию, половину которой уже написал, и поехал на Пресню. Спросил, правда, про аспирантуру, Старостин предложил параллельно учиться и работать.

Но когда начал тренировать, быстро понял, что ни о какой аспирантуре не может быть и речи. Круглые сутки мне нужно было заниматься командой. С этого все и началось. Как у футболиста у меня все связано с Бесковым, а как у тренера – со Старостиным. В «Пресню» он меня назначил, на работу в Орджоникидзе тоже он добро давал, и из Орджоникидзе в «Спартак» я попал после его настойчивой рекомендации.

То, что я был у Деда любимчиком, – журналистские выдумки. Не было никогда такого. Не знаю, кого он не любил. И Федьку любил, и Гаврилу, и Хидю, и Георгия Александровича… У каждого, кто с ним разговаривал, было впечатление, что он любит его больше всех.

Меня он выделял, думаю, по одной простой причине – потому что я как капитан, на его взгляд – так он говорил, по крайней мере, – вел себя солидно. У меня ни звездняка не было никогда, ни каких-то подлых мыслей. Соперники знали, что пока у нас такая команда, с нами даже разговаривать насчет «сплава» игры бесполезно, даже если нам очки не нужны были. Никто и не пытался задавать вопрос – не отдадите ли вы игру.

Разговоров, конечно, много ходило о разных играх – и о поражении во Львове в 1980 году, и о 3:4 от Минска, и о неудачном матче в Ташкенте с «Пахтакором»… Но это все слухи, за которыми не стояло ничего. Когда я уже начал работать тренером, была категория людей в футбольных кругах, рассуждающих так, что если мы у кого-то выиграли – значит, купили, вничью сыграли – договорились, проиграли – продали.

Знаю людей, которые это все распускали, и со временем научился не обращать внимания. Ну нельзя у нас было никак выиграть – а говорить о том, что сами не могут с нами справиться, неохота. Потому и выдумывали. Ведь унизить соперника, который на голову тебя выше, легче, чем подтянуться к его уровню. Смешно было такие разговоры слушать. Тем не менее хорошо, что они не пользовались большой популярностью.

Но я начал о «Красной Пресне»… Саша Мостовой не привирает, рассказывая, как я лазил на мачты освещения стадиона, чтобы прожекторы наладить. Мы тогда с Валерием Жиляевым работали, а Валерий Владимирович постарше меня – он, что ли, полезет? А нам нужно было корректировать направление света. Это ночью было, когда Москва успокаивалась и на стадионе была полная тишина.

Освещение было не очень, поэтому перед каждой вечерней игрой приходилось залезать на мачты. К высоте не очень хорошо отношусь, но нужда была. Прожектора били вразнобой. Нужно было их выставить, чтобы свет равномерно падал на каждый участок поля. Жиляев по полю ходил, а я прожекторы туда направлял, где он стоял. Потом шли к следующей мачте.

«Красная Пресня»… Все помню, словно это было только что. Теперь поле развернули на 90 градусов. Газон был великолепный, одно из лучших естественных полей в стране. Травинка к травинке. Теперь тут по-другому. Боялся, что здесь все развалено. Думал, что увижу родное поле, которое было лучшим в России. Но теперь оно искусственное и не так расположено, ничего от того поля не осталось.

А еще про одну вещь Мостовой не знает, потому что я ее не рассказывал никогда. Мы игрокам с утра в гостиницах на выездных матчах кефирчику всегда попить давали. И вот они должны приехать на поезде в Череповец. Перед этим приходим вечером в столовую, и нам говорят, что кефира с утра не будет, потому что его в городе в принципе нет.

Что делать? Идем с Жиляевым искать молочный магазин. Находим. Нам говорят: в шесть утра кефир в небольших количествах привезут, но очередь будет страшная. Мы пришли в половине пятого, спрашиваем: если поможем разгрузить, отдадите на команду немного кефира бесплатно? Отвечают: если разгрузите – два ящика ваши. Без проблем! Принесли кефир – и он у ребят на столе. И не должны они знать, как он там оказался. Это не их забота.

В «Спартаке» за кефиром стоять уже не приходилось, даже в непростые с бытовой точки зрения времена конца восьмидесятых – начала девяностых. Константин Иванович и Николай Петрович создали вокруг команды отличный коллектив – работники были, дай бог каждому! Во всех сферах. Я почти никого не освободил ни на базе, ни в клубе. И убирались женщины на базе, вылизывая все до пылинки, и готовили великолепно. Поварихи были лучшие, до сих пор вспоминаю блюда от Анны Павловны Чуркиной. Шофер Коля Дорошин, администратор Саша Хаджи – команда сверхсильная!

А когда я только пришел в «Пресню», на играх сидело зрителя три, которые пиво распивали, воблой колотили по скамейкам прямо за нашими спинами. Но года через два, когда Саша Мостовой и Вася Кульков появились, уже сложно стало на стадион попасть. От метро «Краснопресненская» люди очередь занимали за билетами – ведь ребята играли здорово.

Мостовой так не хотел переходить из «Красной Пресни» в «Спартак», что однажды из троллейбуса выскочил, на котором с нашей тренировки ехал на занятие спартаковского дубля. Подтверждаю тот факт, что, узнав об этом, я один раз на оранжевой «копейке» сам отвез его на базу – чтобы он никуда не сбежал. А потом Жиляев его прямо до троллейбуса провожал. Почему Саша так поступал? Могу легко представить. Потому что у нас команда была, как семья. Допустим, прислали мне из дома, из Красноярска, орехов – я их все на стол и выложил. Давайте, ребята, буду вас учить, как орехи грецкие грызть, – вы же их как семечки грызете! А надо не так, поперек. Поправил, помягче стало. И начали грызть всей командой.

Во втором матче «Пресни» сделал шесть замен, тогда как можно было пять. Мне об этом Георгий Саныч сказал, когда игра кончилась, – а я и не заметил. К счастью, не заметили и соперники.

– Давай-ка, – говорю Ярцеву, – мы об этом забудем…

Обошлось без последствий. Но вот так понял, что все надо держать под контролем.

У Ярцева, кстати, память великолепная – и рассказчик он невероятный. Иногда помнит такие вещи, которые у меня давным-давно из головы вылетели. Дай бог ему здоровья, моя-то память далеко не такая идеальная. Поэтому если Ярцев какую-то историю из прошлого рассказывает – не сомневайтесь, все именно так и было.

Тогда, в «Красной Пресне», я и услышал от великого Анатолия Владимировича Тарасова:

– Олег, в нашей профессии нужно уметь резать мясо.

На Пресне располагалась великолепная баня с открытым подогреваемым бассейном – двадцать пять метров! – куда можно было и зимой ходить купаться. Там еще, помню, и вышка трехметровая для прыжков в воду была – не знаю, существует ли тот бассейн поныне. Как «Москва», только поменьше. Выныриваешь в мороз – и в парную! Застолий, кстати, никаких там не было. А вот попариться, пообщаться – это всегда. Помню, Альберт Шестернев любил туда захаживать…

И как-то Анатолий Владимирович заглянул. Горжусь, что мне довелось быть знакомым с такими людьми, как он, Шестернев, Виктор Васильевич Тихонов. От таких дружеских бесед многое смог почерпнуть. Там-то Тарасов и сказал эту фразу.

– Но как быть, если жалко человека? – допытывался я. – Если видишь, что он не годится для больших дел, а убрать тяжело?

И Тарасов отвечал:

– Ну, если жалко, тогда бросай сразу эту профессию.

Не скажу, что в своей работе полностью соответствовал его словам, но, конечно же, мне их нужно было услышать. Кого потом было жалко? Да всех, кто играл в составе, а потом уходил. Даже когда это был не ведущий игрок…

Вспоминается тот год, когда мы выиграли с «Пресней» вторую лигу. Задачи и возможностей выйти в первую у нас не было, поэтому мы так и остались во второй. Потом победили в Кубке РСФСР, он тогда разыгрывался среди российских клубов первой и второй лиг. Мне повезло, что удалось собрать такую хорошую команду. Это незаменимый опыт.

Дай бог здоровья и удачи тем тренерам, которые только закончили играть и сразу хотят тренировать команду высшей лиги. Для меня эти годы в «Красной Пресне» имели огромное значение. И как игрок, и как тренер я прошел все ступеньки – вторая лига, первая, высшая и сборная команда! Может быть, у кого-то есть талант, чтобы сразу после завершения карьеры идти тренировать «Манчестер Сити». У меня такого таланта не было.

Начиная с «Красной Пресни» и на протяжении всей своей тренерской карьеры, всегда придерживался главного принципа: побеждать – играя в футбол! Конечно, очень сильно переживал какие-то неудачи. Но всегда говорил себе, что это не вопрос жизни и смерти. Это не война, а игра! И не надо, чтобы футболисты умирали на поле. В старости умирайте, когда вам по сто лет будет, а сейчас – играйте! Да, отдавая все силы, но – играйте! Знайте, что это игра, и что при любом результате жизнь на этом не заканчивается.

У меня никогда не было такой уверенности, чтобы мог сказать себе: «Да, я – хороший тренер». Тренер живет от игры к игре. Выиграл матч – на следующий день ты хороший тренер. Проиграл – думаешь: на фиг пошел в эту профессию? У меня всегда такая мысль была, даже и на поздних стадиях. Когда не просто проигрывали, а играли плохо, часто думал: «Зачем со всем этим связался?» Думаю, у многих тренеров, которые сильно переживают за свою работу и команду, такие мысли появляются.

А завершая разговор о «Красной Пресне», скажу: мне очень многое дала работа там. Я знал, как собирать команду с нуля. Поэтому и не было паники, когда пришел в «Спартак» и обнаружил там пять или шесть человек из прошлогоднего состава. Ребята разъехались по разным командам после неудачного сезона – и нужно было их возвращать.

Пока работал в Орджоникидзе, не обращался ни к кому из старших коллег – далеко был, работы много. Но и «Пресня», и столица Северной Осетии мне здорово помогли закалиться, понять, что к чему в этой профессии. Пусть на более низком уровне, но я сталкивался там с теми же ситуациями, которые потом происходили и в «Спартаке». И сегодня считаю, что тренеру полезно поработать в разных лигах, подниматься по ступенькам.

Поэтому не чувствовал страха, когда Старостин поручил мне «Спартак». Уже понимал, что способен сделать команду даже в первой лиге. Кстати, в Орджоникидзе после моего приглашения в Москву долго не брали тренера, выдерживали паузу. С руководителями контакт был хороший – они, как и пацаны, еще какое-то время ждали, как у меня сложится в «Спартаке». То есть без работы в любом случае не остался бы.

На первом собрании в «Спартаке» я сказал ребятам:

– Конечно, отвечать нам вместе. Но раз меня выбрали – будете делать то, что я буду говорить.

Они согласились, и я понял, что у нас все получится.

Все бывшие спартаковцы, которых я в то межсезонье позвал назад, вернулись. Ни один не отказал! Они прекрасно знали меня, понимали, какие пойдут тренировки и каким будет мое отношение. Правда, кое у кого возникли юридические сложности – если кто-то и не смог перейти, то только из-за этого.

Порядочно поступил и Саша Бубнов. Сразу сказал:

– Я, если можно, полгода честно отыграю, а потом уеду за границу.

Так и сделал – и спокойно уехал в «Ред Стар». Причем мы перед сезоном уже были готовы взять на его место другого человека – но Бубнов остался и помог.

Саша резко высказывается в СМИ… Что ж, пусть говорит, что хочет. Имеет право – у нас же свобода слова. Друзьями мы с ним никогда не были, у нас были отношения двух профессионалов, вот и все. У него одно мнение, у меня другое – так и раньше наши позиции по тому или иному вопросу частенько не совпадали. Но в той сложной ситуации он повел себя правильно.

В том году были люди, которые, видимо, пытались воспользоваться моей, как они считали, неопытностью. Идем в лидерах – и где-то через месяц звонят на базу. Дежурная подзывает:

– Вас. С Дальнего Востока.

Человек называется экстрасенсом:

– Хотите, чтобы «Спартак» стал чемпионом? Я приеду и обеспечу. Высылайте двести рублей на дорогу.

– Не беспокойтесь, у нас и так все хорошо…

– Это не вы, а я вам отсюда помогаю. Но для победы в чемпионате нужно быть рядом с командой.

– Спасибо, я уж сам справлюсь.

– Ах, са-а-ам?! – сразу изменился голос. – Ну смотри, как бы жалеть не пришлось…

И бросил трубку.

Этим он меня, конечно, ничуть не напугал – я во всю эту ерунду никогда не верил. А вот по-настоящему страшные эпизоды тоже случались. Однажды «Спартака» могло не стать. Как-то сыграли в Набережных Челнах, сели в наш маленький чартер – ровно на команду. Ни одного человека больше взять не могли, а тут Тарханов подходит:

– Давай захватим знакомого. Летчик, из Красноярска. Из отпуска возвращается, просится с нами до Москвы.

Обычно никого не брали, но для него почему-то исключение сделали. Самолет начал разбег – вдруг он вскакивает, кричит: «Стойте! Остановите самолет!» Дали по тормозам – слава богу, полоса была длинная. Услышал, что правый двигатель стучит. Взлетели бы – и рухнули. Мы вышли, этот самолет потом чуть ли не на свалку отправили. Из Москвы прислали другой. Сами летчики говорили: «Он нам жизнь спас». Это самый страшный эпизод, который был за все мои годы в «Спартаке».

Если уж вспомнили о самолетах, то меня порой спрашивают – почему мы в Монако в 94-м играли в синей форме, в Амстердаме в 98-м – в черной. А связано это было с авиакомпаниями! Сумки с формой не доходили. Еще были случаи с бутсами футболистов – таможенники там все это дербанили, видимо, и приходилось идти новые покупать. Игрок их разбивает месяцами, они уже как тапочки – а тут иди за новыми. Форма – ладно, а вот с бутсами было тяжелее всего.

* * *

Иногда спрашивают, что важнее для тренера – интуиция, знание теории, умение управлять коллективом? Ну как о таких вещах можно рассуждать в процентном соотношении? Ха-ха, сейчас, калькулятор достану… Факт, что интуиция должна быть обязательно. Чем больше интуиции – тем лучше, наверное, тренер, тем больших результатов он добивается.

Вот, например, не смогу объяснить, как разглядел в «Локомотиве» Диму Аленичева. Приглянулся – и все. Это как раз интуиция. С другой стороны, сколько было таких, в которых ты что-то видел, а потом мучился год, два, но в итоге руки опускались, и приходилось говорить: «Ну, извини, ничего у нас с тобой не получится».

А вот Карпин – это не интуиция. Прежде всего, мне понравился его первый выход за команду в «Олимпийском», в игре с ЦСКА. Выйдя на замену, он сразу же привез гол в наши ворота. Но киснуть и опускать руки не стал, а взял и сделал два гола – один забил[12], на другой отдал пас Родионову. Вот это характер настоящего футболиста и спартаковца! Я посмотрел – и понял, что это наш человек.

Что же касается того, что Карпин изначально был не очень техничен – так сколько он провел тренировок рядом с большими мастерами, которые воспитывались на спартаковской кухне! Когда человек, во‑первых, хочет, а во‑вторых, имеет мозги, чтобы все это впитать, – на это уходит не так уж много времени. Не думаю, что у того же Карпина это происходило слишком долго, – по-моему, он вписался в «Спартак» довольно быстро. По крайней мере, сейчас мне кажется именно так.

Но вернусь к интуиции. Вот когда, например, говорят, что она должна была подсказать мне в 1999-м, что на игру с Украиной нельзя ставить Филимонова, – теряюсь. Говорят, по словам Саши Хаджи, если бы Романцев знал, что у Филимонова новая девушка беременна, то он бы его не поставил… Ну Хаджи вроде умный человек, не думаю, что он это на самом деле сказал[13]. Филимонов провел весь тот сезон, играл отлично, выручал, Францию на выезде с ним обыграли. И вдруг решающая игра с Украиной – мне выходить на установку и говорить «Саша, у тебя девушка беременна, поэтому ты сегодня стоять не будешь» – так, что ли? Если так, то лучшее, что футболисты могли бы обо мне подумать: «Наверное, в Кащенко Романцева надо…»

Ну, поставил бы Нигматуллина. Только кто мог гарантировать, что он здорово отстоит? Да, он хороший вратарь. А пустил бы какую-то пенку – и что бы тогда сделали с Романцевым журналисты? Не ставить Филимонова, потому что у него новая девушка беременна, – что может быть смешнее?!

Ответа на вопрос, какая часть общего успеха команды принадлежит тренерам, а какая – игрокам, у меня тоже нет. От тренера может ничего не зависеть. Если, к примеру, накупили одних звезд – зачем им тренер, когда они и так все умеют и знают? А вот если в команде нужно воспитывать игроков, то от тренера зависит почти все. С другой стороны, с таким сумасшедшим составом, какой был у Гвардиолы в «Барселоне», а в связи с этим – легкостью задачи с точки зрения постановки игры, главной трудностью для него становилось давление. Когда от тебя ждут только побед, важно психологически не сломаться. Потому что не понаслышке знаю: давление – штука серьезная.

А еще в таких командах существует и фактор пресыщения победами. В 2012 году «Челси» завоевал Кубок чемпионов потому, что конкуренты играли не в свою игру. Будь «Барселона» такой, как годом ранее, она бы от этого «Челси» камня на камне не оставила бы. А так у каталонских ребят острота проигрыша и выигрыша нивелировалась, на мой взгляд. Они пресытились победами. В России мне это было очень знакомо…

Оказавшись на тренерской работе, я, конечно, лучше стал понимать того же Бескова. Но стало ясно мне и другое: у игроков через капитана должен быть контакт с тренером. Надо, чтобы капитан почаще заходил с командными вопросами. Да и с чьими-то личными, поскольку ты как капитан должен знать все, что беспокоит твоих партнеров. Ничего не надо скрывать – и это не значит быть стукачом. Если в команде есть человек, который боится или стесняется, но его что-то тревожит, то бери его за руку и приводи ко мне за решением. Это надо делать почаще, и я как тренер всегда это одобрял и иногда даже ждал. А когда чего-то недопонимал и потом что-то узнавал, то все время досадовал: «Ребята, почему не пришли поговорить по душам?»

Вот хотел, например, кто-то уехать за границу. Конечно, было обидно. Не хочется пафосно выражаться, но каждый игрок – это кусочек твоего сердца, твоей работы, твоего тела. И когда этот кусочек отрывают – разумеется, больно. Но я же тоже футболист, понимаю этих ребят и не стану насильно удерживать человека, который решил, что там ему будет лучше, перспективнее, там он будет больше получать.

В этом нет ничего страшного! И хорошо, что они там получали больше. Была б возможность, им бы и здесь платили, тогда бы они, возможно, остались. Но я не имел морального права кого-то из них держать, и в таких случаях я обычно говорил:

– Решаешь ты. Это твоя жизнь, твоя карьера, твое будущее. Ты не глупее меня, и если считаешь, что это правильно – пожелаем тебе только самого доброго. И всегда ждем обратно. А пока – что нам остается? – будем строить немножко новую команду, без тебя.

И таких команд в «Спартаке» фактически заново пришлось строить немало – в девяностых годах, в отличие от нынешних, ребята-то уезжали один за другим…

* * *

Сделаем небольшое отступление, вернемся на тридцать лет назад. На рубеже 1992–1993 годов Романцев в нескольких интервью – для газеты «Футбол-Экспресс» и еженедельника «Футбольный курьер» – много рассказывал мне о строительстве им разных команд «Спартака» в конце восьмидесятых – начале девяностых. И здесь уместно привести отрывки из этих бесед.

Летом 1991-го мне стало безумно жалко. Жалко себя, жалко команду, жалко страну, разом потерявшую такую редкую плеяду талантов – Шалимова, Кулькова и Шмарова. Но я понимал: нужно наступить на горло собственной песне. Не имел никакого морального права их здесь удерживать. Тем более Шалимова – ведь его будущий итальянский взлет я каким-то шестым чувством предугадывал.

Игорь меня всегда поражал редкой для футболиста рассудительностью и способностью к самоанализу. Вообще, на моей памяти было всего двое уникальных людей, с которыми легко работать любому тренеру. Это Сергей Родионов и Игорь Шалимов. В Игоре все скроено так, что не может не нравиться. Его обаятельная улыбка, доброта и открытость характера, чувство юмора способны обезоружить даже самого злого и угрюмого человека. Его бесконфликтность совсем не есть бесхарактерность. Не подумайте, что он размазня, «вареник». Просто он предпочитает выходить из сложных ситуаций, не ругаясь и не конфликтуя[14].

Я человек сдержанный и часто, по достоинству оценивая чье-то чувство юмора, прекрасно понимаю шутку, но внешне на нее не реагирую. Но однажды и я не выдержал. Играют ребята двухсторонку, и Шалимов из выгодного положения бьет с лета метров эдак на пять выше ворот. Другой бы разозлился, плюнул на газон, схватился за голову. А этот, потупившись, знай себя подначивает:

– Ничего себе, Игорек, чем же это ты вчера вечером занимался?..

Я не вытерпел, расхохотался. Такая самокритика идет человеку на пользу гораздо лучше всяких тренерских нагоняев.

Когда я только принял «Спартак», Шалимов на предсезонном турнире в Индии сломал ногу. Тут-то и пришло понимание, ЧТО такое этот Шалимов. Как говорится, нет худа без добра – этот перелом стал проверкой характера Игоря. И я был просто восхищен, насколько быстро он «расправился» с тяжелой травмой, насколько самозабвенно тренировался, пытаясь наверстать упущенное. Ко всем своим человеческим качествам он еще и фанатик футбола. Да к тому же редкостно одаренный фанатик.

* * *

Два чемпионских «Спартака» – 1989 и 1992 годов – очень разные. Состав 1989 года играл, может быть, более зрелищно, но был легковесным. Команда же 1992-го оказалась более приспособлена к европейскому футболу: солидной, надежной, особенно в плане результата. К вязи комбинаций прибавилась мужская мощь, к умению переиграть – умение подавить. И это нередко помогало нам выигрывать.

Зимой 1992 года пришлось собирать фактически новую команду. К списку уехавших за рубеж предыдущим летом Позднякову, Базулеву, Кулькову, Шалимову и Шмарову после сезона добавились Мостовой, Мох, Перепаденко и Черенков. Понимал ли я, на какой риск шел, приобретая целую группу футболистов, игравших ведущие роли в своих клубах, но привыкших к совершенно другому футболу? Еще бы не понимал!

Посещали меня и страхи, и сомнения. Но внутренне подготовился к критике, и весной меня совершенно не беспокоили сыпавшиеся со всех сторон обвинения в бесперспективности выбранного пути. В апреле-мае меня «долбали»: игру, игру давай! Но требовать игры от команды, собравшейся месяц назад, все равно что потребовать рожать от женщины на четвертом-пятом месяце беременности. И «родить» мы долго не могли.

А на том, что даже в это время результат был, сказывался подбор игроков. Некоторые, тот же Ледяхов, могли в одиночку решить исход матча. Солировал засверкавший в одночасье в финале Кубка СССР-СНГ юный Володя Бесчастных, сделавший дубль[15]. Но команды-то еще не было – вот и осечки случались. Например, темным пятном остались в памяти блеклые, мягко говоря, ничьи с «Торпедо» и «Асмаралом».

Однако постепенно команда выкристаллизовывалась. Не подошел Касумов, который, как выяснилось, не умел конкурировать. Видя, что на его место в основе не без оснований претендуют Бесчастных и Радченко, он махнул рукой и отпросился в «Динамо». При этом он не может сказать, что мы ему не давали возможностей себя проявить. Но те же возможности Владимир и Дмитрий использовали лучше. Вообще считаю, что они сильнее, полезнее Касумова, сколько бы он там в «Динамо» ни забивал. Во всяком случае, ждать и терпеть – то, что должен уметь каждый футболист, – Вели был не готов.

У Кахабера Цхададзе место в составе как раз было твердое. Но он считал себя столпом команды, без которого все рухнет, и когда однажды из-за опоздания на сборы не был поставлен на игру, психанул, втихаря собрал вещи и уехал. Я ему мешать не стал: не хочет играть – не надо. Еще трое – Петров, Бушманов и Каратаев – были отчислены на общем собрании команды за нарушения режима.

Весь этот отсев, несомненно, помог. Обстановка в команде стала спокойнее, уравновешеннее. Намного меньше мне пришлось сталкиваться с апломбом, гонором, непомерными запросами. Ребята притерлись друг к другу, сплотились, собственное «я» для каждого отошло на второй план. Реализовалась моя цель: и я им внушил, и они сами почувствовали, что играть на команду куда интереснее, чем на себя, и перспективы роста коллектива гораздо выше, чем собственной персоны. То, что планы сбываются, почувствовал к финальному турниру чемпионата России. Но то, что работаю не вхолостую, понял уже после убедительных и красивых побед во втором круге, «предвариловке», над теми же «Торпедо» и «Асмаралом», которых мы не смогли обыграть в первом.

Было бы большой ошибкой думать, что всех наших новобранцев мы «поймали на удочку» случайно, нахватали тех, кого могли. Просто распался Союз, и мы сделали то, что не получалось раньше. Почти каждого я уже приглашал до того в «Спартак». Кроме Онопко.

Возьмем, например, Ледяхова. Приметил я его еще в начале 1990 года, когда, играя в «Днепре», Игорь сольным проходом за пару минут до конца матча увел у нас победу. Тогда впервые и предложил ему перейти в «Спартак» – причем на место последнего защитника, на котором он играл в Днепропетровске. Но он был связан контрактом. Через год с тренером Колтуном и тремя одноклубниками он перешел в «Ротор». И сказал мне по телефону:

– Простите, Олег Иванович, я не могу подвести ребят.

Я уважаю хозяев своего слова и решил подождать. По окончании сезона‑91 Колтун уехал на Украину, и Игорь вскоре оказался у нас.

Но на его позиции уже был Андрей Чернышов. Тогда я решил попробовать Ледяхова опорным полузащитником. Он быстро адаптировался в команде благодаря своей гибкости (и в прямом, и в переносном смысле), но чувствовалось: чего-то ему не хватает. И в середине сезона я поменял его местами с Андреем Пятницким. Игорь стал больше действовать на острие, а Андрей – из глубины. И вдруг – на тебе! – в средней линии, до того буксовавшей, сразу стройность появилась.

Пятницкому адаптация далась труднее всех. В Ташкенте ведь на него вся команда играла, почти вся организация игры на нем «висела». А здесь, где рядом такие же организаторы, его желание делать на поле часто оборачивалось передержками мяча. Другие, следовательно, переставали «под него» открываться, и мяч у Андрея соперники отнимали. Переживал он страшно. Но злился не на тренеров и партнеров, а только на одного-единственного человека – на себя. И вот результат – великолепная игра во второй половине сезона. А я, кстати, верил в него и в самые тяжелые дни – еще увидев Андрея несколько лет назад в ЦСКА, считал его одним из потенциально сильнейших игроков страны.

Называйте это как угодно – чутьем, наитием, фартом. Вижу парня – и по одному движению угадываю, что «наш». Как-то раз я совершенно случайно, гуляя неподалеку от дома, забрел на стадион «Локомотив». И играла там наша юношеская сборная с каким-то слабеньким соперником. Вели 2:0. Во втором тайме на поле вышел нападающий с какими-то не очень футбольными движениями, даже не очень футбольной «физикой». И вдруг вижу: находясь в штрафной площади спиной к воротам, парень получает сильный пас. Он не попытался ни обработать, ни отдать, а решил как-то резко развернуться и с ходу ударить. Мяч у него, правда, выбили, но меня поразила нацеленность парня на ворота. Навел справки. Оказалось, Дима Радченко из Ленинграда. Послал я в Питер людей, они с ним поговорили и обнаружили заинтересованность. Вот так, казалось бы, случайно, получили мы будущую звезду, считаю, европейского класса. А как не европейского, если он дубль на «Сантьяго Бернабеу» в ворота «Реала» делал, и главное – играл стабильно.

Витю Онопко разглядел в матче против нас в Донецке. 0:0 тогда сыграли, и Витя один весь фронт атаки нам перекрыл. Он запомнился, но приглашения ему не делали. Когда речь зашла о разделении союзного чемпионата, я связался с Онопко. Помог мне и тесть Вити – мой старый друг-соперник Виктор Звягинцев. Он убедил зятя сделать правильный выбор. За что мы все должны быть ему безмерно благодарны. Как правильнее охарактеризовать его позицию на поле? Он – волнорез. Об него разбиваются накатывающиеся волны атак соперника, и тут же начинается «отлив» – в роли зачинателя комбинаций Онопко мало равных.

Онопко, Пятницкий и Ледяхов – это стержень той спартаковской игры. У них в центре, я бы сказал, была творческая взаимозаменяемость. Онопко своей мощью и надежностью компенсировал оборонительные пробелы Пятницкого и Ледяхова, а те, в свою очередь, отрабатывали в атаке за себя и за Витю.

А то, что произошло за три года с Валерием Карпиным, – символ происходившего с командой вообще. Когда он пришел, была лишь одна работоспособность. Но в условиях, когда команде поставили только максимальные задачи и когда они начали реализовываться, – сразу пошел и резкий рост в классе. Валера стал играть спокойнее, разумнее, мастерски обращался с мячом. Этот его прогресс никакого удивления у меня не вызвал, он был естественен и закономерен.

Пришедшие в команду из одесского «Черноморца» Илья Цымбаларь и Юрий Никифоров были готовыми спартаковцами. За год до того я, подбирая игроков, стремился создать команду не только техничную, но и физически крепкую, то есть формировал новый коллектив, руководствуясь определенной идеей. Но впоследствии искал игроков уже под готовую команду. И им не надо было в нее специально вписываться. У тех же одесситов имелось много других предложений, в том числе из-за границы, но они выбрали «Спартак». И я постарался сделать все, чтобы они о своем выборе не пожалели.

Совершенно не согласен с поговоркой «одиннадцать игроков в команде – плохо, а двадцать два – еще хуже». Любой игрок, чувствуя, что на его место есть равный ему конкурент, будет изо всех сил стараться это свое место ему не отдать. И никто, если обстановка в команде здоровая, не в обиде. Вот уехал в юношескую сборную Бесчастных. Но возвратился из Германии Русяев и забил несколько голов кряду. И Володя, вернувшись из сборной, сел на «банку». И не обиделся, а начал тренироваться серьезнее, чем раньше. Через месяц-другой он вернулся в основу и опять начал забивать.

Очень рад возвращению Федора Черенкова. Игрок такого класса впишется в любой коллектив. Посмотрите на Марадону – ему удавалось быть лидером в командах, абсолютно разных по стилю, – «Наполи», сборной Аргентины. И теперь, после такого перерыва – в «Севилье». Федор тоже пропустил год. И если он в чем-то уступает Марадоне, то только в физических кондициях, в технике же, видении поля, тактической гибкости очень похож на великого аргентинца. За тайм и с ограниченным участием в обороне Черенков может сделать многое. Мы очень на него рассчитываем.

Что касается молодого нападающего Тихонова, который в прошлом году стал лучшим бомбардиром среди дублеров, – давайте повременим с оценками. Вспомните Козлова, сколько он за этот дубль забивал? И где сейчас Козлов? Очень не люблю, когда об игроках второго состава начинают говорить как о восходящих звездах. Конечно, то, что он попал в «Спартак», а не затерялся во второй лиге, что немало забивает, говорит о его незаурядности. Но пусть проявит себя в официальных матчах основы. Тогда и поговорим о нем.

* * *

У меня новичок сразу же участвует в двусторонней игре. Мои основные требования – это мягкое обращение с мячом и быстрота мышления. И это совершенно не зависит от комплекции игрока. Вон Ледяхов: роста в нем без малого два метра, а гибкость такая, что едва ли не на шпагат садится. Подошел бы он Лобановскому? Сомневаюсь – показался бы «вареным». А мне по всем параметрам подходит: и в обстановке ориентируется быстро, и мягко с мячом обращается, и наверху побороться может, и не столкнешь его.

Но никогда не возьму на себя смелость утверждать, что во всем и всегда прав, а другой тренер – нет. С глубоким уважением отношусь и к Бескову, и к Лобановскому, и к Малофееву, и к Бышовцу, и к Садырину. Просто у каждого из них свои взгляды, а у меня – свои. С первого же дня тренерства в «Спартаке» я говорил, что два стиля, два направления – комбинационное бесковское и атлетично-скоростное киевское – друг без друга прожить не смогут. Еще будучи игроком, ощущал, что нам не хватает мощи, что нас те же западные немцы запросто смять могут. Они, кстати, и делали это не раз. Став тренером, постарался эти два полюса сблизить.

Гибкость тренировочной работы для меня святое. Хотя, когда я еще работал в «Красной Пресне» и в Орджоникидзе, приходилось сдавать в Управление футбола планы тренировок, с цифрами, едва ли не на год вперед. В душе всегда был противником этой ерунды, но исправно, как и все остальные, привозил «липу». На самом же деле не боюсь корректировать свои планы даже в течение трех-четырех дней. Для этого мне достаточно почувствовать, что какой-то компонент у ребят не в порядке. Кстати, если говорят, что у Романцева кроссы бегают, – не верьте. Бегают, но не в убийственном режиме, а чтобы организм у игрока «продышался». Ну и челночный бег бывает – короткими отрезками по тридцать-сорок метров.

Полвека в «Спартаке» практиковалось собирать игроков за полтора дня до игры на базе. Я не стал от этой традиции отходить. И не потому, что не доверяю футболистам. Если захотят, они и на базе напьются. Просто хочу, чтобы они в нормальных условиях готовились к игре. Чтобы они вовремя ели и отдыхали. И не ходили за молоком в семь утра или стояли в очереди за колбасой. Ей-богу, будь у нас уровень жизни хотя бы близкий к Германии – только бы дома к матчам и готовились. Я знал бы, что они едят вкусную и полезную пищу, строят свой день так, как их профессионализм подсказывает. Но такой уверенности нет, а прекрасные повара у нас в Тарасовке уже не один десяток лет работают. Там вообще коллектив очень дружный. Новый, 1993 год, между прочим, весь «Спартак» договорился встретить на базе с семьями…

Рано, конечно, еще на лаврах почивать. Команда-то в сегодняшнем составе на гораздо большее способна. Мы только где-то в середине пути. Другое дело, что правильного пути. Мне кажется, словосочетание «команда мечты» потому-то и существует, что такой идеал недостижим. Но каждый тренер стремится к нему, как может. Скажу так: если бы этот состав без изменений просуществовал еще годка полтора-два – ей-богу, любого соперника бы обыграли. В том числе и «Милан». На сегодня из команды не ушел ни один человек. Все дали друг другу и тренерам слово, что если мы пройдем «Ливерпуль» – ни один человек из команды не уйдет. И все это слово сдержали[16].

На зимних мини-футбольных турнирах в Германии разного рода «жучки» пытались сманить игроков за границу. Впрочем, серьезной помехой я бы это не назвал. Просто никакие менеджеры солидных клубов не опустятся до того, чтобы бегать к игрокам в гостиницу, как это случалось в Германии. Солидные фирмы вроде «Реала» или «Марселя» все делают на уровне клубов, заранее присылают факсы с запросами. Лично к игрокам они подходить не будут.

На нервы, конечно, действовало, когда начинались ночные звонки, ребятам туманили головы невероятными суммами. Но мы заранее были осведомлены, что придется сталкиваться с разного рода посредниками, желающими нагреть руки на переманивании наших игроков. В основном это эмигранты из бывшего СССР, живущие в США, Германии… Перед поездкой я провел с ребятами разговор, объяснил им, кто эти люди и как себя надо с ними вести. Результат вы видите – все на месте. Зазывали, между тем, почти всех – от 18-летнего Бесчастных до 29-летнего Черчесова.

Неясной до какого-то времени оставалась ситуация с Чернышовым. Еще когда он переходил из «Динамо» в «Спартак», мы договорились, что если хороший западный клуб его пригласит – тут же отпустим. И в Германии нам стало известно, что Андреем интересуется «Карлсруэ». Приглашение на смотрины казалось чисто формальным – Винфрид Шефер говорил, что видел Чернышова на чемпионате Европы и тот его вполне устраивает. И мы уже было начали наигрывать новые варианты – например, с переводом Онопко на позицию либеро. Ведь Никифоров, как и Цымбаларь, не имеют права участвовать в Кубке кубков – они осенью играли в этом же турнире за «Черноморец». Так вот, начали мы эти варианты наигрывать, и тут Андрей возвращается. Ничего, говорит, не получилось, я готов играть за «Спартак». Что ж, все, что ни делается, – к лучшему: и Чернышов вернулся и будет выступать в еврокубках, и мы знаем, как играть без Чернышова.

Не боюсь того, что после Кубка кубков вся команда разбежится. Это, кстати, и ответ на вопрос о том, что лучше – одиннадцать игроков в команде или двадцать два. Уйдут, может быть, несколько человек, а на их места уже готовы замены. Кроме того, мы по финансовым условиям уже можем удержать игроков от отъезда в разные там Австрии и Финляндии, и даже не в сильнейшие клубы той же Испании – например, «Эспаньол». Не способны мы конкурировать только с ведущими клубами Италии, Германии, Франции и Испании. Так что уход игроков европейского класса рано или поздно неизбежен. Игроков же национального класса удержать вполне реально.

Нам удалось добиться хорошего движения, особенно в средней линии и атаке. А главное – с горящими глазами ребята играют. Жажда победы сумасшедшая. Вот за что не устаю ими восхищаться. И знаете, когда я самую большую в этом сезоне гордость за них ощутил? Не когда чемпионами стали. А когда в последних двух играх, ненужных вроде бы, десять мячей на двоих серебряному и бронзовому призерам забили.

Перед матчем с «Динамо», когда для соперника судьба серебра решалась, собрал команду и спросил:

– Ребята, график у вас выдался тяжелый, на носу «Ливерпуль», можно травму на льду получить. Может, стоит нескольким ведущим игрокам отдохнуть?

Вы бы видели, как они руками замахали!

– Это же «Динамо»! Как же против них можно не сыграть?!

Вышли и разорвали их 5:2. Уважаю этих ребят больше, чем себя в бытность игроком, – мы же в последнем туре первенства 1982 года, ничего для нас не решавшем, так и не смогли собраться на домашний матч с минским «Динамо», когда речь для соперника о золоте шла. И проиграли 3:4.

Проиграли в идеальных для нас условиях манежа, а сегодняшний состав на льду, да еще перед «Ливерпулем», с «Динамо» без вопросов разобрался. И это когда столько разговоров о договорных играх, подкупах и прочем. При этом уверен, что расхолаживающее влияние на ребят со стороны было. Они его выдержали. Опровергнув тем самым очень задевший их прогноз «Спорт-Экспресса», который за шесть туров до конца предсказал «Спартаку» вслед за серией побед ничью с «Динамо» и поражение от Владикавказа. В этих играх, убежден, мы приобрели новых болельщиков. Может быть, это главное в прошедшем сезоне.

И после всего, что я сказал, считаю, что вопрос «Проходим ли для нас “Фейеноорд“?» по отношению к нынешнему «Спартаку» некорректен. При серьезном отношении к делу для нас нет непроходимых соперников.

Трудностей, подводных течений еще ох как много. Но «Спартак» испокон веков – это команда, где царит особая атмосфера в человеческом плане. Моя заслуга не в том, что я эту атмосферу создал. Это не так. Я просто не помешал этим ребятам объединиться. Да, почти каждый из них – звезда, но у них великолепный потенциал именно как у коллектива. И верю, что потенциал этот, который сейчас использован в лучшем случае наполовину, они смогут реализовать полностью…

* * *

Вернемся из девяностых годов прошлого века в век двадцать первый.

Дима Аленичев рассказывал, что несколько раз пропотел, когда поднимался ко мне с вопросом об отъезде в «Рому». Но ведь в итоге услышал именно то, что я говорил всем: «Решаешь ты. Это твоя жизнь, твоя карьера, твое будущее. Ты не глупее меня, и если считаешь, что это правильно – пожелаем тебе только самого доброго. И всегда ждем обратно». У Егора Титова было такое же желание, и он в интервью потом говорил, что побоялся ко мне с ним прийти.

Зря побоялся, конечно. Я ему точно такие же слова сказал бы. Егорушка – один из моих любимых игроков. «Решай сам…» Думаю, что реальные предложения от «Баварии» и «Милана» по нему – не миф. До меня не доходили, конечно, но играл он на уровне этих команд. Поэтому и слухи были, и предложения, наверное, были.

Сам я тоже мог уехать, возглавить «Депортиво» из Ла-Коруньи. Предварительный контракт даже был подписан. Неделю я там жил, общался – все понравилось без исключения. Включая саму команду. Но, видимо, я человек такой, домашний… Как тяжело было из Красноярска в Москву уезжать, уже рассказывал. А из России – еще тяжелее. Нет, не жалею, что так произошло. Все сделал правильно.

В какую именно минуту это случилось, как принял то решение – не помню. Просто приехал, побыл день, другой, третий, почувствовал, что защемило и домой хочется, – вот и решил. Не в одну секунду это пришло, а чем дольше там был, тем больше меня тянуло на родину. Вот и понял, что, видимо, я не приспособлен для этого.

По-моему, именно во время той поездки в Испанию я попал на тренировку Йохана Кройфа. Это не была стажировка – просто позволили по решению руководства «Барселоны». А еще на одну – в другой раз, может, после их матча с нами в Лиге чемпионов, точно не помню. Вспоминаю лишь, что одно занятие было послеигровое, а другое – в разгар микроцикла, когда они с нагрузкой работали.

Обратило на себя внимание, что люди не зациклены на каких-то программах, конспектах от и до. Это на меня сильное впечатление произвело, и я взял кое-что на вооружение. Не идет, допустим, у футболистов какое-то упражнение. Да, немного Кройф через силу заставил его поделать. Но все же видит, что не идет, другое им дал. Оно пошло – и вот его подольше. Это здорово, на мой взгляд. Потому что игрок должен получать удовольствие от работы, не воспринимать ее как мучение, от которого только бы быстрее избавиться. Тогда и в игре это удовольствие придет.

На мой взгляд, у нашего «Спартака» было много общего с «Барселоной» времен Гвардиолы. Стремление играть в такой футбол в спартаковцах жило гораздо раньше. Но не надо забывать, что исполнители у нас не были барселонскими. Однако временами «Спартак», на мой взгляд, показывал великолепный футбол. Для эстетов. И мы к этому стремились.

Не могу назвать лучшего тренера. Для того чтобы определить это, нужно побывать на тренировке, и не на одной, посмотреть, что человек дает… Хотя бы неделю на сборах, неделю в игровом цикле, неделю на заключительном цикле. В противном случае ты можешь оценить уровень специалиста только по результату – и чем тогда я буду отличаться от болельщиков или журналистов?

А результат – он же не только от уровня тренера зависит, но и от состава, и от фарта, между прочим. Взял Гвардиола фактически готовую команду – лучший тренер. Не осуждаю, это логично. Но сам предпочитаю таких оценок не давать, не считать дилеммой извечный вопрос, что важнее – игра или результат. Потому что, как правило, они взаимосвязаны. Ни разу не видел играющую команду, которая все проигрывает.

Лучший по эмоциям матч в жизни – конечно, в 1989 году с киевским «Динамо». По качеству, уровню игры – достаточно много было одинаково хороших матчей, трудно сейчас какой-то выделить. Но по эмоциям – конечно, та игра с золотым голом Валеры Шмарова.

То, что именно он подошел тогда к мячу, – импровизация. Чистейшая. Вот откуда это все взялось? Очередное доказательство, что в футболе все сухой логикой не объяснишь. По идее Родионов должен был бить с этой позиции. Но Серега – добрейшей души человек. Валера ни с того ни с сего подошел – хотя никогда оттуда штрафные не исполнял! – и попросил:

– Дай я пробью.

– Бей, – уступил Родионов.

Мне повезло поработать с ним, с Черенковым – людьми, которые были моими партнерами на поле. Но не могу сказать, что тот же Федя был лучшим из всех, с кем я работал. В своем роде – да: мозги, хитрость, техника. Но тот же Мостовой, тот же Аленичев – не думаю, что они хуже.

То, что Федя – талант, сразу было понятно всем, кто его видел в самом начале карьеры. Оставалось только понять, когда этот талант засверкает – сейчас, через год, через два, когда научится на ногах стоять в прямом смысле слова. Худенькие ножки, скорости вроде нет. Но догнать его никто не мог: он потрясающе переключал скорость. Только ты с ним поравнялся, нагнал – он ускорился, прибавил. И впечатление такое, что он бежит лучше профессионального атлета.

Перед играми Черенков отличался хорошим футбольным спокойствием. Поэтому меня не удивляет рассказ, что Бесков мог его на экзамен в Горный институт перед встречей с киевским «Динамо» отпустить. Игроки ведь разные бывают. Кому-то нужно долго спать, готовиться перед игрой. Ну, допустим, мне тяжело было воспринимать даже за день до игры какое-то общение постоянное, я должен был настраиваться и долго думать об этой игре. Отдохнуть, один где-то погулять, ночью поворочаться… А Федя, по-моему, мог выйти и с листа сыграть хорошо. Не надо было ему как-то готовиться особо даже перед игрой с киевским «Динамо».

Не помню, как во время прощального матча Черенкова укрывал его одеялом после замены… Но я всегда бережно к своим игрокам относился. Как к детям. И не только с Федей так делал, когда видел, что футболист мокрый. Иногда холодно, на улице минус, он стоит интервью дает. Подойду, накину на него куртку:

– Быстрее давай, зачем тебе это нужно? Помоешься, оденешься – потом говори. Они-то работают, а твоя работа закончилась…

И такое бывало не раз.

* * *

В сезоне 1989 года команда играла хорошо. Было бы страшно обидно, если бы упустили золото, потому что отрыв с самого начала приличный создали. Мы по три-четыре часа в день тренировались, что в принципе неправильно, конечно. Но поскольку ребята, которые заново собрались в «Спартаке» только по ходу предсезонки, немного потеряли чувство друг друга, то приходилось проводить очень тяжелые тренировки, в том числе и во время чемпионата. Даже Серега Родионов – железный человек! – в разговоре с ребятами сомневался:

– Ну, так мы долго не выдержим…

И если бы такая работа не увенчалась чемпионством, было бы очень обидно. Но все шло к тому, что мы, на мой взгляд, заслуженно возьмем золото. И мы сделали это.

Выиграв тот чемпионат, попали в Кубок чемпионов, где добрались до полуфинала. На пути к нему прошли, например, «Наполи» с Марадоной. Это был единственный случай, когда я использовал персональную опеку, поручив Марадону в обоих матчах Васе Кулькову. Никогда больше так не поступал. Бывали отдельные задания – например, обращать особое внимание на Зидана: в этой зоне ты внимательно с ним играешь, в этой – ты. А чтобы по всему полю – нет, во всех остальных случаях передавали даже лучших игроков. Но это – Марадона. И, если честно, не думал, что Вася, игрок техничный и тонкий, до конца справится с персональной опекой такого мастера. А он и в Неаполе справился, и в Москве – недаром в обоих матчах сыграли по 0:0.

А выиграли в серии пенальти. Сразу спросил ребят, кто готов бить. Определяли все вместе. Первым сразу же Валерка Карпин вызвался, а последним – Сашка Мостовой. Второго, третьего и четвертого распределяли по желанию ребят. Обычно первым и последним никто бить не хочет, а если назначили – хотят поменяться. А тут сразу вызвались! И, что самое интересное, все пятеро пробили в один, левый, угол. И забили. Вратарь гадал, бросался в правый… Но исполняли здорово, все равно он вряд ли достал бы – поэтому не имело особого значения, куда голкипер прыгнет. Они видели, как он двигается, – игроки-то высокого класса, что там говорить. На опорную ногу смотрели, куда вратарь корпус переносит. Даже перед замахом они периферическим зрением видели, что он чуть вправо от себя корпус кладет!

Потом прошли «Реал», обыграв его на «Сантьяго Бернабеу» 3:1. И вышли на «Марсель». А перед тем поехали в турне по Японии, откуда вернулись всего за три дня до первой игры с французами. Зачем поехали – не секрет: финансовые сложности были большие. И я первый противник этого, большой противник, но… В той ситуации надо было понять Николая Петровича. Никуда не денешься – наступили времена, когда надо было самим зарабатывать деньги, чтобы содержать команду. И та поездка «Спартака» в Японию связана именно и только с финансовыми трудностями. Как ни прискорбно звучит, но это так. Туда в те дни еще Горбачев летал – и наш визит был частью его поездки.

Но «Марсель» в любом случае был объективно сильнее нас. Мы не на ходу – а у них такой состав, что чуть ли не сборная мира. Они были в полном порядке, и даже если бы не было поездки в Японию, мы были бы явно не фаворитами.

Из трех наших выходов в полуфиналы всех еврокубков, конечно, реальнее всего было обыграть «Антверпен» в 1993-м. Никаких предчувствий, что с нами так поступит арбитр, перед игрой не было. Ну вот как можно перед матчем чувствовать, что судья нас убьет? Спрашивают меня: «Обидно, что ни разу в финал еврокубка не вышли?» Конечно, обидно. Не отвечу же «ничего страшного, отлично, что до полуфинала дошли»… Но все же история с «Антверпеном» уже не кровоточит, забыл. А вот за то, что первый еврокубок в российские времена взял ЦСКА, обидно не было. Искренне болею за всех наших, когда они играют в Европе.

Главным достижением «Спартака» в Европе считаю шесть побед в шести матчах группового турнира Лиги чемпионов в 1995-м. Это рекорд, превзойти который нельзя. Вроде две команды только повторили, но лучше выступить невозможно, так что мы в рекордсменах пожизненно будем ходить. А ведь в соперниках тогда были чемпионы Англии, Польши и Норвегии – не последних стран. И оказалось, что неплохая у нас команда, шороху немножко навели. Ее тогда недооценивали…То, что потом в межсезонье Онопко, Черчесов, Юран и Кульков за границу уехали – так они заранее предупредили, что уйдут, вне зависимости от того, выиграем мы или проиграем. Трудности с финансами у нас были, но уже не такие, как раньше, – все получали более или менее нормально.

Черчесов, знаю, недоумевал, почему «Спартак» не заплатил дрезденскому «Динамо» всего 130 тысяч долларов, чтобы его выкупить. Но почему – не помню. Тем более что я, несмотря на должность президента клуба, никогда не занимался финансами. Не знал, кто, за сколько, чего… Я только в команде был. У меня одна-единственная задача была – готовить команду. И, если брать отъезд ребят за рубеж, чтобы футболисты заранее предупредили, обосновали, ушли красиво. Вот это удалось. А куда, за сколько, на каких условиях – меня это никогда не волновало…

* * *

О том, как Романцев стал президентом клуба, он рассказывал в двух наших интервью – 1993 и 1994 годов.

«На правлении клуба 24 июня, разумеется, встал вопрос о замене ушедшего в отставку Юрия Александровича Шляпина. И неожиданно (для меня, во всяком случае) была предложена моя кандидатура. Я подумал, поколебался и – согласился. Потому что не вижу лучшего способа сохранить команду к Лиге чемпионов. Все дела, связанные с материальным обеспечением футболистов, плюс трансферные операции будут теперь вестись под моим более жестким контролем. Я смогу более оперативно влиять на ситуацию. Все это и определило мое согласие.

Не согласен с утверждением, что Шляпина сняли футболисты. Они попросту не имеют на это права. Да, они высказывали свою точку зрения, но могли бы и дальше это делать, если бы сам Шляпин не принял принципиального решения.

Не сказал бы, что оно стало для меня неожиданным. Юрий Александрович – человек эмоциональный. И уже до этого подходил ко мне со словами, что не хотел бы работать в обстановке, когда футболисты настроены против него. Я его успокаивал, просил продолжать работу. Но в конце концов он все-таки не выдержал.

Пока я еще не полноправный президент. Меня избрало правление, но оно – не высший «законодательный орган» в нашем клубе. Таковым является общее собрание членов клуба, которые тайным голосованием и должны решить судьбу президентства. Общее их число – около 160, из которых 30 (то есть приблизительно одну пятую) составляют игроки. Сроки этого голосования пока еще мне неизвестны.

Новую президентскую команду сколачивать не собираюсь. Вполне доверяю тем людям, которые до сего дня работали в «Спартаке». Они профессионалы. Их надо только немножко встряхнуть.

Работы я никогда не боялся. Поэтому в должность президента вступаю без страха и сомнений. Назад пути нет. А сколько часов будет у меня все это отнимать, пока сказать трудно – официально я принимаю дела в начале июля. Да и что о времени говорить – это, в конце концов, мои личные проблемы. Главное, чтобы дело не страдало.

До конца 1993 года буду считать свое президентство явлением временным. А потом надо будет уже определиться всерьез. Потому как опыт нашей страны доказывает: на двух стульях слишком долго сидеть не рекомендуется…»

Президентом «Спартака» Романцев в итоге проработает девять лет: летом 2002-го, после чемпионата мира в Японии и Корее, этот пост займет Андрей Червиченко, а Олег Иванович еще чуть меньше года пробудет главным тренером.

Романцев-президент – не слишком приятная тема для беседы с Олегом Ивановичем, но занимательно то, как он на нее откликается. Вот что он говорил в еще одном интервью нам с Максимом Квятковским для газеты «Спорт-Экспресс» в июле 1994 года:

«Как президент клуба я, если честно, недоволен суммой, которую “Спартак” выручил от продажи Бесчастных, Ледяхова и Карпина. Такие игроки должны продаваться дороже. И возможности такие были. Но еще когда я приглашал этих игроков в команду, сразу сказал им – во всех сложных ситуациях в первую очередь будут учитываться их интересы. Это моя принципиальная позиция. Если их устроили суммы личных контрактов, то почему им не ехать? Мы не будем препятствовать. Нет, нельзя сказать, что клуб продал их по дешевке, но можно было выручить и больше. Люди, однако, для меня важнее, чем деньги.

И для самих ребят человеческие отношения тоже важнее всего. Вот Игорь Ледяхов и женился, и в хихонский “Спортинг” со дня на день уезжает – сами понимаете, сколько у него сейчас забот. И тем не менее он ежедневно звонит в Тарасовку. Он замечательно уходит – все бы так уходили. То же касается и Бесчастных с Карпиным. Как бы в душе ни хотелось оттянуть этот день, умом я понимал, что он неизбежен. Более того, ожидал его еще полгода назад. Но ребята решили доиграть Лигу чемпионов и до чемпионата мира в США никуда не дергаться – спасибо им за это.

У нас ведь идет не только естественный процесс переезда игроков в по-футбольному более богатые страны. Вокруг них орудуют разного рода посредники, которые хотят перепродать игрока на Запад и снять с этого куш. Далеко не все из этих посредников чисты на руку, но самим футболистам-то сложно распознать их с первого взгляда. И получается, что они клюют на обещанные золотые горы, а эти липовые друзья начинают потом претендовать на часть личного контракта игрока. Так, кажется, в свое время было со Шмаровым, так едва не получилось с Бесчастных. Да и вообще из-за околофутбольных дельцов многие игроки уезжают из страны гораздо раньше, чем следовало бы.

Об уходе Пятницкого вообще никакого разговора не было. Хотя самые разнообразные слухи уже полтора года ходят. Как только новая утка появляется, Андрей тут же звонит мне:

– Не верьте, Олег Иванович. И вообще никуда меня не отпускайте. Я только в “Спартаке” хочу работать.

Понимаете – он мне говорит, чтобы я его не отпускал! Какой там уход?

На месте ушедшего Карпина, вероятно, будет играть Аленичев, значительно прибавивший в последнее время. А на месте Ледяхова окажется, надеюсь, человек, которого считаю одним из самых одаренных футболистов страны. Это Валера Кечинов. Пока я, правда, этого двадцатилетнего парня даже за дубль ставить не рискую. Целый год его мучают травмы, ему сделали несколько операций. А началось все с того, что на коммерческом турнире в Ла-Корунье в прошлом августе на пятой минуте игры с киевским “Динамо” его страшным образом сломали. До того, как рассказывал Кечинов, у него ни единого растяжения в жизни не было. А тут такое! Выдержать все это мог только мужественный человек. Сейчас он уже здоров, но пока мне просто страшно выпускать парнишку на поле. А что он может, вы еще увидите.

Мне не кажется удивительным, что новая волна уезжающих хлынула именно в Испанию. Насколько знаю, у игроков были и другие предложения – из Франции, Англии, Голландии, но они осознанно выбрали Пиренеи. Во-первых, мы там часто бывали, а во‑вторых, особый шарм вокруг футбола этой страны создают журналисты, в частности, из “Спорт-Экспресса”. От репортажей и интервью, связанных с чемпионатом Испании, веет вдохновенным футболом, морем и креветками. Футболистам это нравится. Если бы у меня – и как игрока и как тренера – была возможность выбирать страну для работы, я тоже выбрал бы Испанию. Меня, правда, уже звали в “Депортиво”, да и сейчас кое-какие приглашения есть. Но пока их не рассматриваю – слишком велика ответственность перед “Спартаком”, в который я вложил всю жизнь.

Не каждое решение игроков вызывает у меня положительные эмоции. Так, я был против перехода Попова и Радченко в сантандерский “Расинг”, клуб-новичок первого испанского дивизиона. Не раз беседовал с игроками, убеждал, что это не их уровень. Но деньги, и только они, решили исход дела.

Ушли они, правда, по-разному. Клубу, который сделал тебя известным в Европе, клубу, который вложил в тебя душу, человек должен быть по крайней мере благодарен и уж во всяком случае не должен с апломбом заявлять, что все ему вернул и облагодетельствовал его своим присутствием. Дима Радченко сделал все по-человечески. Он пришел ко мне и сказал:

– Я хочу уехать, но если “Спартак” скажет “нет”, останусь и буду играть.

Собрали совет директоров и решили – раз у человека есть желание, пусть едет. И дали добро. Мы расстались замечательно, и сейчас Радченко часто приезжает, звонит.

Так же мог уйти и Попов. Но этот молодой человек не с того начал разговор. Он категорически заявил:

– Хотите вы того или нет, я все равно уйду, и никто не сможет меня остановить. Я для клуба сделал то-то и то-то, так что он должен быть мне благодарен, что не ушел раньше.

Я выслушал его и ответил:

– Вперед. Но раз и навсегда забудь про этот клуб.

Мы прежде всего люди. И как бы я ни мечтал, чтобы не уезжали Карпин, Бесчастных, Ледяхов, – это жизнь. И каждый в этой жизни решает по-своему. Карпин, хоть и едет в Испанию, все время на базе, тренируется, заходит поговорить. А как Володя прощался! Или Ледяхов, который иногда звонит по нескольку раз в день. Какие бы у нас с ним в свое время ни были трения, как бы я его ни критиковал, а однажды едва не отчислил из команды – у меня все равно лежит душа к этому талантливому футболисту и хорошему парню, а у него, уверен, ко мне, к “Спартаку”. И мы расстаемся друзьями.

На поле ли, вне поля – везде надо оставаться людьми. Попов был первым в моей жизни футболистом, с которым такой вот разговор произошел, и вы не можете себе представить, каким это было для меня потрясением. Кстати, большинство футболистов, тот же Карпин, высказали ему тогда все, что думали по этому поводу.

А то, что они уезжают – один за другим – и все приходится строить заново… У меня нет отчаяния от этого. Мы работаем в специфических условиях российского футбола и всегда должны быть к такому повороту событий готовы. Сегодня в дубле 17–18-летние ребята бегают, а завтра придет и их очередь собирать чемоданы. Надо к этому философски относиться, иначе с ума сойти можно.

Не обижаюсь на уезжающих из “Спартака”. Скорее это чувство тоски – подобное тому, которое возникает, когда дети из дома надолго уезжают. Но это проходит быстро. На память о каждом из них мне остаются футболки – собираю игровые футболки ребят, отправляющихся из “Спартака” на Запад. Тех ребят, о которых с удовольствием буду вспоминать. Вместо них приходят другие, которые вливают в меня новые силы и новую энергию. Я не настолько сентиментален, чтобы возвращаться к прошлому ради самого возвращения. На сцену выходят новые люди, которым надо доверять.

И если вы думаете, что они способны на меньшее, – ошибаетесь. Видели бы вы, как Андрюша Тихонов отработал нынче удар – он у него сейчас сильнее, чем у Никифорова и Онопко. И из дубля талантливые ребята на подходе – Коновалов, Головской, Мовсесьян, Ширко, Рекуц, Липко, восстанавливающийся после операции Титов. Так что у меня нет времени оглядываться назад – вперед смотреть надо.

Кто-то из футбольных классиков говорил, что человек может быть тренером одной команды максимум три-четыре года, а потом у него притупляются чувства. Я в “Спартаке” уже шестой год, но все же не буду даже пытаться оспорить это суждение. Оно применимо к западным командам или советским – до тех времен, когда разрешили отъезд в зарубежные клубы. А я столько времени ни с одной командой не работал. Каждый год “Спартак“ – это практически новая команда. Разве что последняя задержалась на два с половиной года. Они все мне одинаково дороги – и “Красная Пресня”, с которой я начинал в двадцать девять лет, и орджоникидзевский тогда еще “Спартак”, который я тренировал всего один год, в 1988-м, и все вариации “Спартака” московского.

Не скрою, меня тяготило ощущение, что “Спартак” начала 1992-го – середины 1994-го своего главного слова так и не сказал. Но я долго пытался это проанализировать и пришел к выводу – в существующих условиях команда сделала фактически все, что могла. Окажись она в условиях жесткого соперничества не только в Лиге чемпионов, но и все эти два с половиной года в чемпионате России, она пошла бы гораздо дальше.

Да, двукратное чемпионство, половина игр с крупным счетом – все это замечательно. Но когда команда выходит на поле, обсуждая, пять голов она забьет сегодня или шесть, – это начало конца. Когда футболисты перестают радоваться голам и победам – и это не вина их, а беда, – дальнейшего роста от них ждать не приходится. Не буду оправдывать себя, но никакой тренер в такой ситуации ничего сделать не сможет. Потому что игроки – прежде всего люди с нормальной человеческой психологией. Такое вот сравнение: когда можно спокойно подойти к столу, налить из графина воды и выпить ее, я не буду срываться с места и, рискуя сломать руку или ногу, нестись за этим графином. Конечно, это непростая ситуация, но человеческую природу не изменить.

Прекрасно помню, например, огромную разницу в нашей раздевалке после двух чемпионских матчей – в 1992-м, когда при полных трибунах “Лужников” разгромили “Локомотив” 4:1, и в 1993-м, когда там же сыграли вничью с “Океаном” из Находки, и народа на игру пришло очень немного. Мне тоже было больно от того, что вот в такой обстановке, при мизерном стечении публики, мы стали чемпионами. Но возникает вопрос – что делать? Признаюсь честно, у меня нет ответа.

Наверное, надо ждать. Ждать, пока подрастут новые честолюбивые команды. А это уже происходит: мне очень симпатичен, например, камышинский “Текстильщик“[17]. Надо ждать, пока игроки бывших команд первой и второй союзных лиг изменят свою бескрылую психологию. Ждать, пока другой станет организация чемпионата. Когда, приехав на выезд, мы не будем сталкиваться с тем, что нас не ждут в гостинице, не будем выходить на поля, на которых, как выражаются наши игроки, корова мениск получит. Ждать, пока исчезнут с трибун группы хулиганов, которые вне зависимости от результата забрасывают гостей камнями и матерят на чем свет стоит. В плане общей культуры мы находимся на уровне каменного века. Пока эта культура – в широком смысле слова – не появится, говорить о возрождении нашего футбола и его выходе на первые позиции в Европе не приходится.

Но не хочу из-за всего этого уехать в какую-нибудь благополучную среднюю испанскую, допустим, командочку. Нет. Потому что работа в “Спартаке“ – это наркотик. Раз попробовал – и уже не отпустит. Пять с лишним лет работаю на таком уровне, что даже локальной неудачи мне не прощают. На меня беспрерывно давит эта безумная ответственность. Умом я понимаю, что за последние годы сильно изменился, стал нервным и задерганным, что надо остановиться. Но ничего с собой сделать не могу.

Может, когда-нибудь просто отдохну годик от футбола. Возьму жену с детьми – и на какой-нибудь курорт. А то футбол настолько все мое время занимает, что даже дачу четыре года уже строю и столько же, наверное, еще буду. Одиннадцать лет тренерства без пауз и отпусков. В двадцать девять лет мне дали “Красную Пресню” и сказали: вот твои мужики, вот твой стадион и делай, что хочешь. Это как лучший способ научить плавать – бросить в воду, а ты давай выплывай. И так все время.

Стараюсь не думать о том, что это скажется на моем здоровье, что, иными словами, у меня крыша поедет. Но остановиться я не в состоянии – ничего не умею делать вполсилы. Плохо? Да, бывает, я заблуждаюсь, а думаю, что делаю хорошо. Но все равно вполсилы жить не могу.

В этом году исполняется двадцать лет, как мы с женой вместе. В этом отношении я человек счастливый. Кроме нее, меня вряд ли кто-то смог бы столько терпеть – я и так дома бываю редко, а если прихожу, то выжатый как лимон и на страшном взводе. Но она – сам не понимаю, как – умеет привести меня в чувство. Когда-то не мог этого оценить. Иногда все думал: скорее бы ты в отпуск уехала, отдохнуть без тебя хочется, в тишине побыть. А недавно она впервые в этот самый отпуск с детьми и уехала. Полтора месяца живу один, на базе. И безумно тоскую…

Президент клуба я сейчас уже формально. Это год назад, когда принимал дела, вникал во все детали, старался понять механизмы экономической деятельности клуба, массу времени там проводил. Сейчас сформировалась надежная команда, которая четко справляется со своими обязанностями. Меня теперь в клубе искать бесполезно – я там вот уже месяц как не был. Опять стал тренером в чистом виде».

Олег Иванович в этом интервью начал отвечать на вопросы как президент, но очень быстро перешел к чисто тренерскому взгляду на уход игроков, на человеческие отношения, игру команды, обстановку вокруг. И лишь в последнем абзаце вновь вернулся к теме президентства. Но упомянул об этом так, что сразу ясно: эта должность ему была не нужна, он занял ее по необходимости.

Что, собственно, он подтвердил и в более свежем разговоре. Вновь дадим слово самому Романцеву.

* * *

Работа президента, не связанная с тренировочным и игровым процессом, меня, конечно, тяготила. И хочется говорить про футбол, про Старостина, а не про это. Потому что президентство это – липовое, я был как зиц-председатель, чтобы никто в клуб не лез. Об этом – не хочу и не знаю, что сказать. Нужно так было Николаю Петровичу – значит, нужно. Ему виднее, он был мудрый.

Ветераны говорили – главное, чтобы какой-нибудь бандит на эту должность не пролез… Ну, может быть, и из-за этого меня президентом сделали. А то ведь почему, например, в Тарасовке ограду построили? Когда-то там был небольшой дачный поселок, тишина и покой. Болельщики могли спокойно тренировку посмотреть, и никто не был против.

А в девяностых годах слишком много народу там стало – и очень разного. Машин полно, чуть ли не на поле стали заезжать. Естественно, мы не были против интеллигентных, порядочных спартаковских болельщиков. А были против беспредельщиков, которые на поле стали шашлыки жарить. Доходило до такого, доходило! Попробуй им скажи что-то в то время – они с пистолетами разгуливали! И после того как у игроков стали прямо с базы угонять машины одну за другой, было принято окончательное решение оградить Тарасовку от посторонних.

Николай Петрович сказал, что надо стать президентом. Как я с ним буду спорить? Он же на тысячу ходов все наперед просчитывал. Не полезу же спрашивать – что да почему. А то, что сам он президентом «Спартака» не хотел становиться, меня не удивляло. Потому что он занимался своими делами – и все знают, как хорошо он с этими обязанностями справлялся. Президент клуба – это же прежде всего представительская должность. Английская королева не определяет политику Великобритании, испанский король не лезет в политику своей страны. Так и здесь. Представлял «Спартак» на каких-то форумах – вот и все. Но не хочу здесь подробно останавливаться на людях, которые занимались клубом. Я говорю только о футболе.

Для клуба совмещение тренерской и президентской должностей у одного человека, пожалуй, может быть вредно, да и для самого совмещающего тоже – смотря какой человек. Если он деспот, самодур – то, конечно, нельзя. Но я прислушивался к тем, с кем работал. И не только я воспитывал футболистов – они меня воспитывали не меньше. Как и мои помощники. Рядом были очень умные, порядочные люди, у которых многого набрался. И вообще, какой я главный, если рядом был Николай Петрович, правда же? Так что это единовластие ничего страшного для команды не представляло.

Обо мне любят говорить, что с годами я пересмотрел свое отношение к игрокам, стал жестче и отстраненнее. Да нет, ничего не пересмотрел. Просто вместе с жизнью менялись и футболисты. Появлялись разные отвлекающие факторы – дискотеки, фильмы, компьютеры… И это влияло на игру, на команду.

Был один случай. У каждого в номере в Тарасовке уже стоял телевизор. Смотрю – команда стала играть хуже, а отношения внутри нее – не то чтобы плохие, но какие-то… странные. Раньше смех, шум, гам, приколы на тренировках, а тут стало как-то спокойненько. Слишком спокойненько. И вот проиграли, вничью сыграли. Говорю:

– Давайте-ка все телевизоры в подсобку, а вы будете общаться в холле.

И все вернулось, и игра тоже! Один телевизор в холле – ребята пошутят, подначат друг друга. Общение должно быть, а не так, чтобы каждый в своей норе!

Менялись и игроки, и обстановка. Футболисты не виноваты, что сейчас телевизор включишь или видеокассету – а там можно и порнографию, извините, голых баб смотреть. Раньше этого всего не было, и требования были простые – работа, работа, работа. Говорил им: успеете все, главное – на имя свое работайте. Николай Петрович любил фразу: «Сейчас ты работаешь на имя, а потом имя будет работать на тебя».

Менялись и журналисты. Дима Аленичев прав, когда говорит, что со временем у меня появилась определенная закрытость. Одно дело, когда журналистов – один-два, ты их знаешь, спокойно разговариваешь. Но со временем газет стало больше, репортеров – тоже. И когда уже люди начинают наглеть, к футболистам в номера звонят, и те во время отдыха интервью дают, когда начинается систематическое «сказал одно, а написали другое», а футболист потом подходит: «Олег Иванович, я этого не говорил!»…

Вот тогда у меня и началось это более жесткое отношение, и к журналистам в том числе. И когда случилось это несчастье в матче с Украиной после шести побед, включая ту, что над французами на «Стад де Франс», наш комментатор хотел с игроками сразу после игры пообщаться. Шел по полю такой веселый, довольный. А игроки, естественно, расстроены после такого: ну какое тут тебе интервью? И не стали с ним говорить, так он потом сказал в эфире: «Вот, украинские футболисты общаются, а наши двух слов связать не могут, необразованные…» Разве можно так? Но не помню, чтобы я когда-то решал вообще не ходить на пресс-конференции. Иногда ходил, иногда нет. По настроению.

А насчет того, что на сборы команду сажал… Это ведь не просто так было. Говорят: вот, мол, Романцев жесткий, заставлял игроков сидеть взаперти на базе, читать книги. Ерунда все это! Какие времена были – многие помнят. Ну что он там поест, когда в магазинах ничего нормального нет? Помню, Сашка Бубнов когда-то сказал: «У нас двое детей, мы с женой не можем себе позволить какую-то кулинарию по такой-то цене, а покупаем вот эти котлеты, подешевле». Я ответил: «И мы с Наташкой тоже эти покупаем». Есть нечего, дети маленькие, пеленки надо им стирать, ночью вставать. Ну что это за подготовка, правильно?

И не каждый мог себе водителя позволить, чтобы на тренировку поехать. Кому-то приходилось сначала на метро, а потом на электричке добираться. Как после такого на работе сосредоточиться? А работа серьезная была. Приходилось использовать метод повторения, подчас бесконечного. Людям нужно тысячи раз сделать какое-то упражнение на тренировке, чтобы оно «на автомате» получилось в игре. Это как с Дасаевым: чтобы так высоко взлетать в воротах, он был вынужден перед тем тысячи раз на тренировках падать лицом в грязь.

Я только за то, чтобы они побольше дома были! Сейчас такая возможность есть. Продуктов сколько угодно и где угодно, супруга памперсов закупит – пеленки стирать не надо. А раньше… Футболист после этого приходил расстроенный, голодный, невыспавшийся. Его не на поле надо было выпускать, а в порядок сначала приводить. На базе же за ним постирают, накормят, он спокойно выспится – мобильных-то тогда не было… Вот из-за чего все эти сборы были, а не потому, что ты им не доверяешь, думаешь, что они что-то натворят.

Тишина в автобусе, когда мы ехали на игры, – это да. Канчельскис и Аленичев говорили, что у Фергюсона и Моуринью музыка гремит. Ну, греметь она не может. Вряд ли там грохот, все же в наушниках едут. Надо иметь в виду, что у каждого – свои привычки и традиции. А перед играми ребята должны настраиваться. Кому-то хочется покемарить. Зачем раздражать друг друга? Ты, образно говоря, любишь шансон, я – битлов, он – Владимира Семеновича Высоцкого, любимого моего актера. Кому-то нравится, чтобы громко, чтоб в уши било, а кому-то – тихонечко слушать спокойные мелодии. Не может быть двадцати пяти человек, которые слушают одну и ту же музыку. Это неправильно. Поэтому мы и не давали включать ее на весь автобус.

Кто-то жаловался, что Романцева боялись и улыбаться после поражений в раздевалках было смерти подобно. А вот как вы считаете, когда заходит команда в раздевалку, проиграв, и все улыбаются, смеются, анекдоты травят – это правильно или нет? Если нет, так, значит, правильно боялись. После поражений плакать надо, а не смеяться. Но я и не помню, чтобы кто-то приходил и смеялся. Люди искренне переживали за результат.

* * *

Из интервью Романцева в день назначения главным тренером сборной России в июле 1994 года для газеты «Спорт-Экспресс»:

«Логика развития событий мне подсказывала, что если Павел Садырин уйдет в отставку, то занять его место предложат мне. Учитывая, что большинство в сборной составляют бывшие и нынешние мои игроки, я к этому был готов. На днях в Тарасовку приезжал Николай Петрович Старостин, с которым мы обсудили создавшееся положение. Он посчитал, что мне необходимо принять предложение возглавить сборную, но в то же время надо остаться главным тренером клуба. И рад, что руководство РФС, понимая ситуацию, даже не стало выносить вопрос о совмещении должностей на обсуждение. А вот с постом президента ФК “Спартак” мне придется распрощаться.

Спартаковцы периода 92–94-го, видимо, станут основными в сборной. Естественно, в зависимости от их готовности. Никаких поблажек никому я делать не буду. Откровенно говоря, боюсь, что заставить играть вместе людей, выступавших за сборную Садырина и отказавшихся от этого, будет сложно. Поэтому главным для меня будет первый сбор, первое собрание, первый разговор с командой. Я в жизни не зол, могу по душам потолковать с игроком, понять его, но подлости, измены и равнодушия не прощу никогда. Такие игроки у меня в командах надолго не задерживались. Это следует понять всем, кто хочет играть в возглавляемой мною сборной».

Совмещение постов в клубе и сборной расходовало энергию, что тут скрывать. Но ни в первом случае, в 1994–1996 годах, ни во втором, в 1999–2002-м, даже не думал отказаться от работы в клубе. Потому что полностью уйти из «Спартака» для меня было невозможно.

В то же время после сезона‑95 оставил главным тренером в «Спартаке» Ярцева, а сам, не уходя с должности президента клуба, сосредоточился на сборной. Потому что она вышла в финальную часть чемпионата Европы и там нужно было работать еще более упорно. Ярцев предполагал, что я сделал так потому, что решил строить новую команду на основе дублеров, – а он же в свое время работал в детско-юношеской школе, и у него это могло хорошо получиться. Пожалуй, так и было. Я ведь говорил, что такому человеку, как Ярцев, нужно верить. Всему, что он сказал. Уникальная, умнейшая личность! А обсуждать то, что говорит умный человек, – значит быть дураком.

В сезоне 1996 года я по возможности старался быть рядом. Но, зная Георгия Александровича, понимал, что он и сам справится. И то, что он выиграет чемпионат, – да, мог предположить. Но все равно было очень приятно. То был очень эмоциональный сезон. И после золотого матча с «Аланией» чувства были такие, что невозможно передать словами. В полнейшей эйфории был! Мозги уже не работали – одни эмоции. Наверное, эти ощущения в Санкт-Петербурге можно сравнить с тем, что испытывал после матча с Киевом в 1989-м.

У нас, как у двух последних президентов страны, был железный договор. Саныч знал – и я знал. Для кого-то случившееся стало неожиданным, но мы заранее условились, что вернусь на должность главного тренера после 1996 года. Я его просил: «На год, пожалуйста, помоги, мне нужно в сборную. А в конце года – вернусь». Ярцев пообещал на сто процентов, что все так и будет. Мы просто дали друг другу слово и выполнили его.

Трудно сказать, закалило ли нас поражение от «Кошице» в квалификации Лиги чемпионов, позволило ли именно оно создать команду, которая следующей весной прошла «Аякс» и дошла до полуфинала Кубка УЕФА. Не знаю. И все-таки – нет. Костью в горле по сей день сидит та неудача. «Кошице» – не та команда, которой можно было проигрывать, это темным пятном на нашем клубе лежит. И надолго останется.

Конечно, обидно было слышать нелицеприятные крики болельщиков после игры с «Кошице». Не радоваться же и просить болельщиков: «Кричите еще!», правда? Было обидно. Но болельщики имеют на это право, елки-палки! Они пришли и хотят, чтобы их команда побеждала!

Однако болельщики тоже разные бывают. Никогда не отнесу к ним людей, которые с трибун оскорбляют великих людей, в том числе покойных – например, Льва Яшина. Какие бы шарфы они ни носили, сколько бы за командой ни ездили – не считаю их болельщиками! Тех, кто бросает камни и кресла, сжигают сектора на трибунах. Однажды в Раменском из-за них даже наш матч прекратили, и мне пришлось идти на трибуну. Такие вещи их только раззадоривают – вот какие мы важные и значимые, из-за нас игру останавливают, футболисты и тренеры к нам на поклон идут, а мы еще больше начинаем бесноваться. Наверное, люди в обычной жизни невостребованные, что на стадионе все это компенсируют…

Что делать с ними? Англичане с такими как-то справились, с них пример брать надо. Причем без колючей проволоки справились. Хотя все считали англичан самыми экспансивными болельщиками. Там раньше всех поняли, что нужна хорошая футбольная обстановка на трибунах, куда можно прийти с женой, с ребенком. Теперь у нас эту задачу решать надо.

А перед нормальными болельщиками за поражения, подобные «Кошице», конечно, стыдно. Великие люди просили извинения перед трибунами – то же делали и мы. Мой учитель Николай Петрович любил повторять: «Надо возвращать болельщиков на трибуны».

А как? Только игрой.

* * *

Из интервью Романцева в мае 1993 года для газеты «Футбольный курьер»:

«Тихонов – парень, конечно, талантливый, но умоляю вас, не перехваливайте его. Потому как стоит он сейчас на рубеже. С одной стороны – основа “Спартака”, с другой – вторая лига, какой-нибудь Реутов. Чтобы заслужить похвалу, он должен твердо встать на первый путь. При всех Андрюшиных достоинствах есть у него маленький такой недостаточек, вполне исправимый – по-моему, он не совсем еще чувствует, что футбол для него превратился из просто удовольствия в серьезную работу.

Это вполне естественно – за какой-то год он прошел путь из чуть ли не дворового футбола в “Спартак”. Трудно все осознать сразу. Но меня очень радует, что над Тихоновым взял шефство Федор Черенков. И в человеческом плане, и в игровом – он сможет подсказать Андрею много такого, чего не подскажет никто другой».

Хочу развеять одно распространенное заблуждение. Отчисления Тихонова в 2000 году – не было! Мы с ним тогда долго разговаривали и вместе решили, что нужно поступить именно таким образом – разойтись. Как были друзьями, товарищами, так до сих пор и остались. По-моему, Тихонов не пожалел о том, что тогда произошло, потому что свое довольно приличное имя он очень развил в других командах. Показав лидерские качества и, как мне кажется, даже прибавив в игре.

И после матча с «Реалом» тоже ничего не было. Если бы я даже хотел что-то об этом рассказать, то не смог бы, поскольку не помню ничего плохого. Зато помню, что мы с Тихоновым расстались хорошими друзьями. И что я его не отчислял.

На последний сезон, заканчивать карьеру, Андрей вернулся в «Спартак» не с моей подачи. У нас с Тихоновым был разговор, что в «Спартаке» его ждут, ему рады, и где бы он ни играл, всегда останется спартаковцем. Но в то время я, пусть и тренер-консультант, был ни при чем – Карпин и Тихонов все решали сами.

Тихонов считает, что Вячеслав Грозный негативно настраивал меня по отношению к нему. Но у меня в помощниках никогда не было посторонних людей. Все они были не только моими единомышленниками, но и самостоятельно мыслящими личностями. И все они либо работали главными тренерами, либо работают ими по сей день и будут работать дальше. Ни один не «пропал без вести». Это касается и Ярцева, и Грозного, и моего друга Павлова, и моего друга Тарханова… Мы как были друзьями, так и остались. Считаю, что в своих соратниках не ошибался.

Были две пары футболистов, которых я хотел в «Спартак» взять и не смог, о чем жалею – очень хорошие, на мой взгляд. Хотелось мне Кобелева с Добровольским, и я с ними разговаривал – они не против были. А также Серегу Реброва и Андрея Шевченко. С ними тоже беседовал – они вместе приезжали, друзья же. Но не получилось.

На тему своего ухода из «Спартака» и о людях, с которыми уход был связан, говорить пока не хочу. Хотя мог бы три главы об этом надиктовать. Но не сейчас. Ушел я сам, ушел так же полюбовно, как со всеми расставался.

Не жалею, что не успел подготовить себе наследника, сменщика: не знаю, что это такое. Как это – не тренировать его, а сидеть с ним на теоретических занятиях и все рассказывать? Так они на этих занятиях все равно сидели. Кто сидел – они и есть сменщики.

Им всегда внушали, что в футболе нужно прежде всего думать. И они играли в интересный, красивый футбол. Так почему нет? Почему, если сам научился, нельзя преподать это другому? Вот и ответ на вопрос, видел ли я в том же Карпине в бытность игроком черточки тренера. Каждый из них мог! Так же, как игроки не удивились, что я стал главным тренером «Спартака», и я бы не удивился, если бы этот пост занял любой из моих футболистов.

На мой взгляд, «Спартак» должен тренировать человек, который сам в этой команде играл. Потому что только так мы сможем сохранить старые добрые традиции. У Николая Петровича, учителя, вообще была мечта сумасшедшая – он хотел иметь команду только из воспитанников «Спартака». Вот это, конечно, нереально. Как ни пытался ему это доказать, он не хотел этому верить, но вот за пять лет работы школы получилась хорошая пара Черенков – Родионов. И все! Сейчас в академию идешь, смотришь на выпуск – видно, что из этого года три-четыре человека заиграют. Следующий выпуск – пустой, затем опять пустой, потом два-три отличных парня растут… И в любой футбольной школе так. Потому что это жизнь, а не инкубатор. Нельзя взять двадцать человек из одного двора, отдать их в лучшую школу – и ждать, что все как один станут сначала отличниками, а затем учеными. Может, среди них один Эйнштейн, а один – Стрельцов? А во втором дворе – то же самое.

Так что это была утопическая мечта. Тем не менее следую наставлениям Старостина и тоже мечтаю. Хотя бы о том, чтобы «Спартаком» руководил коренной спартаковец. А фамилию того же Эмери впервые услышал, когда его назначили. Даже не знал, кто это. Ну, «Валенсию» тренировал – так я в Испании смотрел только «Барселону» и «Реал», а остальные мне казались более или менее одинаковыми…

Иностранных футболистов тоже надо отбирать очень тщательно. Например, Карпин рассчитывал – и я вместе с ним – на того же голландца де Зеува. Все-таки в «Аяксе» играл, в такой хорошей команде! Тут мне, конечно, нужно было повлиять. Потому что если Булыкин играет в Голландии и находится там на серьезных ролях – это говорит о страшном кризисе голландского клубного футбола. Вот и получилось, что в «Аяксе» человек был одним из ведущих, а в «Спартаке» даже в состав не попадал…

О решении Станислава Черчесова отправить в дубль Титова, после чего Егор ушел из «Спартака», думаю вот что: право главного тренера – решать, что делать. На то он и главный тренер. Если он не будет иметь такого права, то это уже будет не команда, а бардак.

Считал и считаю, что для нынешнего «Спартака» отсутствие настоящих лидеров – плохо. Таких, как Пятницкий, Онопко, Тихонов, Титов, сейчас, на мой взгляд, нет. К сожалению. Каждый из них дорог мне как игрок именно таким, каким он был. Нельзя никому подражать, нужно везде оставаться самим собой. Конечно, хотелось бы, чтобы кто-то играл, как Пеле, кто-то – как Месси. Но лучше все-таки быть самим собой. Мои внуки, например, стремятся быть именно такими – самодостаточными людьми, которые не хотят жить за счет своего деда[18].

* * *

Когда я перестал заниматься тренерской деятельностью, меня трудно было найти, это правда. Просто отдыхал. Люблю быть один. Кинулся рыбачить – и нарыбачился на всю жизнь. Сколько лет мечтал на озере посидеть – а здесь хоть каждый день. И это пока не надоело. Люблю с удочкой посидеть…

Спина вот только не вылечивается. Куда только не ездил, в Америке даже был. Бесполезно. В целом же сейчас нахожусь в хорошем тонусе. Но не как тренер, а как болельщик. Люди думают, будто я опасаюсь, что вернусь в «Спартак» и проиграю. Нет такого. Просто вспоминаю прошедшие годы. Да, они в основном были счастливыми, удачными, но я на тренировки выходил, после одного дела на другое бросался, ночами – бессонница. Гробил свое здоровье.

Нет, больше не смогу. Если б молодым, энергичным был… Да и тогда с трудом со всем этим справлялся. А тренер как раз и должен быть молодым, энергичным, сильным – как я в те времена. И как Карпин сейчас. Ну опыта у него немного, и, может, не такой он фартовый, как хотелось бы. Но все придет. А я бы сейчас так не смог. Так что ничего подспудного, никакой задней мысли о возвращении у меня нет и быть не может. Какое там!

Пока – исключаю. Ведь это же «Спартак». Клуб, для которого другого места, кроме первого, нет. Второе – неудача, а гарантировать победы я со своими нынешними силами не могу.

Вот, почти три часа говорил – а уже устал, честно. Я не молод. Потому и не работаю: за полчаса на тренировке устану – и потом делайте что хотите! И мозги не такие свежие…

А работа консультанта мне нравится. Прикоснулся к своим ребятам – Карпину, Тихонову, Аленичеву. Как заново родился психологически, что ли. Это мои дети, воспитанники. Скажу больше – я такой же их воспитанник, выкормыш, как и они – мои. Я их люблю, всегда с ними общаюсь.

Возраст, конечно, далеко не преклонный, Арагонес в семьдесят лет чемпионат Европы выиграл. Посмотрим. Не знаю, придет ли еще охота к тренерской работе. От чумы и от тюрьмы, как говорится, не зарекаются.

Моя главная заслуга за время работы тренером состоит, наверное, в том, что мои ребята выиграли так много чемпионских медалей…

Что-что? Я выиграл с ребятами? Да, наверное, это более правильно. Я тоже какое-то участие в этом принимал…

* * *

Романцев – непохожий ни на кого человек. Начать хотя бы с того, что он сколь колюч, столь же и порядочен: поздравляя меня в 2021 году с днем рождения (коллеги во время прямого эфира включили запись, и я, не ожидавший ничего подобного, честно говоря, обалдел), он не забыл упомянуть, что у нас были конфликты, но сказал и то, что понимает их природу – столкновение моего журналистского долга и своего желания оградить команду от давления перед матчами. И жаль, что такое понимание дано не каждому.

Но вот почему так выходит, что с человеком должно случиться что-то нехорошее, чтобы ты до конца осознал, как к нему относишься? Слава богу, что не трагическое.

Когда в конце февраля 2021-го стало известно, что 67-летний Романцев угодил на операционный стол с инфарктом, – внутри все перевернулось. «Врач говорит, поздно обратился, чудом успели – предынфарктное состояние уже давно было. Я не обращал внимания – думал, возраст», – рассказывал Олег Иванович.

Через два-три дня, когда выяснилось, что операция прошла хорошо, и Романцева уже перевели из реанимационной палаты в обычную, я позвонил ему, чтобы поддержать и сказать, что он для меня значит. И сколько счастливых минут «Спартака» я пережил благодаря ему.

Людям надо говорить такие вещи. Особенно когда им плохо. Когда каждое такое слово от любого человека может хоть чуточку исцелить.

К счастью, все наладилось. Романцев часто приходит на «Спартак», регулярно выступает в прессе. Запомнилось, что он, хоть ранее и прохладно относился к иностранным тренерам, активно поддерживал Доменико Тедеско и Руя Виторию. Последнему, проработавшему во главе красно-белых менее полугода, Олег Иванович пожал руку и сказал теплые слова прямо на поле «Открытие Арены» перед матчем Лиги Европы с «Наполи».

И слова эти сработали.

Тридцатью одним годом ранее «Спартак» Романцева в серии пенальти прошел «Наполи» Марадоны в Кубке чемпионов. Теперь, после его напутствия на всю страну, «Спартак» Витории второй раз за три месяца обыграл одного из лидеров чемпионата Италии.

А спустя две недели занял первое место в сложнейшей еврокубковой группе с «Наполи», «Лестером» и «Легией». И снова параллель с Романцевым напрашивалась – только уже не 1990-го, а 1995 года. Когда последняя точка триумфального выступления в группе Лиги чемпионов с шестью победами в шести матчах была тоже поставлена в Варшаве.

Тогда Романцев ушел сам, чтобы сосредоточиться на сборной. Теперь Виторию «ушли». А «Спартаку» сыграть в 1/8 финала с «Лейпцигом» Тедеско было не суждено – потому что случился страшный день 24 февраля 2022 года, после которого Россия стала мировым изгоем. В том числе и в футболе. Но эта история – для другой книги…

В совсем иные времена, когда мы были интересны всем и нам симпатизировали, а не боялись, тренера Романцева знала вся Европа. В России никто больше не выходил в полуфиналы трех еврокубков, не выигрывал в группе Лиги чемпионов шесть матчей из шести, не побеждал в плей-офф главного еврокубка «Реал» на «Сантьяго Бернабеу».

Хотел сказать – а ведь как было бы интересно, возглавь он тогда все-таки «Депортиво» из Ла-Коруньи.

Да, интересно. Но ведь тогда Романцев не выиграл бы со «Спартаком» всего того, что ему довелось выиграть. И восемьдесят тысяч человек не прыгали бы как сумасшедшие в промерзших «Лужниках», когда его команда, например, громила 4:1 «Арсенал» Арсена Венгера…

Так что бог с ней, с этой недосказанностью в романцевской биографии.

Конечно, жаль, что он ушел из профессии в пятьдесят с небольшим, когда у многих его коллег только начинается расцвет. Но, значит, такова судьба. Уж Романцеву-то на недовыигранное жаловаться не приходится.

Разве что еврокубок. Ведь кто, если не он, на это наиграл?..

Евгений Ловчев

«Когда Бесков сказал: “Спартаковцы – шмоточники”, Чапая чуть кондратий не хватил»

Мы встретились и на четыре часа присели поговорить о «Спартаке» в Сокольниках – самом красно-белом из всех районов мира. Вот только место встречи в тот сентябрьский день 2010 года отдавало не радостью, а болью. Перед нашей беседой Ловчев с другими ветеранами провожал в последний путь партнера по «Спартаку» семидесятых, Валерия Андреева. Не выдержал человек смерти жены, прожил всего пятьдесят семь лет. И через сколько подобных панихид и похорон любому бывшему футболисту приходится проходить – чем старше он становится, тем, увы, чаще…

В такие минуты острее понимаешь, насколько важна для футбола и его истории простая, на первый взгляд, вещь – общение с людьми. Но в бешеной гонке за повседневностью, за которой все равно никогда не поспеешь, мы теряем что-то неизмеримо более важное. И задумываемся об этом, только когда кто-то навсегда от нас уходит. Как за один только тот 2010-й – Юрий Севидов, Галимзян Хусаинов, Валерий Андреев, а вслед за ними – Валентин Ивакин и Владимир Маслаченко.

И недаром, когда я обращался с просьбой о встрече ко многим из своих собеседников по этой книге, объясняя им ее главную идею, – в ответ получал и откровенность, и подробность, и сентиментальность. С годами люди все лучше понимают: это – история, частью которой они стали. История «Спартака». И даже если речь заходит о каких-то острых и неприятных ее вехах – молчать нельзя. Кому оно поможет пристраститься к футболу, полюбить «Спартак», такое молчание? А вот правда и любовь, выраженная словами, – помогут.

Наши отношения с Евгением Ловчевым, с которым мы хорошо знакомы четверть века, далеко не всегда складывались гладко. Порой он давал такие комментарии к моим книгам, что волосы вставали дыбом. Но я всегда знал, что это – Ловчев, суперэмоциональный и сверхоткровенный, который всегда скажет то, что в эту секунду думает. Без малейшего стеснения в формулировках.

И уже в середине 2010-х, когда «Спартак» во второй раз попытался лишить меня аккредитации на домашние матчи, именно Ловчев в VIP-ложе подошел к Леониду Федуну и высказал недоумение по этому поводу, а потом еще вдруг зарубился за меня на футбольной дискуссии в Общественной палате. Далеко не в последнюю очередь благодаря его активной позиции мой бан продлился всего два матча.

Пообщаться с ним для этой книги, какими бы ни были «идеологические» разногласия в отношении предыдущих, было просто необходимо. И я ни на мгновение об этом не пожалел. В конце концов, и Ловчев, и я всегда были людьми, которым гораздо легче все острые вопросы обсудить при личном общении, нежели годами копить никому не нужные обиды.

* * *

– Когда я задаюсь вопросом, какие ценности ассоциируются у меня со словом «Спартак», то отвечаю: любовь к игрокам и внутренняя свобода. Ведь почему ко мне за комментариями по футбольным вопросам так часто обращаются журналисты? Потому что тех, кто независим от РФС и не будет сглаживать углы, очень мало. И вот эту самую свободу мыслей и суждений, нехарактерную для того времени, подарили мне «Спартак» и лично Николай Петрович Старостин. Дух, который там царил, он сам и сформировал. С первого же дня в команде я, двадцатилетний деревенский парень из подмосковного Алабушева, окунулся в эту атмосферу, и она стала для меня единственно возможной.

Была в моей жизни большая ошибка – уход в «Динамо». Миллион раз извинялся через прессу перед спартаковскими болельщиками за тот шаг, и все равно, помню, шел однажды на награждение «Спартака» серебряными медалями, и у кинотеатра «Октябрь» один человек ехидно назвал меня «юным динамовцем». Было когда-то общество такое.

Что ж, «кушать» эти подколки мне, видимо, придется до конца жизни. Зато мне есть с чем сравнивать. Вроде бы шел в «Динамо» – всех ребят знал, в сборной с ними играл. Но вскоре понял: это – не мое. Чинопочитание, приезды генералов и полковников, которые объясняли нам, как в футбол играть…

А я целое десятилетие воспитывался в любви и уважении к себе, футболисту, в спартаковской демократичности, которую сегодня все с такой ностальгией вспоминают. Ее не могло не быть, потому что долгие годы «Спартак» тренировали люди, которых Старостин и воспитал, – Гуляев, Симонян. И именно в вопросе отношения к людям Николай Петрович разошелся с Бесковым.

Да, Константин Иванович пригласил многих ребят, вылепил из них классных футболистов – это бесспорно. Но они были для него не более чем рабочей силой и должны были полностью подчиняться ему – имел место беспрекословный диктат. По-динамовски.

А Старостин их любил. И неслучайно Хусаинов, Логофет тихо заканчивали карьеру в дубле «Спартака», и никто не пытался их выпихнуть. Но это было при Симоняне или Гуляеве. А у Бескова тот же Ярцев – р-раз! – и в «Локомотив». Гаврилов – в «Днепр», Шавло – в «Торпедо»…

В «Спартаке» во все времена существовал тренерский совет. В 1969-м в него входило девять игроков! Весь основной состав, кроме молодых, – меня и Васи Калинова. Мы сидели за дверью, а эти девять с Симоняном и Старостиным решали, кто сегодня играть будет. Это была наша «фишка» – всех опытных игроков таким образом делали по-особенному ответственными за результат. Было ли это обидно Симоняну, главному тренеру? Нет, потому что он – воспитанник Старостина и привык именно к демократическому методу. У него было свое мнение, он его отстаивал на тренерском совете – и если доказывал, его вариант принимался. Но мнение тренера не было безальтернативным.

Потом Бесков тоже заинтересовался этой формой, однако он предлагал игрокам писать записки со своим вариантом состава. Но определял-то состав после этих записок все равно он, а тут все происходило лицом к лицу, в открытой дискуссии.

Мы близки по духу с Никитой Павловичем, он мой учитель. И когда в начале этого года в течение короткого периода времени умерли Гиля Хусаинов и Юрка Севидов, Симонян сказал мне:

– Надо и того, и другого через спартаковский манеж пронести, сделать там панихиду. Они достойны этого.

Это и есть спартаковское отношение к игроку. Лично я воспринимаю человека как брата, даже если он один матч сыграл за «Спартак». И мы с Симоняном понимаем, что сегодня в «Спартаке» этого продолжения дела Старостина нет – как в восприятии футболистов, так и в контакте с трибунами. Недаром болельщики вывешивают плакаты, посвященные Николаю Петровичу: «Он все видит».

Когда-то мне потребовалось время, чтобы это понять и почувствовать. В 1971 году я заявил, что ухожу из «Спартака». В первые годы карьеры меня донимала своеобразная болезнь – за десять-пятнадцать минут до конца матча сводило икры. Как подумаю: «Слава богу, вроде не сводит», – начиналось. Потом, в 1972 году, психолог в сборной мне этот комплекс снял. Но до этого, в 1971-м играли мы на Кубок с «Кайратом», и я почувствовал судороги. Я попросил левого хава Киселева, чтобы он «опустился» на мое место в защиту, иначе от меня просто начнут убегать.

Киселев сделал это, но по привычке стал подключаться к атакам, и на нашем фланге возникло несколько опасных ситуаций. В раздевалке Симонян начал резко меня отчитывать, что и вызвало ответную реакцию: я, сжав зубы, через травму играл, а мне еще и «пихают»! В дальнейшем пришел к выводу, что после игры вообще нельзя ничего говорить – ни тренерам, ни игрокам, поскольку все взвинчены и конфликт может вспыхнуть мгновенно. А тогда заявил, что не приемлю такого отношения и ухожу.

Не поехал на очередной сбор, матч просидел на трибуне. А ночью мне позвонил Николай Петрович. И, выслушав все мои доводы, уничтожил их всего одним:

– Женя, запомни: Симонян и Старостин – это еще не «Спартак». «Спартак» – это что-то неизмеримо большее.

Даже после того как мы заканчивали карьеру, проезжая мимо Красносельской, где находился кабинет Старостина, заходили к нему с просьбами – ребенка в детский сад устроить и т. д. Мы все были для Старостина детьми, которым всегда нужно помогать. И он говорил, что можем приходить в любое время, – поможет всем.

Сегодня такого нет.

* * *

Отношения Старостина с Бесковым складывались в течение многих лет, еще до совместной работы в «Спартаке». В 1975 году на основе «Спартака», занявшего годом ранее второе место, была сформирована олимпийская сборная, которую возглавил Бесков. И вот поехали на отборочный матч с Югославией в город Нови-Сад. Играем 0:0 – и на следующий день переезжаем в Белград. Начальник делегации от Спорткомитета – Симонян, главный тренер – Бесков, второй – Гуляев, который возглавлял тогда «Спартак», начальник команды – Старостин. Игроки, за редким исключением, из «Спартака».

Выдали нам деньги – и все пошли по магазинам. Времена-то советские были, любая загранпоездка – за счастье! Занесли в гостиницу свертки с товарами – и на ужин. Бесков начал разбор вчерашней игры. Слово за слово, распалился. И, не понимая, что он находится в спартаковской среде, выдал:

– У меня в «Динамо», когда мы в семидесятом играли под Новый год турнир в Чили, 31 декабря пришли ко мне ребята и предложили провести 1 января тренировку. Она не планировалась, но, чтобы «выгнать» выпитое накануне шампанское и хорошо сыграть на турнире, надо было поработать. «Динамо» – профессионалы, а вы не думаете об игре, вы – шмоточники, я сегодня все видел!

Я посмотрел на Чапая и понял, что его сейчас кондратий хватит. У него желваки по лицу пошли, он встал и говорит Бескову:

– У тебя все?

Тот не понимает – и продолжает разборы. Все уже ждут, что сейчас произойдет. Старостин еще раз спрашивает:

– У тебя все?

Тот вновь не замечает. И лишь на третий раз отвечает: все. Будучи уверенным, что Николай Петрович продолжит гнуть ту же линию. А тот вдруг говорит:

– Что ты несешь? Что плохого в том, что люди купят своим детям, женам, родителям вещи, которых нет в стране? Никита Палыч, ребята, – все, собрание закончено!

Всех нас оттуда выгоняют – и мы в замочную скважину подсматриваем, как бьются «Спартак» и «Динамо». Старостин и Бесков. Эта история показала, как Бесков относился к «Спартаку».

Старостин терпел Константина Ивановича много лет не потому, что именно через Бескова Андрей Петрович вернул своего брата в команду. А только ради дела. Лишь бы «Спартак» был в порядке.

Величие Старостина заключалось еще и в том, что он был доступен и никогда не отрывался от простых людей. Живя на улице Горького, иногда отпускал машину и ходил пешком от Красносельской до дома. Или с матчей на «Динамо» часто возвращался домой на метро. Ехал на эскалаторе, люди его узнавали – и говорили, что считают нужным.

Во время тренировок или контрольных матчей в Тарасовке Чапай не случайно садился среди болельщиков на трибуне, выслушивал их мнения – а потом говорил нам, что думают люди. Все тренировки были открытыми. И мы сами стали такими! Для меня деньги никогда не были главным, мои «деньги» – это уважение людей, которые подходят, когда иду по улице, и благодарят за то, что в газетах и на телевидении честно говорю о футболе. Каждое такое обращение греет душу и говорит о том, что ты правильно живешь и мыслишь.

Фактически до конца своей спартаковской карьеры я жил в 25-этажном, как мы его называли, «доме на курьих ножках» напротив скульптуры «Рабочий и колхозница» на ВДНХ. И встречал меня у лифта после поражения, например, водопроводчик и говорил:

– Как вы играли?! Я для чего тебе, б…, чинил раковину? Больше не обращайся ко мне по сантехнике!

И я это воспринимал как совершенно нормальный разговор! Слушал – и понимал, что есть люди, для которых ты играешь, и ради них должен отдаваться этому делу до конца.

А сегодняшнее поколение футболистов той же сборной закрыто от народа крутыми автобусами, машинами с бронированными стеклами, элитными домами. И когда слышу, допустим, высказывание Широкова в адрес болельщиков «Определитесь, что вам надо – игра или результат?», то хочу сказать ему: «Ты с кем так разговариваешь?! Вчера в Видном играл, еще ничего собой не представляешь, а уже свысока. Почему к Симоняну можно подойти, а к тебе – нельзя?!»

А ответ прост: потому что сейчас нет таких людей, как Старостин, воспитывавших нас в уважении к простому человеку.

* * *

В 1969-м, когда я начинал свой первый сезон в «Спартаке», меня еще не узнавали в лицо. Обычно возвращался после матчей домой в Алабушево на электричке с болельщиками. И слушал, как они обсуждают игру. Один раз не выдержал, подсел и начал расспрашивать об игре Ловчева. И услышал нечто поразительное:

– Женька-то ничего, но вот есть у него брат Славка, играет раз в пять лучше. Да только пьет-то как!..

Так узнал, какие легенды о нас ходят.

А попал я в «Спартак» следующим образом. Играл в экспериментальной сборной СССР («Буревестник»), которую тренировали Всеволод Блинков и Виталий Артемьев. Ее целью ставилось приобретение международного опыта молодыми талантливыми ребятами. Я был невыездным – закончив ПТУ в Химках, работал там же на закрытом заводе, связанном с космонавтикой. Работа была подсобная, а на деле играл в футбол за цех. Но за границу ездить не мог.

Врачом в «Буревестнике» был Николай Алексеев, лечивший «Спартак» в звездной второй половине пятидесятых. Как-то парились с ним в Сандунах и в очереди увидели Симоняна, возглавлявшего красно-белых. Они о чем-то потолковали с Алексеевым, а потом Симонян подошел и пригласил меня в команду.

Конечно, в душе я ликовал – о чем говорить, если я приехал из Алабушева искать московский «Спартак» еще в одиннадцать лет? Тогда жизнь повернулась по-другому, а тут – такое предложение. Но Симоняну сказал: «Если “Буревестник” расформируют, как о том говорят, тогда я в вашем распоряжении. Но у меня есть моральные обязательства перед своей командой».

В те времена подобные ответы были в порядке вещей, и Симонян ожидал подобного. Правда, бывало и по-другому. Шесть лет спустя Олег Базилевич пригласил меня в киевское «Динамо».

– Болельщики «Спартака» не поймут, – отказался я.

– О чем ты говоришь? – изумился он. – Какие болельщики?! Мы валютой получаем!

Но для меня не это было важным.

Наверху решили передать «Буревестник» «Локомотиву». Мы же с Сергеем Ольшанским вознамерились перейти в «Спартак». Нас уламывали, водили в федерацию, ее председатель Валентин Гранаткин обещал дисквалифицировать.

– На вас за два года по десять тысяч рублей истрачено, надо возвращать долги.

И тут я в первый раз пошел чесать своим непослушным языком:

– А еще через два года будет по двадцать тысяч. Так что не тратьтесь попусту, отпустите.

В итоге Николаю Петровичу удалось-таки нас заявить.

Я миновал дубль и сразу оказался в основном составе левым защитником на месте травмированного Крутикова. Брал я тогда скоростью, на которую, наверное, и обратил внимание старший тренер сборной СССР Гавриил Качалин. И уже в мае того 1969-го пригласил меня в национальную команду! Спустя много лет узнал: оказывается, я уникален тем, что стал чемпионом страны и игроком сборной, будучи… перворазрядником.

Причина того, что у меня так быстро в «Спартаке» пошло, проста – я попал в хорошую компанию. Кавазашвили, Логофет, Хусаинов, Папаев, Рожков, Осянин, Киселев, Абрамов… Требовалось только смотреть и, как губка, впитывать.

Старостин с Симоняном прививали нам и уважительное отношение к соперникам. Кто-то не поверит, но за одиннадцать лет в высшей лиге я не получил ни одной желтой карточки. Никто из моих соперников не скажет вам, что я играл грубо. «Горчичник» получил лишь в первом матче ЧМ‑70 с мексиканцами. И еще в первой лиге, выступая в конце карьеры за «Крылья Советов».

Что касается человеческих качеств Симоняна, то расскажу историю, которую в сегодняшнем футболе представить в принципе невозможно. 1972 год, играем неудачно, и над Никитой Павловичем сгустились тучи. И тут «Арарат» приглашает его, по сути, в готовую к большим свершениям команду, которая на следующий год с ним сделает дубль.

В том же году, несмотря на одиннадцатое место «Спартака», меня признали лучшим футболистом страны. Однажды звонит мне домой Симонян. И говорит, что сейчас ко мне в «дом на курьих ножках» приедет. Думаю, что случилось? Ну да, я заметная фигура в команде, но мне всего двадцать три года.

И вот Симонян приезжает с бутылкой армянского коньяка – притом что я всегда был непьющим. В итоге употребляли они его с моей женой Татьяной, а я слушал. Никита Палыч сказал мне, что хочет уйти из «Спартака», потому что у него есть предложение из Еревана. Тренер пришел советоваться домой к игроку, представляете?!

Что я мог ему сказать? Это уже позже нас стали портить партийные лидеры. В том числе и меня вызывали в отдел агитации и пропаганды Московского горкома партии, курировавший спорт, и спрашивали, устраивает ли команду тренер Крутиков. Я пацан, мне двадцать семь – и меня просят оценить, годится ли тренер, тем самым калеча сознание.

А тут Симонян приходит с таким разговором. Я ответил, что он имеет право принять то решение, которое посчитает нужным. Тем более что Никита Палыч сказал: спортивный отдел московских профсоюзов уже против него настроен. Так же было потом и в 1975-м, когда та же структура Старостина убрала.

В конце разговора Никита Палыч попросил команде все это объяснить. Такой вот человек. Поэтому при нем Хусаинов и Логофет потихонечку заканчивали в «Спартаке», и никто их не выкидывал. Мне непонятно, почему Симоняна не приглашали в родной клуб в качестве президента или на еще какую-то важную роль. Много раз писал об этом – почему мы такого человека не используем? Он же в «Спартаке» вслед за Старостиным, можно сказать, второй после бога![19]

Симонян всегда признавал главенство в «Спартаке» Николая Петровича. В отличие от Бескова. Который полагал, что это он вернул Старостина в «Спартак» и уже хотя бы поэтому имеет право быть с ним как минимум на равных.

* * *

Первый матч с моим участием «Спартак» играл в Ташкенте, второй – в Алма-Ате. Прохожу по левому флангу, простреливаю – и Евлентьев забивает. И когда вечером по всесоюзному радио услышал, что «мяч забил с подачи Ловчева», испытал невероятное ощущение. Мою фамилию все узнают!

В том же 1969-м играем с киевлянами в Москве. Сто тысяч народу, проигрываем 0:1. Дают пенальти в чужие ворота, и к мячу подходит Коля Осянин, который в том году стал лучшим бомбардиром. Бьет – и не забивает.

Серега Рожков стал на него «наезжать». Но команда у нас была очень дружная, и все на Серегу цыкнули, чтобы прекратил. Потом Гешка Логофет сравнивает счет, и тот же Осянин с левой ноги заколачивает победный! Едем по Комсомольскому проспекту из Лужников на автобусе, некоторые хотели выйти у метро. А там идет толпа народу и скандирует: «Да здравствует Никита!»

Кто-то – а время-то уже было брежневское – спрашивает:

– Хрущев?

– Нет, Симонян!

В конце чемпионата – игра в Киеве. Решающая. И Никита Палыч перед игрой, стараясь не нагнетать обстановку, говорит:

– Ребята, мы провели этот год великолепно, сделали все, что должны были. Не волнуйтесь о том, как все сегодня сложится. Выиграете или нет – пальцем на вас показывать никто не будет.

Симонян в те дни создал такую обстановку, что мы чувствовали себя абсолютно раскрепощенными. До такой степени, что в день игры думали о том, как бы нам популярнейший в те годы «Киевский» торт достать. Был у Крещатика один магазинчик, все туда ломанулись – и схватили по три торта каждый. И никто нам не запрещал из гостиницы выходить!

Киевляне валтузили нас по полной. Погода жуткая – град, дождь, сильный ветер. И Осянин опять подхватывает мяч, проталкивает его сквозь пятерых человек – и забивает. У меня есть снимок, где вратарь киевлян Рудаков обескрыленно так нагибается в ворота, чтобы забрать оттуда пропущенный мяч. Мы выиграли и фактически обеспечили себе чемпионский титул.

Награждение проходило во Дворце спорта «Лужники», одиннадцать тысяч человек присутствовало. В концерте принял участие Миша Ножкин, в ту пору запрещенный. И спел: «А в музее Ленина два пальто простреленных!» Потом Старостин сказал: слава богу, что он сидел внизу, с командой, а не на трибуне, и никто из партийных начальников до него не мог добраться. Потому что тут же стали выяснять, кто пустил Ножкина на сцену и позволил ему петь такую крамолу…

Потом я лучше узнал Старостина и понял, что с ним можно свободно обо всем разговаривать. Как-то ехали с ним и Сергеем Ольшанским из Еревана в Москву. И я спросил Николая Петровича, за что он сидел. Он рассказал о знаменитом случае, когда уже после победы в финале Кубка «Спартак» заставили переиграть полуфинал с тбилисским «Динамо». Вызвали меня, говорит, к Молотову, а там сидел Берия, который курировал все общество «Динамо». И Молотов говорит: «Николай Петрович, есть мнение, что надо переиграть».

Старостин ответил, что переигрывать они не будут. Молотов настаивал, Берия сидел и молчал. В конце концов Старостина все-таки «сломали», но, прощаясь, он повернулся и сказал, что все равно «Спартак» Кубок выиграет. «Когда за пятнадцать минут до конца матча, при счете 3:1 в нашу пользу, Берия встал и посмотрел в мою сторону, я сразу понял, куда поеду», – сказал мне Николай Петрович.

И добавил, что могли их арестовать и раньше. Когда был легендарный матч на Красной площади, братьям Старостиным приписали, что они якобы хотели совершить теракт и взорвать Сталина, смотревшего игру с трибуны мавзолея. Спасло их лишь то, что это было время ежовщины, дело стряпали его люди – а потом Ежова самого арестовали и расстреляли.

А один футболист того времени сказал, что Старостин куда-то налево вагон с материей «загнал»…

Где правда – откуда нам знать? Мне в тысячу раз важнее, каким человеком был Николай Петрович и сколько он сделал как для всего «Спартака», так и для меня лично.

В 1974-м мы заняли второе место и в конце сезона играли в Алма-Ате. Тамошний «Кайрат» на вылет стоял. Старостин сидел в тех краях, и к нему пришли местные руководители. Уже после матча он рассказал – мол, вспоминали былое, просили помочь. Но Николай Петрович отрезал: «Этого не будет». И на сговор не пошел.

Мы выиграли 4:0. И именно этот счет (не меньше!) спас от вылета из высшей лиги ЦСКА, в котором тогда играл в порядке воинской службы Витя Папаев. Возглавлял армейцев в том сезоне великий хоккейный тренер Анатолий Тарасов – и, когда ЦСКА благодаря нам спасся, прислал телеграмму: «Благодарю за службу, возвращаю вам Папаева!»

Знаю только один случай договорного матча. В 1970-м отдавали игру «Черноморцу», который, правда, все равно вылетел. При этом мы с Папаевым вообще не знали, а Коля Абрамов знал наполовину – то есть в первом тайме не был в курсе, а во втором был.

А в 1972 году кем-то наверху был придуман идиотизм под названием «послематчевые пенальти». В чемпионате! В случае ничьей били до победы, выигравший получал очко, проигравший – ноль. На следующий год додумались еще до того, что, если после пяти пенальти с каждой стороны счет равный, фиксируется ничья. И каждому – по очку.

Команды, честно отыграв матч и завершив его ничьей, на одиннадцатиметровых стали договариваться. Мы не были исключением. И вот однажды после нулевой ничьей в Москве с тбилисским «Динамо» я должен был смазать последний пенальти и ударил в сторону углового флажка. На замедленном повторе было видно, как я целюсь мимо ворот и смеюсь. Старостин сказал, что меня хотят дисквалифицировать. Но вовремя одумались и приняли правильное решение – отменили послематчевые пенальти. Однако это нельзя назвать «договорняками», ведь сами матчи проходили в честной борьбе.

* * *

Люблю рассказывать историю, здорово характеризующую Старостина, показывающую его не как икону, а как живого человека. В связи с многолетним заключением матчи с «Динамо» были для Николая Петровича самым принципиальным, что только может существовать в футболе. Однажды дают пенальти в ворота динамовцев, и Логофет кричит великому Яшину:

– Держи, Вася!

И бьет в другой угол.

Возмущенный Лев Иванович пошел к раздевалке, дождался после игры Старостина, к которому относился с уважением.

– Николай Петрович, этот молодой, щенок, крикнул мне: «Держи, Вася!» Это что еще такое?

Николай Петрович пообещал разобраться. Видит в раздевалке Логофета, хмурит брови:

– Геннадий, это правда, что ты Яшину сказал: «Держи, Вася!»?

– Да, – смутился тот.

Старостин выдержал паузу и сказал:

– Ну и правильно сделал![20]

В 1976-м, когда Крутиков не хотел видеть Старостина в команде и около нее, Николай Петрович появился в раздевалке всего один раз. Как прошел? Да это же Старостин – кто ж его не пустит?

Было это после победы над «Динамо». Сказал, довольный:

– Ну, вы сегодня с ними как кошка с мышкой!

Победа над «Динамо» была для него как бальзам на душу, хотя в «Лужники» из-за нашей тогдашней игры пришло всего шесть тысяч. По тем временам – что-то немыслимое.

На установках он всегда брал слово последним. Симонян – тот, как человек южный, говорил горячо, тогда как педант Гуляев – нудно, усыпляюще. А команду надо встряхивать, нужен настрой, ведь сразу после этого садимся в автобус и едем на игру. Однажды Гуляев в своем стиле давал установку перед матчем с «Торпедо». Едем в автобусе, Старостин смотрит: Николай Алексеевич похрапывает. И тогда Николай Петрович встает, показывает на него и говорит:

– Настройщик херов!

Игроки под кресла едва не попадали – и матч выиграли.

Ну и, естественно, знаменитая история с мухой. Старостин приезжал на базу на электричке. По дороге покупал газеты и читал их. На газете же писал себе тезисы, пока шла тренерская установка, чтобы последним аккордом настроить команду. И вот Гуляев говорит:

– «Динамо» – это серьезный соперник…

Возникает секундная пауза, и в тишине жужжит муха. Чапай берет газету, на которой только что писал тезисы, сминает ее. Муха садится на стекло – и Старостин со словами: «Ух, “Динамо” проклятое!» оставляет от нее мокрое место.

В Старостине подкупала естественность поведения. Он не Станиславский, который заранее придумывал свои «фишки», они в голове у Николая Петровича рождались спонтанно. После победы в чемпионате 1969 года мы поехали в Ливан, Сирию и Иорданию. Жили в Ливане, а в другие страны выезжали на автобусе. Дорога до Иордании составляла часов десять, и шесть из них Чапай без перерыва декламировал нам стихи.

А вот музыку он не любил. Симонян когда-то играл в оркестре, даже на похоронах. У него был идеальный слух, чего о Чапае сказать было нельзя. Когда он приходил и из динамика звучала поп-музыка, он сразу вытаскивал вилку из розетки. И вот 1975-й, олимпийская сборная. Живем на базе в Новогорске. А в кафе базы тогда появились такие аппараты-«сорокапятки»: бросаешь монетку, выплывает диск и играет музыка. Мы любили Ободзинского, а Старостин – нет, и все это знали.

Однажды кто-то пошел к аппарату и пять раз нажал Ободзинского. Чапай заходит, мы сидим, разговариваем. И тут начинается: «Эти глаза напротив…» Старостин встает, подходит, нажимает на кнопку и садится обратно за стол. Тут «сорокапятка» уезжает, встает на прежнее место, и Ободзинский опять начинает петь – оплачено-то пять раз! После того как песня зазвучала четвертый, Николай Петрович понял, что все это подстроено. И обернулся к нам с неожиданным вопросом:

– Кто поставил этого педераста?!

Откуда взялось прозвище Чапай? Опять же – из… электрички. В Тарасовку она шла через Мытищи. Старостин всегда ездил в одном вагоне, и из него в Мытищах на перроне была видна афиша с названиями фильмов, которые показывали в местном кинотеатре. Мысли у Николая Петровича всегда были направлены на то, чтобы какую-нибудь свеженькую идею в Тарасовку привезти для установки. И все необычное, что видел, он записывал. Был, скажем, знаменитый фильм: «Бей первым, Фредди!» Ну как он мог пропустить такую фразу?

А однажды он увидел название фильма – «Орлята Чапая». И на установке назвал футболистов именно так. С тех пор к нему и приклеилось – Чапай. История получилась, как с Серегой Ольшанским. Он со мной пришел в команду, будучи форвардом, а в команде не хватало центрального защитника. И Старостин сказал:

– Да, Бабы-яги сзади нам не хватает. Ну ничего, Бабу-ягу будем воспитывать в своем коллективе.

Вскоре Ольшанского ставят центральным защитником и он играет так, что вскоре получил вызов в сборную. И все сразу стали называть его Бабой-ягой.

Ко всем людям, которые что-то сделали для «Спартака», Старостин относился как к членам своей семьи. Допустим, не сказать, что он сильно любил того же Гуляева. Но тот для него был спартаковцем – а это главное! И у великого поколения «Спартака» второй половины пятидесятых годов тренером был Гуляев!

Поэтому мы могли как угодно относиться к тому, что Гуляев нудно читал по бумажке, какие упражнения будем делать на тренировке. Рассказывали, что, когда то же самое было в прежние времена, Нетто выходил и говорил:

– Этой х…й мы заниматься не будем. Бьем по воротам двадцать минут, «квадрат» – пятнадцать минут, и все, валим.

И делали именно так.

Во время тренировок Гуляев напоминал не тренера, а кинорежиссера во время съемок. Стоял в центре поля в белой кепочке, рубашке и трусах, и говорил:

– Проходим и забиваем!

И шесть человек, передавая друг другу мяч, без сопротивления шли на вратаря и забивали ему. Ну какой в этом смысл? Но Николай Алексеевич был нормальный человек, не обижался, когда игроки ему что-то говорили.

Почему Старостин его возвращал? Потому что именно Чапай был главным в «Спартаке». И тренер для него – не главенствующий человек. Николай Петрович настроит – а игроки выйдут и победят. И Гуляев был свой, спартаковский, которого можно вместо Симоняна поставить, а через какое-то время вернуть Симоняна. И оба воспримут это нормально. В конце концов, мы могли называть Гуляева «гнусавым» – но в 1974-м выиграли с ним серебряные медали!

«”Спартак” надо передавать в спартаковские руки», – это было главным тезисом Чапая. Возвращения того же Гуляева – именно отсюда. Один раз тезис не сработал – в 1976-м, со спартаковцем Крутиковым.

Но тогда, впрочем, и самого Старостина убрали…

* * *

В конце 1975-го мы играли еврокубковые матчи против «Милана» – сначала на «Сан-Сиро», потом в Сочи. В том чемпионате мы заняли десятое место, и обстановка вокруг «Спартака» стала напряженной. У Старостина появились недоброжелатели – в частности, некто Парфенов из московского горсовета профсоюзов, отвечавший за спорт.

Потом я слышал такую версию. Николай Петрович мог квартиры людям делать, автомобили, тем более что его брат Александр Петрович работал в Министерстве торговли РСФСР. Так вот, этот Парфенов вроде бы попросил Старостина «пробить» квартиру для его сына – а Чапай этого делать не стал. После чего чиновник начал ждать прокола.

Прокол этот заключался не только в низком для «Спартака» месте в таблице. Еще хуже было то, что на таможне при вылете в Милан несколько игроков попались на вывозе валюты, что было запрещено. С командами за границу всегда ездили «дяди Вани» – люди из органов. Этот «дядя Ваня» сделал так, чтобы непосредственно на таможне скандал был замят, и выехали мы в Италию в полном составе. Но такие вещи тут же сообщались «куда надо». Чаще всего при выезде валюту не проверяли, а тут – проверили.

На самом деле это была не первая такая история. И иногда они били по «Спартаку» очень больно. Так, после сезона 1972 года ушла плеяда прекрасных игроков, во многом благодаря которым я и стал самим собой так быстро. Они попались на таможне с ввозом мохера и стали невыездными, после чего отправились на заработки в Кутаиси. Им на смену пришла молодежь, которая быстро посчитала, что научилась в футболе всему. Была разрушена преемственность поколений, и это был первый шаг к провалу 1976-го.

А тогда, в Милане, история получила развитие и потому, что «Спартак» проиграл 0:4. Помню, сели в автобус, который вез нас из отеля на стадион, и Юрка Дарвин мне говорит:

– Жень, мне сейчас приснился сон, что «Милан» нам четыре гола забил.

– Хорошо, что ты проснулся, – пошутил я в ответ.

В итоге нам эти самые четыре и отгрузили…

Приезжаем в Москву – и встает вопрос об отставке Старостина с поста начальника команды. Он, мол, был ответственным за политико-воспитательную работу, но мало того, что результат сезона оказался неудачным, так еще и представителю капстраны 0:4 проиграли, и на таможне попались. Все в один клубок сплелось.

Тут я понимаю: надо что-то делать. Николай Озеров и внешнеполитический телекомментатор Валентин Зорин, болельщик «Спартака», подсказывают мне, куда надо идти. Направляюсь к секретарю ВЦСПС Богатикову и говорю:

– Старостина нельзя убирать, он – это наше все! – И добавляю демагогический, но по тем временам весомый аргумент: – Николай Петрович еще с Лениным встречался!

Профсоюзный босс сказал, чтобы мы спокойно ехали играть в Сочи, а они подумают и все будет нормально. Ответный матч мы у «Милана» выигрываем 2:0, забили я и Папаев. Возвращаемся. Вопрос по Николаю Петровичу должен вот-вот решиться. Беру всю команду, и мы идем в ВЦСПС просить за Старостина.

Сидим в приемной. И вдруг из кабинета Богатикова выходит сам Старостин! Мы и не знали, что он, опередив нас, сам туда пошел. Но без толку: показывает мне жестом две скрещенные руки: мол, все уже решено. Входим, пытаемся Чапая отстоять, я произношу пламенную речь, что это основатель «Спартака», великолепный воспитатель… Как об стенку. Богатиков отвечает, что через год мы его будем благодарить – поскольку они нам молодых спартаковских воспитанников дают, руководящее звено омолаживают.

Здание ВЦСПС находилось на Ленинском проспекте, у меня там стояла машина. Вышли и обсуждаем: что делать? Я ответил, что надо продолжать бороться – ехать в московский совет «Спартака» и подавать заявления об уходе. Причем по одному, чтобы никто не смог обвинить нас в заговоре. Все согласились.

Я поехал на машине, остальные – на метро. Приезжаю к Пивоварову, председателю московского совета «Спартака», подаю заявление. Через четыре дня вновь оказываюсь у него и спрашиваю:

– Как вы будете реагировать?

– На что?

– Ну как? Заявлений-то много!

И тут выясняется, что их оказалось всего два – от Миши Булгакова и меня! С тех пор в коллективные игры не играю.

Старостина, а с ним и Гуляева, убрали. Крутиков же, которого назначили главным тренером, не хотел, чтобы Николай Петрович был рядом с командой. В дальнейшем, когда его вернули, Чапай всячески Крутикова игнорировал, даже когда уже годы спустя начали финансово помогать ветеранам, его из списков вычеркивал.

* * *

Крутиков, Варламов и Хусаинов, возглавившие команду, были плоть от плоти спартаковцами. Но тренерство – особая профессия, и значение тут имеет не только клубная принадлежность. Футболисты бывают хорошими и плохими, и тренеры – тоже. И такая команда, как «Спартак», не должна идти на изначальный риск и приглашать тренерами людей, которые в этой профессии еще ничего не добились.

Поэтому, когда берут Черчесова или Карпина, а потом задаются вопросом «А получится ли у них?» – мне это не понятно. Ведущие клубы не должны брать людей с таким вопросом-сомнением. Брать надо тех, у которых получится.

Симонян – это особый случай. Тогда был Старостин. У Николая Петровича был нюх, он не ошибался. И прикрывал тренера-новичка своей широкой спиной. Когда в 1989-м «Спартак» с Романцевым в его первом же сезоне выиграл чемпионат СССР, то победил не Романцев, а Старостин! Победил в принципиальном споре с Бесковым, теми же игроками, которые у него выступали. И будь Старостин рядом с нынешними молодыми тренерами, то им было бы несравнимо легче.

В 1976-м чемпионат разделили на два – весенний и осенний. Сделано это было в угоду киевскому «Динамо» и Лобановскому, годом ранее выигравшим Кубок кубков и Суперкубок. Я, будучи в сборной, в первой части турнира за «Спартак» почти не играл. Команда в весеннем чемпионате заняла четырнадцатое место, что уже было плохим сигналом. Но, если честно, я смотрел на это со стороны и думал: вернемся мы с Прохоровым и в осеннем чемпионате отыграем, как надо. Ан нет…

В сборной для меня тоже все закончилось неудачно. Киевляне хотя бы в Кубке чемпионов официальные матчи играли, а я вообще нигде. И я пошел к Лобановскому, чтобы тот отпустил за «Спартак» сыграть – набрать игровую форму к Олимпиаде. В итоге за неделю до вылета в Канаду я узнал от посторонних людей, что на Игры не еду. Разочарованный, возвращаюсь в «Спартак» и вижу, что он – нулевой. Выхожу на тренировку, смотрю – что такое? Это что – «Спартак»?

Когда Крутиков только принял команду и проводил первую тренировку, он построил всех вместе – основной состав и дубль. И велел рассчитаться на «первый-второй».

– Зачем? – спросил я.

– «Первые» начнут как основные, а «вторые» – как дублеры.

– Но ведь у команды есть реально существующая «основа», а есть – дубль! – изумился я.

Крутиков ответил, что не знает, кто у него одни, а кто – другие. Наверное, это был педагогический метод, чтобы всех в равные условия поставить…

Была еще такая история. Крутиков берет игрока Радика Рахимова из Волгограда, а завтра у нас игра с Киевом. И ставит его с первых минут! Как это?! Ведь мы еще даже не знаем, как он играет! Такая вот шла работа.

Спартаковские ветераны – очень значимые люди. И Крутиков в том числе. Мне не хочется его обижать, но насколько он был сильным игроком, настолько нулевым оказался тренером. Да еще и с какой-то злобой по отношению к Старостину. Жизнь показала, что тренировать ему не дано. Обижайся, не обижайся, но от этого никуда не денешься.

Осенний чемпионат, несмотря ни на что, мы начали неплохо. После десяти игр имели одиннадцать очков – по двухочковой системе – и даже находились в пятерке лучших. Обыграли весеннего чемпиона, московское «Динамо», 1:0, и сыграли вничью 2:2 с «Торпедо», будущим чемпионом осенним. После той игры Крутиков в раздевалке сказал:

– Надо постараться в Европу залезть.

А я думал: «Игры-то нет никакой». И даже вслух сказал:

– Не вылететь бы…

Как говорится, мысль материальна. Следующие два матча, «Черноморцу» в Москве и «Крыльям Советов» в Куйбышеве, проиграли. Они и оказались ключевыми. Перед двумя последними турами сложилось так, что четыре или пять команд, договорившись между собой и отдав матчи друг другу, выпихивали в первую лигу «Спартак». Если, конечно, мы выигрывали не оба оставшихся матча, а только один. Так и вышло: в итоговой таблице у пяти клубов было по четырнадцать очков, а у нас – тринадцать.

При этом надо быть объективным. В предпоследнем туре мы принимали «Шахтер», и судил арбитр Фардман, завершавший карьеру. Ему сказали, что «Спартак» должен выиграть. И он просто «убил» «Шахтер», дав в его ворота смешной пенальти. Игрок горняков Сафонов говорил мне:

– Женя, не бейте по ногам-то! Ясно же: если надо будет, он поставит пять пенальти.

Победный мяч Гладилин забил с того одиннадцатиметрового. Едем на последний тур в Киев, который претендует на второе место. За пятнадцать минут до конца – 1:1. В воротах у нас, не помню почему, не Прохоров, а Владющенков. И он со штрафного пропускает мяч, который можно было взять. Потом киевляне забивают третий, и всю концовку матча трибуны скандируют: «”Спартак” – первая лига!» Нас могло спасти «Торпедо», уже обеспечившее себе звание чемпиона осени 1976-го, но отдало игру «Арарату». Именно для того, чтобы нас из высшей лиги выкинуть.

Мы вылетели. Трагедия. Команда в шоковом состоянии, и Крутиков назначает собрание в спартаковском манеже. И говорит:

– Ребята, вы сейчас в отпуск пойдете, а мы будем заниматься вашими делами. Давайте составим списки – кому машину, кому квартиру…

Мы не верили своим ушам. Ну вот такой Крутиков был тренер – что тут поделаешь? Мы-то понимали, что ни о каком продолжении их работы и речи быть не может. А он об этом говорил как о чем-то само собой разумеющемся.

Мог ли я как капитан сделать что-то, чтобы этой трагедии не произошло? Пытался – и игрой, и голосом. Не скрою: орал, когда видел, что кто-то в красно-белой футболке не до конца отдавался игре. Все это было связано с нервами, а они с каждым годом не прочнее становятся, а наоборот – истрепаннее. И где-то, наверное, мог кого-то оскорбить. Правда, потом всегда извинялся. У меня был закон: все игровые претензии оставались в пределах поля и растворялись, когда мы его покидали.

Однажды Крутиков организовал собрание, предложив лишить меня капитанской повязки. И вдруг встал человек, которому больше всех от меня доставалось, – нападающий Юра Пилипко:

– За что вы его так, Анатолий Федорович? Он же кричит не потому, что хочет нас оскорбить, а потому что переживает!

И ребята один за другим стали высказываться в мою поддержку. Воспитательное мероприятие сорвалось, а я был растроган до слез. До меня таким был Нетто, после – Пятницкий, Горлукович. Я пробовал играть молча – и играл плохо.

Вспоминаю тот состав и обнаруживаю удивительную вещь. У нас были Гладилин и Булгаков, Папаев и Прохоров, я… Игроков хорошего уровня хватало. Но то ли мы все были уже на сходе, то ли не было объединяющего начала, то ли тренера, действия которого были бы понятны всем.

С Крутиковым мы и сейчас встречаемся. Повторяю: я воспитан Старостиным так, что любой спартаковец – это мой брат. Хотя понимаю: прочитав все это, Анатолий Федорович, возможно, обидится. Но в книге надо быть до конца честным.

Расскажу другую историю, о которой мало кто знает. В свое время у меня была команда ветеранов «Спартака», зарегистрированная как малое предприятие. Я платил ребятам зарплаты, они были оформлены в штате. В той команде был и Крутиков, который играл еще и за сборную ветеранов СССР. Однажды возник конфликт: мы уезжали, кажется, в Иркутскую область, а он – куда-то со сборной.

И я сказал ему:

– Не забывай, что здесь на работе находишься.

Он не послушал. И я поступил жестко – уволил его по статье, с соответствующей записью в трудовой книжке. Неправильно поступил, но тут уж нашла коса на камень.

Конечно, была большая обида. И как-то уезжаем мы в Сочи играть, а у него в это время умирает дочь, на руках остаются двое внуков. Я понимаю, что надо человеку помочь, но кто-то же должен сделать первый шаг навстречу. В итоге встретился с Любой Хусаиновой, передал деньги – а в то время пять тысяч рублей были большой суммой. И он потом кому-то из футболистов сказал, что Женька оказался выше конфликта. В конце концов, этот человек – мой предшественник на позиции левого защитника «Спартака», выдающийся футболист. Жаль, что он как тренер не смог соответствовать себе как игроку.

При всех непростых отношениях, которые были у меня с Бесковым, невозможно не признать, что он и Крутиков как тренеры – это, как говорят в Одессе, две большие разницы. Константин Иванович с первых дней в первой лиге начал показывать нам фотографии киевского «Динамо» – и говорил: «Вот к кому стремиться надо!»

Часто пишут о том, что в 1977-м нам помогали судьи… Я слышал, что партийный босс Москвы Гришин то ли вызвал Колоскова, то ли разговаривал с ним по телефону, и вроде была такая фраза: «Как вы могли допустить, что “Спартак” вылетел? Вы в Москве живете или где?» И, может, в первом круге нас действительно немного тянули. Но ко второму стабилизировалась игра, на матчи в Черкизово по тридцать тысяч стало ходить. И помогать уже стало незачем.

* * *

Бескова в «Спартак» привел Андрей Петрович Старостин. Он, в отличие от совершенно больного футболом Чапая, был человеком другого склада. Завсегдатаем ресторанов, бегов, его жена-цыганка играла в театре «Ромэн» и летом уезжала в кибитке на гастроли. Словом, Андрей Петрович был человеком бомонда.

И Бесков с женой Лерой – такие же! Они очень любили Андрея Петровича. И тот после 1976-го понял, что для возвращения «Спартака» на прежние позиции нужен хороший тренер. А Бесков был не при деле, занимаясь офисной работой в «Динамо». Андрей Петрович же работал тогда председателем федерации футбола Москвы. Он сообразил, что можно одним ударом убить двух зайцев – и тренера сильного в «Спартак» привести, и через Бескова вернуть на должность начальника команды своего брата. Что и произошло.

Андрей Петрович до своей смерти в 1987 году был буфером между Бесковым и Николаем Петровичем. А Чапай, в свою очередь, был буфером между Бесковым и командой. Уже в 1977 году мы с нетерпением ждали, когда Старостин приедет к нам на сборы в Сочи. Сказали ему, что не можем с Константином Ивановичем работать, но он нас успокоил. И терпел это очень долго.

Сергей Рожков, который играл в «Спартаке», а потом работал с Константином Ивановичем, как-то сказал о нем точные слова, хотя их смысл дошел до меня не сразу:

– Не Бесков сделал «Спартак», а «Спартак» сделал Бескова.

К концу 1977-го наши отношения с Константином Ивановичем уже были испорчены. Решение большой задачи обычно снимает напряжение, тем более когда уходишь в отпуск. Однако я с ним работать уже не хотел, и тут меня пригласили на комсомольский «огонек» на Ленинские горы. Там в кафе собрались комсомольские вожаки района.

Когда мне дали слово, чтобы я рассказал, как «Спартак» триумфально вернулся, я начал с того, что Бесков в начале сезона удачно провел селекцию, на турнире спартаковских команд нашел Ярцева, ставшего лучшим бомбардиром команды. Тут встал человек и сказал:

– Евгений, прошу вас, не хвалите Бескова!

Мне это было в кайф. Но, промолчав на эту реплику, я начал говорить вновь, и все равно сказал что-то хорошее о Бескове. И опять тот же человек повторил ту же фразу.

– А почему не похвалить-то? – наконец спросил я.

В ответ прозвучало:

– Назовите хотя бы одну команду, которую он сделал чемпионом!

Вот поэтому «Спартак», с которым Бесков дважды стал чемпионом, его и «сделал»! До «Спартака», работая во многих командах, чемпионат он не выигрывал. Потому что его величие – в чутье, вкусе на футболистов, умении его раскрыть. Но потом этот талант наталкивался на личностные качества тренера. Он конфликтовал везде и со всеми.

Известна история, когда он пришел в «Торпедо» и сказал:

– Уберите Иванова и Стрельцова, и я сделаю вам команду!

Ясное дело, убрали самого Бескова.

И таких историй было много. Не мог он с людьми ладить, как бы хорошо ни складывалось, начинал их «душить». Подозрением, взглядом… Константин Иванович никогда не срывался на крик. Он просто говорил с таким пренебрежением, что это не могло не оскорбить.

В 1988-м, когда Старостин его убрал, все ведь было ой как непросто. Бесков всегда был с воинским званием – и хотел стать генералом. В «Спартаке» никак не смог бы до генерала дорасти – значит, надо было возвращаться в «Динамо». А бело-голубые в то время немножко «валились», и какие-то динамовские руководители в середине сезона вели с ним переговоры. Тогда Бесков и написал известное заявление об уходе.

Заявление это ему не подписали, Константин Иванович продолжил работать со «Спартаком». А Бышовец, возглавлявший «Динамо», поехал с олимпийской сборной в Сеул и завоевал золото. Естественно, о том, чтобы его уволили из «Динамо», больше не могло быть и речи. Место «закрылось», и об уходе из «Спартака» Бесков уже не задумывался.

Но неподписанное заявление-то не уничтожили! Ближе к концу года игроков вызвали в ЦК партии, где они начали на Бескова «переть». Там им и рассказали о заявлении, которое он подал. Ряд футболистов во главе с Бубновым, раньше не знавшие об этом, высказались за то, чтобы просьбу тренера удовлетворить. Доложили Бескову, и тот начал разбираться с теми, кто его в высоких инстанциях критиковал.

После окончания сезона, в котором «Спартак» занял четвертое место, Бесков уехал отдыхать в Кисловодск и оставил Старостину обширный список игроков на отчисление. Был там и Шмаров, который на следующий год золотой мяч Киеву забил. А Николай Петрович всегда был на стороне игроков. И вместе с людьми из инстанций, которые выслушали мнение команды, начал Бескова убирать.

Позвонил он одному известному тренеру, который находился в уважительных отношениях с Бесковым. Тот тут же перезвонил Константину Ивановичу и сказал, что на его место подыскивают тренера. Бесков немедленно примчался из Кисловодска – а его ни в каких кабинетах не принимают. Так Старостин, которому было под девяносто, убрал почти семидесятилетнего Бескова.

* * *

Старостин всегда воспитывал в нас людей со своим мнением, которое мы свободно могли выразить. Из-за этого наши отношения с Бесковым были испорчены еще задолго до его прихода в «Спартак». В 1972-м мы познакомились с ним через моего друга и его зятя Володю Федотова. Жили в одном доме на Маяковке, общались.

Я видел, что Бесков не любит «Спартак». Это проявлялось во многих вещах. В 1972-м меня признали лучшим футболистом страны, и Федотов сказал, что Константин Иванович хочет со мной встретиться. Я поехал к нему, Валерия Николаевна сварила кофе – и Бесков, «поливая» «Спартак» и обещая сделать мне звание, квартиру, еще кучу благ, начал зазывать в «Динамо». Я отказался.

В 1974-м Бесков возглавлял первую сборную. В начале года играли в Одессе с чехословаками и уступили. Вечером Константин Иванович подошел к компании игроков, среди которых был и я. Мы что-то обсуждали, смеялись, а он сказал:

– Смеетесь? Народ сегодня переживал, а вы за страну не переживаете, поэтому и проиграли.

– Почему это – «вы проиграли»? – ухватился я. – Это мы все проиграли – вы как тренер, а мы как игроки.

После чего услышал, что как футболист деградирую на протяжении последних двух-трех лет. Всю ночь мучился, а утром меня пришел будить Алексей Парамонов. Мы улетали в Киев на игру «Динамо» – «Спартак», и я сказал ему, что не хочу больше играть за сборную. Тот говорит: «Да успокойся ты!»

Затем пошел докладывать, что всех разбудил, и вернулся ко мне возбужденный:

– Он на меня наорал! Больше с ним работать не буду!

Я встал, пошел к Бескову и сказал, чтобы в команду меня не вызывали. Понимая, что за это придется отвечать, добавил «страховочную» фразу:

– Считаю, что недостоин сейчас играть в сборной.

Он ответил, что наши с ним мнения совпали. Еду в Киев. На следующий день туда прилетает «Спартак», и Старостин спрашивает, что я натворил. Выясняется: Бесков заявил в ЦК партии, что Ловчев отказался защищать честь страны на международной арене.

Больше в тот год меня не вызывали, благо матчи были только товарищеские. Но я здорово отпахал в сезоне, перешел в полузащиту, мы заняли второе место после Киева. В конце года должен был состояться единственный официальный матч в Ирландии, и я не сомневался, что буду вызван. Однако прежде пригласили в Спорткомитет. Старостин пошел со мной и говорил:

– Только молчи!

Для начала Бесков начал все в мой адрес высказывать. Я хотел ответить, но Старостин не позволил. И в сборную меня действительно вызвали. Ребята в пику Бескову выбрали меня комсоргом. Но мы проиграли 0:3, Константина Ивановича убрали из первой сборной, которую сделали «киевской», и перевели в олимпийскую. И он пригласил меня на разговор. Сидели в креслах, пили кофе.

– Создают олимпийскую сборную на базе «Спартака», – сказал он. – Ты – один ветеран. Помоги мне собрать команду. И скажи, на какой позиции хочешь играть.

Я обещал помочь, насколько смогу. Сказал, что команда у нас по составу слабовата, но духом мы сильны.

– Добавим, кого нужно, – ответил Бесков.

Это был нормальный разговор нормальных людей, и такие беседы окрыляют. А что касается позиции, то я уже в силу опыта прекрасно чувствовал себя в роли центрального полузащитника, держал все в своих руках. О чем и сказал тренеру.

В первой же контрольной игре в Сочи против «Днепра» на четвертой минуте забиваю гол, но тут мне шипами разрезают колено – все равно что мениск без наркоза вырезали. Десять дней лежал. А когда встал, мы сразу поехали за границу, и Бесков вдруг ультимативно заявил:

– Или выйдешь защитником, или вообще играть не будешь!

Когда летели обратно, я в самолете подошел к Старостину и сказал, что больше не играю в футбол. Потому что хочу зависеть от футбола, а не «от этого самодура, который…». После чего не поехал на сборы даже со «Спартаком».

Приехал Старостин, вызвали меня в Спорткомитет, долго разговаривали и уговаривали. Тем более что и первая сборная во главе с Лобановским на меня рассчитывала. В футбол я, конечно, вернулся, но каким после этого было мое отношение к Бескову, догадаться нетрудно.

По ходу 1977 года я чувствовал, что Бесков меня потихонечку выталкивает из «Спартака». Симонян вызывал футболиста Ловчева в сборную на отборочные матчи ЧМ‑78 даже из первой лиги. И после апрельского матча в Венгрии я прибыл в Москву с полной уверенностью, что тут же надо лететь на игру «Спартака» в Ашхабад. Оказывается – не надо. Потом уже администратор рассказал, что Бесков запретил брать мне билет. Стало ясно, что он просто изолирует меня от команды.

18 мая – ответный матч с теми же венграми в Тбилиси. Перед вылетом говорю Николаю Петровичу, что обязательно прилечу в Свердловск на матч «Уралмаш» – «Спартак». Прилетаю в Домодедово, сразу иду в кассу, беру билет – и перезваниваю Старостину, что все в порядке, завтра буду играть.

Я же оставался безумным спартаковцем и хотел быть на поле все время! Хоть меня еще в 1975-м Лобановский в Киев звал – я тогда отказался. Нам надо было вернуться в высшую лигу! Газетные заголовки вроде «На наших глазах умирает “Спартак”» рвали мне душу.

Короче, прямо в аэропорту взял билет в Свердловск. Было два самолета – в 10:00 и 10:10. Я перепутал, не обратив внимания, что «мой» рейс летит с посадкой в Кирове. В итоге прилетел в Свердловск за полчаса до игры. Выскакиваю – стоит одно такси, уже полное. Говорю, что я – футболист «Спартака», и прошу довезти до стадиона. Таксист отвечает, что люди едут на похороны, но если согласятся взять меня четвертым на заднее сиденье, и в тесноте доехать до стадиона, то он не против. Они согласились.

Приехал уже по ходу первого тайма. А у меня нет ни билета участника – ничего! Подбегаю к контролеру, представляюсь, меня впускают. Нахожу Старостина и администратора, открывают раздевалку, я мигом переодеваюсь и минуте к 35-й бегу по кругу к скамейке запасных. Народ узнает, начинается шум, овации. Я подбегаю и спрашиваю Константина Ивановича, кого мне менять. Тот пребывает в растерянности, потом указывает на кого-то: «Вот его».

Подхожу к судье на линии, а он говорит:

– Не могу выпустить. Тебя в протоколе нет.

Как?! Я же звонил и говорил, что буду. Вчера за сборную играл, через всю страну ехал…

– Ничего не могу сделать, ищи инспектора матча. За три минуты до конца первого тайма по стадиону объявляют, что инспектора просят зайти туда-то. Он подходит и тоже говорит, что ничего не может сделать.

Так и не пустили. Я был как обос…нный. Переоделся, обиженный до безобразия. Игра закончилась нашим поражением – кажется, 1:2. Тягостная обстановка. Заходим в гостиницу, все берут свои ключи и расходятся по номерам. А я со своими шмотками сижу внизу. Проходит полчаса, а меня никто и не думает заселять! Этим мне просто показывают: «Иди на фиг!» Слава богу, вышел Николай Петрович и с удивлением спросил, что это я тут сижу. Он меня в итоге и разместил, но угнетенность была страшная.

* * *

Бесков сделал капитаном Прохорова. То, что меня разжаловали, добавило ощущений. Нет, формально были выборы, но когда я на них приехал, ребята мне рассказывали: Константин Иванович обходил всех и говорил, что нужно выбрать Прохорова.

То, что в 1977 году в «Спартаке» сложились две группировки – ловчевская и прохоровская, – правда. Я считал, что Александр плохо влияет на футболистов. Дело в том, что он сдал квартиру в Москве и хотел уйти в Киев. Те два чемпионата, которые мы с Прохоровым все время жили со сборной в Киеве, не прошли даром. Его уговорили, потому что Рудаков уже был на сходе, и вместо слабого тогда «Спартака» он оказывался в чемпионской команде. Семья Прохорова уже переехала в столицу Украины, и однажды Лобановский даже пошел на то, что поставил его играть за «Динамо», хотя тот не был официально заявленным.

Но игра ва-банк не сработала, разразился скандал, с киевлян сняли очки. Прохорова вернули в «Спартак», в Тарасовке было собрание. Председатель «Спартака» Пивоваров уговаривал меня не выступать против вратаря. Но я сказал, что человек, убежавший из «Спартака», не должен за него играть и я против его возвращения.

В 1977-м у Прохорова уже не было квартиры, и он жил в Тарасовке. Так же, как и Ярцев, Хидиятуллин, Глушаков и остальные приезжие ребята. После игры там выпивали. А вокруг меня, ко всему прочему еще и человека непьющего, группировались москвичи, а также Дасаев, который жил не на базе, а в Москве у родственников. Единственный, кто не примыкал ни к одним, ни к другим, – Романцев. Его Бесков и сделал капитаном, после того как в команде не стало ни меня, ни Прохорова.

А со спиртным был связан такой случай. Володя Федотов строил дачу и пригласил посмотреть. Строителям надо было купить пару бутылок водки, и по дороге я зашел в магазин. И когда расплачивался, по моей спине легонько постучали, я обернулся и увидел пацана лет одиннадцати.

– Дядя Ловчев, дайте автограф!

Я, запихнув бутылки в подмышки, расписался. Так стыдно мне не было ни разу в жизни.

Скольких людей эта водка сгубила… Васька Калинов был моим близким другом, мы пришли в «Спартак» вместе. Он пил очень много и быстро сошел. А потом как-то приехал ко мне в офис, весь опустившийся. Приехал с сыном, а тот и говорит:

– Дядь Жень, я уже неделю не ел.

Я накормил его и сказал:

– Ты знаешь, как сюда доехать. В любое время, когда захочешь есть, приезжай сюда, и тебя всегда покормят.

Вася попросил у меня денег – заплатить за место на стоянке, чтобы его взяли туда работать. А потом пропал. Однажды мой сын играл за дубль «Локомотива» в Балашихе, откуда Калинов родом. И болельщики сказали, что Ваську убили и они его тихо похоронили на местном кладбище. Мы с Борисом Духоном туда поехали, искали могилу, но не нашли. И никто не знает, где она. Потом я нашел его жену, и она рассказала, что тогда уехала с сыном отдыхать к ее родителям на Украину. А вернулась – его нет. Пропал без вести. Может, в братской могиле где-то лежит. Очень больно…

…Но вернусь к группировкам. Конечно, такие вещи разъедают команду. И, когда я уже ушел, вроде бы в Тарасовке была такая ситуация. Повара и уборщицы рассказали Бескову про «поддачи» после игр, после чего он моментально убрал из основного состава Прохорова и поставил Дасаева. Тот хорошо сыграл с «Зарей» – и пошло-поехало. Вскоре Прохорова в команде уже не было.

Кстати, наши с Прохоровым отношения, считаю, на игре не сказывались. Вратарь он был хороший, и когда вытаскивал сложный мяч, я подходил и хвалил. Более того, у меня была машина, а у Прохорова – нет. И иногда я ему давал ее без всякой доверенности. Годы спустя, когда при мне была команда ветеранов, он в ней играл.

* * *

Бесков относился к «Спартаку» с пренебрежением. Я чувствовал это и в то время, когда он уже работал с командой. Когда мы по весне тренировались в манеже, на соседних полях занимались дети. А тренерами в школе были великие спартаковцы, олимпийские чемпионы – Огоньков, Тищенко.

Как-то Огоньков вышел на тренировку, не переодеваясь – в цивильной одежде. Мальчишки с ним в «стенку» играли и били по воротам. И Бесков, глядя на это, отпускал весьма едкие реплики – об отношении к делу и т. д. Может, по существу он в чем-то и был прав, но интонация! Для меня это были кумиры, а для него – лишь детские тренеры.

Бесков создал в «Спартаке» специфическую атмосферу. Уйдя из команды, я не часто приезжал в манеж в Сокольниках – а когда приезжал, то слышал:

– Тс-с!.. Сейчас Бесков будет здесь проходить.

Все его боялись, что противоречило спартаковским нравам, воспитанию, ауре.

Мне кажется, его привычка смотреть футбол с трибуны была обусловлена не только желанием лучше видеть игру. Представьте, что чувствует игрок, когда тренер ему на протяжении всего матча «пихает»: мол, все делает не так. А в раздевалке вся эта долбежка продолжается. У футболиста будет реакция отторжения и ничего больше.

А Бескова они во время игры не видели и не слышали. И тем более эффективным становился в течение нескольких минут перерыва его грозный взгляд или ехидные фразы. А говорил он очень ехидно, это невозможно передать словами. В 1977-м проспал отъезд на тренировку Женя Сидоров.

– Ждать не будем, – решил Бесков. А в ответ на реплику, что Сидоров – игрок основного состава, спросил: – Основного состава чего? Цеха, завода?

И Бескову не нужно было кричать – сама тональность была предельно уничижительной. Как и в Кисловодске в 1972 году по отношению к Симоняну, когда у того были семейные неурядицы, он переживал и от спиртного его быстро «развозило». Сидим с Федотовым, Володя говорит:

– Константин Иванович, мы сейчас такси возьмем, Никиту Палыча завезем.

А в ответ – презрительное:

– Да он пить не умеет!

Как я после такого – учитывая, что Симонян ко мне как к сыну относился – мог Бескова воспринимать?

Нескольких игроков Бесков не унижал, но таких был минимум. Возможно, потому что те же Черенков или Родионов были тихими, безответными. Зато Пасулько, Шмаров, Бубнов – со своим мнением, с гонором. И вот им доставалось по полной программе.

Поколение чемпионов 1979-го клянется Бескову в любви. Притом что он же их и раскидал по другим командам. Понимаю – у них других тренеров, по большому счету, не было. А у меня был Симонян, Блинков в молодежной сборной. Я всегда воспитывался в семейной футбольной обстановке, где мы могли быть нерадивыми, но все равно оставались любимыми. И даже несмотря на то, что Старостин очень обиделся за уход в «Динамо», он не позволил журналисту Колядину из «Советской России» утопить меня, когда тот приехал собирать материалы для фельетона.

Уже в 1977-м мне стало ясно, что Старостин и Бесков не смогут нормально сосуществовать. Они представляли собой противоположные модели жизни в обществе – демократию и диктатуру. Модель Бескова мне не подходила, и я ушел.

Впрочем… Я столько всего про Бескова рассказал, что он предстает сплошь нехорошим человеком. Но это не так. Это – мое видение взаимоотношений с ним.

Бесков точно так же, как Старостин, чист, честен и свят перед футболом.

Просто я – человек Старостина. Но и к Бескову, несмотря ни на что, отношусь с уважением.

* * *

В «Динамо» я ушел, наверное, назло. Хотя вскоре понял, что в глазах Старостина после того перехода многое потерял. Председатель российского совета «Спартака» Борис Иванов вызывал, предлагал поехать играющим тренером в «Спартак» из Орджоникидзе, но я уперся. Хотел вернуться в сборную, а из «Динамо» это было сделать легче, чем, например, из «Зенита», куда меня звал Юрий Морозов. К тому же я хорошо знал Сан Саныча Севидова и пошел к нему.

Первую официальную игру за «Динамо» я провел на Кубок СССР весной 1979-го против… «Спартака». И мы выиграли 3:0. Помню, на следующий день с Пильгуем, Гершковичем и еще несколькими ребятами пошли выступать перед зэками. И меня спросили:

– Вы всю жизнь говорили, что преданы «Спартаку», а вчера взяли и его разгромили. Как же так?

И я ответил:

– Иногда что-то делаешь не по своей воле. Вы же здесь тоже сидите не по своей воле?

В «Динамо» я пробыл недолго, и счастья этот период мне не принес. 1979-й я отыграл полностью, но из-за кагэбэшного доноса во время поездки в США сняли Севидова – и началась тренерская чехарда. Весной 1980-го я подошел к тогдашнему тренеру Горянскому и попросил отпустить.

Когда произошла история с Титовым, в памяти тут же всплыл этот неудачный динамовский опыт. Он еще был в «Спартаке», я нашел его телефон и позвонил. Удивительная вещь: на мое «Егор, здравствуй» он тут же ответил: «Здравствуйте, Евгений Серафимович», хотя до того по телефону мы никогда не общались. Объяснил, что узнал меня по голосу.

Я сказал:

– Егор, ты как человек, который прошел некий жизненный этап, не имеешь права сам уйти из «Спартака». Если они тебя выгонят – сами подпишут себе приговор, потому что народ им этого не простит. К тому же время постоянно меняется – и тренеры тоже.

Титов слушал. Я продолжил:

– Хочешь, распишу, что будет дальше? Я ведь был в этой шкуре. В «Спартаке» ты – неприкосновенный. Газеты обсуждают эту историю и стоят на твоей стороне, а не на стороне Черчесова. Если я какой-то матч проводил не на пределе возможностей, к этому относились снисходительно, потому что у людей была память о моем десятилетии в «Спартаке», они знали, что я буду за эту команду рвать и метать. А в «Динамо», сам туда попросившись, стал рядовым футболистом, с которым могли сделать что угодно. Так же будет и с тобой. А ты привык управлять в «Спартаке», вот в чем дело.

Но Титов сказал:

– Да нет, уже все, дело решенное…

Я так же вел себя, когда считал, что «Спартак» не поддерживает меня против Бескова! На следующий день встретились с Симоняном, и я рассказал о звонке Егору. Никита Палыч попросил меня набрать его номер и стал говорить те же самые слова. Но и его Титов не послушал, и все произошло именно так, как я и говорил. Взять хотя бы деньги, которые ему не выплатили в «Химках» и в Казахстане. В «Спартаке» по отношению к Титову так не поступили бы никогда. Да и что касается игры, то от Егора требовали быть таким же, как десять лет назад. Но, помимо того, что время идет, для этого обязательно нужно окружение. А такого окружения, как в «Спартаке», у Титова там не было.

* * *

Много раз слышал историю о том, что якобы Романцев в 1976-м вернулся в Красноярск после того, как я назвал его «деревней». На эту тему мы с Олегом тоже объяснились.

Я начал играть за «Спартак» в чемпионском составе и был тогда молодым парнем. А уже через три года стал, можно сказать, ветераном команды, которому нужно было тянуть ее на себе. Такая пошла селекция. Одно дело – взгляд на игру Никиты Павловича, и другое – Гуляева, который был уже в возрасте и заканчивал тренировать.

Если «Спартак» проигрывал, я ночью плакал. И, учитывая такое мое отношение к этой команде, был убежден, что каждый приходящий игрок должен соответствовать уровню тех, кто ее покидал. А с какого-то времени «Спартак» от Хусаинова и Осянина начал уходить к игрокам классом намного ниже. И, конечно же, я бесился и гонял всех.

Хорошо помню, как Романцев приехал и стал играть на той самой позиции левого защитника, на которой я, перешедший к тому времени в полузащиту, играл много лет. И, видимо, в каком-то матче наорал на него и назвал «деревней». Почему говорю «видимо» – сам этого не помню, не отложилось в голове. А эту версию мне поведали другие.

По-моему, Кокарев сказал мне, что Олег обиделся и уехал. Помню, я подумал: «Дурак, что ли?» Сразу решил позвонить и извиниться. И звонил, и разговаривал, но он уперся. И только Константин Иванович, придя в «Спартак», вернул Романцева.

Каким образом? Красноярский «Автомобилист» относился к числу спартаковских команд и, по-моему, тоже играл в том турнире, где Бесков присмотрел в костромском «Спартаке» Ярцева. К тому же, побывав в Москве и почувствовав атмосферу большого футбола, Олег понимал, что настоящий футбол – здесь, а не там.

Плюс к тому, одно дело, когда тебя в команду зовет тренер Крутиков, и другое – тренер Бесков. И разговор не такой, что ты, Романцев, идешь в команду, где верховодят Ловчев и Прохоров, а что мы собираем новую команду, где будут твои ровесники и ребята из второй лиги. Не знаю, как все было обставлено, но, полагаю, Романцева сумели убедить именно так.

Недавно я прямо спросил Олега о том, говорил ли я ему в 1976 году что-то подобное тому, что рассказывается. Ответил он так: «Да, ты ко мне отнесся не очень хорошо».

В тот день мы закрыли эту тему. И я не виню Романцева. Каждый человек воспринимает те или иные слова по-своему. Значит, обиделся Олег, такой у него характер. Другое дело, что можно было открыто все это обсудить – и он бы понял, что я так говорил не со зла.

А всплыла история с «деревней», кажется, в 1994-м, когда тренер спартаковского дубля Виктор Зернов пригласил моего сына Женю к себе в команду. Он приехал в Тарасовку – а потом, даже не потренировавшись и посмотрев со стороны матч дублеров со сборной Ирака, вынужден был уехать. Потом Зернов спросил меня:

– У вас что-то в отношениях с Романцевым не так?

Я-то той старой истории значения не придавал, и мне стало обидно – при чем здесь сын? Но такая версия прозвучала.

Проверить ее я не мог, так как в «Спартак» был не вхож. Хотя, когда в 1989-м были выборы главного тренера, фигурировала и моя фамилия – наряду с Нетто и Романцевым. Конечно, сегодня ясно, что Старостин, много лет будучи против Бескова и загодя готовя ему преемника, «вел» Романцева, готовил его к «Спартаку» через «Красную Пресню», Орджоникидзе… И поступил верно.

А что я? Тренировал в Майкопе, Златоусте на почти любительском уровне. Все это было несерьезно для того, чтобы возглавить «Спартак». А фамилия моя на выборах значилась скорее для количества. Я просто попался Старостину на глаза. В конце сезона‑88 шел пешком с какого-то матча в ЛФК ЦСКА и, переходя Ленинградский проспект, увидел впереди Николая Петровича. Догнал, поздоровался. Патриарх спросил:

– Чем занимаешься, Женя? Ты мне нужен.

И, рассказав, что будут выборы нового тренера, попросил разрешения внести мое имя в список.

Я, конечно, согласился. Но на сами выборы не поехал, потому что заранее знал исход. И считаю его правильным. Потому что десять чемпионских титулов сделали Романцева спартаковским памятником.

Надо отличать главное от второстепенного. А главное в том, что Романцев как тренер состоялся при Старостине, и «Спартак» при его руководстве добился больших успехов. Недавно видел по телевизору матч Лиги чемпионов 2000 года «Спартак» – «Арсенал», когда красно-белые выиграли – 4:1. И пусть мне после этого кто-то скажет, что тот «Спартак» играл в медленный футбол и его игра была анахронизмом. Да там Баранов и Безродный – игроки довольно ограниченных возможностей – выглядели королями!

Поэтому сегодня я не держу на Романцева зла и считаю, что для «Спартака» он сделал довольно много. Как и у всех, у него были минусы. Но где они, люди без минусов? Мой близкий друг, многолетний руководитель «Уренгойгазпрома» Рим Сулейманов, всегда относился к Олегу с большим уважением, а в ответ на мои претензии говорил:

– А ты разделяй тренера Романцева и президента Романцева.

Конечно, мы на дыбы вставали, узнав, что у Николая Петровича забрали иномарку. Я сам это видел: подъезжаю как-то к концертному залу в Измайлово и вижу, что стоит невзрачная машина, а за рулем Толя Ильин – шофер Старостина. Конечно, мы это принять не могли. Но, во‑первых, не знаю, кто это сделал, а во‑вторых, делать в связи с этим умозаключение, как некоторые, что умер Николай Петрович от того, что заскучал и ему не нравилось, как управляют «Спартаком», – глупости. Подогнать можно что угодно: когда человек умирает, сразу вспоминаешь какую-то его фразу и делаешь вывод: «Как чувствовал»…

Думаю, Романцева сгубило единовластие в клубе. Старостин говорил, что власть в одних руках сосредоточивать нельзя. Но когда такая власть оказывается именно в твоих руках, тебе кажется, что Николай Петрович произнес ее по отношению к кому угодно, но не к тебе. А ты – совсем другой человек, и тебя это не касается.

И давайте поразмышляем: разве у самого Старостина в «Спартаке» не было такого единовластия? Было. Но ему хватало жизненного опыта, воспитания и внутренней культуры им не злоупотреблять. Даже на советскую власть, отправившую его с братьями в лагеря, он не обозлился – и потом эта власть ему вручала орден Ленина, звание Героя Соцтруда…

Помню церемонию, когда ему это звание вручали. Награждали еще многих артистов, они выходили на сцену, Горбачев им что-то говорил – и по губам читалось, как каждый отвечает: «Я постараюсь». А потом вышел Старостин – так он что-то говорил Горбачеву, и тот отвечал: «Я постараюсь». Вот она – мудрость человеческая. Но к людям она приходит далеко не сразу, и я рад, что тот же Романцев освобождается – или уже освободился – от замкнутости по отношению к спартаковским ветеранам. Даже то, что он мне позвонил после юбилейного вечера со словами благодарности, говорит о том, что люди, становясь старше, мудреют.

* * *

Порой скажешь что-то, но потом смысл твоих слов переиначивается до неузнаваемости. Так было в конце 2006-го, когда меня пригласили в зал «Октябрь» на церемонию вручения «Спартаку» серебряных медалей. Это было при Федотове, царствие ему небесное. Говорят, будто тогда я со сцены призвал наших футболистов: «Порвите “коней”!»

Это не совсем правильно. Я просто не мог высказаться так оскорбительно по отношению к ЦСКА. При всей моей любви к «Спартаку» отношусь к армейцам с уважением. Люблю Димку Кузнецова, очень порядочного парня. Сережа Ольшанский – мой ближайший товарищ, вот только что вместе на похоронах были. Дружили с Володей Федотовым – хоть он и возглавлял «Спартак», но сколько лет отдал ЦСКА! Я начинал карьеру, когда защита сборной состояла из армейцев Шестернева, Истомина, Капличного. Да и между болельщиками «Спартака» и ЦСКА в ту пору и близко не было такой вражды, как сейчас.

А история на самом деле была такая. Мой мини-футбольный «Спартак» как раз тогда сыграл показательный матч со «Спартаком» большим – и меня пригласили на награждение, попросив выступить. Моя команда в ту пору шла на восьмом месте.

У зала «Октябрь» подходит ко мне человек и говорит:

– Евгений Серафимович, что-то не получается? Мы ходим, болеем. Скоро вы будете с ЦСКА играть, три тысячи придет. Прошу вас: порвите «коней»! Мы вам все простим – восьмое, девятое место…

Выхожу на сцену и говорю футболистам «большого» «Спартака»:

– Вот уже какой год вы проигрываете ЦСКА. Вы, в первом ряду сидящие, наверное, не понимаете, что тем самым оскорбляете многомиллионную армию болельщиков. Только что я заходил сюда с улицы, и мне, как руководителю мини-футбольного клуба, говорят: «Порвите “коней”, и мы вам все простим». Вот так к этому относятся болельщики. И я вам повторю те же слова: порвите «коней», и мы вам все простим!

Я умею говорить эмоционально. И мне было очень приятно, когда тем же вечером включил «Радио Спорт», а там репортаж с этого награждения, и Артем Дзюба говорит:

– Меня слова Ловчева просто потрясли. Прямо мурашки пошли по коже, когда он это сказал!

Это слова спартаковца. И когда я слышу непонятную историю о том, что якобы Дзюба украл у Быстрова какие-то копейки, притом что зарабатывал сорок тысяч долларов в месяц, – не верю! А то, что Быстров тогда поставил вопрос: или он, или Дзюба, и у него пошли на поводу… Так это просто уровень руководителей слишком слабенький. Старостин бы мигом эту ситуацию устранил.

В прессе была дискуссия, стоило ли напрямую цитировать высказывание Валерии Николаевны Бесковой о том, что, по ее мнению, Николай Петрович Старостин – интриган. И журналистов упрекали в том, что вы эти слова в адрес покойного человека, который не может ответить, не вырезали или хотя бы не смягчили. А я вот с пишущей братией согласен. Если она сказала – так и надо писать. Нельзя быть ханжами, цитировать нужно все, что говорят люди, столько в нашем футболе видевшие и знавшие. Даже если эти фразы мне или еще кому-то не нравятся.

В рассказах о нашем футболе, мне кажется, всегда не хватало свободы. Но игра и то, что вокруг нее происходит, – это жизнь, а не сухая схема. И особенно с возрастом у тебя растет потребность быть честным в первую очередь перед самим собой. Но в то же время – и перед людьми, которые десятилетиями болеют за «Спартак» и ждут от тебя, может быть, той самой исповеди, как и гласит заголовок книги. Ты в конце концов отделяешь зерна от плевел и осознаешь: быть честным и свободным в своих суждениях на самом деле гораздо важнее, чем казаться хорошим и правильным.

И в том как раз и состоит сила «Спартака» и Старостина, что они учили нас быть честными и свободными.

* * *

К счастью, есть вещи в жизни, которые не меняются. После этого разговора прошла почти дюжина лет, а Серафимыч все такой же – боевой, неподкупный, бескомпромиссный. Он – постоянный эксперт «Матч ТВ», и, когда зрители видят в эфире этого ярко-седого (да, даже седина у некоторых бывает яркой, как и они сами!) человека с горящими глазами, то потирают руки в ожидании. Фраза Вольтера «Все жанры хороши, кроме скучного» – как раз про Ловчева.

С ним можно тысячу раз не соглашаться, иной раз даже возмущаться его репликами, но любой, кто хоть сколько-нибудь с ним знаком, твердо знает, что все сказанное им – от души. И когда он рецензировал мою книгу о великих футбольных людях Бескове и Яшине, а также двух гигантах хоккея – Тарасове и Харламове характеристикой: «Неприлизанно. Честно. Все как есть», – я был даже немного горд, четко зная, что это точно не из-за желания Ловчева потрафить. Если бы у него нашлись претензии, которые он захотел бы предъявить, то сделал бы это непременно.

Теперь, в семьдесят три года, Ловчев уже один из безоговорочно главных носителей спартаковской истории и спартаковского духа. Не только и не столько потому, что он стал председателем общества «Спартак» – сколько их, этих председателей, было, и никто их имен не упомнит. А потому, что сам Серафимыч красно-белую память хранит и передает следующим поколениям, как никто другой.

Захотелось мне, например, вспомнить на страницах «Спорт-Экспресса» об одном из героев «Спартака» семидесятых, Михаиле Булгакове, выбросившемся из окна своей квартиры, – звоню, конечно, Ловчеву. И слышу, в частности, такое:

«Он был как будто мальчишка из двора, которому мячик выбросили, и он с ним носится. Конечно, в какие-то игровые рамки его ставили, но я бы не сказал, что Миша играл в коллективный футбол. Он был человеком, не поддающимся схемам. Искренним, необузданным. Нашу игру называли – «спартаковская карусель». А Миша – творец, но он играл сам по себе, он не дал бы эту карусель делать. Ему в чемпионском составе 1969 года не было бы места. Хотя я его очень любил».

В одном абзаце – маленький рассказ о человеке! Красивый, душевный.

Далее следует такая история о том, как Булгаков стал игроком стартового состава красно-белых:

«Два года Булгаков был, как теперь говорят, в ротации, а в основе стал играть в 1972 году. В 1971-м команда попалась на таможне с ввозом дефицитного в СССР мохера. Я тогда со «Спартаком» во Францию не поехал, был в сборной. Несколько человек поняли, что станут невыездными, а если ты не ездил со «Спартаком» за границу, заработки были меньше, чем в других командах. Ушла целая группа игроков – Кавазашвили, Силагадзе, Амбарцумян. После этого Мишка и стал игроком основного состава. Потом еще Калинова, Киселева, Папаева в армию забрали, а они все как раз полузащитники».

А тут – фактура, и еще какая! И колорита тут же добавляет:

«Помню, как он подрался с Сашкой Прохоровым. Слово за слово – и поехали. Более того, на следующий день Мишка приехал в Тарасовку с отцом. Бить Прохорова… Да, он был неуправляемый. Но «Спартак» – он весь такой! На базе в старые времена был памятник Ленину, вот там встреча и произошла. Но их уже ждали и не дали разгореться страстям. И я с Мишей дрался! При Гуляеве это было, на сборах в Сочи. Причину не помню, но тренер нас обоих выгнал с тренировки: «Бегайте по кругу». И мы бежим – на разных сторонах поля, в двухстах метрах друг от друга, чтобы не пересечься. Но помирились моментально. Просто футбол, тренировки, стыки – это нервное дело. Как завелись, так и остыли».

И честно говорит о конце карьеры и последующей трагедии партнера:

«Бесков таких вот необузданных, как Миша, не ценил. Может быть, Николай Петрович каким-то боком сдерживал это расхождение между «Спартаком» и Булгаковым, но долго так продолжаться не могло. Говорят, что те же киевляне – это была физическая готовность плюс тактическая выучка. Но и для Бескова тактическая выучка тоже была важна. На макетах, на видеозаписях показывал, как, например, надо из обороны выходить. А Миша в такой футбол почти не играл.

Булгаков закончил с футболом в тридцать один год. Разошелся с женой, у них была дочка. Она работала в гостинице «Интурист», Мишка играл и тренировал команду мясокомбината на Таганке. Ребенка они водили в детский сад в Сокольниках, и он иногда приходил, отводил ее туда. Как-то машину купил, и мы смеялись: «Миш, когда ты будешь выезжать – звони, чтобы мы по подземным переходам ходили…»

Витало в воздухе, что Миша стал какой-то чудной. Еще у него был разговор с женой, он вроде бы хотел вернуться. Но она сказала «нет», потому что понимала какие-то вещи…

В тот день то ли он сам попросил ребенка отвести, то ли жена ему дочку отдала. А дальше у него началось что-то в голове. Он не повел дочку в сад, а стал звонить маме, кричать: «Мама, прости меня за все».

Панихида прошла около дома. Приехали Николай и Андрей Старостины, Гаврилов с Гладилиным, я. После похорон на Митинском кладбище отправились на поминки в Тарасовку, где я не был шесть лет с тех пор, как ушел от Бескова, – и совсем не таким представлял себе возвращение на базу, с которой столько связано. Потом мы еще с Олегом Романцевым собрались дома у Жоры Ярцева, поминали Мишку…»

Бесценные рассказы, воспоминания. История клуба и его людей, как она есть. Иногда – очень горькая.

Серафимыч так и не признал Леонида Федуна. И ни два десятка лет стабильного финансирования красно-белых, ни чемпионство, Кубок и Суперкубок России, выигранных при нем, ни постройка стадиона и открытие музея Ловчева не переубедили. Потому что он так чувствует.

В 2021-м Серафимыч даже инициировал гневное письмо, посвященное деятельности Федуна, от группы спартаковских ветеранов на имя Вагита Алекперова, тогдашнего главы компании «ЛУКОЙЛ», титульного спонсора «Спартака». Ясно, что оно ни к чему не привело и не могло привести, но лишний раз доказало: если Ловчев в чем-то твердо убежден, то никогда не будет молчать.

Готовя материал о Булгакове, я нашел четверостишие Валентина Покровского, селекционера «Спартака» в восьмидесятых годах, а в семидесятых – его болельщика. Он сочинял об игроках стихи. О Булгакове писал с хромающей рифмой, зато с душой:

В эпоху нашу бурную знать невозможно всякого,

И даже космонавтов мы не можем всех назвать.

Но каждый знает Ловчева, Павленко и Булгакова,

Как знали Симоняна мы пятнадцать лет назад.

С той поры, как Покровский сочинил эти строки, прошло почти полвека, а Ловчева по-прежнему знает каждый. По крайней мере, каждый, кто небезразличен к нашему футболу.

Потому что Серафимыча нельзя спутать ни с кем. И он, если с чем-то не согласен, никогда не зароет голову в песок. И не испугается. И не постесняется.

Ловчев и страх, Ловчев и робость, Ловчев и лицемерие – антонимы.

Зато Ловчев и страсть, Ловчев и зычность, Ловчев и искренность – синонимы.

Есть мрачные, унылые люди, которые всегда и ко всему настроены негативно. Которые только ворчат и ругают.

Есть такие, как в песне Андрея Макаревича: «Другой держался русла и теченье ловил подальше от крутых берегов. Он был как все и плыл как все, и вот он приплыл – ни дома, ни друзей, ни врагов». Которые только хвалят и стараются быть удобными.

У Ловчева в его семьдесят три полно и друзей, и врагов. Он и хвалит, и ругает наотмашь. Причем зачастую одних и тех же людей. Например, меня…

И я его за это обожаю. Таких больше не найдешь.

Спартаковский колорит, спартаковское бунтарство – это Ловчев и есть.

Игорь Нетто

«В МГБ отлично знали, что брат Нетто – политзаключенный. Но ломать ему карьеру не стали»

За пять вечерних часов этого разговора в 2013 году в квартире на Севастопольском проспекте передо мной пролетел весь XX век. Я словно оказался в машине времени, которая следовала по извилистому пути России со всеми остановками. Военные подвиги сменялись футбольными, а горести политзаключенного – трагедией великого игрока, который после финиша карьеры полтора месяца пролежал лицом к стене, не говоря ни слова, и так и не обрел себя в новой жизни.

В 1953-м умер Иосиф Сталин, а 23-летний Игорь Нетто со «Спартаком» одержал свою вторую кряду победу в чемпионатах СССР. В то же время 28-летний ветеран Великой Отечественной Лев Нетто участвовал в восстании политзаключенных норильского Горлага. И то, что арестантам позволили сорвать с одежды номера и они вновь превратились в людей с именами и фамилиями, стало, может быть, даже большей победой для Льва, чем для его младшего брата – золото первенства Союза.

В 1956-м Никита Хрущев на XX съезде КПСС зачитал сенсационный доклад о культе личности Сталина, Лев Нетто, проведя в заключении восемь из «прописанных» ему двадцати пяти лет, вернулся из-за Полярного круга в круг семьи и был полностью реабилитирован. А капитан сборной СССР Игорь Нетто привез из австралийского Мельбурна золото Олимпийских игр.

То ли когда сборная плыла на теплоходе «Грузия» из Австралии до Владивостока, то ли когда пересаживалась на поезд, прокативший героев футбола через всю страну, Игорь узнал, что в Москве умер его отец, Александр Андреевич. Не знал он другого – что накануне вечером в больницу приехал его брат Лев и успел рассказать папе о триумфе младшего сына. И отец слабо улыбнулся:

– Молодец Игорек…

О том, что брат их капитана был в заключении, футболистам «Спартака» тех лет стало известно только во второй половине девяностых – спустя сорок лет. И лишь из-за беды – болезни Альцгеймера, поразившей Нетто-младшего. Игоря выставила из дома бывшая жена, актриса Ольга Яковлева, не готовая круглосуточно заботиться о больном, и его тут же забрали к себе Лев и его жена Лариса Васильевна. Три последних года жизни великого футболиста они не отходили от него ни шаг. А Никита Симонян, Алексей Парамонов, Анатолий Исаев и даже ближайший друг Нетто Анатолий Ильин, навещавшие одноклубника, с изумлением узнали истинную историю их семьи.

Это словесное повествование Льва и Ларисы Нетто— словно кинопленка, кадры которой, снятые через «фильтр» семьи, запечатлели историю страны. Совсем разные сюжетные линии судеб двух братьев тесно переплетаются трижды – в детстве, после возвращения Льва из лагеря и в последние годы жизни Игоря. И отчего-то кажется мне, что в старости бывший «враг народа» чувствовал себя гораздо более счастливым, чем его брат, некогда кумир миллионов болельщиков…

* * *

– Игоря во всех мемуарах называют эстонцем, – начал рассказ Лев. – Это так, но есть нюанс. Помню, в тридцатых годах нас с ним часто спрашивали: «Вы не испанцы?» Тогда ведь как раз во время гражданской войны из Испании в СССР приехало много детей. Мы отвечали: «Нет-нет».

Родители, конечно, знали, а нам только предстояло узнать, что наша фамилия – итальянская. Это зафиксировано в архивных записях и где-то у меня сохранилось. В XVII–XVIII веках немецкий барон, которых тогда много было в Прибалтике (они там любили приобретать имения, усадьбы, хоть это и была территория Российской империи), выписал себе из Италии садовника. Тот приехал в Эстонию, через какое-то время его соблазнила северная блондинка, и он навсегда остался там. Так в Эстонии и появилась итальянская фамилия Нетто.

Папа, Александр Анатольевич, родился в 1885 году. Когда ему исполнилось двадцать, шел 1905 год, и его призвали в армию служить царю-батюшке. И в Эстонию он потом не вернулся. Поселился под Москвой, в Подольске. Еще до армии, дома, работал на мебельном заводе на границе с Латвией. Так что хорошо знал не только русский и эстонский, но и латышский язык. Получил специальность краснодеревщика и после демобилизации устроился на мебельную фабрику при всемирно известной фирме «Зингер». Даже мы еще помним ту мебель, которую он там делал.

Время было бурное. 1914-й, 1915-й, началась уже Первая мировая. И чтобы противостоять немецкому вторжению в Россию, прибалтийцы отправили запрос в Петербург с предложением создать свою национальную армию. Фактически чтобы защищать российский престол. Получили разрешение брата царя Николая II, великого князя Михаила Романова, и такая армия в 1915 году была создана – латышские стрелки. Без поддержки которых, как признавал и Ленин, в годы революции все могло бы пойти по-другому.

Отец тоже там оказался. На мебельной фабрике он познакомился и подружился с ровесником-латышом, а когда они встретились в Москве, тот уже был завербован в латышские стрелки. К 1917 году отец вернулся в Подольск, и там, как пишут в воспоминаниях его друзья, он был в эпицентре забастовок и общественных движений. Революцию отец не просто поддержал, а считал себя ее участником.

Не отставала от него и мама, Юлия Васильевна. Эстонка, моложе отца на одиннадцать лет. На наши с Игорем характеры она оказала решающее влияние. Человеком была строгим – зато твердо вбила в нас понимание того, как нужно жить и вести себя, ценить и уважать людей. Прекрасно помню, как мама наставляла Игоря, когда он только начал заниматься спортом и выступал за Дом пионеров. Не назойливо, но очень вовремя ему говорила:

– Все, за что бы ни взялся, ты должен делать хо-ро-шо! Если чувствуешь, что какое-то занятие тебе не подходит, – лучше и не начинай. А если футбол тебе нравится, то ты должен быть не просто достойным этого занятия, а идти впереди всех. Чтобы не только друзья тебя признали, но и остальные.

Считаю, что настойчивость, напористость Игоря идут как раз от настроя мамы – быть лучшим и только лучшим! Он впитывал это – и потом его стали любить миллионы.

В 1917-м, после Февральской революции, мама вместе с подругами приехала в Москву. Здесь же интересная жизнь была – не то что в Эстонии, в глуши! Ходить тогда было принято в красных косынках, проявлять свою активность, восторженность, участвовать во всех возможных митингах. На любой вкус. Она говорила:

– Нам больше импонировали большевики. Их выступления были более активными, конкретными, понятными.

Поэтому Октябрьскую революцию они с другими девчатами поддержали.

Отец вступил в партию большевиков в 1918 году, после покушения Каплан на Ленина. Это называлось – ленинский призыв. А вот мама членом ВКП(б) так и не стала. У нее был свой кумир – Лев Троцкий. Поэтому в 1925 году своего первого сына, то есть меня, она в честь него назвала Львом.

* * *

Родители в то время уже жили на Сретенке, в Даевом переулке. Там же пятью годами позже появился на свет и Игорь. Квартирный вопрос в Москве тогда стоял очень остро. Многие во время революции уехали, кто-то был репрессирован – в 1918 году в Москве начались, как сейчас выразились бы, «зачистки». От буржуазных элементов.

Жилплощади освобождались – а выдавали их власти кому? Прежде всего тем, кто освобождал московский Кремль от юнкеров. А отец вместе с другими латышскими стрелками в этом процессе был очень активен. Он был артиллеристом, и у нас дома одной из игрушек была артиллерийская болванка. Мы с Игорем ею очень гордились.

И вот отец получил одну из комнат большой квартиры, которая раньше целиком принадлежала какому-то госслужащему, который не перешел на сторону советской власти. Что с ним стало – не знаю. В коммунальную квартиру, которая образовалась, заселили пять семей. Все – представители латышских стрелков. У одного было две комнаты, у остальных по одной.

Потом мама рассказала: две комнаты в той квартире были у папиного друга детства, с которым они сначала работали на мебельной фабрике, а затем были латышскими стрелками. И когда я родился, он предложил:

– Александр, мы с женой и в одной комнате проживем, а вас уже трое. Поэтому переселяйтесь-ка в нашу вторую комнату.

Просто так, ничего взамен. Такие отношения тогда были между друзьями. А дом этот снесли в 1999-м. В том самом, когда не стало и самого Игоря.

Собственную квартиру на набережной Тараса Шевченко он получил в 1955-м. За победу в знаменитом товарищеском матче со сборной ФРГ, которому посвятил стихотворение Евгений Евтушенко. Там же дали квартиру и Анатолию Ильину. Я того матча, естественно, видеть не мог, поскольку только в 1956-м вернулся домой из лагеря в Норильске…

Между мной и Игорем в Даевом переулке родилась еще сестра, которую я не помню. Она умерла совсем маленькой. Мама говорила: «Если бы твоя сестренка Нина осталась жить, не было бы Игоря». Он родился через пять лет после меня. И уже в пять лет начал играть в футбол.

– Юлия Васильевна рассказывала, как она смотрела в окно из кухни, которое как раз во двор на площадку выходило, – вспоминает Лариса. – И прекрасно видела, что там все ребята намного старше его. На пять, даже семь лет! Но как только мяч попадал к нему, никто отнять не мог.

– И я тоже не мог, – кивает Лев. – Он нападал, я оборонялся, он меня постоянно «проворачивал», обыгрывал, а я злился: «Вот чертенок!» А у него – радость большая. Старшего брата накрутил!

Я всегда болел за «Спартак». Начал в том самом 1935-м, когда команда только появилась, а мне десять лет было. Болеть начал потому, что прочитал одноименную книгу Джованьоли. Гладиатор Спартак ведь был народным героем, которого все мальчишки в Союзе тогда любили. Читали, переживали, «вооружались» так же, сражались… Романтика!

– А Игорь вначале за «Динамо» болел! Мне Левина мама рассказывала.

– Так и было, – подтверждает Лев. – А мне это очень не нравилось. Как это так – старший брат за «Спартак», а младший… Но просто за «Динамо» большинство ребят со двора болело. Оно-то далеко не первый год уже существовало, много лет было на ведущих позициях. «Динамо» было самым популярным названием – и в Москве оно было, и в Киеве, и в Тбилиси. Органы, в конце концов, представляло, что в то время было престижно. В общем, серьезная, взрослая команда. А «Спартак» только-только появился.

Игорек все хотел на настоящую игру посмотреть, не только во дворе. «Мама, я хочу на футбол». – «Нет, нельзя. Тебе пять лет – как ты один пойдешь, там столько народу, милиция конная! А вот если с Левой – я тебя пущу». А я сам особо не рвался. Нет, пошел-то в итоге с удовольствием, но до того в голову не приходило пойти посмотреть, как в футбол на настоящем стадионе играют.

«Динамо» с кем-то играло. Подробностей не помню – в памяти осталось лишь то, как я брата оберегал, когда мы после матча к только что открытому метро шли. Конная милиция создала коридор, и все по нему двигались. Боялся, что коняшка копытом брыкнет и в маленького попадет. Все время пытался сделать так, чтобы тогда она меня ударила, а не его. Но ничего не случилось.

А через какое-то время они с другом пошли сами в «Динамо». Забраковали! Маленькие, мол, щупленькие, на ногах еще твердо стоять не можете, а уже в футбол гонять хотите.

– А ему все равно хотелось пойти в команду, где бы его всерьез играть научили. И тогда Лева сказал: «Только в “Спартак” могу тебя отвести», – улыбается Лариса. – Он и согласился.

– И я его отвел, где-то в районе Чистых прудов это было. В «Спартак» его приняли. Ему уже было лет девять.

* * *

– Отношения у нас с братом были очень дружеские. Я же и на горшок его сажал! Вместе играли, елку импровизированную на Новый год наряжали – настоящие-то тогда были запрещены. Это считалось буржуазным предрассудком, а Рождество – религиозным праздником, которые требовалось выжигать каленым железом. А когда елку уже стало можно купить и она осыпалась, мы любили собирать иголки в кучу и на машинках развозить их по всей комнате – была у нас такая любимая игра. При этом он все любил ломать.

– Мама рассказывала, что Лева с малолетства был строитель, все время из кубиков складывал что-то. А Игорь видел это, р-раз-два – и все разрушал! – улыбается Лариса.

– Вот мы сейчас говорим, а я даже помню его голосок в эти секунды: «Левушка, дай я что-нибудь сломаю!», – подтверждает Лев. – Потом, в футболе, наоборот, конструктором игры стал. Может, повлиял сосед по коммуналке, латышский стрелок. Для меня он был учителем математики, а еще у него была шахматная доска. И мы с ним постоянно фигуры двигали – даже такая фотография, довоенная, сохранилась. Маленький Игорь уже присматривался. И потом он стал здорово играть в шахматы, это было его хобби.

– Как-то раз он даже с Ботвинником играл дружескую партию, во время какого-то отдыха. По-моему, вничью. Когда в последние годы у Игоря была болезнь Альцгеймера и мы не оставляли его ни на минуту, иногда он говорил мужу: «Левушка, давай в шахматы сыграем». Садились, расставляли фигуры. Потом Лева куда-то выходил – и Игорь, чувствуя, что на доске что-то не то, быстро переворачивал ее. Чтобы его фигуры оказались у Левы и наоборот. Мог еще и фигуру какую-нибудь сдвинуть, а потом сказать: «Лева, ты что-то не то здесь наделал»… Но когда он был здоров – в шахматы действительно хорошо играл, и все об этом говорили.

– Ремень родители никогда не использовали – ни меня ни разу не огрели, ни Игоря. Мы и так слушались, маму – в особенности.

– Свекровь рассказывала, что Игорь, гоняя мяч во дворе, все время разбивал обувь до ужасного состояния. И его отец, приходя с работы, всегда ее чинил. Какая мудрость матери – она была великая женщина. Вроде бы и очень строгая – но за это никогда его не ругала. Потому что понимала, что ему футбол очень нравится. Молча смотрела, во что он обувь превратил, и отцу отдавала.

– Сапожную лапу, с помощью которой отец восстанавливал Игорю обувь, я по сей день храню, она у нас на даче. Эта лапа помогла появиться в футболе капитану олимпийских чемпионов и чемпионов Европы.

– Мама у них два слова скажет – и все в струночку. Помню, жили мы в Даевом переулке, у нас с Левой уже дочка была. Мы втроем в одной комнате, а в другой – Юлия Васильевна и около нее Игорь на раскладушке. У него уже к тому времени давно была своя квартира на набережной Шевченко, но мама-то ему обед всегда даст. Еда была готова, она всегда стирала, все для него делала. Потом уже, когда Ольга Яковлева в его жизни появилась, он переехал на Шевченко, но после игры все равно к маме, домой приезжал!

И вот однажды прихожу с работы. На диване сидит Игорь. А он, когда приходил, первым делом брал газету. Так вот, сидит он с этой газетой, мама же стоит около стола. И за что-то его так распекает! А это уже шестидесятые годы, Люсеньке нашей годика три-четыре, а Игорь в роли капитана и Олимпиаду, и Кубок Европы выиграл.

Она ему говорит, говорит – а он в газету вцепился, но головы не поднимает. Хоть бы когда-нибудь сказал: «Мама, это не твое дело! Это моя жизнь, что хочу – то и делаю». Ни разу такого не было. Что он натворил тогда? Выпил лишнего, что ли… «Ты или пьешь, или играешь». Это она ему все время говорила. И еще: «Или ты будешь первым, или уходи из этого футбола совсем».

– Брат курил, – замечает Лев. – Причем тайком от мамы. Но она все равно как-то узнавала об этом, и ему каждый раз попадало. Разговор бывал неприятный, от которого он и бледнел, и краснел, и обещал больше не делать. С выпивкой было по-другому: это дело он иной раз любил. На игре, главное, не отражалось, потому что меру знал. Только после игры. Все спартаковцы собирались на улице Горького, в ресторане «Арагви». Там они всегда после матчей садились и общались – когда выигрывали, точно, но и когда проигрывали, по-моему, тоже…

Читал Игорь много. Когда он уже получил квартиру, мама оформила для него подписку на полные собрания сочинения классиков – Чехова, Толстого, Гоголя. У него на набережной Шевченко колоссальная библиотека была, и не «для мебели». И, когда за три года до смерти мы забирали его от Ольги, книги она оставила себе. Как и хрустальные кубки, которые он завоевывал в бытность футболистом. Все остальные спортивные трофеи, правда, отдала.

Он ведь не только футболистом, но и хоккеистом мог стать. Играл даже два или три года за «Спартак» в шайбу, когда еще был совсем молодым. Чтобы зимой держать себя в тонусе. До тех пор, пока не получил неприятную травму колена. После этого сам решил, что все.

* * *

– Когда началась война, мы школьниками принимали активное участие в обороне Москвы – строили противотанковые рвы, ставили «ежи». А еще фашисты сбрасывали небольшие бомбочки-«зажигалки». В том числе и на наш дом – я-то в пионерском лагере за городом был, но ребята рассказывали. Папа тогда был председателем ЖЭКа и организатором оборонных мероприятий. А маленькие, и Игорь среди них, озорничали, на крышу лазили.

Отец рассказывал, что это было большой заботой для взрослых – ребята же лезли куда ни попадя! Старались друг перед другом. Игорю одиннадцать лет в 1941-м было. С этими «зажигалками» что важно? С крыши их сбросить, чтобы они не начали гореть и не подожгли дом. И у пацанов было между собой состязание: быстрее других «зажигалку» спихнуть. Они не следили за тем, что это шестиэтажный дом и можно запросто свалиться вниз.

В марте 1943-го я ушел на 1-й Белорусский фронт. Притом что восемнадцать мне исполнялось только в апреле. Мы с отцом пошли на призывной пункт. А с Игорем обнялись, расцеловались, и он побежал по своим футбольным делам. И все. Кто мог знать, что расстаемся на тринадцать лет?

Сначала был фронт, потом – глубокий тыл противника. Меня забросили туда диверсантом, хотя нас и называли партизанами. Какой из меня, москвича, в Эстонии партизан? Но я говорил по-эстонски как по-русски. Обеспечивал курьерскую связь между эстонским и союзным штабом партизанского движения, которым командовал маршал Ворошилов.

Уже когда освобождали Германию, попал в плен. Однажды был очень близок к расстрелу. Немцы нашу колонну военнопленных гнали на запад, а мы слышали залпы с востока и понимали: надо бежать туда. И втроем убежали. Это была весна 1945-го. Питались всем, что попадется, – морковкой, брюквой. Такая вкусная! Сейчас говорю: «брюква», а у самого слюнки текут.

Но жандармерия нас все-таки взяла. И чудо, что неподалеку была колонна пленных. Если бы она к тому времени ушла, нас бы просто расстреляли – и дело с концом. Но повезло.

Уже 15 марта нас американцы освободили. Они видели нас в форме военнопленных и буквально набрасывались с ликующим криком: «Russians! Russians!» Это была настоящая радость встречи союзников. Так врезалось в душу – вот где настоящий интернационализм. Американцев у нас в газетах рисовали с большими животами, сигарами, деньгами. Эксплуатируют, мол, трудового человека. Я таких не видел. А чтобы обычные американские люди были против русских – не могу в это поверить. Потому что собственными глазами видел противоположное.

Два месяца я у американцев провел – с 15 марта по 19 мая. Очень дружно жили. После войны мог уехать в любую страну мира, как миллионы людей и сделали, – в Австралию, Канаду, Южную Америку. Но сказал, что у меня дома отец, мать и брат. И могу, и хочу только вернуться на Родину, в Москву. Перешел из американской оккупационной зоны в советскую, еще три года служил в армии. И в 1948-м уже надо было возвращаться домой…

* * *

Служил в Западной Украине пулеметчиком. И однажды меня под благовидным предлогом отправили в местное здание НКВД, а там и взяли под белы рученьки.

– Рассказывай, когда американцы тебя завербовали, какое задание дали…

Начались шпионские страсти, три месяца я был под следствием. Мне тогда двадцать три года было, а за те месяцы стал почти таким же лысым, как сейчас. Рубцы остались по сей день.

Пытали, пальцы дверью зажимали. Когда вот один палец зажали, я увидел показавшуюся белую кость – и потерял сознание. Следователи говорили:

– Это хорошо, что тебе только палец сломали. А то ведь можешь стать инвалидом на всю жизнь.

Как большинство тех, кто туда попадал. Это ведь был подвал Смерша, что расшифровывалось как «Смерть шпионам».

На войне вообще не страшно. Там бояться не успеваешь. У меня были случаи, когда доли секунды оставались, и я должен был умереть. Когда мы обстреливали немецкие позиции из «максима» – а я был вторым номером на пулемете, – если замешкаешься – фашисты накроют минометным огнем. На моих глазах один такой расчет был разбит вдребезги. От людей ничего не осталось.

А вот в Смерше времени для страха было навалом. И однажды я заявил, что готов все подписать, – только пусть скажут, что именно. После этого недельку меня не трогали. Вызывают снова, теперь другой следователь: майора Федотова заменил капитан Дроздов. Смотрю – странный, ведет себя деликатно. Сели мы с ним за стол друг напротив друга.

– Вот, написали тебе признательные показания, – достает он бумаги.

– Отлично, – говорю, – готов подписать.

И тут он начинает мне зачитывать. И что бы вы думали? Никакого упоминания, что я был у американцев. А начинается с того, что, будучи в таком-то полку, я убил своего командира, перебежал к немцам. Говорю: нет, такое подписать не могу. То, что был американским шпионом, – могу. Но то, что командира убил и к немцам убежал, – извините.

А он сидит – хоть бы один нерв дрогнул.

– Ну, смотри, – говорит. – Сейчас я отправлю тебя обратно в подвал, ты там немножко подумай. Потому что, если не подпишешь, мы привезем сюда твоих отца и мать, и пускай твои старики полюбуются на своего изменника Родины.

Спустили в подвал. Там другие, более умные, прошедшие серьезный путь люди наставляли: «Что ты дурака валяешь? Подписывай все что угодно. Что тебе дает твое упрямство – моральную победу? Ты хочешь вообще уродом стать? Тебе это быстро обеспечат. Подписывай!» Дали мне совет: главное – побыстрее вырваться из этого ада в тюрьму, где нормальное питание. А оттуда – в лагерь, там вообще вся жизнь впереди. Вправили, в общем, мне мозги.

Следующий вызов к капитану Дроздову.

– Я готов подписать.

– О, это дело другое. Это мне понятно. Вот тебе, подписывай.

Подробности я и не читал. Что тут можно было сказать? Спасибо? Все исполнялось, как мне в подвале говорили. Суд назначили на завтра.

На суд привели в другой кабинет. Стол, за ним три офицера – «тройка». «Мой» капитан рядом сидит. Меня на стул перед ними посадили. И начинают зачитывать – то же, что он мне вчера зачитал. После каждого пункта спрашивают: «Согласны? Правильно?» Везде соглашаюсь и все подписываю. Объявляют приговор – двадцать пять лет. «Завтра поедешь в тюрьму, в город Ровно». Молчу, соглашаюсь. Когда зачитали, даже обрадовался. Наверное, просто был не в себе. Это трудно вообразить. Какой-то маскарад, театр. Знаю, что ничего не сделал, – и на четверть века за решетку…

Когда вернулся в свой подвал, сокамерники спрашивают:

– Чего ты такой радостный?

– Как чего? – отвечаю. – Мне еще двадцать пять лет гарантии жизни дали! Сказали только, что пошлют, куда Макар телят не гонял. Я и названия такого не слышал: вроде – Норильск…

– Ну, тогда все понятно, – говорят. – Норильск – это Заполярье. Сначала тебя повезут в Киев, затем в Москву, а далее – в Сибирь и по какой-то реке. Будешь в Киеве – наверняка там в тюрьме можно найти какую-то бумагу и карандаш. Попросишь – дадут, чтобы написать одно письмо.

Нас там трое красноармейцев было. Ребята мне говорили – пока придет ответ на кассационную жалобу, палец твой опухший заживет, и поедешь, набравшись сил, по России-матушке. Так и оказалось. Но самое главное, я почувствовал, что закон есть закон. Если сказали, что в течение двух месяцев должен прийти ответ из Москвы, значит, так и придет. День в день.

Повели зачитывать. С меня сняли все обвинения, начиная с того, что убил командира. Осталось только одно – что, будучи в лагере военнопленных, я выдавал своих солдат, которые готовились к побегу. Никто не спрашивал – согласен, не согласен… Это было уже окончательным приговором.

Почти все обвинения сняли, а срок остался тем же – двадцать пять лет. Как хочешь, так и понимай…

* * *

Когда были в Киеве, я, как и посоветовали, написал письмо домой. Сделал треугольничек, написал адрес – марки тогда не нужны были. Как отправил? Нас перевозили из тюрьмы, на дворе лето, у вагона стекла не было – только решетка. Мне сказали – выбросишь на платформу, там свои люди поднимут и бросят в почтовый ящик.

И действительно – только выбросил письмо из вагона, вроде бы случайно проходившая мимо женщина моментально подошла, подобрала и резко в сторону – чтобы охрана не заметила и не схватила. И почта сработала очень быстро, родители узнали, где я и что со мной. Затем я находился в лагере особого режима, откуда мы сами могли писать только два письма в год, а получать – сколько угодно.

Ни Игорь, ни отец никогда мне в Норильск не писали. Только мама. Например, сообщила, что брату за победу над сборной ФРГ выделили квартиру. А сам репортаж о том матче мы по радио слушали – оно в лагере было. Была и библиотека – с газетами, журналами. По-моему, фотографии брата в них видел.

Я все понимал. Отец работал, Игорь играл. Никаких обид. Время такое было. Еще когда меня взяли в плен, нам домой сообщили, что Лев Александрович Нетто пропал без вести. А спустя несколько лет, когда стало известно о моем аресте, но никто не знал, за что, Игорь говорил маме:

– Что Левушка наделал! Меня же теперь за границу с командой никогда не пустят.

А отцу в министерстве, где он работал, его друзья, умные люди, сказали:

– Александр, вы дурака не валяйте, нигде не пишите, что сын в лагере. У вас есть справка, какие приходили почти в каждый дом. Поэтому, когда Игорю надо ехать за границу, в документах пусть смело пишет: старший брат пропал без вести. Есть справка за таким-то номером.

Он это каждый раз делал, и претензий не предъявляли. А если бы начал мне письма писать – могли бы перехватить и использовать ему во вред.

Игоря ведь хотели однажды переманить армейцы, с помощью призыва. Это было еще до моего возвращения. Он рассказывал, что «Спартак» его прятал, отправлял даже в какой-то другой город. Но Николай Старостин, который к тому времени уже вернулся из лагерей, в итоге как-то это все решил. А когда Игорь стал капитаном сборной страны, его уже никто не трогал. Хотя органы, проверявшие его перед отъездами за границу, разумеется, знали, что его брат сидит, как иначе!

– Но просто, видимо, нашлись силы, которые желали Игорю добра и не хотели, чтобы ему были перекрыты все пути в сборную, – поясняет Лариса. – Он был слишком талантливым футболистом, и цена подобного решения могла оказаться слишком высокой. И все делали вид, что верят тому, что он пишет. А так-то МГБ, конечно, знало.

Ясно, что решение по этому поводу не могло быть чьим-то единоличным, оно было коллективным и на высоком уровне. Но раз еще в те годы, когда Лева сидел, Игорь при таких суперигроках, как Симонян и другие, которые были старше его, стал капитаном сборной – это о многом говорило. О том, например, что нашлись люди, которые за него вступились и палки в колеса вставлять не давали.

– Игорь даже после моей реабилитации никому из команды о моих злоключениях не рассказывал. Это сейчас мы с Симоняном и Парамоновым обо всем говорим, а тогда они вообще ничего не знали! Есть брат и есть, а что с ним раньше было – никто и не спрашивал. Говорил: «Приехал из Норильска», а подробностями, если ты сам не рассказывал, люди были приучены не интересоваться. Тогда лишних вопросов не задавали.

Я с Игорем потом не раз вместе на матчах был, с футболистами встречался – и спартаковскими, и динамовскими, и другими. В «Динамо» играл Эдуард Мудрик, мы с ним нередко виделись и чуть-чуть сблизились. И вот уже в девяностых годах пригласили на ОРТ в передачу «Как это было». Там всегда обсуждались прежде секретные истории из жизни страны. Тогда решили поговорить о Норильском восстании заключенных, в котором я участвовал.

Что-то рассказывал, а потом Мудрик подошел ко мне вплотную и тихонечко, почти шепотом говорит:

– Лев Александрович, а мой дядя тоже там был.

Смотрю на него и думаю – боже мой, как же надо было бояться, чтобы уже после развала СССР, разговаривая один на один, сказать мне такую фразу шепотом. Это ведь характеризует те времена. Скажу, мол, сейчас ему, а завтра он пойдет и доложит куда следует…

Однажды в Норильске мне с очень большими мерами предосторожности, перед тем долго испытывая и проверяя, предложили вступить в подпольную «Демократическую партию России». Ритуал принятия предусматривал клятву на крови. Я ее дал. В чем она заключалась? «Обязуюсь посвятить свою жизнь (не сделать что-то одно, а именно посвятить жизнь!) освобождению моего Отечества, России, от коммунистического нашествия». Для того времени это была клятва непомерной трудности!

А раз обещал – значит, верен этой клятве по сей день. В нашей программе, которую я переписывал от руки и распространял в лагере среди своих людей, значилось: когда мы выходим на свободу, то должны проникать во все органы партийной и государственной власти, включая и КПСС, и КГБ, чтобы разваливать их изнутри. Не буду делать себя героем – прямым бунтарем никогда не был. Но за двадцать лет работы в Министерстве судостроительной промышленности СССР, объездив всю страну, научился понимать людей – по взгляду, по случайной откровенности. И пришел к выводу, что «наших» – много.

* * *

В норильском лагере я познакомился и подружился с Андреем Петровичем Старостиным. Это фантастическая история, я был просто потрясен такой встречей.

В 1942 году арестовали всех четверых братьев. Каждый получил по десять лет. Причем всех раскидали по разным концам страны. Андрея направили в Норильск. Там была футбольная команда «Динамо». Естественно, ему предложили эту команду тренировать. Как не согласиться?

Андрею Петровичу была предоставлена возможность бесконвойного проезда по Красноярскому краю. Пять или шесть лет он их тренировал, а потом это прекратили. Говорят, когда норильское «Динамо» стало чемпионом края, недруги отправили в Москву сообщение, что эту команду незаконно тренирует враг народа, свободно ездит по всему краю.

В 1948 году организовали новый вид лагерей – особого режима. Я как враг народа попал как раз туда. Когда был на пересылке в Красноярске, все были вместе – и политические, и уголовные. В разных бараках, но в одной зоне. На почту забирать письма и посылки ходили под охраной надзирателей – чтобы не напали уголовные, не отобрали посылки. А в лагере в Норильске уже была только одна пятьдесят восьмая статья. Там такого разбоя не было.

Туда же – видимо, как особо опасного преступника – посадили и Андрея Старостина. Там не было уже никакого футбола – разве что мячиком позволяли пожонглировать. Я в Норильске оказался в 1949-м. До этого работал в шурфах, копал вечную мерзлоту. Никаких отбойных молотков не было – кирка, лом, лопата. И тем не менее все делали, невзирая ни на что. Но тут оказалось, что нужно было сделать подарок Сталину к семидесятилетию – пустить комбинат. И объявили ударную стройку – и начали нас разбрасывать по разным рабочим объектам. Когда пришел туда, спрашивают: «Какая специальность?» Отвечаю: «Токарь». И меня, слава богу, отправили в ЦРММ – центральную ремонтно-механическую мастерскую. А это значит – станок, в тепле. Пятидесятиградусный мороз – а при нем даже плевки в воздухе действительно замерзают, это правда – нипочем, черная пурга нипочем, вырабатывать непосильную норму не нужно, ее определяет станок… Совсем другая жизнь. Подарок судьбы.

Мороз – не самое страшное, грех жаловаться, одеты были в принципе тепло. Старые бушлаты, телогрейки, валенки подшитые-перешитые. Самым трудным было пережить черную пургу. Когда в такой мороз поднимается сильный ветер, он несет снег, а с ним – песок. И пурга эта такой силы, что если она идет тебе навстречу, ты можешь на нее лечь, и как будто летишь.

Обморожение в такую пургу получить – верное дело. У каждого была фанерная дощечка: если встречный ветер, загораживаешь лицо. Кто не закрывал, у тех на лицах сразу же белые пятна появлялись, а это – все. Друг за другом смотрели. Если кто-то у меня или я у кого-то увидел белое пятно, моментально нужно было снегом растирать.

Андрей Петрович вечную мерзлоту не долбил. Уже после того, как его лишили возможности ездить по краю и тренировать команду, он был «придурком». На лагерном жаргоне так называли тех, кто работал в бухгалтерии, канцелярии – словом, в конторах. Все там его, конечно, знали – начальство, охрана. И все перед ним преклонялись, почитали. Поговорить с ним, встретиться, получить даже какой-то один ответ на вопрос – это было уже достижение. Любой охранник гордился этим.

Андрей Петрович меня многому учил, наставления давал. Цитировал Льва Толстого: «Делай что должно – и будь что будет». От него я эти слова впервые и услышал. А когда Игорь умер, я просматривал его записные книжки – и нашел в них запись с этой же цитатой Толстого. Значит, и брата, вернувшись в Москву, Старостин точно так же воспитывал! Они с Игорем часто вместе на ипподром ходили – Андрей Петрович был большим любителем этого дела. У них сложились очень теплые отношения. Не знаю, потому ли, что мы с ним вместе в лагере были или еще почему…

А вот сам я остерегался на публике со Старостиным встречаться – в первую очередь, чтобы ему не навредить. И никогда и нигде не говорил, что вместе в Норильске сидели. Мы виделись – но не на публике. Он же вновь стал руководителем, а там смотрели, кто с кем общается. Никто ведь в соответствующих органах не забыл, что он сидел. И если стал бы крутиться в «сомнительных» компаниях типа моей – хорошо бы ему от этого точно не стало.

Андрей Петрович ведь тоже состоял в нашей подпольной партии. Он – один из главных моих учителей. Очень часто говорил: «Бедная Россия! Что с тобой сделал Ленин?!» Благодаря его подходу, системности, проникновению в реальность жизни я тоже стал так мыслить. Даже на круглом столе у Горбачева, посвященном десталинизации, я был категорически против того, чтобы разговор ограничивался Иосифом Виссарионовичем.

Подтверждение тому, что Старостин был серьезной фигурой в Демократической партии России, я получил в 1952 году. В ней применялись крайние меры предосторожности, никаких коллективных сборищ не устраивали, все делали по цепочке. Там было пять мужских зон, и людей все время перебрасывали из одного лагеря в другой. А меняешь зону – нарушается связь. И Коротовский, наш связной, как-то сказал мне:

– Лев, хочу, чтобы держателем нашей связи был ты.

Я спросил:

– Но как же я буду знать, с кем мне держать связь в лагере?

– А ты его знаешь.

Я понял, что это не кто-то из молодых.

– Андрей?!

Коротовский ничего не сказал, только кивнул.

Андрей Петрович говорил, с кем можно надежно держать связь. Вольнонаемные нам и продукты носили, а в день своей зарплаты – и бутылочку. Письма, которые мы передавали через них, не опускались в почтовый ящик – это в Норильске делать было опасно. Кто-то из вольных, улетавших в отпуск или командировку на материк – их-то не проверяли, – набирал пакет писем. А уже на материке почту в ящик можно было бросать спокойно.

* * *

Более сильная подпольная организация, чем у нас, была у украинцев и литовцев, которые тоже оказались в Норильске. Главная роль, которую сыграли эти структуры, заключается в том, что во время знаменитого Норильского бунта заключенных они не допустили, чтобы он превратился в вооруженное восстание. Потому что тогда расстреляли бы всех.

А люди были уже в таком состоянии… Обычные работяги, которые никакого отношения к нашей партии не имели. Но они были готовы прыгать на колючую проволоку, потому что царил полнейший произвол. С какого-то времени начался настоящий террор – заключенных убивали в любое время. Охрана за это получала отпуска и поощрения.

Поэтому в 1953 году мы объявили мирную забастовку – не выходили на работу семьдесят два дня. И приехал к нам из Москвы полковник Кузнецов:

– Меня послал лично Лаврентий Павлович Берия. Он страшно удивлен, почему вы, люди, которые выполняют ответственное задание Родины, обеспечивают страну металлом, теперь вдруг восстали и не работаете?

Около вахты накрыли стол со скатертью, и от нас там были свои представители, члены забастовочного комитета.

Мы заготовили требования – уже знали, что комиссия приедет, и все написали. Первое – чтобы с нас сняли номера. Ведь все годы, что мы были в Норильске, меня ни разу не окликали и не проверяли по имени и фамилии, а только по номеру – П867. То есть мы были не людьми, а номерами. И для нас это было невыносимо.

Далее, у нас бараки на ночь запирали на замки и решетки. Но мы ведь не в тюрьме, а в лагере! Вот и потребовали снять это все, потому что в нормальных лагерях бараки на ночь не запирают. Потом, чтобы хоть какие-то деньги за наш труд платили. Чтобы разрешали писем писать столько, сколько хотим, а не два в год. Чтобы позволили свидания с родственниками. Наконец, чтобы назначили пересмотр наших дел, поскольку мы не знаем, за что сидим, за что нам дали по двадцать пять лет.

– Номера можете снимать прямо сейчас, – отрубил Кузнецов. – Я разрешаю, такие полномочия мы имеем!

И буквально сразу, у него на глазах, десятки, сотни людей начали с ненавистью срывать эти номера. С шапок, с брюк, со спин телогреек…

Это было для нас огромной победой. Не меньшей, а то и большей, чем для Игоря – выиграть со «Спартаком» чемпионат СССР, что он в том самом 1953 году и сделал. Мы просто хотели, чтобы нас считали людьми. Как же эти номера всех оскорбляли и возмущали! Решетки и замки с бараков тоже сняли. Свидания и письма разрешили. Даже деньги какие-то стали платить. Единственное, на что у Кузнецова, как он сказал, не было полномочий, – это пересматривать дела.

Главное – мы почувствовали себя людьми, поняли, что способны сопротивляться произволу даже в таких условиях. А скоро Берию арестовали и расстреляли, и освобождения начались. Мне оставалось провести в лагере еще два с половиной года.

Потом оказалось, что отец подавал прошение в Верховный суд, чтобы меня освободили. В 1955 году он написал генеральному прокурору Руденко, «как коммунист коммунисту»: «Мой сын не может быть изменником Родины». Сам я не подавал никаких жалоб, мы с друзьями говорили, что просить милости не будем. А так как отец написал, от генпрокурора вниз пошло указание: «Рассмотреть». В итоге меня выпустили.

Обычно даже при освобождении в Норильске не давали разрешения вернуться в столицу. А мне его дали сразу. Люди спрашивали: как такое может быть? А я и сам не знал. О прошении отца узнал уже только после возвращения домой.

В феврале 1956-го я вернулся. И больше всего рад, что еще застал отца живым. Он был не очень стар – семьдесят один год, но чувствовал себя плохо. Когда я вошел домой, он лежал. Дома была и мама.

– А где Игорь?

– Он скоро должен прийти…

Минут через десять-пятнадцать – врывается. Быстро, энергично – как сейчас помню.

– О, Левушка приехал!

Обнялись, расцеловались. Вопросов он не задавал – просто внимательно посмотрел. И мама тоже ни о чем не спрашивала.

Опять мы были все вместе. Тринадцать лет назад отец пошел провожать меня на фронт, а Игорь убежал по своим футбольным делам. И вот мы встретились, как будто и не расставались. Только отец уже лежит, больной, и я уезжал мальчишкой, а вернулся стариком.

– Ну, прямо уж стариком! – смеется Лариса.

– Лысым, во всяком случае. Отец меня ни о чем не расспрашивал, но в тот год мы очень много гуляли по Москве. По тем бульварам, которые я по детству прекрасно знал, – Рождественскому, где катался с горки, Цветному, Чистопрудному…

Умер отец в конце декабря 1956-го, почти на моих глазах. В тот день я к нему в больницу приходил, у него было крупозное воспаление легких. Успел рассказать, что Игорь в Мельбурне стал олимпийским чемпионом. Сил у папы было совсем мало, но он улыбнулся:

– Молодец наш Игорек!..

А еще я сказал ему, что познакомился с девушкой и мы думаем создать семью. И получил его благословение. А поздним вечером того же дня из больницы позвонили, что Александр Андреевич скончался.

Получается, он меня ждал… А мама еще двадцать один год прожила, умерла в 1977-м, когда ей было восемьдесят три. Никогда не болела – только сломала шейку бедра в Даевом переулке, весной на льду поскользнулась. Отец тоже много лет был абсолютно здоров. Поэтому благодарю своих родителей еще и за то, что сам был нечастым гостем в больницах. А вот у Игоря другая история получилась…

– Я, хоть еще и не была Левиной женой, пришла на похороны его отца, – вспоминает Лариса. – А вот Игорь туда не успел, поскольку сборная тогда еще только на теплоходе «Грузия» из Австралии с Олимпиады плыла.

– Мои сослуживцы поместили в газете некролог, – объясняет Лев. – Оттуда Игорь о случившемся и узнал. Мне так, по крайней мере, кажется – как обычно, он особо ничего не рассказывал. Сказал только, что знал…

* * *

Ни о чем из моей лагерной жизни Игорь не расспрашивал. Никогда. Но таким убежденным коммунистом, как отец, конечно, не был. Потому что бывал за границей и видел, как там обеспечивают тех же спортсменов. И вообще, какая жизнь там – и какая у нас. Но он, как все футболисты говорят, был молчун. Из него и так-то слова не вытянуть, а уж на эти темы – и подавно.

Устройством моей жизни Игорь начал заниматься сразу. Знаю, сказал маме:

– Надо сообразить, что Левушке нужно. Может, поехать отдохнуть, поправить здоровье. Или купить какие-то вещи. Говори, я все сделаю. У него должно быть все, что нужно.

Я же, будучи взрослым человеком, фактически начинал с нуля, и он это прекрасно понимал.

А еще мама рассказывала, что, пока я был в лагере, Игорь жениться не хотел. Говорил: «Вот Лева вернется, женится, тогда уже и мой черед настанет». Так и получилось – я уже в 1957-м, на следующий год после возвращения, женился. Лариса родом из Пятигорска, в Москву приехала к двоюродной сестре, закончила педагогический институт, стала преподавателем английского языка. Познакомила нас дочка моего друга, тоже члена нашей подпольной партии. Так что тот мой норильский выбор и личную жизнь предопределил…

Когда мы поженились, встал вопрос о том, чтобы найти для Ларисы более или менее приличную работу. И вот здесь Игорь сделал все возможное, как брат для дорогого брата. Он порекомендовал Ларису на работу в Госконцерт Министерства культуры СССР. Сначала она стала переводчиком, потом работала с артистами – оформляла их в загранпоездки и сама за три десятка лет работы в Госконцерте объездила весь мир. И большое спасибо за это мы должны сказать Игорю.

Меня же самого реабилитировали не сразу. Сначала сняли судимость, восстановили в правах. А весть о полной реабилитации пришла спустя два года, в 1958-м. Шесть лет я в Бауманке учился, а потом двадцать лет работал в Министерстве судостроительной промышленности. Наши заводы были по всему Советскому Союзу, и я был секретарем совета НОТ – научной организации труда. Моими руководителями в этом совете были два замминистра, да и с самим министром были в ладах. Вот так жизнь порой бросает – от лагеря до министерства…

К Игорю как к человеку, лидеру футболисты с огромным уважением относились. Потом рассказывали, что ему как капитану начальство – спортивное, городское – всегда устраивало предварительную накачку перед серьезными турнирами. Если случались какие-то проигрыши и Игоря вызывали на ковер, он там всех прикрывал. После этого никого из игроков никуда не таскали и личных обвинений не предъявляли.

Конечно, его как капитана чиновники спрашивали – как, что, почему. Он отвечал. Находил какие-то общие недостатки, брал ответственность на себя, но никогда не сваливал вину на других игроков. За те последние три года его жизни, что мы провели вместе, не раз встречались с Парамоновым, Симоняном, другими – и они всегда об этом говорили. Очень благодарны ему за это были.

Если в игре какая-то несправедливость случалась, даже в пользу его команды, он всегда был за то, чтобы ее исправить. О знаменитой истории на чемпионате мира 1962 года в Чили, когда он судье указал, что гол в боковую дырку забили, мы сразу узнали. Но не от него. Игорь такими вещами никогда не хвалился. Рассказали друзья.

В жизни он тоже был очень щепетильный. Когда у нас дочка родилась, он стал ее крестным – и не было ни одной заграничной поездки, чтобы ничего для нее не привез. Куклы, игрушки…

– Притом что игрокам по десять долларов суточных давали, – замечает Лариса. – А то и по восемь.

– Он никогда о деньгах не говорил. Хотя футболисты всегда улучшали свои материальные условия за счет поездок за границу. Что-то отсюда везли на продажу, а там покупали какие-то товары, которые здесь втридорога перепродавали. А он только подарки покупал и ничего на перепродажу не вез.

Что-то еще мог везти в подарок девчатам, с которыми до Ольги гулял, но – не на продажу. Помню, Сергея Сальникова упрекали, что он никогда не привозил кукол для двух своих дочерей, а вез только что-то продавать. Но, может, в его положении это и было правильно: семья, дети, их кормить надо, обойдутся и без кукол. А у Игоря ситуация была другая.

– Ни один из футболистов ни разу не упоминал о том, чтобы он привозил что-то для перепродажи, – подтверждает Лариса. – Ему это было неинтересно. В начале пятидесятых, когда меня еще в семье Нетто не было, «Спартак» выиграл что-то важное, игроков пригласили к начальству и спросили: «Ребята, кому что сделать?» Кто квартиру попросил, кто машину.

А Игорь… Он попросил поставить телефон в их коммуналке. Пять семей жили, а связи с внешним миром там не было. Соседи рассказывали, что Игорь их осчастливил. Притом что своей квартиры у него тогда еще не было.

– Обо мне незнакомым людям он говорил что-то вроде: «Вот мой брат, он был на войне, сейчас вернулся», – продолжает Лев. – Хотя после войны к тому времени уже одиннадцать лет прошло… Меня спрашивали – понимали ли вы, два брата, друг друга, мирно ли жили? Не то слово! А его лаконизм, умение коротко и ясно сформулировать суть каких-то вещей, буду помнить до конца дней своих.

– Он вообще был молчуном, – добавляет Лариса. – И шутником его не назвала бы, не могу вспомнить какие-то его любимые, «фирменные» шутки.

– Как-то раз Лариса была на работе, а мы сидели втроем – Игорь, мама и я. А у мамы кумиром всю жизнь был Троцкий. Игорь приехал из какой-то зарубежной командировки, мама начала спрашивать: «Ну как там?» И после рассказа о том, что там совсем другие условия и возможности, опять начала говорить свое традиционное о Троцком. А я сижу и думаю: что же Игорь скажет?

А он ответил коротко: «Ты что, мама, думаешь, – было бы по-другому, если бы был не Ленин, а Троцкий?»

Он все прекрасно понимал. Она побледнела, поскольку это было сказано в адрес ее кумира. Схватила пачку папирос, какую-то тарелку и побежала на кухню. Когда она нервничала – всегда должна была покурить.

А я подумал – разве можно точнее в двух словах сказать обо всей истории нашей страны?

* * *

Как я понимаю, самым близким человеком в «Спартаке» для него был Алексей Парамонов – мой ровесник, человек на пять лет старше Игоря. Когда брат пришел в «Спартак», тот уже был опытным игроком и стал для него старшим товарищем – опекал, объяснял. Еще у них были замечательные отношения со Львом Яшиным – они и номер на выездных матчах сборной СССР всегда делили.

Чтобы Игорь за пределами поля с кем-то поссорился – ни разу о таком не слышал. Хотя на поле мог и баранами, и как угодно еще партнеров называть. Но ведь и сам себя не жалел. У нас есть даже одна фотография, как Игорь стоит на коленях, голова вперед, мяч где-то там впереди, а он ползет, ползет к этому мячу. Он признавал только победу – и ради нее мог в горячке партнеров обидными словами называть. «Бараны» – это было его любимое слово. Но, повторяю, только на поле. Еще терпеть не мог, когда его Гусем называли. Придумали это болельщики на стадионе. Почему ему это так не нравилось – не знаю, не спрашивал.

Ребята, кстати, интересную вещь рассказывали. Для команды он был готов на многое. Если кто-то из соперников подло себя повел по отношению к нашим, хамил, то Игорь как никто другой был способен его наказать. Так по ногам давал, что тот запоминал надолго. И ни разу не было, чтобы судья это засек.

Машину, «Победу», брату дали за золото Олимпиады в Мельбурне. Водил он ее вплоть до 1990 года, когда на шестидесятилетие ему подарили «Жигули». То есть за рулем «Победы» был тридцать четыре года.

– И водил, считаю, очень хорошо, – вспоминает Лариса. – Мы с ним достаточно часто ездили, и за рулем он никогда не нервничал, был спокоен и уверен в себе. Ни одной аварии у него не было.

– Да, но он водил не все время, а периодами. Помню, с Лерой, Ириной мамой ездил по Москве везде… Расскажу эту историю, что уж тут скрывать Совсем недавно, лет шесть назад, я узнал, что у меня есть племянница, дочь Игоря. Это было еще до его женитьбы на Ольге Яковлевой. Он еще два раза мог жениться. Первой невестой была другая Ольга, Чернышова, дочка генерала. Они уже должны были в загс пойти, но ее отец, узнав об этом, заявил:

– У футболистов весь ум – в ногах. Чтобы и духу его тут не было!

И поставил ей условие: или он, или я. Она сделала аборт, и они разошлись.

– А потом была другая девушка, в Тарасовке, недалеко от базы, – подхватывает Лариса. – Она тоже забеременела, а Игорь тем временем на несколько месяцев уехал на предсезонные сборы. Ее мама моментально придумала вариант, выдав замуж за какого-то дядьку – будто это его ребенок. Игорю же, когда он вернулся, было сказано, что она родила недоношенного, ребенок умер, и больше ничего общего она с ним иметь не хочет.

Ира, дочка, ничего не знала о своем истинном отце. Она думала, что он – тот самый дядька, за которого ее бабушка срочно выдала маму замуж. На всех совместных фотографиях, где был Нетто, его лицо было вырезано. И только уже когда и Игорь умер, и отчим, то ее тетя, мамина сестра, рассказала ей, кто ее настоящий папа. Она все знала, но Ирина мама, пока была жива, запрещала об этом говорить.

– Узнав правду, Ира начала через интернет искать семью Нетто и вышла на меня, – продолжает Лев. – Позвонила, сказала, что хочет встретиться. И пошло-поехало. Уже больше шести лет она следит за могилой Игоря и дважды в год, 9 января, в день его рождения, и 30 марта, в день смерти, организует на Ваганьково встречи тех, кто хочет о нем вспомнить.

– Для нее это совершенно святые дни, – с чувством говорит Лариса. – Она и в церковь ходит, цветы без конца приносит. Все ветераны спартаковские ее знают, на все эти встречи на кладбище она сама всю закуску готовит, с мужем приезжает. Муж у нее предприниматель. Ира – 1959 года рождения. Как жаль, что Игорь умер, так и не узнав о ней…

– А в 1960 году он решил жениться на Ольге Яковлевой. Познакомились они через другую актрису, в то время очень известную – Зою Федорову…

– Федорова с Игорем жила на одной лестничной площадке на набережной Шевченко, квартира в квартиру. А Ольга – ей было семнадцать – только поступила в Щукинское училище и жила какое-то время у Федоровой. И Зоя решила их свести, поженить. Так тихо, плавно Оля переместилась в Игореву квартиру. Которая в итоге так ей и осталась, она живет там по сей день.

Свадьба у них была на день рождения Игоря, 9 января 1960 года, в московском ресторане «Прага». Там была масса народу. Для меня самой узнаваемой фигурой был Николай Озеров. Из футболистов, кстати, были не только спартаковцы.

Самое интересное, что на свадьбу отказалась идти мама Игоря. Юлия Васильевна была категорически против этого брака и против Ольги. Ей звонил Озеров, звонил Николай Старостин, упрашивали: «Никто не поймет, если вы не придете». Но она и слышать ничего не хотела. Сказала мне:

– Лариса, вы с Левой идите, а я с Люсенькой останусь.

Люся – это наша дочка. И не пошла, и за все последующие семнадцать лет до своей смерти Ольгу не признала.

В последние годы ее жизни, когда мы уже уехали в хрущевку в Бескудниково и Юлия Васильевна одна жила в Даевом переулке, Игорь, бывало, уезжая на сборы или выезды, просил Ольгу маме продуктов принести. Так она жаловалась:

– Я принесла, а она меня вместе с этими продуктами выгнала…

Мама была жесткая, но справедливая. И, как и Игорь, немногословная. Одну фразу про их брак не забуду:

– Игорь погубил свою жизнь.

Так и получилось. И выгнала его Ольга в конце концов, и детей у них не было – она сама мне говорила, что сделала несколько абортов. Не хотела почему-то, а он спокойно к этому относился, ни на чем не настаивал: как идет, так идет. А для Юлии Васильевны было чуть ли не главным в жизни, чтобы у Игоря наследник появился.

А Игорь Ольгу на первых порах очень любил. Поэтому и женился. Просто летал от счастья! Но потом с какого-то времени, как мы поняли, каждый из них стал жить своей жизнью. Никаких чувств там уже не было.

– Любила ли она его хотя бы вначале – трудно сказать, – качает головой Лев. – Училась на актрису, ей нужна была путевка в жизнь… А Игоря знали все.

– Первые годы это была настоящая любовь, – уверенно говорит Лариса. – Во всяком случае, с его стороны. На спектакли ходил, творчеством интересовался. Она говорила, что много писем от него хранит… Может быть, почему бы и нет. Ребята рассказывали, что он за границей кучу всего для Оли покупал. Она ему список заказов готовила.

Но потом все изменилось. Когда однажды мы были у него на дне рождения, уже чувствовалось, что они живут параллельными жизнями и Игорь совершенно одинок. Вслух он не мог признаться в этом никому. Мамы уже не было, с Левой отношения в ту пору не были такими уж близкими и доверительными. Он вообще никому не мог что-то об этом сказать, даже близким друзьям. В силу своего характера. Все в себе держал.

Слухи про ее роман с Анатолием Эфросом, о чем все ветераны судачат… Игорь говорил: прихожу, мол, домой, а они репетируют в Ольгиной комнате. Закрывают двери и… репетируют. За что купила, за то и продаю, но все говорят… На похоронах Эфроса кто-то был – и рассказывал, что, когда уже около могилы стояли (а это был зимой, холодно), так она бросилась на него и закричала:

– Дайте плед, ему холодно! Я сейчас тебя клубникой накормлю!

При жене, дочери, при всем честном народе – вся эта комедия.

– Артисты должны играть на сцене, – замечает Лев. – А они переносят эту игру в жизнь…

– У Игоря потом очень тяжелая жизнь была. Это первые годы после женитьбы, когда он еще находился в зените славы, были совершенно безоблачными. И любовь, молодая красивая девчонка рядом… Но потом все это оборвалось, закончилось – и футбол, и любовь. Он был абсолютно одинок. А начать что-то по новой – нет, на это у него уже не было сил. Можете об Ольге спросить любого из игроков – ответ будет один.

Мы с Ольгой не ссорились, но отношений сейчас нет. После того, как она выгнала Игоря, все равно какой-то контакт поддерживали, и на дачу к нам приезжала, и сюда, чтобы его увидеть. А когда он умер, начались все неприятности. Она обвинила нас, что это мы, дескать, недосмотрели, простудили, виноваты во всем. А он три года жил с нами, и не было ни одного дня, ни одной ночи, чтобы Игорь оставался один. Лева спал вместе с ним в комнате, поскольку его одного нельзя было оставлять. Он вставал ночью и не знал, куда идти. Скажем, в туалет его надо было проводить, встретить и опять привести на кровать.

– Как, откуда взялась эта болезнь Альцгеймера?.. – недоумевает Лев. – И посмотрите – то же было и у Валентина Иванова, и у Галимзяна Хусаинова. Кто-то говорил, что футболисты часто бьют по мячу головой, и постепенно в мозге происходят изменения. Но ведь Альцгеймер был и у Рональда Рейгана, и у Маргарет Тэтчер, которые головой в футбол не играли. Так что глупости все это. А какие в действительности причины у этой болезни – никто не знает.

Когда Игорь болел, Алексей Парамонов организовывал посещения разной профессуры, но никто ничего объяснить не мог. Рекомендаций была масса, но они не помогали. Игоря курировал профессор Евсей Мазо, член-корреспондент Академии медицинских наук, завкафедрой университета. Он делал все, что мог, но…

Как-то я услышал, будто в Японии нашли средство от Альцгеймера. Написал письмо Юрию Лужкову. Мол, вы хорошо знаете Игоря – а они с ним действительно были очень близки. Один – капитан сборной СССР и «Спартака», другой – капитан команды правительства Москвы. Не раз нам вместе доводилось бывать, в том числе и за столом.

Вскоре получил ответ – не лично от Лужкова, а на каком-то высоком медицинском уровне столицы. Мол, это ошибочная информация; не только японцы, но и все остальные, в том числе и мы, такие исследования проводим, но положительных результатов нет. И потом не раз еще слышал: мы вас не обманываем, не уходим от ответа. Потому что если бы лекарство действительно было, то уж бывшему президенту США и премьеру Великобритании помогли бы с лечением.

* * *

– Все произошло для нас абсолютно внезапно, – рассказывает Лариса. – Когда мы звонили: «Игорек, как дела?», он отвечал: «Все нормально, все хорошо». – «Ну, когда встретимся?» – «Ты знаешь, я на сборы должен поехать. Меня какое-то время дома не будет». Несколько раз такое повторялось. Какие, думаем, сборы? Позвонили Оле: «Что происходит? Игорь действительно уехал?» – «Да что вы его слушаете? Он совсем из ума выжил. Такие чудеса здесь вытворяет! И вообще, прошу вас приехать сюда. Надо серьезно поговорить».

Мы собрались, приехали. У него диван, а на нем что-то грязное лежит, не пойми что. «Вот, можете полюбоваться. Я ему сказала, что постель не поменяю, пока не помоется».

А чтобы помыться, крана в раковине не было. Только душ, а туда он лезть боялся.

«И ходит грязный как свинья, – жаловалась Ольга. – Я ему говорю: или мойся, или жрать тебе не дам. И что, думаете, он помылся? Нет! Однажды квартиру бросил, куда-то пошел гулять, ключи потерял. Вообще не знаю, что с ним делать. Лева, решай как хочешь. Я больше за него отвечать не могу и не хочу. Снимите с меня эту ответственность».

– А вскоре письмо мне прислала. Вот оно:

«Лева! Игорь находится сейчас у себя дома. Уходя на работу, я буду вынуждена закрывать его на ключ с десяти утра до шести вечера. Единственное, что я могу обеспечить сейчас, – это питание и нормальный уход после шести вечера. Когда же будут вечерние спектакли, то я этого не смогу. Искать ему сиделку – для этого у меня сейчас нет ни времени, ни денег, ни сил. Ему же еще необходим медицинский уход, так как здоровье его ухудшается. Уже что-то и с легкими происходит.

Брать на себя какую-то ответственность за его сохранность я не могу, так как уже 14 мая должна уехать на гастроли в Ленинград. Если же мне не ехать, то придется оплачивать театру большую неустойку, а на это у меня нет денег. Оставлять же его одного – значит обречь его на гибель. Эту ответственность, повторяю, взять на себя не могу, так как вот уже девять лет я ему не родственница, но помогала ему выживать, насколько у меня хватало сил и средств.

Из всех разговоров и без них я понимаю, что это очень трудный больной, который вам не нужен ни при каких обстоятельствах. Понять это я могу, но должна услышать твой голос и твое решение, как единственного его кровного родственника, чтобы я имела право что-то предпринимать с его судьбой».

– Получив это письмо, Лева сразу сказал: «Даже разговора нет – конечно, я его заберу», – говорит Лариса. – А ее слова «чтобы я имела право что-то предпринимать с его судьбой» означали, что она отдала бы его в психушку. Оля же говорила: он ничего не знает, ничего не помнит. Сама же нам признавалась: «Я его тут ремнем гоняла…»

А ведь мы до разговора с ней даже не знали, что он больной, между прочим. Не поняли и то, где она написала, что уже девять лет Игорю не родственница. А разъяснилось все, когда через некоторое время через Парамонова и Симоняна Игорю дали квартиру в Бескудниково. Его надо было туда прописать, Лева взял его паспорт – и оттуда узнал, что они с Ольгой разведены с 1987 года. Никто из родственников об этом ничего не знал! Поэтому она так с ним и обращалась: забирайте, не нужен.

Ольга говорила, что болезнь началась у Игоря еще до шестидесятилетия, когда в 1990 году на стадионе в его честь был устроен большой праздник. Мол, уже тогда у него были какие-то странности. Но мы-то никак не могли этого понять, потому что фактически были от Игоря изолированы. Притом что, оказывается, они уже три года как развелись…

– Скажу вам одну потрясающую вещь, – говорит Лев. – Вот подарили брату машину тогда на шестидесятилетие, «Жигули». Вскоре начались трудности со здоровьем. А однажды машина исчезла. И вот после того письма Ольги я приходил к нему, на набережную Шевченко. Обычно вечером она уходила на спектакль, а мы с Игорем гуляли. И он все говорил: «А где же моя машина?» Я спрашивал: «Игорек, а ты помнишь, где последний раз ее поставил?» – «Да вроде здесь».

Я у Ольги спрашиваю, она только рукой машет: «А-а, ее уже давно растащили на запчасти». – «Ну а где документы?» – «Игорь их куда-то спрятал, понятия не имею». Вопрос был исчерпан. А потом оказалось, что был такой человек, Костя Ефимов, друг Игоря, которого она попросила эту машину продать; он умер недавно. Документы передала, все, что нужно. Ему и в голову не могло прийти, что Игорь об этом ничего не знал. Ефимов нам рассказал, что лично вручил ей две тысячи долларов, вырученные от продажи. После чего она начала делать в квартире ремонт. Он был возмущен, узнав об этом…

А в 1996-м она его выставила. Когда мы за Игорем приехали, консьержка сказала: «Слава богу, что вы его забираете. Потому что нам надоело слышать этот мат, с которым она бегает по дому, по подъезду, его гоняет. А он, бедный, ночью в одних подштанниках. Заберете – ему хоть спокойней будет».

– В последние годы, если заходил разговор об Ольге, он называл ее либо «Яковлева», либо «Петлюра», – усмехается Лариса.

– Точно, Петлюра, – подтверждает Лев. – «И что этой Петлюре от меня надо?»

* * *

– Лева с ним все время был. Спали в одной комнате, у Игоря там кровать была, а у Левы – тахта. И Игорь как ребенок – от нас никуда не отходил. Я на кухню – он тоже: «Лариса, я посижу с тобой?» – «Давай, Игорек, конечно». На дачу ездили, три лета там тоже жили с ним. Он все говорил: «Лариса, ну дайте я чем-нибудь помогу, ведь я все умею делать!» – «Игорек, давай, конечно! Мы сейчас вместе с тобой все сделаем. Морковку чистить умеешь?» – «А как же!» – «Ну, ты почисти морковку, а я тут буду пока свои дела делать». Проходит час, я уже борщ сварила, а он, бедный, все сидит морковку чистит… И спрашивает: «Все нормально?» Я, конечно, отвечаю: «Спасибо, молодец, ты мне очень помог»…

Потом приходит Лев, рубит дрова на заднем дворе. Игорь идет и говорит: «А давай я тебе помогу, Левушка. Что мне делать?» – «Рубленые дрова собирай в корзинку, а я потом унесу». Не знаю, сколько он там собрал, но несколько поленьев положил и ушел. Приходит ко мне на кухню и говорит: «Лариса, ты знаешь, что он меня заставил делать? Представляешь – меня, олимпийского чемпиона, заставил дрова таскать!» – «Игорек, не может быть! Ты серьезно?!» – «Серьезно». – «Посиди здесь, я ему сейчас дам чертей». Пошла, спрашиваю у Льва: «Как было дело?» Он все объясняет и говорит: «Положил три полена и ушел».

Он через пять минут все забывал, абсолютно. Однажды смотрю – из дома выходит, на нем все, что возможно, надето. Сумка в руках, в ней все Митькины игрушки. «Игоречек, ты куда собрался?» – «А я пойду, ребята меня звали в Тарасовку, у них сейчас сборы. Они меня пригласили, я схожу». А вокруг нашей дачи лес кругом. Говорю: «Ты знаешь, они действительно тебя приглашали, но сейчас поехали на тренировку. На обратном пути заедут, тебя возьмут – и тогда поедете в Тарасовку. Поэтому давай пойдем, все положим и подождем. Как они подъедут, я их сюда приведу». Он положил вещи, походил чуть-чуть – и все, ушло это наваждение.

Или сижу я, что-то делаю. Он из своей комнаты идет сосредоточенным шагом. «Лариса! Лариса! Куда он ушел?» – «Кто?» – «Маслаченко». – «А что такое?» – «Вот только что я же с ним разговаривал, а уже его нет, ушел». – «Ну, пойдем к тебе в комнату». Входим, а там трансляция матча, и Маслаченко комментирует. Говорю: «Игоречек, дело в том, что он зашел буквально на две минуты. А потом вернется, потому что ему тоже с тобой надо поговорить. Сиди спокойно, смотри игру». Он досмотрел матч, и Маслаченко исчез. Вот так наша жизнь эти три года и текла.

Все эти годы – и когда было еще ничего, и когда уже совсем плохо, ему одна мысль покоя не давала: «Я хочу домой». – «Игоречек, домой нельзя». – «Почему?» – «Потому что там заперто». – «А ключи?» – «А ключи Ольга нечаянно увезла с собой на гастроли». – «А Мика, собака?» – «А Мика у Гали, Ольгиной сестры. Да ты не волнуйся, она скоро приедет». Проходит десять минут: «А где эта Петлюра?» – «На гастролях. Ключи у нее, Мика у Гали». И настолько часто этот диалог у нас происходил, что маленький внук, которому было три-четыре годика, выучил и говорил: «Дядя Игорь, Ольга на гастролях, ключи у Ольги, а Мика у Гали».

Но он все повторял: «Я хочу домой». Думаю, то, что он был лишен привычной обстановки, где жил, тоже очень его подкосило.

Один раз он сбежал с дачи. После этого мы уже забор поставили. Но представляете, мы в Черноголовке, шут знает где, и он до дому добрался!

– Милиция ему помогла, – объясняет Лев.

– Нам соседка говорит: «Ваш Игорь поехал в Москву». Как?! А у меня, говорит, сосед ехал на машине – Нетто стоит на дороге, голосует. Он остановился. И слышит: «Можете олимпийского чемпиона довезти до автобусной остановки?» Довез. Мы тут же звоним Ольге: «Оля, он сбежал и уехал. Думаем, что явится». Часа через полтора-два опять набираем и слышим: «Да, он приехал». На следующий день Лева его забрал.

– Как-то я ему сказал: «Игорь, тебе же дали как заслуженному мастеру спорта новую квартиру». Он и отвечает: «Не нужно мне никаких квартир. Моя квартира – на Шевченко. А в новую квартиру пускай Ольга и едет».

– А, была ведь и еще одна ситуация! – оживляется Лариса. – Ольга не сразу нас перед фактом поставила: забирайте или в психушку. Сначала она устроила его в какой-то реабилитационный центр для спортсменов при больнице на Каширке. И сказала: «А вы за это время решите, что будете с ним делать». Он оттуда все время пытался сбежать. Его ловили, а потом к нам подошла заведующая и сказала: «Вы его заберите, а то мы вынуждены будем отправить его на первый этаж, в психиатрическое отделение, где все под замком сидят. Потому что мы не хотим нести ответственность, если он сбежит и что-то случится».

И все-таки один раз его в это психиатрическое отделение посадили. Я туда один раз пришла, и мне стало дурно. Там абсолютно все ненормальные, сидят вдоль стен на стульях, кто в чем. И Игорь, в разных тапках, разных носках, весь потерянный. Говорю: «Лева, надо немедленно его отсюда забирать!» И вот тогда уже мы его увезли домой.

Первое время жили здесь всемером. Игорь, мы двое, Юля с мужем и дочкой и новорожденным сыном. Лева пошел к Симоняну и Парамонову: «Ребята, надо что-то делать». Они сказали, что будут хлопотать через Павла Бородина, чтобы дали ему квартиру. Попросили чуточку подождать: мол, Бородин договаривается с Лужковым, все будет.

А в это время у меня тяжело заболевает мама, и я уезжаю к ней в Симферополь. Тут и дают квартиру в Бескудниково. Говорю дочке: «Юлечка, иди ты смотри, потому что в результате тебе там жить, а не нам – Игорь будет с нами». Они без меня пошли смотреть и были в восторге: двухкомнатная, отдельная! У них в жизни никогда подобного не было.

Хотя какой там восторг – квартира совершенно жуткая. Если бы я была в Москве, никогда бы не согласилась. Второй этаж, а под ней – нежилое помещение. В результате зимами – холод нечеловеческий, в розетках иней. Игорь всю зиму ходил по квартире в мехах, во всем теплом.

А переехать туда пришлось вот почему. Был какой-то спортивный праздник, Игоря туда пригласили. Почти всегда на стадион с ним ходили или я, или Лева, или старшая дочь Люся. У него все шло какими-то волнами: то вроде все соображает, то путается. И кто-то из нас обязательно его сопровождал, одного никуда не пускали.

Рейнгольд вроде бы рассказывал, что его брали на ветеранские матчи, просили выйти на две минуты и под аплодисменты замениться, а его потом с поля не выгонишь – падал, спотыкался, но уходить отказывался… Этого я не знаю. А на тот праздник, так вышло, он поехал с другом, соседом по дому – тот за ним заехал. Там был Бородин, подошел к нему: «Здравствуйте, Игорь Александрович! Ну как квартира?» А Игорь о новой квартире забыл: «Какая квартира? Никакой квартиры не знаю». – «Ну как же? Мы вам дали квартиру». – «Первый раз слышу».

Я потом спрашивала: «А как же никто не смог объяснить Пал Палычу, что он больной и ничего не понимает?» Но не объяснили, и Бородин там такой разгон устроил – в том числе и Симоняну с Парамоновым: «Что вы тут устраиваете?! Нетто даже не знает, что ему квартиру дали!» Потребовали, чтобы мы с ним туда переехали жить. И прописали, и целую зиму прожили. А здесь осталась младшая дочь. Но потом не только нам, но и другим ветеранам удалось убедить Симоняна и Парамонова, что квартира ужасная и жить Игорь там не может. Когда вернулись – совсем другое дело стало. И на два последних дня рождения все приезжали уже сюда, в эту квартиру.

А когда мы жили в Бескудниково, Ольга позвонила: «Дайте мне Игоря на Новый год и на его день рождения. Хочу, чтобы он побыл здесь». Посоветовались с Симоняном и Парамоновым, они сказали: «Смотрите. Если уверены, что она ничего с ним не сделает, – пускай едет». Лева тогда еще водил машину, отвез. А второго января Ольга звонит: «Игорь в Боткинской больнице». – «Что случилось?» – «Он вышел из туалета и упал. У него что-то вроде инсульта. Не знаю, в чем дело».

Была еще совершенно поразившая нас фраза: «Игорь ходил гулять, и мы здесь так смеялись, что он не мог найти свою квартиру!» И еще: «А что я его привезла – он все равно свою квартиру не узнал. Стоит у окна и говорит: “Какой плохой вид из этой гостиницы. А еще называется – город Ленинград!“»

Сознание у него было волнами. Последний его день рождения, 9 января 1999 года, отмечали дома. Здесь собрались все его коллеги, долго сидели под елкой, разговаривали. У спортсменов свои футбольные разговоры: «А вот помнишь, в том матче Иванов отдал пас Симоняну, и тот забил?» – «Да нет, наоборот было!»

Игорь сидит, слушает, молчит. И вдруг говорит: «Замолчите. Все было не так». И стал рассказывать, кто в той атаке получил мяч, кому передал и кто забил. Они, ничего подобного не ожидавшие, обомлели: «И ведь правда так было! А мы тут спорим!». Комбинацию описал в точности – и это в своем состоянии!

На том дне рождения он себя очень прилично чувствовал. Мы удивлялись даже, в каком хорошем он был состоянии. А 18 января я улетела в Нью-Йорк, и, пока меня не было, он заболел. В том письме Ольга писала, что у него что-то с легкими. Но тут у него была беда с почками. Вызвали «Скорую», но становилось все хуже и хуже. Потом профессор Мазо объяснил: когда у Игоря стали отключаться функции головного мозга, сознание, то перестали поступать сигналы к внутренним органам. То к одному, то к другому. Этот профессор, светило, бессребреник полный, знал Игоря очень давно, лечил и очень любил.

Игорь лежал в реанимации, и туда никого не пускали. И когда ему было уже очень плохо, профессор специально пришел в реанимацию, чтобы провести туда Леву и самому посмотреть на Игоря. По своим каналам договорился, завел его туда. Игорь лежал уже без сознания. Вернее, не говорил ничего.

– Нет, Лариса, он не без сознания лежал, а с кислородной маской и с закрытыми глазами, – поправляет Лев. – Доктор говорит: «Игорь Александрович, посмотрите, кто к вам пришел!» И снял маску. Брат сразу открыл глаза. И заулыбался. Я начал с ним разговаривать, говорил первое, что в голову приходило: «Игорек, все будет хорошо» – и в таком же духе. Он только глазами подтверждал, что все понимает. А самое главное – у него какое-то радостное выражение лица было. Ни тени какой-то боли, страдания, отчаяния – а словно все хорошо.

Пару минут все это продолжалось. Врач подошел, поднял простыню на ногах – а они уже черные. И холодные-холодные. Чтобы я понял, что надеяться уже не на что. Потом подходит к нему и говорит: «Игорь Александрович, всего хорошего». Сказал что-то ободрительное, и я что-то тоже: «До встречи!» Брат слушал и улыбался. Он уходил из жизни радостным…

Врач сказал: «Лев Александрович сейчас уходит» – и надел Игорю маску. Он тут же закрыл глаза. Мы с профессором друг на друга посмотрели, все поняли, и я пошел. Это было вечером. А на следующее утро звонок: «Лев Александрович, у нас лежал…» Мне все стало ясно. Я начал звонить Симоняну, весь «Спартак» забегал, начал готовиться к похоронам. Ольга привезла в морг костюм.

Надо отдать должное клубу, они все организовали – панихида проходила в спартаковском манеже в Сокольниках. Ольга, по-моему, там к нему даже не подходила, сидела в сторонке. Мы все – впереди, на скамеечках, около гроба. Потом я заметил, что она исчезла. Таких эмоций, как на похоронах Эфроса, не было и близко.

Спасибо Сергею Шавло, который в бытность генеральным директором «Спартака» помог установить мемориальную доску на доме на набережной Шевченко. Скульптора нашел, работу его клуб оплатил. В общем, отношения у нас самые теплые. Шавло и в этом году на Ваганьково 30 марта, в день смерти, приходил. И Симонян всегда приходит, и Парамонов. Сейчас, когда после смерти Игоря прошло уже четырнадцать лет, чувствуешь, как к нему относились и продолжают относиться…

– Прочитала тут главу из книги Федора Раззакова «Как уходили кумиры». И сильно удивилась. Там Ольга, с которой автор, видимо, поговорил, пишет:

«В тот день, в четыре утра, я внезапно проснулась. Звонить, думаю, в реанимацию, где Игорь уже четыре дня находился, или еще рано врачей беспокоить?

Дождалась шести. Врачи говорят: очень тяжелый, давление падает. Через два часа договорились, что из ЦКБ приедет профессор, реаниматолог. Но оказалось, что Игоря уже час как нет в живых – он умер в семь часов утра. В голове одно: он и до приезда “Скорой помощи”, и в приемном покое, и по дороге в больницу, и в реанимации, куда меня пустили на третий день, повторял одну длинную фразу: “Оля…”, а дальше неразборчиво, язык был каменный. И вот его уже нет. Страшная, внезапная, нелепая смерть, если учесть, что оборвало жизнь не основное заболевание. Какое?

Со слов заведующего отделения реанимации Мостового, запущенная нелеченая пневмония. А официальный диагноз при поступлении – медикаментозно спровоцированная почечная недостаточность, повлекшая за собой легочную и сердечно-сосудистую недостаточность, паралич дыхательной системы плюс пневмония…

Я все-таки разгадала непонятую мною фразу, которую он повторял недвигающимся языком: “Оля, я очень плохо себя чувствую”. Просил о помощи, надеялся. А я не смогла помочь. Не смогла, а он надеялся».

Так вот, я прочитала это – и не знала, что сказать. На третий день она, оказывается, приходила, ее пустили, и он говорил: «Оля…» А на самом деле туда и близко никого не допускали! Ее там просто не могло быть!

Самое для меня обидное – то, что я с Ольгой никогда в жизни ни по какому поводу не спорила, не объяснялась. Никаких ссор и решительных объяснений у нас с ней не было. А когда Игоря не стало, мы услышали от нее обвинения – мол, это мы за ним недосмотрели…

* * *

Само собой, он страшно переживал, что у него жизнь после окончания карьеры игрока не сложилась. То, что ездил по представлению Спорткомитета по разным отсталым странам и тренировал там по году-два, – это для масштаба Игоря, конечно, ерунда была. Хотя вслух, разумеется, он никогда не признавался, что не чувствует себя востребованным и счастливым.

– Все держал в себе, – подтверждает Лев. – А эти страны – понятно, что не его уровень. Где-то в Африке даже недолго работал, чуть ли не людоедов тренировал. Видел, что толку от его работы там нет и быть не может, – и возвращался. Потому что хотел быть по-настоящему полезным.

– Думаю, что эти ощущения и стали главной причиной его болезни, а никакая не игра головой во время футбольной карьеры, – размышляет Лариса. – Вот это состояние, когда он перестал выходить на поле и почувствовал свою невостребованность. Помню, тогда Ольга мне говорила: «Знаешь, он уже полтора месяца лежит на диване, лицом к стене. Не ест, не пьет и не разговаривает». Это была настоящая депрессия – и она, думаю, положила начало всему этому. Иные скажут: подумаешь, мол, закончил с одной работой – перешел на другую. А для него это была вся жизнь!

– Помню, мы с ним как-то по телефону поговорили и затронули тему, почему он не занимается спортивной деятельностью на достойном для себя уровне. И я почувствовал, что брат не подходит для этого по своему характеру. По честности, преданности, прямоте. Таких там не принимали. А нужны были в начальственных кабинетах те, кто запросто может другого угробить. Способные проявить наглость по отношению к тем, у кого нет власти, и угодничать с теми, у кого эта власть есть, – те и пробивались. А он никогда ни под кого не подстраивался.

– Вторым тренером к Николаю Гуляеву он пошел потому, что жизнь все время тянула его туда, в футбол. Пускай вторым, но он готов был и поступиться чем-то, только чтобы быть в этом кругу. С игрой, с мячом в ногах, со всем тем, к чему он привык. А Спорткомитет посылал его по разным странам третьего мира, чтобы он глаза не мозолил, ничего не требовал, не надоедал со своей принципиальностью.

– Но тренером в полной мере Игорь так стать и не смог, – качает головой Лев. – Это совершенно другая профессия, не профессия игрока. Разве что с детишками в спартаковской школе он обожал возиться, причем мог это делать бесконечно. Так же, как на даче, когда окрестные ребятишки за ним бегали: «Дядя Игорь, дядя Игорь!» И он с ними общался – ну просто как ровесник! Ему с ними было комфортно.

Он же Игоря Шалимова в спартаковской школе воспитал, и тот сохранил к нему чувство благодарности. Шалимова мы хорошо знаем, у нас прекрасные отношения. Он и в самые сложные, последние годы помогал, на дачу приезжал. Мне было очень приятно видеть, как они с Игорем встретились, когда Шалимов первый раз приехал на дачу. Как обнимались и общались. Радостно было смотреть на них.

– Когда мы с Игорем вернулись из Бескудниково в эту квартиру, Шалимов купил ему телевизор, чтобы у него была возможность смотреть как можно больше футбола.

– И тарелку спутниковую, даже две. Одну здесь поставил, другую на дачу.

– Вот он Маслаченко тогда и услышал, – кивает Лариса. – И подумал, что тот у нас в гостях… Игорь смотрел и через пять минут забывал. Но главное – сам процесс.

– А насчет того, что ему не удалось в серьезного тренера превратиться… Сколько футболистов потом стали чистыми администраторами, а большими тренерами – не смогли! Тот же Парамонов. Всеми уважаемый, всем помогал, прекрасный организатор. А тренер – это дар. Так же, как и учитель. И это было – не его. Может, потому, что он был мягковат, не хватало ему в отношениях с подчиненными напористости и настойчивости.

* * *

С детьми в спартаковской школе Нетто и вправду работал не только охотно, но и эффективно. В 2012 году Игорь Шалимов в нашей беседе вспоминал об этом.

«С Нетто мы начали заниматься в десять лет, когда я перешел к нему в школу «Спартака» из «Локомотива». Решение о переходе принял мой брат, который на семь лет старше, тоже занимался футболом и был для меня в этой области самым большим авторитетом. На своем опыте – а он сам прошел школу «Локомотива» – брат рассудил, что перспектив в «Спартаке» у меня будет больше. А сам я до последнего не мог решить, уходить или оставаться.

Игорь Александрович запомнил меня по матчу, когда я играл за «Локомотив» против его спартаковской команды и забил ей три мяча. По крайней мере, об этом написано в книжке. То, что забил, – точно! Даже у меня тогда из головы вылетело, а у него – нет, и он сказал об этом, когда брат меня к нему привел. Представляете, пацану десять лет, а его такой человек к этому времени уже помнил по игре младшего возраста! Вот как он был увлечен своим делом.

Хотя в то время я не отдавал себе отчет, кто такой Нетто. Понял, когда он уже стал моим тренером, и отец с братом рассказали, что это был за игрок. Первая футбольная книжка, которую я в жизни прочитал, была его автобиография «Это – футбол». Она лежала у нас дома. Наверняка ее брат где-то достал.

В день, когда нужно было делать окончательный выбор, не мог дозвониться до брата, который играл где-то во второй лиге не в Москве, а мобильных телефонов тогда не было. Я плакал, не зная, что делать. Мне звонили и Нетто, и тренер «Локомотива», спрашивали, приду я на следующий день или нет. А я ничего не мог ответить и говорил, что телефон не работает и ничего не слышу. Клал трубку – Нетто перезванивал. Тут я понял, что нужно взять трубку и что-то сказать. И ответил, что, скорее всего, останусь. Игорь Александрович ответил: «Жалко, конечно. Но майчонку тогда завези, а то у нас трудности с экипировкой». Они же мне успели майку спартаковскую дать.

Наутро просыпаюсь, еще ничего не решив. Родители ничего конкретного не говорят, до брата не дозвониться. Сам решаю и еду в «Спартак». А у него как раз матч моего года рождения, 1969-го. Тренер 1968-го подходит и спрашивает:

– Ты же вроде решил остаться?

– Нет, я в «Спартаке».

– Ну тогда иди переодевайся, выйдешь на второй тайм, – решил Нетто.

Эту ситуацию с выбором, который нужно было делать в ту же секунду, я запомнил на всю жизнь.

Первый круг того чемпионата Москвы я не играл, поскольку «Локомотив» включил все свои рычаги, и меня, десятилетнего (!), дисквалифицировали. Было тяжело, но я не отступился и потом об этом никогда не жалел. Из-за Нетто.

Спустя годы думаю, что он был очень хорошим детским тренером. Игорь Александрович делал то, что нужно, – а с ребятами лет до тринадцати нужно в первую очередь заниматься техникой. Как обрабатывать мяч, как бить, что такое культура паса и как сделать так, чтобы при передаче мяч не прыгал… Он очень много требовал и проводил очень много индивидуальных занятий.

Тренируемся на четвертинке манежа, основная группа играет в «квадрат», а остальных он разбивает по парам и следит за каждым движением. Подбрасывает мяч, после чего мы обрабатываем, отдаем «щекой» и «шведой». Он объясняет, что такое дальняя нога и как под нее отдавать. Меня брали в пары чаще других, но тогда я это не особо замечал. Теперь же понимаю, что ничего случайного не бывает.

В результате мы переходили в дубль уже технически оснащенными. Все правильно – к четырнадцати годам уже надо определять игроков по позициям и учить их тактически играть в своих зонах. А до того – техника, техника, техника. Он требовал и нередко «подкипал», покрикивал. Но не так, чтобы мы боялись ошибиться, а так, чтобы ответственно относились к любой передаче.

Важно и то, что он сам был техничным. В 1980 году, когда ему было пятьдесят, Нетто был в полном порядке. Сам играл с нами во всех «квадратах» и двухсторонках. Очень важно, чтобы тренер в школе, работающий с пацанами, которым двенадцать-тринадцать лет, мог сам все показать. Это намного важнее, чем позже, когда ты уже выходишь на тактику.

Нетто был фанатом бразильского футбола. Когда после чьего-то паса мяч подпрыгивал, то подпрыгивал уже сам тренер:

– Как можно?! Бразилец так никогда не отдаст!

Для нас была важна каждая тренировка, и он добился того, что, когда мы вставали в пару, концентрация была полной. В итоге привил нам культуру паса и приучил думать о партнере. Уже у Нетто, мальчишками, мы играли в абсолютно спартаковский футбол. И знали: если отдаешь под удар, то должен рассчитать пас до миллиметра и сделать его с такой силой, чтобы у партнера не было сомнений, что надо бить в касание.

Да, он все время кипел, и надо было видеть, как гонял ветеранов, когда они играли. Все время что-то бубнил, все время был чем-то недоволен! Может, для работы со взрослыми это и был перебор, и что-то не складывалось в человеческом плане. А когда он на нас рычал, мы воспринимали это нормально, соображали, что он нас учит. Каких-то жестких наказаний я у него не припомню. Система работы у него была своя, ни у кого другого такой не было, это точно.

Мне кажется, ему в силу принципиального, не склонного к компромиссам характера было тяжело общаться с руководителями. А с нефутбольными – вообще невозможно. Потому-то, думаю, он и не добился чего-то как тренер на взрослом уровне.

Не помню, чтобы что-то рассказывал о своем славном прошлом. Был увлечен текущей работой, его волновало то, что происходит сегодня. Душу не раскрывал, человек был непростой. Помню, даже когда летом выезжали в спортлагерь, особо не общались – он где-то сам по себе, мы сами. Вывести его на какую-то историю было невозможно. Не то что я их не помню – их точно не было. Поскольку я читал его книгу, то знал много фактов из его карьеры, но даже не пытался его о чем-то расспрашивать. Наверное, он так себя ставил, что даже такая мысль в голову не приходила.

Периодически ему нравилось, как играли какие-то зарубежные футболисты, и он показывал это нам на тренировках. Как-то «Спартак» проиграл «Нанту», кажется, два гола забил форвард Туре – здоровый такой черт. Так Нетто вышел на тренировку, ни с того ни всего взял мяч и побежал со словами:

– Я – Туре, Туре!

Нас это развеселило.

Из тогдашнего состава «Спартака» выделял, конечно, Гаврилова и Черенкова. Юрий Васильевич как-то раз вроде бы провинился в первой команде, и с нами в выпускной год в «квадрате» играл – просто красавчик! И нам все тонкости подсказывал, и Нетто говорил:

– Смотрите, как он выглядит!

За пределами поля Игорь Александрович был человеком спокойным, бурные эмоции у него вызывал только футбол. И в основном, когда дело касалось игры, он кипел, комплиментов делал очень мало. А к тому, что мы плохо учились в школе, относился ровно, даже когда его как тренера вызывали в общеобразовательную школу и жаловались, что мы не учимся. При этом, как и Николай Петрович, говорил:

– Чем больше будете читать книжек, тем лучше будете играть.

И я абсолютно с этим согласен.

Мне до сих пор интересно, о чем они разговаривали с отцом, когда я разминался или после матчей. Видел издалека, что они обмениваются какими-то словами, но никогда не спрашивал. А теперь уже и не у кого…

Мы с ним дважды стали чемпионами Москвы, в том числе, что очень важно, в выпускной год. Но не помню, чтобы были какие-то особо бурные празднования – ведь Нетто результат волновал меньше, чем качество игры, и он нас к этому приучил. И на него в этом плане никто из руководства не давил, что очень важно. Сегодня в детском футболе это очень большая беда.

Игорь Александрович никого из нас не хвалил, не ставил другим в пример. Примером был только он сам, и мы это знали. А если был доволен – мы это чувствовали по тому, что он ничего не говорил.

После нашего выпуска, помню, я играл за дубль, а он что-то кричал, рвался. Когда я попал в основу «Спартака», мы разговаривали, встречались в манеже в Сокольниках. А потом много лет не виделись – Италия, другие страны… И я очень удивился, узнав в девяностых, насколько Игорь Александрович плох. И стоило больших трудов его отыскать. Мы с Игорем Ефремовым все-таки нашли его на даче, далеко за Москвой, где он жил с братом и его женой. И поняли, как все плачевно.

Сначала он нас не узнал. Потом вспомнил:

– О, Ефремов, Шалимов!

А чтобы узнавал свою комнату, на ней была нарисована цифра «шесть» – номер, под которым наш тренер играл. Я, приехав из-за границы, только головой качал – как они только там живут? Тогда и купил ему телевизор, спутниковую тарелку. Все ему отвезли, поставили, и он стал смотреть футбол с утра до вечера.

Понятно, что есть такая серьезная болезнь, но, наверное, какие-то важные люди должны заботиться, чтобы человек с таким именем и такими заслугами жил с такой болезнью в других условиях. До того телевизор у него был, но маленький и с тремя каналами…

Где-то через год Игоря Александровича не стало. Но чуть-чуть утешает, что по крайней мере в последний год его жизни он видел много того, что любил больше всего, – футбола. А я буду благодарен ему всегда. И когда создатель фонда имени Нетто Алексей Соколов попросил меня выделить деньги на памятник Игорю Александровичу – конечно, сделал это.

Никогда не забуду, какое удовольствие он получал от работы обычным детским тренером – хотя когда-то играл так, что на него смотрел весь мир. И за ветеранов он выступал с тем же рвением.

Футбол для него был всем. Вообще всем».

* * *

– Мы очень порадовались, когда стадион «Алмаз» на Преображенке назвали именем Игоря, – искренне говорит Лариса. – А теперь и на новом стадионе «Спартака» будет его трибуна. Это хорошо – может, хоть молодежь заинтересуется, узнать что-то о нем захочет.

– Сколько я в свое время потратил энергии, чтобы на Аллее славы установили памятник Нетто! Ничего не получилось. Потом хотели поставить памятник на стадионе его имени. Уже скульптора нашли, макет был. Но Шавло, который был тогда генеральным директором, сказал: «На памятник из бронзы нужно двадцать пять тысяч долларов. У меня такой возможности нет. Попробуйте лично обратиться к Леониду Федуну».

Я обратился. И даже не сам. Письмо с такой просьбой подписали все старые футболисты, кто еще жив. Мол, стадион назван именем Игоря, а там даже бюста нет – и это неправильно. Президент «Спартака» ответил мне по электронной почте. Ответ я храню, Федун писал об Игоре очень уважительно. Он писал: «Лев Александрович, разумнее же будет установить памятник Игорю Нетто на нашем новом стадионе. На это будут выделены средства». А на мои слова, что я хотел бы успеть увидеть памятник своему брату, Федун ответил: «Лев Александрович, на новом стадионе этот памятник обязательно будет. Мы с вами встретимся и вместе его откроем».

С тех пор прошло шесть лет. 5 апреля у Федуна был день рождения – мне Шавло сказал. Я ему сейчас вновь написал. Рассказал, что мне 1 апреля уже восемьдесят восемь исполнилось, и напомнил о его обещании встретиться у памятника Игорю…

Ответа теперь не было. Но лучшим ответом будет окончание строительства стадиона – обещают, что его откроют через год, летом 2014-го. 30 марта, в день смерти Игоря, мне так и сказали. Но вроде бы что-то пересмотрели, и у трибун будут уже не памятники тем, в честь кого они названы, а только бюсты…

Но главное – помнить. И я очень хочу, чтобы однажды настал день, когда кто-нибудь скажет: «У меня билет на трибуну Игоря Нетто…»

* * *

После этой беседы прошло девять лет. Льва Нетто не стало в сентябре 2017-го. Еще раньше умерла Лариса Васильевна. Они не дожили до разгрома общества «Мемориал», занимавшегося увековечением памяти жертв сталинских репрессий. Лев Нетто вложил в «Мемориал» всю душу – неудивительно, что проникновенный некролог о нем напечатала «Новая газета». Так вышло, что и я опубликовал отрывки из монолога Льва и Ларисы Нетто лишь в 2020 году. И пообещал себе, что включу эту беседу в книгу.

Спартаковский стадион давно открыт и уже видел чемпионство красно-белых. Два с половиной года спустя, 9 января 2020 года, в день девяностолетия великого мастера центральную трибуну С назвали трибуной Игоря Нетто, установив там памятную табличку. А РФС посвятил его памяти 21-й тур того первенства. «Спартак» в нем, правда, проиграл дома 0:1 «Краснодару».

Памятник Нетто для установки на стадионе, как ни удивительно, снова был заказан Филиппу Рукавишникову – несмотря на скандал с изваянием Черенкову. «Творец» кричал родным Федора в ответ на их недовольство: «Мне все равно, кто такой Черенков!» и исполнил бездушную копию с фото. А в интервью сообщил: «Футболист – значит, футболист. Оригинальным все равно не будешь. Мяч, кеды… Делали этакого победителя. Воин, некий идол».

Когда памятник Нетто был уже готов, в мастерскую попал с проверкой один спартаковский болельщик, сделавший фото и затем мне его скинувший, а я 20 декабря 2020 года – в свой телеграм-канал «РабиНерв». Потому что увиденное и вправду подействовало мне на нервы.

Уши! Они были как крылья самолета. Да, Нетто был немного лопоухим, но зачем гипертрофировать эту деталь? Один уважаемый коллега даже не узнал Нетто. Я сходство увидел, но по сравнению с игровыми годами капитан «Спартака» был явно состарен. Памятник стоимостью, как говорили, двадцать пять тысяч евро, уже был готов и сох.

Абсолютно прав Никита Симонян: Нетто перед входом на арену в Тушине стоять не просто должен – обязан.

Другое дело – изваянный с душой, пропущенный через себя Нетто. Как и Черенков.

О Нетто, впрочем, вспоминают часто – и порой довольно неожиданные люди. Например, великий хоккеист, член Зала хоккейной славы в Торонто Александр Якушев как-то рассказал, что мог стать и футболистом. И не было предела его счастью, когда в сезоне‑1968/69 начальником команды хоккейного «Спартака» стал его главный детский кумир Нетто. И в том сезоне было взято второе в жизни Якушева чемпионство из трех! 31 июля 2022 года, незадолго до начала матча «Спартак» – «Оренбург», памятник Нетто на спартаковском стадионе все-таки был открыт. Мне сказали, что уши Рукавишников подправил, – недаром с момента скандала до открытия памятника прошло немало времени. То есть, выходит, шум возымел действие.

Главное, что теперь люди могут идти на трибуну Игоря Нетто, смотреть на изваяние великого капитана, вспоминать и рассказывать о нем детям и внукам. А «Спартак» своей игрой тот особенный день не испортил. Он не мог насытиться жаждой гола с первой до последней секунды: недаром забил и на второй, и на последней добавленной минуте, победив 4:1.

* * *

В январе 2021-го я получил сообщение от уважаемого коллеги, автора многих книг и брошюр о «Спартаке» Георгия Морозова. Он попросил разрешения дать номер моего телефона племяннице Игоря Нетто Людмиле, дочери Льва и Ларисы, которая прочитала в газете отрывки из беседы со своими родителями и захотела кое-что уточнить.

– Если бы дело касалось только публикации в газете, я еще могла бы промолчать. Но поскольку вы работаете над книгой, считаю себя обязанной рассказать то, что видела своими глазами. В словах моих покойных родителей, людей тогда уже очень пожилых, многие акценты, на мой взгляд, расставлены неточно.

До пятнадцати лет я каждые выходные и каникулы проводила у бабушки в Даевом переулке, а дядя Игорь, когда был в Москве, приходил туда каждый день. Поэтому могу сказать, что мое детство мы провели вместе. Он для бабушки был на однозначном первом месте. Я – на втором, а все остальные – на большой дистанции.

Игорь ее слушал и очень заботился о ней, содержал до ее смерти. У нее пенсия была тридцать шесть рублей, потому что она никогда не работала. Игорь, например, всегда оплачивал наш летний отдых в Звенигороде, где мы снимали дачу у друзей семьи.

Из всех заграничных поездок он привозил куклы – причем одинаковые и мне, и Ольге Яковлевой. Я любила приходить к Игорю и Ольге в гости играть с куклами – «родственниками» моих. Самой дорогой для меня была французская кукла Жанна, которую он привез из Парижа, с того самого Кубка Европы 1960 года, когда был капитаном золотой сборной СССР. Я тогда еще была совсем маленькой – и с этой куклой не расставалась.

Как и всякому ребенку, мне требовалось внимание, и нередко мы с бабушкой и Игорем втроем играли в карты. Он никогда не отказывал, когда я хотела сыграть. То в подкидного дурака, то в переводного. Причем дядя Игорь был очень азартен и всегда на полном серьезе хотел выиграть! Еще у нас с ним была игра «Буратино», и в ней он тоже никогда не играл в поддавки. Это забавно, но когда я побеждала, он по-настоящему нервничал! Иногда в шашки тоже играли, в Чапаева. А вот шахматы, которые Игорь очень любил и в которые хорошо играл, прошли мимо меня.

Была еще одна советская игра, в которой он всегда побеждал и предпочитал играть в нее. Называлась она, кажется, «Колобок». Там надо было стрелять шариками в какие-то ячейки – и, если попадаешь, набираешь очки. Игорь всегда делал это без промаха. Неудивительно – все-таки лучший футболист Советского Союза! Если он проигрывал мне в «Буратино», всегда говорил: «Давай играть в шарики!» И брал реванш…

Отношения с моим отцом, его братом, у Игоря в то время были не такие, как с бабушкой или со мной. Говорят, в детстве они были очень близки, не разлей вода. Наверное, сказались долгие годы разлуки во время и после войны. Даже я замечала, что особой теплоты между ними нет. Хотя Игорь говорил: «Если надо в чем-то помочь – помогу», но дистанция была.

Прочитала в вашей беседе с родителями, что Игорь ездил на «Победе», которую получил за золото Олимпиады в Мельбурне, до 1990 года. Это не так – наверное, они запамятовали. Да, «Победу» он в 1957-м, следующем после Игр году, получил, и мы на ней все время катались, он нас каждое лето вывозил на ней в Звенигород и забирал оттуда. Но в 1970 году вышли первые «Жигули», «копейка». Белая. И он стал ездить на ней, а та «Победа» ни до каких девяностых годов не дожила. На шестидесятилетие, в 1990-м, руководство Москвы подарило ему «Москвич».

Он знал только, как заправить машину. Открыть капот и посмотреть, что случилось, – это было не его. К технике Игорь был совершенно неприспособлен. Но автомобили у него почему-то никогда не ломались! Иногда мой отец спрашивал: «Игорек, а ты свечи поменял?» или еще что-то подобное. «А зачем? – спрашивал он. – У меня все едет». Аккумулятор не разряжался, никаких поломок не было. Причем он приезжал к бабушке в Даев переулок и разрешал нам, детям лет двенадцати, сидеть в машине. Представляете, какой это был кайф для дворовой компании в то время! Открывал нам двери, и мы там тусовались, говоря по-современному. Никогда не боялся, что мы что-то испортим, набедокурим.

Не приходил к бабушке без шоколадки или еще какого-то подарка для меня, хотя бы маленького. Даже в 60–70-х, когда изобилия не было, у нас всегда были бананы, ананасы, мандарины от дяди Игоря. Он был очень добр и баловал меня. Когда стала постарше, подарил мне первые французские духи. Какие-то платьица, кофточки, косметику… От кукол перешли к этому.

И строгости, воспитательных ноток от него я никогда не слышала. За все годы нашего общения Игорь мне в чем-то отказал только один раз. Когда я закончила институт по специальности «учитель английского языка», мне в школу не очень хотелось идти. Просила его помочь с трудоустройством в Олимпийский комитет или еще какую-то спортивную организацию, где мог бы пригодиться английский. Переводчиком. Игорь неожиданно резко ответил:

– Чтобы я своими руками из племянницы сделал проститутку?! Никогда!

Не знаю, какой у него в связи с этим был жизненный опыт, откуда возникли такие ассоциации. Мне было двадцать, я не стала ничего выяснять, а просто обиделась. Нет и нет. Меня потом мама, которая работала в Министерстве культуры, устроила в управление цирков. Позже никаких разговоров на эту тему не вели, к тому же, когда я заканчивала институт, мы и общаться с ним стали меньше – как раз в то время у него появились первые признаки болезни… Вообще, никаких личных и глубоких разговоров – про мальчиков, выбор профессии или еще что-то серьезное – у нас с ним не было. Скорее обо всем этом беседовали с Ольгой.

* * *

То, что бабушка ее так и не приняла, – опять же неправда. Она ее приняла, у них установились прекрасные отношения. Она постоянно приезжала на Сретенку и помогала ей. Есть письма бабушки, которые она писала Игорю во время его работы на Кипре в 1967 году – Игорю было тридцать семь, он возглавлял клуб «Омония». Там всегда – «Оленька приезжала», «Ты мне только ничего не покупай, купи что-то Оленьке». Она называла ее только так. Они до последнего с ней тепло общались. И Ольга хоронила ее…

Не знаю, почему в ее адрес в последнее время пошел такой негатив. Может, это какой-то чисто психологический перекос из-за того, что она не смогла сидеть с больным Игорем и попросила его забрать. Но, по-моему, это была совершенно честная просьба. Не могла она в девяностых, работая в театре, полностью за ним ухаживать и брать все на себя!

Вот разговаривала с Ольгой Ивакиной, вдовой бывшего вратаря «Спартака» Валентина Ивакина. Почему-то Алексей Парамонов в своих интервью говорил, что он единственный из «Спартака», кто был на свадьбе Нетто и Яковлевой в ресторане «Прага», и что бабушка туда не пришла. Так Ольга Владимировна мне сказала: «Да ты что, там пол-«Спартака» было! В том числе и мы. А Озеров ее вел. Такая веселая свадьба была! Просто она была молодежная. Родителей там не было ничьих».

Мы традиционно собирались вместе у бабушки первого января. Не в саму новогоднюю ночь, а на следующий день. Игорь с Ольгой, мама с папой, Ольгина мама Анна Григорьевна, мамина сестра Галя с мужем, я приезжала на каникулы… Либо все приходили к Ольге. Еще собирались пятого мая, в бабушкин день рождения. Что касается дня рождения Игоря, то помню только последние лет пятнадцать, но не в детстве. Может, меня тогда просто не брали. А на Новый год Ольга иногда даже привозила специально для меня своих подруг в костюмах Снегурочки. Конечно, с подарками.

Лучшим его другом из футбольного мира был, наверное, Анатолий Ильин. Он был его соседом, и дядя Толя был непременным участником пирушек в доме. Остальных я называла по имени-отчеству, а Ильина – дядя Толя. Это уже говорило о его близости к семье. Еще в число его ближайших друзей входил Костя Ефимов, человек из Большого театра. Но, кроме Ильина, в постоянном семейном кругу его общения больше из спортсменов не было никого. Футболисты – это была другая компания.

Сейчас с Ольгой перезваниваемся, хоть и нечасто. Мы очень хорошо ладим, причем, если с Игорем у нас были более тесные отношения до моих пятнадцати лет, то с ней – в студенческие и вообще молодые годы. Мы могли поболтать и про молодых людей, и про косметику, и про тряпки, и вообще про жизнь. Я очень любила приходить к ним домой – и уже больше к ней. Она кричала: «Игорь, к тебе племянница пришла!» Он: «Люсенька, как дела?» – «Хорошо». «Ну, передавай привет папе». И все. «Если надо помочь – ты скажи, я помогу». В душу не лез, но и к себе особо не пускал.

С Ольгой у нас было гораздо больше общих интересов. Артистка, молодая, красивая, популярная… Часто приглашала меня в театр. Я была абсолютно на всех премьерах, прогонах – генеральных репетициях. Она мне очень помогла, когда я болела. Я училась на вечернем отделении, и мне, как и всем в советское время, нужно было работать. Но из-за нездоровья работать целый день было невозможно – и благодаря Яковлевой, честно скажу, числилась литературным секретарем у Алексея Арбузова. На два с лишним года Ольга сделала мне этот рабочий стаж.

Не видела никаких тяжелых отношений между ней и Игорем. Передо мной были три пары друзей семьи. Ольга с Игорем, мамина сестра Галя с мужем и пара из Звенигорода. Никогда не замечала, чтобы у них были какие-то разногласия. Хотя, может, они их не выносили на люди – тут мне судить сложно.

Особенно меня возмущает эта история с якобы ребенком вне брака. Она выросла из ниоткуда! Никакого ребенка нет и быть не может. Там еще была Ольга Чернышева, и я просчитала просто по дням. Этого физиологически не могло быть! Ведутся разговоры, что он куда-то с ней ездил, в Ригу возил. По времени вообще не стыкуется, могу потом все расчеты показать.

Во-вторых, никто ничего об этом не знал и не слышал. Сделали ДНК-экспертизу, и по ней – ноль. Обратите внимание вот на что. Вы, Игорь, – тоже племянник знаменитого человека, поэта Шаферана. Но вы же нигде этим не кичитесь, не подписываете свои публикации: «племянник Шаферана»! Потому что вы самодостаточны, у вас своя жизнь, а о нем пишете отдельно – именно как о нем. Зачем человек подписывает свои посты – «зять Игоря Нетто»? Тем более когда ты точно знаешь, что никаким зятем не являешься. Ему чего-то не хватает в жизни и нужно самоутвердиться за счет чужих людей…

Расстраивает меня и то, что Ольгу в последние годы стали поливать – считаю, ни за что. Игорь ее любил. Даже ради той любви, мне кажется, ее нельзя хаять. Ему бы это не понравилось, совершенно точно.

* * *

В последние годы жизни у уже серьезно больного Игоря все равно были просветления. Самое интересное – когда к родителям, которые его забрали к себе, приходили гости, он нормально общался. Просто, когда они уходили, он уже об этом не помнил. Провалы в памяти. Или мы могли на даче пообедать, выйти погулять, а потом он заходит на кухню: «А мы обедать будем сегодня?» Мама отвечает: «Игорек, я посуду мою, мы только пообедали». – «А, да? Ну ладно». И уходил смотреть телевизор. Никакой агрессии у него не было. Такой же спокойный и добрый, каким я его и знала. Всегда предлагал помочь что-то сделать, хотя не был приучен что-то делать руками. Очень любил играть с маленьким тогда Димкой, сыном моей младшей сестры.

Помню, как-то его положили в спортивный диспансер, прихожу навестить, и он спрашивает: «Люсенька, как дела? Как в школе?» А я как раз тогда какой-то период в школе работала. Рассказываю ему про школу, он задает другие вопросы. И только тогда понимаю, что он меня воспринимает школьницей, той Люсенькой! Мог спросить: «Ты у бабушки была, может, ей что-то отвезти надо?» А бабушку в 1977-м похоронили, на дворе уже давно были девяностые…

Показывала ему свою детскую фотографию. Он реагировал: «Ой, Люсенька! Она с бабушкой, надо их навестить». Я, взрослая 40-летняя Люся, и Люсенька, которой было пять, восемь, десять лет, для него были совершенно разными людьми, он нас не ассоциировал. Уже в последний год за столом сидим, и он спрашивает папу:

– А где сестра?

– Какая сестра?

Оказывается, он имел в виду меня. Хотя его сестра умерла совсем маленькой и еще до его рождения.

Но часто узнавал, разговаривал, и все было нормально. Как и на публике. Единственное – помню, в октябре 1996 года в Колонном зале был большой концерт в честь семидесятилетия Никиты Симоняна, и мы туда пошли с Игорем и еще одним его другом, Костей Самохиным. Игорь со всеми здоровался, разговаривал. Мы тоже с кем-то разговорились, упустили его. В фойе играл оркестр, и он пошел здороваться с музыкантами… Тут надо было стоять рядом, держать его за руку и направлять.

Я не замечала, чтобы Игорь после карьеры игрока чувствовал свою неустроенность. Такое впечатление, что он – по крайней мере, до болезни – был все время занят. Он же много ездил. Работал на Кипре, в Греции, Иране, Азербайджане еще советских времен. Постоянно ездил со сборной ветеранов. О нем точно не забывали. Для окружающих он оставался кумиром до последнего дня.

Когда Игорь уже болел, мы с ним часто ходили на футбол. В детстве, когда он был действующим игроком, не делала этого ни разу, сама игра была мне абсолютно не интересна. Помню только старенький телевизор с большой линзой и единственное свое желание: увидеть человека, у которого на спине нарисована цифра «6». А бабушка все матчи, в которых он играл, проводила на кухне, поскольку очень нервничала и курила там свой «Беломорканал». Если счет менялся, я бежала к ней и говорила. Когда он закончил карьеру игрока, мне было восемь лет, так что понять его величие как футболиста я тогда была не способна.

Потом была на нескольких матчах ветеранов с его участием – в «Олимпийском», «Лужниках». И, наконец, ходила на футбол, когда он уже был болен и мы с папой по очереди его сопровождали.

Без игры, без общения на трибуне, без воздуха стадиона он просто не мог…

* * *

Рассказ Людмилы Нетто действительно получился совсем другим: поди теперь пойми – где правда?

Но я абсолютно уверен в искренности всех моих собеседников. И поэтому все чаще задумываюсь над тем, как же велики отличия в восприятии разными людьми одних и тех же фигур, характеров, поступков…

В связи с этим вспоминается замечательный, шуточный и серьезный одновременно, диалог о «Спартаке» Евгения Ловчева и Александра Градского. Оба, великие спорщики, в телефонных разговорах часто «зарубались» на обожаемую ими красно-белую тему. И доходили до того, что большой певец Градский, светлая ему память, кричал большому футболисту Ловчеву: «Да ты ничего не понимаешь в футболе!», а тот в тон ему отвечал: «А ты – в музыке!» И оба начинали хохотать.

В двух фразах – увлеченность, преданность, темперамент, самоирония. И, кстати, незамыленность глаза: артист ведь действительно может понимать в футболе больше футболиста, только эстетически, творчески, а не профессионально. А футболист – чувствовать в музыке что-то свое, неподвластное певцу или музыканту.

Нетто был художником футбола и возводил его в ранг искусства. Как и обожаемый пианистом Мацуевым Черенков, и воспетый поэтом Евтушенко Бобров, и Яшин со Стрельцовым, о которых снимались фильмы.

«Спартак» и его герои, представленные в этой книге, – сами по себе тоже искусство. Потому что только оно, искусство, может уже целый век вызывать у людей такую бурю эмоций, которые хочется не только выплескивать в крике на стадионах, но и выражать в стихах, песнях, фильмах, наконец, книгах.

А может, и не век, а 87 лет – какая, бог ты мой, разница? Споры на эту тему так же бессмысленны, как и о том, меньше ли понимает Ловчев в футболе, чем Градский – в музыке.

«Спартак» прекрасен еще и тем, что не имеет какого-то одного, сухого, математически точного понимания и объяснения. Как и футбол в целом. У Ловчева оно может быть одно, у Градского – другое, у меня – третье, у вас – четвертое. И всякое имеет право на жизнь. Как и любое объяснение настоящего искусства.

Жизнь «Спартака» – выигрывает он или проигрывает – продолжается. И спартаковские исповеди тоже скоро продолжатся.

В следующей книге.

Легендарная спартаковская четверка – основатели клуба братья Старостины. Наверху слева направо – Николай и Александр; внизу – Петр и Андрей.

Если очень пожилой Николай Петрович мог часами декламировать стихи футболистом, то молодой был на стоящим трибуном.

Старший из Старостиных всегда относился к Константину Бескову без большой симпатии, считая жесткого тренера динамовцем, представителем самого нелюбимого им спортивного общества. Но в «Спартаке» они эффективно проработали вместе 12 лет, дважды став чемпионами СССР.

Справа – помощник Бескова Федор Новиков.

Уникальный памятник братьям Старостиным за воротами в чаше стадиона «Спартака». Они «видят» все голы созданной ими команды!

Спартаковское знамя Николай Старостин передал Олегу Романцеву, и с неочевидным на первый взгляд выбором угадал: тренер выиграл один чемпионат СССР и восемь – России, а также дошел до полуфинала всех трех существовавших тогда еврокубков.

Лучший снайпер «Спартака» всех времен – Никита Симонян (справа). И как футболист, и впоследствии как тренер и функционер он всегда обладал репутацией благородного, порядочного и неподкупного человека.

Симонян и его многолетний партнер по «Спартаку» и близкий товарищ Анатолий Исаев. Два олимпийских чемпиона 1956 года всегда были счастливы видеть друг друга.

Самый великий спартаковский капитан Игорь Нетто в 1960 году выходит из самолета Париж – Москва с Кубком Европы, первый розыгрыш которого выиграла сборная СССР, где Нетто также капитанил. В компании с ним – легендарный голкипер Лев Яшин и начальник команды Андрей Старостин.

Когда Игорь Нетто выигрывал Олимпийские игры, его старший брат, ветеран Великой Отечественной войны Лев возвращался домой из ГУЛАГа – его реабилитировали после многолетнего заключения. О судьбе брата тогда не знал в «Спартаке» никто – времена были такие. Сблизятся они уже в последние годы жизни, когда Лев и его жена заберут серьезно заболевшего Игоря к себе домой.

Сколько звезд на этом снимке от 12 мая 1965 года в Лужниках перед началом товарищеского матча «Спартак» – «Сток Сити»! Крайний справа – капитан Галимзян Хусаинов. За ним – великолепный вратарь Владимир Маслаченко. Далее – мощный форвард Юрий Севидов. Пятый справа – ветеран команды Нетто, за ним еще один участник золотого финала Евро-1960 Анатолий Крутиков. На игре было 80 тысяч зрителей, «Спартак» победил – 1:0. Мяч забил Севидов, который вскоре собьет знаменитого ученого, академика Рябчикова. Талантливый нападающий получит десять лет заключения, после четырех выйдет по амнистии, но играть как прежде уже не сможет. В 2000-е он станет популярнейшим футбольным экспертом.

Вратарь по прозвищу Маслак, придя в «Спартак» из «Локомотива» посреди первенства 1962 года, с ходу стал показывать суперигру и в том же году сделал красно-белых чемпионами после четырехлетнего перерыва. Следующие шесть лет Маслаченко с его фантастически красивыми прыжками будет царствовать в спартаковских воротах.

Впоследствии Маслаченко станет выдающимся футбольным комментатором, много лет востребованным как в СССР, так и в России. На снимке осенью 1990 года он в кабине «Лужников» во время телерепортажа о матче ЦСКА – «Спартак», на который он позвал с собой юного автора этой книги Игоря Рабинера, перед тем бравшего у него интервью для еженедельника «Собеседник».

Маслаченко с внучкой Юлией, по стопам деда ставшей ведущей на спортивном телеканале. Какое-то время дед с внучкой работали вместе на «НТВ-плюс».

Символом «Спартака» 70-х годов стал чемпион СССР-69 Евгений Ловчев, который в 72-м был признан лучшим футболистом Советского Союза, несмотря на то, что красно-белые заняли лишь 11 место.

Харизматичный Ловчев, который никогда не скрывает своего мнения, высказывает его охотно и подчас резко, в XXI веке стал одной из самых популярных фигур российского спортивного телевидения. А на этом снимке он смеется о чем-то с бывшим главным тренером ЦСКА и сборной России Леонидом Слуцким.

Ловчев, ныне председатель общества «Спартак», – один из главных хранителей красно-белой истории. Поэтому общего языка с известнейшим спартаковским болельщиком, актером Михаилом Ефремовым он просто не мог не найти. Еще не догадываясь, как драматически потом сложится судьба Михаила Олеговича…

Олег Романцев – самый титулованный тренер в истории «Спартака». Свое первое золото в этом статусе он выиграл в стартовом сезоне во главе красно-белых – в 1989 году. Этот снимок – сразу после домашнего решающего матча с киевским «Динамо». Романцев – в верхнем ряду четвертый слева. В том же ряду второй слева – вратарь Станислав Черчесов, седьмой слева – многолетний лучший снайпер команды Сергей Родионов.

Внизу третий слева – легендарный Федор Черенков, второй и третий справа – молодые таланты Игорь Шалимов и Александр Мостовой. А четвертый справа – главный герой матча, автор победного штрафного удара на последней минуте Валерий Шмаров.

Романцев заботливо укрывает курткой Черенкова во время прощального матча Федора в 1994 году против итальянской «Пармы». Этот жест многие оценили.

Романцев с другом, верным соратником и также талантливым тренером Георгием Ярцевым. Когда-то они могли позволить себе курить на скамейке – запретов на это еще не было. Под сигаретку и думалось лучше. Они будут вместе на лавке в матче легенд «Зенита» и «Спартака» всего за неделю до скоропостижной смерти Ярцева летом 2022-го.

Романцев, Ярцев и автор этой книги в приятной компании знаменитого певца и болельщика (правда, не «Спартака», а «Динамо») Льва Лещенко.

Ринат Дасаев и Лев Яшин – два великих советских вратаря разных поколений на базе в Новогорске перед отъездом сборной СССР на чемпионат мира 1982 года в Испанию.

Многолетний капитан «Спартака» Дасаев дружил с артистами – даже с теми, кто болел за другие клубы. На этом фото Ринат и его партнер по сборной СССР Хорен Оганесян из ереванского «Арарата» в компании с Евгением Леоновым, который однажды побывал даже дома у Дасаева в Астрахани и всех там очаровал.

В 1988 году Дасаеву вручили приз лучшему вратарю мира. В тот вечер на стадионе «Динамо» он был непробиваем, и «Спартак» обыграл 1:0 киевское «Динамо».

Федор Черенков играл не только в футбол, но и на гитаре – пусть и со струнами обращался не столь виртуозно, как с мячом. Их с Сергеем Родионовым любимой песней был «Плот» Юрия Лозы.

Черенков в домашней обстановке – с первой женой Ольгой и маленькой дочкой Настей. Сейчас они бережно хранят память о Федоре. Анастасия стала таким же светлым и скромным человеком, каким был ее отец.

Черенков и 17-летний тогда автор этой книги после интервью на базе «Спартака» в Тарасовке летом 1990 года. Нет больше ни Федора, ни памятника Ленину за его спиной, ни деревянного жилого корпуса…

Один из последних снимков Черенкова – в день его 55-летия, 25 июля 2014 года. 4 октября того же года его не станет…

Первая полоса «Спорт-Экспресса» после ухода из жизни самого любимого болельщиками футболиста «Спартака» в истории.

Символом «Спартака» 90-х стал Андрей Тихонов. Левому полузащитнику даже в воротах однажды довелось постоять, и тот случай 1996 года вошел в легенду. Ведя 3:0 у датского «Силькеборга», красно-белые расслабились, пропустили два мяча, а затем был удален вратарь Руслан Нигматуллин. Замен больше не было, и в ворота при опаснейшем штрафном встал Тихонов. Тот отличный удар соперника Андрей ухитрился даже не отбить, а поймать намертво! И «Спартак» удержал победу.

В честь Тихонова, причем именно с изображением во вратарских перчатках, «Спартак» даже выпустил специальное пиво.

Первое издание «Спартаковских исповедей» в 2011 году в руках Тихонова и автора.

Болельщики «Спартака» знают и чтят прошлое. На одном из матчей на «Открытие арене» они выложили огромное полотно с призывом: «Великой истории будьте достойны!» с портретами Николая Старостина, Игоря Нетто, Федора Черенкова и Андрея Тихонова.

Примечания

1

Этот эпизод, вероятнее всего, произошел во время другого матча: в игре со «Стоук Сити» Лисицын заменил Маслаченко на 77-й минуте.

2

Ильин после удара Исаева настиг мяч, как кажется по видеозаписи, уже за линией ворот, но официально гол записан на его счет.

3

Николай Старостин стал первым в СССР человеком из мира спорта, получившим эту награду.

4

Актриса театра «Ромэн».

5

В этом сезоне Черенков второй раз после 1983 года был признан лучшим футболистом СССР.

6

Это был золотой гол чемпионата‑1987.

7

По состоянию на 2022 год многочисленные попытки найти видеозапись этого матча к успеху не привели.

8

Виктор Онопко, трехкратный чемпион России в составе «Спартака», в 2010 году, вскоре после перехода на работу в тренерский штаб ЦСКА, по просьбе фанатов армейцев поцеловал красно-синий шарф.

9

Спустя три года после этого разговора, в 2013-м, фанаты ЦСКА во время дерби публично надругались над украденным у фанатов «Спартака» баннером с изображением Тихонова.

10

Алекс Фергюсон рассказал в автобиографии, что Есауленко пытался дать ему взятку – 40 тысяч фунтов стерлингов.

11

Романцев назвал их именно в таком порядке!

12

Справедливости ради – после его навеса Сергей Фокин срезал мяч в свои ворота.

13

В интервью «СЭ» Хаджи предположил: «Романцеву никто не сказал, что Филимонов разводился с женой. При этом жена была беременна, и новая подруга тоже. Знай об этом Романцев – поставил бы Нигматуллина, и не было бы никакого гола».

14

Четыре года спустя, во время ЧЕ‑96, между Шалимовым и Романцевым произошла серьезная размолвка.

15

Это был последний розыгрыш трофея в истории. «Спартак» выиграл у ЦСКА 2:0, и хрустальная чаша была вручена красно-белым навечно.

16

Полтора года спустя в «Спартаке» уже не было Черчесова, Радченко, Попова, Карпина, Бесчастных, Ледяхова, Чернышова, Иванова, Русяева и ряда других игроков.

17

Спустя год, в 1995-м, главный тренер волжан Сергей Павлов станет помощником Романцева в сборной России и будет таковым оба срока работы Олега Ивановича в национальной команде.

18

Внучка Романцева, Алина, стала заниматься спортивной журналистикой и писала материалы для «Московского комсомольца».

19

Симонян рассказывал, что дважды получал предложение занять президентский пост. В начале 1990-х его выдвигала инициативная группа, но Старостин отвел его кандидатуру. В 2004-м Симонян отказался сам, сославшись на возраст и здоровье.

20

Никита Симонян же, узнав об этой ситуации, укорял Логофета за неуважение к Яшину.

Content

Игорь Рабинер
Спартаковские исповеди: классики и легенды

Предисловие И жизнь, и слезы, и «Спартак»

Никита Симонян «Василий Сталин сказал: спасибо за правду. Играй за свой “Спартак”»

Владимир Маслаченко «Для Николая Петровича “Спартак” был маленьким свечным заводиком»

Братья Старостины «Им было неприятно, когда кто-то пытался возвеличивать Сталина»

Федор Черенков «Много лет меня мучила совесть из-за сотого гола»

Андрей Тихонов «Меня отчислили из “Спартака” за удар бутсой о пол раздевалки»

Ринат Дасаев «Пока был в Испании, воры унесли все спартаковские медали»

Олег Романцев «На Ваганьково прошу у Старостина прощения. Ведь можно было сделать еще лучше»

Евгений Ловчев «Когда Бесков сказал: “Спартаковцы – шмоточники”, Чапая чуть кондратий не хватил»

Игорь Нетто «В МГБ отлично знали, что брат Нетто – политзаключенный. Но ломать ему карьеру не стали»

Примечания