Алексей Колмогоров

Сахар

© Колмогоров А. А.

© ООО «Издательство АСТ»

* * *

Заплакали сеньоры,

их жены и служанки,

Собаки на лежанках

и дети на руках.

………………………

И только ты молчала…

Александр Величанский. Под музыку Вивальди

Часть первая

1

Кто-то стоял у обочины. Молния расколола небо, и Карлос увидел, что это парень в черной рубахе, черных джинсах и красных резиновых сапогах, в каких обычно работают в поле; в руке парень держал мачете. Ничего не делал, просто стоял спиной к дороге, лицом к полю сахарного тростника, опустив руки по швам. Это было странно: никто просто так не стоит спиной к дороге, особенно за полночь в полях, когда до ближайшего жилья часа полтора пешком. По этому проселку не ездят машины (только – когда сафра[1]), так что попутку здесь не поймать. Как бы то ни было, если кто-то стоит на обочине, то всегда – лицом к дороге. Все это пронеслось в голове Карлоса, пока мир застыл в электрической вспышке – ведь мысль быстрее молнии. А в следующий миг, когда свет погас, Карлос резко затормозил, соскочил с велосипеда и затаился во мраке, сжимая руль вспотевшими ладонями. Он взмок и тяжело дышал. В его возрасте уже не так легко крутить педали, но дело было не в этом. Он испугался почти до обморока, хотя давно надеялся на что-то в этом роде. Мгновение назад незнакомец стоял впереди, шагах в двадцати, там, где дорога поворачивала, но теперь, во мраке он мог сделать что угодно: что-то еще более странное, чем просто стоять спиной к дороге, – или что-то страшное. Он мог бы даже подойти вплотную к Карлосу, оставаясь невидимым. Это особенно пугало. И дело даже не в том, что он держал мачете, а в том, что все это было нелепо, необъяснимо. Ослепленный молнией, Карлос ничего не видел, а слышал только собственное дыхание в душном безмолвии полей.

Молния снова высветила всё с предельной фотографической четкостью: далекие синие горы, поля ка́ньи[2] с островками пальм и красную дорогу. Незнакомец за это время переместился и оказался перед стеной тростника высотой в два его роста и держал мачете так, будто собирался рубить тростник. Ночью? В грозу? Карлос наблюдал за ним, стоя на дороге с велосипедом. На его счастье, занялась череда молний, будто в небе заплясала электрическая дуга, – и свет не гас несколько долгих секунд.

Карлос боялся, но это был отдельный от него страх, отстраненный, как во сне, когда знаешь, что все это неправда и на крайний случай есть возможность проснуться.

– Эй, ты что тут делаешь?! – Карлос не смог перекричать долетевший запоздало гром.

А сам-то он что делал за полночь в тростниковых полях? Если бы кто-нибудь спросил его, он не смог бы объяснить внятно. Он всегда чувствовал: с этим полем что-то не так. И вот теперь этот парень в красных сапогах! В новой вспышке молнии Карлос увидел, как парень вошел в стену тростника и растворился в ней.

Бросив велосипед на дороге, Карлос побежал к полю. В слепящих всполохах под раскаты грома он нашел проход, проложенный незнакомцем в чаще, и двинулся вперед. Каждую секунду Карлос ждал, что столкнется с ним, с этим – кем бы он ни был. И что тогда произойдет? Риск наткнуться на парня внушал Карлосу панический страх – и безумную надежду. Он давно ждал этой встречи. Что-то должно было случиться – и вот случилось. Карлос не мог упустить этот шанс. Стебли каньи хлестали его по лицу. Он споткнулся и упал; шлепанцы слетели с ног. Искать их в темноте не было времени. Он побежал дальше босой. Ничего не видел и ничего не слышал за раскатами грома. И вдруг мир в полной тишине расплавился и потек. Карлос ощутил нестерпимый жар внутри и снаружи и увидел, что тростник вокруг него пылает голубым пламенем. Что это? Он в эпицентре атомного взрыва? Карлос упал, и тут же потоки воды обрушились на него с неба, будто сработала система пожаротушения…

2

Полковник вошел с раскаленной площади на душную террасу гостиницы «Инглатерра» и, с раздражением покосившись на музыкантов, сел за свободный столик. Был еще только полдень, и в барах Старой Гаваны официанты только расставляли столы и стулья, а здесь уже знойно ныли гитары и несколько пережаренных на солнце европейцев уже пили ледяной дайкири, с утра усердствуя в выполнении кубинской туристической программы. От Капитолия до бульвара Прадо и дальше до маяка и синеющей полоски моря все плыло и плавилось в горячем воздухе.

Полковник посмотрел на часы. Чудак опаздывал. Почему он назначил встречу здесь, в центровом туристическом месте? Это было странно, тем более что полковнику этот чудак представлялся бедным, вряд ли способным заплатить за выпивку в баре. Впечатление это составилось как-то само собой, хотя они никогда не встречались и единственный раз говорили вчера по телефону о странных вещах. Может, оттого этот Карлос, как он себя назвал, и произвел впечатление бедного чудака, что говорил о странных вещах, о которых нормальные люди по телефону не разговаривают.

Музыканты ласково затянули «Гуантанамера», полковник поморщился. Жаркий хаос дня, смех туристов и эта чертова музыка – все его бесило. Кроме того, полковник чувствовал себя дураком. Согласившись вчера на эту встречу, он проявил слабость и стыдился этого.

Диего Альварес, полковник медицинской службы Революционных вооруженных сил Республики Куба, форму носил редко и сейчас пришел в гражданском: черная майка и джинсы. Худощавый и подтянутый; волосы едва тронуты сединой – в свои пятьдесят три он выглядел на сорок восемь, на кубинские сорок восемь. На Кубе люди в основном хорошо сохраняются до самой смерти.

Чудак по имени Карлос опаздывал. Вчера по телефону он сказал, что будет в шляпе. Еще одна странность. В Гаване шляпы носят только иностранцы. Для столичного жителя шляпа – признак гуахиро, крестьянина. Разумеется, он не иностранец, значит – крестьянин? Полковник смотрел на площадь, на вереницу прохожих, на их головы. Вот идет какой-то в шляпе. Нет, прошел. Этот в шляпе – иностранец. И этот…

На террасу вошел долговязый, сутулый тип в шляпе, лет… черт его знает, сколько ему было лет – не меньше сорока и не больше семидесяти. Он подошел и сел напротив, не сняв шляпы с широкими полями. Он и в самом деле был похож на крестьянина.

– Я Карлос, – сказал он, уставившись себе под ноги.

Полковник молча его разглядывал, даже не думая изображать любезность. Его предположение насчет ничтожности этой личности, кажется, полностью оправдывалось. Широкие скулы, широкий кривой нос, тяжелая челюсть – он выглядел как боксер, которого много били по лицу и разбили его до состояния бугристого блина. Но узкие, покатые плечи и широкий таз вступали в резкое противоречие с боксерской брутальностью лица. Хотя Карлос был белый, в родословной, видимо, отметились и рабы, но довольно давно, поколений пять назад.

– Вы опоздали на двадцать минут, я уже хотел уйти, – сказал полковник.

Карлос только кивнул невозмутимо.

– Вы принесли кровь? – спросил он, глядя в сторону.

– Нет…

– Почему? Я же говорил вам – нужна ее кровь. Без крови ничего не получится…

Полковник смотрел на жалкого самозванца и не понимал, как он – хирург с тридцатилетним стажем – оказался здесь, дал обмануть себя, будто необразованный крестьянин. Прибежал, стоило только поманить его призрачной надеждой. Этот тип будто загипнотизировал его по телефону…

Вчера зазвонил мобильный. Номер был незнакомый, но полковник ответил:

– Да…

– Полковник Альварес?

– Да. Кто это?

– Меня зовут Карлос. Я могу вылечить вашу девушку. – Голос был тихий и бесцветный.

– Что?

– Я могу вылечить Клаудию.

– …Вы кто?

– Карлос…

– Это я понял. Вы врач?

– Нет. Я… сантеро[3]…

– А… Нет, я не нуждаюсь…

– Принесите мне ее кровь.

– Что?!

– Мне нужна ее кровь… для анализа… Я скажу вам, что с ней…

– Я знаю, что с ней. Я врач, если вы не в курсе.

– Я в курсе… У нее избыток сахара в крови… очень большой. Она в диабетической коме. Это неизлечимо. Но я могу…

– Послушайте, я не знаю, откуда у вас эта информация, но это не ваше дело.

– Давайте встретимся завтра. Я вам все объясню, но мне нужна ее кровь, немного – хоть капля…

Полковник занес палец над красной кнопкой.

– Алло. Вы меня слышите? – сказал безжизненный голос в телефоне.

– Да… – Что-то заставляло полковника продолжать этот разговор.

– Я понимаю, вас удивляет мой звонок, но я действительно могу помочь.

– Послушайте, я не являюсь адептом сантерии…

– Это неважно…

– И я не верю во все это…

– И это неважно.

– А что важно?

– Важно, чтобы она жила, ваша Клаудия. Правда?

– А вам-то что до этого?

– Ну, скажем… я добрый человек, – сказал голос с полнейшим безразличием. – Полковник, что вы теряете, если поговорите со мной? Завтра в двенадцать на террасе гостиницы «Инглатерра». Я буду в шляпе…

И вот он – чудотворец. Сидит в своей дурацкой шляпе с таким видом, будто это не он напросился, а полковник долго его упрашивал. Собственно, никакого вида он и не делал, просто ему было плевать. Подошел официант, и Карлос заказал двойную порцию рома, а полковник – свежевыжатый апельсиновый сок.

– У вас есть чем заплатить за ром? – спросил полковник, когда официант ушел.

– Нет. У вас есть…

– С чего мне платить за ваш ром?

Карлос пропустил это мимо ушей.

– Как вы меня нашли? Вообще, как вы узнали о болезни Клаудии?

– Я потом объясню. Мне нужна ее кровь.

– Послушайте! Я еще ничего не решил, а вы уже даете мне дурацкие задания. Почему я должен вдруг поверить, что вы сделаете то, что не удалось лучшим врачам страны. Я сам врач! Объясните мне, почему…

– Я вам покажу, но для этого нужна кровь. – Карлос впервые посмотрел полковнику в лицо. – Дайте вашу… – Карлос подвинул полковнику столовый нож. – Надрежьте палец.

– Зачем?

– Мне нужна кровь. Режьте.

Полковник с раздражением разглядывал Карлоса.

– Ну, что? – Карлос впервые проявил нетерпение. – Вы хотите вытащить ее с того света, а боитесь палец порезать? Зачем вы пришли? Вы – врач? Ну так идите и вылечите ее! Не можете? Тогда делайте, что я говорю, или я пошел.

Мысленно ругая себя, полковник взял тупой столовый нож и с некоторым усилием пропилил подушечку безымянного пальца. Выступила кровь. Карлос неожиданно цепко схватил полковника за палец и, подставив свой стакан, выдавил в ром каплю крови. Полковник инстинктивно отдернул руку, но не успел даже удивиться, как Карлос удивил его еще больше: он поболтал ром в стакане и сделал пару глотков.

– Неделю назад вы вернулись с Гаити, – сказал Карлос после вдумчивой паузы.

– Допустим…

– Там вы с ней познакомились, с Клаудией.

– Ну да… И что?

Они смотрели друг на друга.

– Вы хотите сказать, что узнали все это, выпив… каплю моей крови? – Полковник даже скривился брезгливо, так все это было нелепо.

Карлос же просто кивнул. Полковник усмехнулся и поискал глазами официанта, попросить счет. Конечно, этот жулик проделал определенную работу, собирая о нем сплетни, но на чудо это не тянуло.

– Вашу жену зовут Элена. У вас дочь… – продолжал Карлос.

Удивил. Полковник уже ушел бы, но надо же было заплатить. Карлос видел, что полковник не слушает, но его это не смущало, и он продолжал негромко:

– Вашей дочери сейчас тридцать лет. Когда вы взяли ее на руки в роддоме, вы сказали нянечке: «Подождите, это же мальчик! А у меня дочь!» А нянечка сказала: «Да что вы, папаша, вы пеленку-то отверните! Это ваша девочка!»

Полковник перестал смотреть по сторонам и уставился на Карлоса.

– Нянечка ушла, а вы стояли в коридоре с девочкой на руках и плакали. И сказали ей: «Лисандра, тебя зовут Лисандра. Тебе нравится?»

Никого не было рядом, когда он сказал дочери эти первые слова. Ни души. Или кто-то был? Кто-то подслушал, а потом рассказал этому Карлосу? Нет, бред, бред…

– Никого там не было. Никто не мог знать об этом… – сказал Карлос. – Никто, кроме вас… а теперь и меня…

– Откуда? Откуда? – выговорил полковник медленно, будто оттягивая миг неизбежного признания невозможного.

Вдруг его осенило: там же была дочь.

– Вы говорили с Лисандрой?! Вы загипнотизировали ее, у нее осталось в подсознании…

Карлос усмехнулся:

– Нет… Я узнал о ее существовании только сейчас. – Карлос указал глазами на свой стакан.

– Не смешите меня… – сказал полковник без тени улыбки.

– У вас должен был родиться второй ребенок…

– Как это – должен был?

– Спросите у жены.

– Перестаньте! Вы ничего не знаете о моей жене!

– Она сделала аборт. У вас тогда кризис был…

Полковник молчал, глядя на площадь, где в бензиновом мареве проплывали стада старых «американцев». Что происходит? Кто это?

Музыканты старались. На площади все звучало, сияло и летело в обычной круговерти, но это был уже какой-то другой мир, где все только казалось тем же самым, а на деле необратимо изменилось в самой своей глубине, куда невозможно заглянуть.

– Я понимаю, вам нужно привыкнуть… к этому… – сказал Карлос после затянувшейся паузы. – Давайте встретимся завтра. Только я могу вылечить вашу девушку.

– Как?!

– Не всё сразу. Сначала вы должны мне поверить.

Карлос двумя глотками допил ром и улыбнулся полковнику. Ох уж эта улыбка! Достойное завершение бредового разговора.

– Я позвоню вам завтра, – сказал Карлос, поднимаясь.

– А ваш телефон?

– У меня нет телефона. Я звоню из автомата на улице.

Не попрощавшись и даже не кивнув, Карлос повернулся к полковнику спиной и пошел. Под жестоким солнцем он, сутулый, в обвислой шляпе, пересек поток машин и зашагал через площадь в сторону улицы Обиспо.

Петляя среди сигналящих машин, полковник перебежал улицу, пересек площадь – мимо монумента Хосе Марти под высокими пальмами, мимо гудящего роя бейсбольных фанатов, облепивших парковые скамейки. Карлоса он нагнал уже в начале улицы Обиспо возле бара «Флоридита» и пошел за ним, держась шагах в двадцати. Здесь это было несложно: в узком ущелье пешеходной улицы не протолкнуться. По обе стороны теснились сувенирные лавки, бары и кафе. Официанты совали под нос прохожим меню. Деловые черные парни небрежно предлагали туристам сигары, а расслабленные черные девчонки ненавязчиво предлагали себя. Карлос брел в толпе, не глядя по сторонам. Ему никто ничего не предлагал.

Полковник не мог бы внятно объяснить, зачем он пошел за Карлосом. Иногда он действовал, не вдаваясь в бесплодные дискуссии с собой. Этот сумасшедший откуда-то знал о нем то, чего никак не мог узнать. И наверняка он знал больше, чем сказал.

Они уже прошли пару кварталов, когда полковник заметил, что не он один преследует Карлоса. По другой стороне улицы шел высокий черный парень в шляпе, темных очках и длинном сером пыльнике на голое тело.

Он, как и полковник, лавировал в толпе, стараясь не упустить из виду шляпу Карлоса. По сторонам парень не смотрел, но на всякий случай полковник пропустил соперника немного вперед. Пыльник в такую жару! Даже если он тонкий, это все равно невыносимо. Зачем он себя так мучает, думал полковник, и эта шляпа опять; эти двое из какой-то секты шляпников? Почему парень идет за Карлосом – этим вопросом полковник пока не задавался.

Они прошли по Обиспо почти до середины, когда Карлос свернул налево, на Компостела; парень – за ним, за парнем – полковник. Покружив еще немного, они оказались в ущелье между двумя грядами серых, как скалы, домов, так давно стоявших без ремонта, что походивших больше на творения природы, чем на дело рук человеческих. Ущелье кишело населением. Местных можно было опознать по необычайной легкости костюма: шорты и майка или шорты и топ – в зависимости от пола. Торговцы овощами, маслом и пирожными толкали свои тележки по выщербленному асфальту, кричали на разные голоса. Туристы сюда тоже забредали, но не толпами, и играть здесь в шпионские игры было уже не так просто. Полковник, оказавшись на виду, замедлил шаг, и тут к нему пристроилась мулатка лет двадцати и пошла рядом, поглядывая на него сбоку, как мышь на кусок сыра.

– Италия? – спросила она ласково. Судя по костюму – розовые шорты в обтяжку и желтый топик, – она обитала здесь.

Полковник промолчал. Его часто принимали за иностранца.

– Аргентина? – продолжала гадать девчонка и, не получив ответа, попыталась еще: – Бразилия?

Маскировка подвернулась сама собой. Полковник взял ее под руку:

– Если пройдешься со мной пару кварталов, дам два кука.

– Кубинец! – обиделась девчонка. – А чего иностранцем прикидываешься?

– Я не прикидываюсь. У меня лицо такое. Ты слышала, что я сказал?

– Два кука? А чего, тебе скучно одному?

– Угу…

– Ну ладно, почему не пройтись. Только больше я за два кука ничего делать не буду.

– Больше ничего не надо. Ну, можешь рассказать мне что-нибудь…

– Ну чего тебе рассказать…

И она стала рассказывать. Полковник не слушал, он вдруг заметил новую деталь в костюме чернокожего парня: край пыльника на мгновение отлетел в сторону и открыл мачете в ножнах, висящее на поясе джинсов. Вот почему он в пыльнике! Мачете с пластиковой ручкой в простых дерматиновых ножнах – такие бывают у рубщиков тростника, у любого крестьянина. Но то, что нормально в поле, в Гаване выглядит дико, и, если бы здесь, на этой улице, парня с мачете увидел полицейский, он имел бы полное право считать его вооруженным.

Мальчишки играли в пелоту[4], а взрослые – в домино на столах, выставленных прямо на тротуаре. На порогах домов сидели старухи, и на балконах, обвешанных бельем, – тоже.

– …А у тебя и кошелек, как у иностранца, или только физиономия? – поинтересовалась девушка.

Полковник смотрел вперед, следил за двумя фигурами.

– Куда ты все смотришь? Тебе нравится тот парень?

– Ты его знаешь?

– Нет. Чокнутый какой-то, в такую жару и в плаще…

Внезапно Карлос остановился и заговорил со стариком, сидящим на стуле у подъезда. Парень в плаще тут же со скучающим видом привалился плечом к стене. Полковник, пройдя мимо парня по другой стороне улицы, свернул в открытую дверь бара и затащил туда девчонку. Бар крошечный – стойка и три столика. Полковник сел у самой двери, откуда была видна вся улица.

– Ты что, еще и пива мне нальешь? – оживилась девчонка.

– Пива сеньорите! – сказал полковник бармену. – А мне – апельсинового сока.

– Сока нет, – сказал бармен, белый парень лет тридцати.

Кроме него у стойки сидел только старый мулат со стаканом чего-то прозрачного.

– Тогда воды, – сказал полковник.

– Вот этого я не понимаю, – сказала девушка. – Зачем пить воду, если есть бабки на пиво?

– Можешь пока помолчать? – сказал полковник.

Карлос разговаривал со стариком. У подъезда прямо на тротуаре стояли деревянные клетки с бойцовыми петухами. Старик достал одного и показывал Карлосу. Вдвоем они щупали голые ляжки петуха, теребили его рваный гребень, расправляли и складывали крылья. Потом старик показал другого бойца. Даже полковнику с расстояния было видно, что этот – не жилец: еле держал голову с порванным гребнем. Поторговавшись с хозяином, Карлос протянул ему деньги и взял петуха. Зачем он ему – полудохлый? Жаркое из его жилистых ляжек вряд ли порадует. Полковник отвлекся от Карлоса и глянул в сторону парня в плаще – тот исчез. За те несколько секунд, что внимание полковника было занято Карлосом, парень не мог добежать до перекрестка и свернуть за угол. Скрылся в подъезде? Спрятался? Почему?

– Расскажи теперь ты что-нибудь. Что ты все молчишь? – сказала девушка, допивая бутылку пива.

Полковник не ответил, он снова смотрел на Карлоса, в одиночестве торчавшего возле клеток с петухами. Дед скрылся в подъезде и скоро появился с небольшой металлической ступкой. Ее он тоже передал Карлосу и получил от него деньги.

Ну конечно! Этого следовало ожидать. Комбинация петуха и ступки не оставляла сомнений в методах исцеления, практикуемых Карлосом. Сейчас он где-нибудь прикупит разных трав, сушеную жабу, крысиный хвост, растолчет все это в ступке, потом зарежет петуха и подмешает в зелье его кровь. Он добавил бы туда и кровь Клаудии, если бы получил ее. Карлос, пожав руку старику, вошел в соседний подъезд. Он здесь живет? Ну и что дальше? Как я здесь оказался? – подумал полковник с тоской и стыдом.

– У тебя живот болит? – спросила девушка. – Или подружка бросила?

Полковник пошарил в кармане, достал две монеты по куку, положил на стол перед девушкой. Сказал бармену:

– Счет!

– Уже уходишь? Может, погуляем еще? Я к тебе уже привыкла.

Полковник впервые посмотрел на нее внимательно. Ничего, славная. Она улыбнулась, и таким простодушием повеяло от этой улыбки! Бармен и старик-мулат расслабленно наблюдали от барной стойки за развитием их «романа». Взять сейчас пару глотков рома, чтобы ударило и унесло. Очнуться в ее объятиях, в ее комнате – бетонном мешке, где нет ничего, кроме матраса, телевизора и нее. Потерять сознание, брести куда-то с ней в вязком мороке улиц. И забыть ту, другую, неподвижную в сплетении проводов, и свое бессилие, свой сегодняшний стыд с этим колдуном… Забыть! Вот зачем они сюда слетаются – французы, немцы, канадцы: знойные руки, черные губы…

– Береги себя, – сказал полковник девушке и вышел.

Грохот барабанов, как летний гром, и слоновий рев труб – что-то надвигалось с дальнего конца улицы Меркадерес, будто карнавал; но это всего лишь два десятка клоунов и музыкантов, бродивших от Пласа Вьеха до Пласа-де-Армас и обратно. Если целый день слоняться тут от бара к бару по маршруту Хэма[5], то можно встретиться с этим табором раз пять-шесть. Он все время путается под ногами. Полковник не стал прижиматься к стене, а упрямо пошел посреди улицы, рассекая строй комедиантов. Проигнорировав юную клоунессу с железной кружкой для подношений, он оказался среди скачущих фигур. Над ним возвысились разноцветные балахоны на ходулях; размалеванные рожи с клоунскими носами хохотали ему в лицо. Барабанщики и трубачи шеренгой прошагали через него, пританцовывая. И вдруг прямо перед собой полковник увидел того самого парня в пыльнике. Возникнув ниоткуда, танцор прыгал, вертелся на месте с бешеной энергией. Полы его плаща разлетались в стороны, открывая голый влажный торс и обтягивающие джинсы. На поясе болтались пустые ножны из дерматина, а мачете он размахивал в танце, рубил им направо и налево, воинственно вращал над головой, будто исполнял ритуальный танец. Полковник застыл на месте, чувствуя на лице волнение воздуха от сверкающего клинка, и тут только разглядел, что мачете из крашенного серебрянкой дерева – муляж! Танцор внезапно перестал крутиться, но трясся в припадке, сжимая двумя руками занесенное над головой псевдооружие, и только его глаза оставались неподвижны и устремлены на полковника, и этот взгляд говорил: я тебя знаю. Это длилось мгновение, парень снова завертелся; полковник протиснулся через толпу туристов и зашагал в сторону старой таможни, чтобы остановить там какой-нибудь битый «шевроле» и доехать за два кука до площади Революции к начальству.

3

Если вы знаете в Одессе пафосный ресторан «Моцарт», что возле Оперного театра, то само собой вам известно и стильное кафе «Сальери», стоящее точно напротив. Глупо было бы, если бы в Одессе они не смотрели друг другу в окна – эти два «композитора». Десятого сентября две тысячи двенадцатого года, за семь месяцев до встречи полковника и Карлоса в гостинице «Инглатерра» и за десять тысяч километров от той встречи, на террасе кафе «Сальери» сидел молодой человек вызывающе приятной наружности Георгий Гершович, для друзей – просто Гера, а среди бандитов Молдаванки и в деловых кругах, приближенных к Одесскому морскому порту, известный также как Гершвин.

Чтобы долго не возиться с описанием его внешности: Гершвин был похож на молодого Пастернака, только губы тоньше и взгляд ироничнее, чем на известных фотографиях поэта.

Каждый раз, бывая на этой улице, Гершвин вспоминал свою первую большую и трагическую любовь – Нино Гоберидзе. Постер с ее фотографией висел в витрине ресторана «Моцарт». Девушка в воздушном белом платье на темном фоне будто летела в беспредельном космосе. Рыжая грузинская красавица Нино сказала Гершвину душной майской ночью на скамейке Горсада: «Ты хороший… ты правда очень хороший, но давай останемся друзьями…» Он умирал недели две, но почему-то выжил и еще недели две презирал себя за это. А потом все как-то рассосалось. Сейчас, с террасы, выходившей в сквер Пале-Рояль, Гершвин не видел той фотографии, но знал, что она там, в витрине через дорогу, и это смутно беспокоило его, как стыдное воспоминание детства, что будет мучить до могилы. Иногда он думал: не узнать ли, почему висит там фото Нино; кто в ресторане «Моцарт» сделал ее символом заведения? Это было нетрудно, стоило только поспрашивать знакомых: Одесса – маленький город. Но зачем ворошить прошлое?

На террасу вошел Миша Бодун, он же дважды судимый Банзай. Гершвин поднялся ему навстречу, они обнялись и похлопали друг друга по спинам.

– Ну, чё-как? – сказал Банзай, заказав себе пива и расслабленно откинувшись на спинку кресла.

– Есть тема.

– Давай.

– Сахар, – небрежно бросил Гершвин после точно выверенной паузы.

Банзай посмотрел на вазочку с сахаром и пододвинул ее Гершвину. Тот засмеялся.

– Да нет! Я говорю, тема – сахар.

– В каком смысле?

– Можно крутануться на закупках.

Восторга это у Банзая не вызвало, но он знал, что Гершвина стоит послушать.

– А почему сахар?

– А что еще? Нефть?

Банзай усмехнулся.

– Вот именно. – Гершвин улыбнулся тоже. – Я все думал, чем бы нам заняться, чтобы сразу поднять бабла? Золото? Там тоже всё плотно. Цветы? Не будем о грустном. За оружие и наркотики просто помолчим. Куда ни кинь – все поделено. А сахаром никто не занимается. Сахар – свободная территория.

– Поставим ларек на Привозе?

– Ага, я, как всегда, на кассе, а ты – мешки ворочать… Нет, брателло! У меня есть план! Я пробил кое-что через знакомых в министерстве госзакупок. В прошлом году в Украине был недород бурака, и это вылилось в дефицит сахара на внутреннем рынке. Госкомрезерв постановил закупить сахар за границей. На это выделяются серьезные бабки. Чтобы ты понимал, предполагается купить семьдесят пять тысяч тонн сахара. Если брать самую высокую цену на рынке – сто тридцать пять баксов за тонну, то это – десять миллионов сто двадцать пять тысяч!

Цифра впечатляла, но Банзай по-прежнему не догонял.

– По сто тридцать пять долларов мы продадим сахар государству, – продолжал Гершвин, – а закупим его по пятьдесят шесть долларов за тонну! Чистая выручка – пять миллионов девятьсот двадцать пять тысяч долларов!

И Гершвин окинул скучающим взглядом Пале-Рояль.

– Звучит красиво. А кто нам даст крутить державные бабки?

– Интересный вопрос. Как я уже заметил выше, сахаром никто специально не занимается. Это не нефть. Для серьезных людей – мелочовка. И в принципе, государство может поручить закупку любой частной компании. Мы открываем ООО «Шугар трейд» – это, как ты понимаешь, несложно. Сложнее убедить государство, чтобы эту операцию поручили именно нам. Нужно, чтобы кто-то повлиял на решение министерства закупок. Это может сделать один наш общий знакомый. Поговори с братом, пусть он предложит Виктору Михайловичу эту схему.

Виктор Михайлович Погребатько был бизнесменом и депутатом Верховной рады, а Костя Бодун, старший брат Банзая, состоял его ближайшим помощником.

– Короче, – резюмировал Гершвин, – нам с тобой по лимону, а три лимона девятьсот пятьдесят тысяч – Виктору Михайловичу.

– Круто, – Банзай покивал головой. – А нас не возьмут за жопу?

– А вот поэтому доля Виктора Михайловича вдвое больше нашей. Он должен прикрыть и нас, и себя. К тому же это разовая операция. Никто не успеет просечь фишку, как мы срубим бабки и свалим, а компанию закроем.

– А где мы возьмем сахар по дешевке?

– На Кубе.

– На Кубе?

– На Кубе! Там всегда заинтересованы в новых покупателях.

Банзай посмотрел на Гершвина с хитрой ухмылочкой.

– Карибы зовут?

– Карибы зовут, чтобы мы сделали там наш маленький гешефт! Карибы!

Они выросли в одном дворе. Банзай, как и все пацаны с их улицы, знал об остром заболевании маленького Геры пиратской темой. В пятом классе Гера даже подбивал Банзая бежать на Карибы, чтобы найти там клад.

– Поговори с братом, – сказал Гершвин. – Пусть он устроит мне встречу с Виктором Михайловичем. Я готов ответить на все вопросы. И надо торопиться, не один я такой умный.

Вот тут Гершвин лукавил: таки да, таки он считал себя самым умным. Во всяком случае, умнее себя он до сих пор никого еще не встречал.

В детстве Гера часто слышал: «Ты чё – самый умный?!» Обычно это был пролог к драке. В каждом дворе и в каждом классе обязательно есть такой умник. Его дразнят и бьют. Но это – не про Гершвина. Не так просто гнобить умника, если он самый высокий и плечистый в классе. На физкультуре он больше всех подтягивался на турнике, быстрее всех бегал и лучше всех гонял в футбол, опровергая незыблемый, кажется, закон природы: умник равно дохляк. Гера окончил школу с золотой медалью и читал, читал, читал. Друзья, с которыми он делал первые глотки портвейна из горла, прощали ему чтение книг и золотую медаль за легкий характер, за чувство юмора и за тот набор мужских качеств, что описывался выражением «правильный пацан». По той же причине ему прощали и более страшные прегрешения – он не курил и не играл в карты.

Это мама приучила Геру читать и мечтать, что означало для нее одно и то же. Она так всегда и говорила ему: «О чем читаешь, о том и мечтаешь». Людмила Сергеевна Гершович, в девичестве Гаевская, после очередного уличного подвига сына высказывала ему: «Что общего у тебя с этой шпаной? Ты же воспитанный мальчик». В этом месте другие мамы добавляли: «из хорошей семьи» – но у честной Людмилы Сергеевны язык не поворачивался выговорить такое, поскольку ее муж и папа Гершвина был авторитетный бандит. При всем при этом мама воспитывала Гершвина, как принца: французская спецшкола, репетитор по английскому, большой теннис, плавание и даже фехтование. От бальных танцев Гершвин отказался категорически: этого улица точно не поняла бы.

Людмила Сергеевна родилась и выросла в старом доме на Французском бульваре, напротив Одесской киностудии, в семье главного технолога Одесского завода шампанских вин. И хотя в этом доме у ее родителей была всего лишь двухкомнатная квартирка с пятнами сырости на потолке, отблеск шикарного Французского бульвара и необыкновенной профессии отца мягким светом озарял всю ее жизнь. Выйдя замуж за бандита Папу-Гершовича и оставшись в квартирке на Молдаванке, когда его посадили, она тихо страдала от явного понижения в статусе, хотя была умной и доброй женщиной без дурацких предрассудков. Просто это было слишком очевидно: где Французский бульвар с раскидистыми каштанами над булыжными мостовыми и где пыльная, простоватая Молдаванка с дворами-фавелами…

Слушая обвинения матери в преступных дворовых связях, маленький Гера молчал. В душе он знал ответ, но не мог сформулировать. И только лет в тринадцать, после очередного скандала в школе, Гера ответил: «Мам, друзей не выбирают, как и родителей». Людмиле Сергеевне в этом сравнении почудился завуалированный упрек. Она замолчала и больше не заводила с сыном разговоров о друзьях. И даже когда в определенном опасном возрасте всех их пересажали и Гера отправлял им на зону посылки и сэкономленные карманные деньги, мама молчала.

Да, именно так: всех друзей Гершвина лет в пятнадцать-шестнадцать уже посадили, и только он продолжал ходить в школу, получать пятерки и надрывать сердце соседям самим своим существованием. Эти бедные родители малолетних преступников никак не могли постичь, как это получилось: малый Гершович так же шкодил с их сыновьями, так же хулиганил – и все еще гулял на свободе. В этом соседи видели высшую несправедливость и каждый день, здороваясь во дворе с Людмилой Сергеевной, думали про себя: «Вот умеют же устраиваться эти Гершовичи. Хоть и сидит старший, а пацан все бегает на воле».

И в самом деле, что-то было сверхъестественное в том, что Гершвин избежал отсидки по малолетке. Лет в четырнадцать вместе с Мишкой Банзаем и Гариком Кацманом он ограбил и поджег ларек на Пастера, где им, несовершеннолетним, не продавали пиво. Но когда Кацман предложил ломануть банкомат, Гершвину эта идея не понравилась. Вскоре Кацмана посадили именно за это. В шестнадцать лет Гершвин с тем же Мишкой Банзаем угонял дорогие тачки, чтобы покатать девчонок. Тачки они потом просто бросали. Однако, когда Мишка предложил угонять машины на продажу, Гершвин отказался мягко, но решительно. И Мишку посадили. Чудесным образом Гершвин умел не перейти границу, за которой его ждала решетка. Поэтому к моменту встречи в кафе «Сальери» Банзай уже сделал две ходки, а Гершвин благополучно окончил юрфак университета и, что называется, «крутился»: имел пару закусочных, подержанный «бумер» и маленькую, но уютную квартирку на Французском бульваре, чем очень радовал свою маму.

Мечты, мечты… Еще в восьмом классе в сочинении на тему «Кем ты хочешь стать» Гершвин написал, что станет миллионером. В двадцать пять его мечта была все так же далека, как и в четырнадцать, а когда тебе уже за двадцать, кажется, что где-то в тридцать два, максимум – тридцать пять, жизнь вообще закончится и надо успеть, успеть…

Банзай и Гершвин в кафе «Сальери» заказали рома и выпили за Кубу.

– Ты не поверишь, я сон видел, – сказал Гершвин. – Там было поле. Сахарный тростник такой высоченный, густой, шумит на ветру. И негр пляшет с мачете.

– Мачете – это такой тесак здоровый?

– Угу, для рубки тростника. И негр этот скачет, машет этим тесаком у меня перед носом и смотрит…

– И ты решил, что это он тебя зовет.

– Ну, типа… Очень реальное ощущение. Я стоял там и откуда-то точно знал, что это Куба. Ну, ты понимаешь, как это бывает во сне. На следующий день я все думал, что бы это значило, и… навел справки о госзакупках сахара…

4

Полковник не хотел видеть Клаудию мертвой и не приходил к ней в госпиталь. Формально она еще не умерла, но он знал, как выглядят пациенты в таком состоянии. Сидеть у постели, шептать: «Привет, я люблю тебя», держать за руку, как те герои мыльных опер, что навещают в больнице своих коматозных возлюбленных, – комедия. Как врач он точно знал, что Клаудия его не услышит, и все эти легенды о полезности разговоров с коматозными – просто лирическая чушь. Ее диагноз – диабет в тяжелой форме с осложнениями на сердце и почки – не оставлял Клаудии никаких шансов. Это была какая-то особо острая и скоротечная форма сахарной болезни.

Полковник не служил в этом госпитале и вообще числился не по этому ведомству. Кому другому давно бы уже объявили твердо и недвусмысленно: «Мы сделали всё, что могли», – и это была бы правда. Но из уважения к заслугам полковника и его положению в военной медицине врачи продолжали совершать дежурные ритуальные действия вокруг неподвижного тела.

В госпиталь он не ходил, но звонил каждый день.

– Увы, без изменений… – отвечал профессор на другом конце провода.

Он был ровесником полковника. Несколько раз они даже пересекались по работе в совместных проектах их министерств. И за день до встречи с Карлосом полковник тоже позвонил.

– Сегодня был консилиум… – сказал профессор, – в общем, положение безнадежно. Жизненные показатели ухудшаются с каждым днем. Скоро наступит смерть мозга.

– Но ведь еще не наступила, – сказал полковник.

– Это неизбежно. И… принято решение… В стране только две таких палаты, и мы больше не можем занимать одну из них, когда нет никаких предпосылок к выздоровлению, ведь есть и другие пациенты, очередь… В общем, принято решение отключить аппараты жизнеобеспечения… Родственников у нее, кажется, нет, не нашли, во всяком случае… Мне очень жаль…

– Но… ведь смерть мозга еще не наступила! Она дышит! Значит, есть надежда…

– Увы, надежды нет. Вы же медик, вы должны это понимать.

– Когда?

– Завтра.

– Еще неделя.

– Это не имеет смысла.

– Еще неделя, я прошу…

– Ничего не изменится.

– Неделю, я прошу только неделю!

Профессор на той стороне помолчал.

– На что вы надеетесь?

– На чудо…

– Полковник…

– Вы же знаете, такое бывает: пациенты, лежавшие в коме годами, вдруг приходят в себя. В моей практике было несколько невероятных случаев выздоровления, противоречащих, кажется, всем законам природы!

– Да, бывает. Но это лотерея: один случай на миллион! У нас нет времени!

– Поэтому я прошу всего неделю.

– Но я не могу решить это самостоятельно. А вы, простите, даже не родственник.

– Мне подключить вашего министра? Или начальника медслужбы вооруженных сил?

Профессор вздохнул.

– Зачем же так? Вы знаете, я вам сочувствую…

Да, профессор сочувствовал.

– Мы оставим ее в палате еще на… пять дней.

– Спасибо, профессор!

Он – ведущий хирург кубинской медицинской бригады[6] на Гаити, член партии, женат, ему пятьдесят три, он белый. Она медсестра. Ей двадцать пять, не замужем, и она черная. Две не самые близкие галактики столкнулись и – бум! Большой взрыв. Кто-то написал донос в Гавану, и вскоре Клаудию отозвали. Полковник потребовал отпуск, когда узнал, что в Гаване она слегла. Начальство было недовольно, но отказать ему не решилось: за пять лет в аду он только три раза побывал дома. Когда он прилетел, Клаудия уже лежала в коме. И сразу затаскали его по начальству с объяснениями. А теперь еще и на самый верх вызвали к генералу. Старый друг Хорхе принял полковника в служебном кабинете.

– Что с тобой?

– Я в порядке, – сказал полковник.

– Знаю, там тяжело, как на войне[7]… А когда каждый день видишь несчастье, боль, по-особому начинаешь ценить жизнь… я все это понимаю… – старый друг вертел в руке зажигалку и смотрелся в полированную крышку стола. – Но… все это слишком далеко зашло. Ты офицер, член партии… В общем, это нужно прекратить.

Полковник смотрел в окно.

– Все уже прекратилось. Она в коме.

– Я знаю… Но ты… приехал, бросил работу. Названиваешь в госпиталь каждый день, хорошо хоть не ходишь… – Друг все больше раздражался. – Жена ко мне приходила, плакала. Что думаешь делать?

– Она умирает, – сказал полковник. – Чего вам еще?

– Ну не надо так со мной. Ты сам все понимаешь. Заканчивай эту мелодраму. Это может отразиться на твоей карьере. Вернись к жене.

Старый друг смотрел в стену. Полковник смотрел в окно.

– Ты меня понял?

– Я тебя услышал. У меня просьба: через пять дней ее отключат, отправь меня сразу на Гаити или куда угодно. Только сразу.

– Ты уверен?

– Уверен.

– А Элена?.. Ладно, это ваше дело. Разумеется, ты сможешь вернуться на Гаити.

Полковник шагнул с горячей улицы в полутемную прихожую. Когда дубовая дверь тяжело и неспешно затворилась за его спиной и замок вкусно чмокнул, совокупившись металлическим язычком с металлическим же влагалищем, тишина этого места сомкнулась в своей полноте, как вода над утопленником. Остывая от внешнего мира, полковник услышал, как на третьем этаже перелистывается страница. Лестница стелилась мраморными ступенями к его ногам, он шагнул, сознавая, что шаги отдаются эхом по всему дому, а темные зеркала в растрескавшихся рамах следят за ним на каждом пролете. Старался не топать. Не то чтобы хотел застать кого-то врасплох, но теперь ему, незваному гостю в собственном доме, следовало вести себя скромнее. Хватало и того, что он открыл дверь своим ключом, на что уже не имел права.

Пройдя по обшарпанному коридору третьего этажа, он остановился в дверном проеме кабинета и увидел жену, сидевшую на диване с бумагами и калькулятором.

– А что ты крадешься? – сказала Элена и добавила после паузы: – Как вор…

– Я не крадусь, – сказал полковник виновато.

Элена смотрела на него будто бы равнодушно, но он слишком хорошо знал ее: мягкая округлость лица, пухлые, точно очерченные губы и ямочка на аккуратном подбородке лгали, маскируя ярость. В свои пятьдесят, кубинские сорок пять, Элена нравилась мужчинам: высокая, статная, каштановые волосы и очень белая кожа. Раньше, когда они еще выходили вместе, их часто принимали за иностранцев – ее за немку. Сейчас она сидела на диване, обложившись бумагами точно так, как он привык ее видеть в последние двадцать лет. Она служила в большом сетевом отеле на высокой должности, английское название которой он так и не запомнил до сих пор.

– Ну, проходи. Что встал?

Полковник осторожно вошел и сел в кресло, выдерживая прямую спину.

– В следующий раз звони, прежде чем… И оставь ключи.

Полковник положил ключи на стол.

– Как Лисандра? – Ребенок спасает, когда больше не о чем говорить.

– Нормально.

Лисандра пошла по стопам отца, окончила медицинскую академию и работала в клинике травматологом.

Дочь простила отца за скандальный роман с легкостью, настолько оскорбившей Элену, что мать с дочерью перестали разговаривать. В доме с восемнадцатью комнатами это не трудно.

– Зачем пришел? – сказала Элена негромко, но голос сорвался.

– Я думал, Лисандра дома…

– Сочувствия ищешь у дочери? Понимания?

– Я… скучаю просто… и по тебе тоже…

– Неужели! – Голос зазвенел. – Ты слил свою жизнь в унитаз! Ты выставил себя на посмешище на старости лет! И меня заодно! Тебя уже вызывали?

– Вызывали.

– И что?

– Обещали исключить из партии, если не вернусь в семью.

– А ты что?

– Вернусь… Вот похороню и вернусь. Она умирает… Умерла…

– Умерла?

– Через пять дней отключат жизнеобеспечение, и я вернусь. – Его душила ярость, и он говорил приглушенно. – Потерпишь недельку?

Элена отпрянула назад, откинулась на спинку дивана. Потом резко подалась вперед и закричала:

– Подонок! Ты зачем пришел?! Ждешь, что я поплачу с тобой о твоей шлюхе?! Да я, может, молилась, чтобы она сдохла! И бог услышал мои молитвы!

Полковник вдохнул, выдохнул и выговорил ровно:

– Вообще-то я пришел спросить, почему ты убила нашего ребенка.

Он не хотел ударить так наотмашь. По дороге домой проигрывал этот разговор, искал слова, репетировал подходы. Но их обоих понесло, и он выпалил, даже порадовавшись, как легко и просто это получилось. Удачно! Потому что, конечно же, никакого второго ребенка не было и быть не могло. Этот чертов Карлос просто все придумал. И потом, когда все уляжется и этот вопрос покажется особенно диким, его можно будет легко списать на собственную неадекватность и остроту ситуации. Можно будет оправдаться желанием сделать жене больно – как ни странно, такое оправдание часто принимается в семейной жизни.

– Почему ты тогда сделала аборт? – Уверенно выговорив «тогда», полковник блефовал. Он не представлял, когда это могло произойти и произошло ли.

– Нет! Нет! – закричала Элена, и полковник понял, что это – «Да».

Орали друг на друга еще с четверть часа, а когда устали, полковник знал все. Тринадцать лет назад, в двухтысячном, Элена избавилась от ребенка. Никто не знал об операции, кроме той женщины-хирурга, которая ее и сделала. Полковник, как обычно, странствовал. Не в силах ответить на вопрос «почему», Элена то ярилась, то плакала и во всем винила полковника. Но все же по отдельным ее выкрикам и собственным смутным воспоминаниям ему удалось что-то понять. У них тогда случился кризис. Элена потребовала, чтобы он прекратил побеги из семьи в горячие точки, дымившиеся во множестве на карте смятенного мира.

– Никто не знал, кроме хирурга, но она умерла уже лет пять как… – сказала Элена после длинной паузы, когда они отдыхали, сидя в разных углах. – Она тебе раньше рассказала?

– Нет.

– Как же ты узнал?

– Мне это приснилось…

– Ты издеваешься?

– Нет. Это почти правда. Мне один… ведьмак нагадал…

– Ты окончательно рехнулся.

Элена откинулась на спинку дивана, прикрыла глаза. Полковник смотрел на ее колени. Полы халата разошлись и открыли внутреннюю поверхность бедер. Встать сейчас на колени и уткнуться лицом туда, в это горячее, гладкое – этого он ждал месяцами, к этому летел через океаны, об этом думал в бараках и палатках. Это ощущение он хранил, как пещерный человек – свой негасимый огонь. И теперь этого не будет. Он сглотнул слюну – стойкий рефлекс – и почувствовал, что основной рефлекс тоже сработал исправно. Он не решался поднять глаза от ее ног и услышал хриплое от ненависти:

– Куда ты смотришь? Скотина! Какая же ты скотина!

Полковник встал и пошел к выходу.

– Сволочь! Растоптал и пошел!

– Я только выяснил то, что имел право знать.

– Выяснил? Пошел вон! Убирайся!

Он и правда чувствовал себя палачом, только что закончившим допрос с пристрастием. Выпытал, что хотел, надругался и ушел, оставив узницу корчиться с вывернутыми пальцами, вырванными ногтями.

Спускаясь по лестнице, он скользил взглядом по стенам с гематомами сырости, с обширными язвами отвалившейся штукатурки. Трехэтажный особняк, когда-то принадлежавший семье полковника, ему пожаловало государство за особые заслуги, но он так и не почувствовал себя в нем дома, погостив в общей сложности месяца три во время недолгих отпусков. Все здесь требовало ремонта, кроме вычурной лестницы да бронзовой люстры над ней, остатков былого колониального великолепия. Но все руки не доходили, и он понимал, что уже и не дойдут, потому что, скорее всего, спускался по этой лестнице в последний раз.

А еще полковник поймал себя на том, что новость об убийстве нерожденного ребенка его почти не тронула: ни печали, ни сожаления. Он понимал, что это ненормально, но ничего не мог с собой поделать. Всеми его мыслями владела теперь долговязая фигура в нелепой старой шляпе.

Старик дремал на скамеечке у клеток с петухами. Дети с криками скакали через его ноги, протянутые чуть не на середину узкой улицы.

– Добрый день! – сказал полковник громко.

Старик медленно поднял морщинистые веки.

– Я бы хотел видеть Карлоса! Не подскажете, как его найти?

– Карлоса… Он у Либии снимает, в том подъезде, квартира на третьем этаже, левая дверь.

– Спасибо…

– А вы из полиции?

– Нет… Почему вы так решили?

– Не знаю. Показалось…

– Он что, скрывается?

– Я не знаю… Я ничего такого не говорил… – Старик затряс головой, закрыл глаза и снова впал в анабиоз.

Полковник вошел в душный подъезд. Левую дверь на третьем этаже не красили лет пятьдесят. Старая краска давно потеряла цвет и шелушилась, словно кожа на боку шелудивого пса. Полковник постучал, и несколько серых хлопьев тихо спланировали на пол; а когда дверь открылась, хлопья посыпались гуще. Карлос, кажется, не удивился, кивком пригласил войти и пошел вглубь квартиры по длинному полутемному коридору. Он был в майке, футбольных трусах и пляжных шлепанцах. На голове все та же шляпа. Полковник сам закрыл за собой дверь и пошел следом. Перед ним маячила полуголая худая спина Карлоса с выпирающими позвонками и ребрами.

Карлос вышел на балкон, тянувшийся по периметру двора, повернулся к полковнику и спросил безразлично:

– Вы принесли ее кровь?

– Вы сумасшедший? – Полковник искренне хотел разобраться.

– Нет, – сказал Карлос без всякого выражения. Казалось, он добавит что-то еще, но не добавил.

– Вас не удивляет, что я вас нашел?

– Меня давно уже ничто не удивляет.

Дневной свет, падавший сверху, выпукло обрисовывал его полуголое тело со всеми некрасивыми подробностями, только лицо оставалось в тени широких полей шляпы. В его фигуре все было вкривь и вкось: одна рука казалась длиннее другой; левое плечо немного выше правого; выпирающие ключицы несимметричны; грудная клетка слишком выдавалась вперед при неестественно плоской спине, но при этом Карлос еще ухитрялся сутулиться. Острые бугристые колени не были похожи одно на другое – каждое бугрилось на свой манер. Пальцы на ногах были корявые, вывернутые, и тоже – каждый по-своему.

– Как вы узнали? – спросил полковник.

– Про аборт? Ваша кровь мне сказала.

– Не верю.

– Зачем же пришли?

Действительно – зачем? Полковник очень хотел убедиться, вернее – чтобы его убедили.

Жаркий влажный воздух казался здесь гуще из-за плотного потока звуков. Они стекались в колодец со всех этажей и перемешивались в нем: где-то кричали и смеялись дети; на втором этаже ругались двое; на пятом орал телевизор.

Они стояли, взмокшие, будто долго бежали к финишу. Воздуха не хватало, и эта мешанина звуков…

– Ладно, последняя попытка. – Карлос смотрел мимо полковника. – Что еще мне сказала ваша кровь… Вы оперировали раненого в палатке, отрезали ему кисть руки, ночью, в Анголе, давно. Вдруг стрельба снаружи. Вошли трое партизан, ассистента и пациента сразу застрелили, а вас увели. У них в лагере вы оперировали их командира, спасли ему жизнь, и он вас отпустил, а своему командиру вы доложили, что бежали… и вам за это дали медаль…

Полковник помолчал, сделал длинный вдох:

– Допустим, вы можете что-то… Я вижу, что вы можете… Но значит ли это, что вы способны кого-то вылечить?

– Принесите мне ее кровь, и я скажу, что с ней и как лечить… – Карлос по-прежнему не стремился убеждать.

– И что вы хотите за… лечение? Денег? Я не богат.

– Мне не нужны деньги.

– А что вам нужно?

– Ничего.

– То есть как?

Карлос смотрел в сторону.

– В чем ваш интерес?

– Мой интерес – сделать это…

– Хотите сказать, что вы просто добрый доктор, лечащий по велению души?

Карлос впервые улыбнулся – будто в тени шляпы блин сморщился и снова разгладился.

– А что вас так удивляет? Вы же сами – добрый доктор. Разве это деньги – то, что вы получаете за свой ежедневный подвиг на Гаити? Ну подарили вам дворец, а денег на ремонт нету.

– Глядя на вас, не скажешь, что вы вообще знаете, что такое деньги.

– А я что говорю? Не в деньгах дело.

– Тогда в чем?

– Это вас не касается.

– Нет, так не пойдет. Вы мне показываете фокусы и собираетесь проделывать какие-то фокусы с Клаудией. Я хочу знать, зачем вам это нужно.

Карлос равнодушно покачал головой и процедил медленно и веско:

– Мне все равно, чего вы там хотите. Это мое дело. Да и не знаю я, как это объяснить…

– А вы попытайтесь.

Карлос вздохнул с кислой миной. Ему было лень пускаться в объяснения. Этажом выше кто-то снова закричал, запричитал. Помолчав, Карлос заговорил монотонно и совсем уж невнятно, так, что в постоянном шуме его едва можно было расслышать. Полковник невольно подался вперед и вытянулся навстречу его тусклому голосу:

– Я скажу вам только вот что: в каждом течет ручеек крови издалека… из темноты…

Наверху заорали дети и с грохотом посыпались вниз по ступеням лестницы.

– …перетекает из поколения в поколение, из ваших отца и матери – в вас, а в них – из их родителей…

– Луис! Луис, да пошел ты! – сказал кто-то и засмеялся.

– Я вижу ручеек крови, как он бежит, перетекает в поколениях… Исток теряется во тьме… Я вижу в крови ее путь и запечатленные в ней страдания, события и болезни…

– Луис! Луис! – опять тот же голос.

– Отвали, – был ответ с другого этажа.

– …Ваша кровь пришла к вам от предков… Переливалась на пути к вам из сосуда в сосуд… вам ее передали на хранение, чтобы вы передали дальше…

Танго где-то рядом загремело из колонок, и полковник еще больше подался вперед, чтобы лучше слышать и лучше видеть шевелящиеся губы, но все равно он что-то упускал в потоке посторонних звуков.

– Я читаю кровь… Когда вы дадите мне ее кровь…

Какие-то важные слова ускользнули, но полковник не стал переспрашивать. Вряд ли от этого прибавилось бы ясности. Он спросил о главном:

– И как вы это делаете?

– Мне нужно попробовать на вкус… любое количество – хоть каплю… хоть молекулу, и я все знаю про донора.

– Давно это с вами?

– Нет…

Карлос замолчал, глядя себе под ноги. Полковник уже решил, что продолжения не будет, но снова услышал монотонное:

– …Три года назад меня ударила молния.

– Молния?!

– Молния. С неба.

– Боже мой! Как?

– Я был в поле, в грозу… Молния ударила прямо в меня. В голову…

– Как же вы выжили?!

– Я потерял сознание. Очнулся через пару часов и пошел, то есть – на велосипеде поехал… В больницу. Врачи мне сказали, что через меня прошли десять тысяч вольт и ушли в землю. Хорошо, что я потерял в темноте шлепанцы. Потому что если бы я был в шлепанцах – такие резиновые, пляжные, – то десять тысяч вольт не прошли бы в землю, а превратили бы меня в головешку…

– И что – никаких последствий?

– Ну вот это самое последствие: я стал читать кровь… И еще…

Он снял шляпу. Удлиненный череп был совершенно лишен растительности; кожу покрывали багровые рубцы, будто швы, соединяющие лоскуты. Голова была похожа на продолговатый латаный-перелатаный мяч для регби. И плоское лицо блином было раскатано на этом мяче.

– Волосы расплавились. Пришлось снимать их вместе с кожей. Больше не растут, – равнодушно сказал Карлос и надел шляпу.

Полковник почувствовал, что сдается. Внутренне он не мог согласиться с тем, что перед ним чудотворец, но возражений не находил. Логика и трезвое сопоставление фактов, которым он следовал всю жизнь, загнали его в угол: все говорило о том, что этот тип может делать то, что люди называют чудесами. Оставалось только решить – верить или не верить своим глазам, ушам и рассудку.

– Хорошо, – сказал полковник, невольно подражая бесцветным интонациям Карлоса, – завтра я принесу ее кровь. Одного кубика хватит?

– Хватит и одной капли…

Получить кровь Клаудии не составило труда. Полковник позвонил лечащему врачу и сказал, что хочет сделать анализы в другой лаборатории, подконтрольной Министерству обороны.

Медсестра взяла кровь из вены Клаудии, передала закупоренную пробирку полковнику и вышла из палаты.

Лицо Клаудии, кажется, изменилось. Полковник поймал себя на том, что с трудом узнает ее. Кожа стала светлее. Черты лица как бы сгладились, в них почти не оставалось индивидуального – еще несколько дней, и он вообще ее не узнает. Мелькнула даже дурацкая мысль, что в морге он не сможет без посторонней подсказки отличить ее лицо от других неживых лиц.

Он стоял у ее кровати с пробиркой в руке. Оставить ее кровь здесь и просто уйти? Уйти! Он сделал все, что мог. Правда в том, что медицина бессильна. И еще правда: он бессмысленно пускает свою жизнь под откос. И третья правда: этот Карлос – мошенник. Не надо себя обманывать – все кончено. Выбросить пробирку в мусор и выйти из палаты с полным осознанием истинного положения вещей. Еще можно вернуться к жене, спасти карьеру. Похоронить Клаудию, а потом покаяться за ее губы, шаги. Это будет легко, ведь ее не будет, ее УЖЕ нет.

Он положил пробирку в карман и вышел из палаты. Нянечки, сестры и пациентки заметались перед ним в коридоре, перебегая из двери в дверь и прожигая его взглядами. Да, сеньоры и сеньориты, это я, тот самый полковник, навестивший свою прекрасную умирающую мулатку! Такая вот мыльная опера, сеньоры и сеньориты.

Он отчеканил восемьдесят три шага от палаты до выхода, не дрогнув.

5

Дед открыл глаза ровно в тот момент, когда полковник взялся за ручку двери.

– Карлоса нет. Он в парке Ленина на петушиных боях.

Дед сидел на своем обычном месте у подъезда. В клетках копошились его петухи.

– А что, он – любитель?

– О-о-о, знаток!

– А вы почему не пошли?

– Сегодня не мой день. Нет, не мой.

В парке Ленина группа петушатников плотно окружила импровизированный ринг, огороженный привязанными к палкам веревочками. В стороне под деревом лежал мертвый боец с окровавленными перьями и разорванным гребнем. Проигравший.

Карлос кричал, нависая над барьером и сдерживая напиравших сзади болельщиков, норовивших выпихнуть его на середину ринга к двум огненно-рыжим гладиаторам.

Полковник сел на скамейку. Не стоило лезть сейчас к петушатнику.

Лишь через полчаса Карлос вышел из круга под торжествующие возгласы и стоны разочарования. На руках он нес победителя, похожего на старую пеструю тряпку. Сквозь пальцы, державшие петуха под брюхо, сочилась кровь. Карлос лишь мельком глянул на полковника и сел рядом на скамейку. Из кармана он достал кусок бинта и какую-то вонючую мазь и стал обрабатывать раны бойца, едва державшего голову и прикрывавшего глаза полупрозрачными веками.

– Победа? – спросил полковник.

– Угу…

– Жить будет?

– Посмотрим… Вы принесли?

– Да…

Карлос едва заметно кивнул и продолжал заниматься петухом, безвольно свесившим крылья у него на коленях. Полковник смотрел на пальцы Карлоса – в крови, облепленные пухом.

– Помочь?

– Да… Держите бинт здесь…

Вдвоем они перевязали петуху бок и шею. Положив его на скамейку, Карлос стал обтирать руки обрывком бинта. Поймав взгляд полковника на своих окровавленных пальцах, ухмыльнулся.

– Ну, спросите…

Полковник промолчал, но Карлос не отставал:

– Вижу, вижу… Хотите спросить, читаю ли я петушиную кровь…

Не дожидаясь ответа, он слизнул кровь с пальца. Почмокав губами, произнес задумчиво:

– Этот петух – боец в двадцать пятом поколении… О, и дальше я вижу все его поколения – яйца-курицы, петухи-курицы-яйца… Его далекие предки приплыли на Кубу на корабле Христофора Колумба…

Он покосился на хмурое лицо полковника и расхохотался.

– Спокойно, полковник. Я читаю только человеческую кровь. Хотя странно, что вас так напрягло? А если бы я читал и куриную тоже, это повлияло бы на ваши намерения?

Полковник с удовольствием задушил бы Карлоса.

– Ну-ну, успокойтесь. Давайте…

Полковник вынул из кармана пробирку с кровью, отдал и отвернулся. Смотрел в сторону до тех пор, пока не услышал голос Карлоса.

– Ее можно вылечить, если найти одного типа.

Карлос замолчал, прислушиваясь к чему-то внутри себя. В руке он держал открытую пробирку с кровью.

– Какого типа?

– Мужика… любовника, который ей дорог…

– Ну… и что я должен делать?

Карлос посмотрел на полковника сбоку и сказал безразлично:

– А это не вы. Это другой мужик.

– Какой другой?

– Другой.

– Не было у нее другого!

Полковник едва сдерживал раздражение.

– Был…

– Ну, может раньше…

– Нет. После вас, – сказал Карлос уверенно.

– Не было у нее никого после меня! – полковник уже кричал.

Кричали петушатники вокруг ринга. Петух на скамейке сучил лапами, слабо дергал головой, пытаясь ее приподнять.

– Был, иностранец, – безжалостно пригвоздил Карлос.

– Какой иностранец? – взвился полковник. – Да она вернулась с Гаити три месяца назад! А через шесть недель свалилась. Какой иностранец? Когда?

– А вы думаете, шести недель недостаточно для романа. Хватит и шести часов.

Полковнику потребовалось досчитать про себя до десяти, чтобы кое-как унять противную внутреннюю дрожь.

– Как его зовут? – выговорил он наконец.

– Не знаю. Он по-французски с ней говорит. Это я вижу…

– Как же так? Это вижу – это не вижу, – злился полковник.

– А вы думаете, это как в справочнике – с именами и персональными данными? Это не досье, это сон в тумане… Они зажигали в Тринидаде… А потом она заболела.

– А он?

– Не вижу. Надо искать его. Он нужен.

– Ну, допустим, мы его найдем. Что дальше?

– Дальше я скажу…

– То есть? Вы хотите, чтобы я вслепую играл с вами в какие-то дурацкие игры?! Зачем нам его искать?

– Нужна его кровь.

– Зачем?

– Не знаю. Это откроется потом, когда мы его найдем.

Полковник молчал. Карлос сказал невозмутимо:

– Слушайте, полковник, вы определитесь, хотите вы чего-то или нет. Что вы как баба. Возьмите себя в руки.

Полковник молчал. Карлос вздохнул и забубнил:

– У нее на левом плече шрам. Поранилась во дворце на Гаити, куда вы ездили вдвоем. Там же вы ее и трахнули первый раз. А потом зашивали рану в какой-то комнате убогой.

Карлос встал, взял петуха под мышку:

– Отдам его деду на излечение. А потом мы можем поискать этого парня. Вы идете?

И пошел, не дожидаясь ответа. Полковник поплелся следом, пришибленный.

– А что еще было за неделю до того?

Карлос помолчал, словно сомневался, говорить ли, и сказал:

– За неделю до того вы убили человека. Подробности нужны?

– Нет! – оборвал полковник резко. И, переборов приступ паники, спросил у спины Карлоса: – Вы знаете все, что со мной было?

– Я не знаю, все ли. Я многое вижу, но откуда мне знать – все это или не все.

– Что еще вы видели про меня?

– Многое…

– Ну расскажите.

– Зачем? Вы что, сами не знаете?

– Я знаю. Я хочу знать, что знаете вы?

– Всю вашу жизнь…

– Черт тебя возьми! Почему ты не сказал, что все обо мне узнаешь!

Карлос пожал плечами, не оглядываясь:

– Тебе же нужны были доказательства. А как я еще мог доказать…

– Я убью тебя!

Карлос остановился и обернулся. На полковника жалко было смотреть.

– Я это предвидел, – сказал Карлос невозмутимо. – Записал видео, где предупреждаю, что, в случае моей смерти или исчезновения, все вопросы к полковнику Альваресу. Видео попадет в интернет, если что…

– Ты что! Это у меня просто вырвалось! Я не убийца!

– Видел я… – произнес Карлос веско и пошел дальше.

Назавтра около полудня они встретились в баре «Дос Эрманос» в двух шагах от съемной квартиры, где жил теперь полковник. Всю ночь он промаялся, без конца прокручивая в голове события последних дней, и с каждым новым оборотом события эти выглядели все более странными, а его собственные поступки все более нелепыми. И когда в баре он подошел к Карлосу, сидевшему у стойки, то сказал вместо приветствия:

– Слушай, я не поеду.

Он предпочел бы сообщить это по телефону, если бы у Карлоса был телефон.

– Угу… – промычал Карлос, будто ничего другого и не ожидал.

– Ладно, – сказал полковник, – забудь все, что ты узнал там про меня. Это в твоих же интересах.

Полковник отвернулся и пошел к выходу и услышал за спиной:

– Помнишь, что она тебе сказала в Порт-о-Пренсе, когда уезжала?

Полковник остановился. Несколько ранних похмельных туристов смотрели на него.

– Она тебе сказала: «Ты, как всегда, спокоен. Нет, ты – безмятежен…» Помнишь? Это было последнее, что ты от нее услышал. А теперь льешь крокодиловы слезы!

Да, это были ее последние слова.

– Знаешь, почему у тебя до сих пор ни морщинки – лицо, как задница младенца? Потому что ты думаешь только о себе, о своем удобстве! Всю жизнь ты жил для себя! Самовлюбленный индюк, равнодушный эгоист под личиной доброго малого! И она это чувствовала! Она бросила тебя, потому что знала, что не нужна тебе! Никто тебе не нужен! Ничего тебе не дорого, кроме твоего драгоценного спокойствия! – Карлос не стеснялся орать на весь бар.

– Закрой рот, – дохнул полковник в лицо волшебнику, подступив.

Но он был потрясен – опять потрясен. Никто, ни одна живая душа не могла слышать тот его последний разговор с Клаудией. А Карлос и не думал заткнуть фонтан или хотя бы прикрутить звук.

– А той, что ты бросил давным-давно черт знает где, помнишь, что ты ей сказал?

– Замолчи…

– Она пришла к тебе в тюрьму, рыдала, а ты ее «утешил», сообщил, что женат, но непременно разведешься и примчишься за ней. Ты тоже рыдал, канючил, что не мог признаться раньше. Ты знаешь, что с ней было потом? Знаешь?!

Полковник не знал. Он ничего не знал о ней, о той безвозвратно далекой, с тех пор как она вышла из его камеры на другом конце света.

– Умерла? – услышал полковник свой сдавленный голос.

Карлос хихикнул гадко:

– Нет, не умерла. Ты, конечно, убил ее, но она выжила.

– Ты не можешь знать… – задохнулся полковник. – Мы говорили на другом языке!

– Крови все равно, на каком языке.

Если где-то в самых дальних закоулках сознания полковника еще оставались сомнения в способностях этого типа, то в этот момент они исчезли. Значит – он дьявол. Он знает всё! Всё! И полковнику придется с этим жить.

– Что с ней случилось? – пробормотал он еле слышно.

– Я не знаю… Дальше я не знаю, – сказал Карлос равнодушно, – у меня ведь нет ее крови. Может, и умерла потом. А теперь у тебя умирает эта. Ты едешь в Тринидад, или она не встанет… Где твоя сумка? Или ты так поедешь?

Полковник, провожаемый взглядами посетителей, вышел из бара.

Через шесть часов они уже пили в баре на главной площади славного города Тринидад-де-Куба. Полковнику пришлось потратиться на такси, чтобы не болтаться девять часов в автобусе. Всю дорогу они молчали и теперь сидели, глядя в разные стороны. Сцена в баре все еще висела между ними мутной пеленой.

Полковник смотрел на здание Музея романтики – колониальный особняк, выкрашенный для туристов в яркий желтый цвет с голубыми ставнями на окнах. Открыточный вид довершали высокие белоствольные пальмы по периметру площади. В тени колоннады шла торговля сувенирами. Стадами бродили туристы, фотографировали осла, дремавшего в тени возле бара. Его хозяин, маленький старичок в большой шляпе, позировал на нем верхом. Солнце висело над черепичными крышами.

А Карлос смотрел в другую сторону, на прилегающую улицу, где виден был вход в сувенирную лавку и висели майки с портретами Че.

– Слушай, я там в баре, кажется… того… перегнул… – сказал Карлос. – Просто голова гудела с похмелья…

Полковник подождал собственно извинений, но не дождался.

– Если это извинения, то они приняты, – сказал он. – Что мы здесь делаем?

– Мы ищем ее любовника, – сказал Карлос.

– Если он француз, то он давно уехал – это же ясно.

– Во-первых, неизвестно, француз ли он. Во-вторых – какая разница? Он нам нужен, кем бы он ни был, хоть эскимосом. За этим мы здесь, чтобы узнать, кто он и из какой страны.

– И как мы это узнаем?

– Я видел, они сидели в баре, откуда видна площадь и Музей. Разругались. Он бросил ее и ушел… Так что нам надо найти этот бар, может, там запомнили эту парочку.

Полковник посмотрел на площадь. От нее в разные стороны растекались улицы.

– Здесь может быть десятка полтора баров с видом на Музей романтики. И о чем мы будем спрашивать барменов? «Не помните ли вы тут два месяца назад мулатку и иностранца?» В здешних барах только и сидят мулатки с иностранцами.

– Они поругались, и он ушел. Их могли запомнить. У тебя ведь нет ее фото?

Полковник покачал головой.

– Ну, тогда начнем прямо отсюда. Спрашивай ты – ты у нас душка.

Карлос кивком подозвал официанта, и полковник задал ему вопрос, на что получил ответ, что тот никакой ссорящейся пары не помнит, да еще два месяца назад, да еще мулатку с иностранцем, да их тут ходит каждый день… Они вышли и остановились напротив открытой двери сувенирной лавки.

– Зайдем, – сказал Карлос.

– Зачем? Хочешь спросить там?

– Зайдем на минуту.

В тесной комнатке, завешанной и заставленной картинами и дешевыми сувенирами, пахло лаком и потом. Продавец, черный парень лет тридцати пяти, увидев Карлоса, изменился в лице.

– Привет, Рейньер, – сказал Карлос неприветливо.

– Привет… – Рейньер отвернулся и стал поправлять деревянные статуэтки на полках, демонстрируя, что занят.

Это не помогло. Карлос подошел к нему вплотную и что-то бубнил в ухо вполголоса, чтобы полковник не слышал. Рейньер насупившись протирал пыль, чего, судя по всему, давно не делал. До полковника долетали обрывки бормотания Карлоса.

– Это он… Хочешь, я тебя познакомлю? Хочешь?

– Оставь меня в покое.

– Это он… Я тебе говорил…

– Это твои дела.

– Ты не понимаешь! Неужели ты не понимаешь?!

– Карлос, меня не интересуют твои махинации…

Спасаясь, Рейньер бежал в подсобку, но Карлос поплелся за ним. Полковник подошел поближе к открытой двери, будто бы рассматривая картины на стене.

– Я сотворю чудо! – бубнил Карлос. – Настоящее чудо на твоих глазах… Но ты же… Даже если сейчас тебе явится Элегуа́[8], ты его не увидишь!

– Карлос, успокойся! Иди! Иди!

Дальше довольно долго неразборчиво. Потом опять громко и явственно голос Карлоса:

– …И вы, вы болтаете о таинствах! Вы… – долго неразборчиво, а затем: – И вы говорите с ориша́ми[9] – да вы просто мошенники! Вы ни во что не верите, даже в очевидное!

– Карлос, ты распугаешь мне покупателей!

Пара старичков-европейцев, зашедших в лавку, действительно сразу ретировались.

– Покупатели! Господи! Рядом с тобой такое происходит, а ты – о покупателях! И ты – бабалао[10]! Да кто тебе это сказал!

Карлос выскочил из подсобки и бросился к выходу. Следом выбежал Рейньер. Он явно опасался, что Карлос разобьет что-то в припадке бешенства. Полковник догнал Карлоса только через квартал.

– Что это было?

– Тупица, просто тупица! – Карлос все еще шипел, как плевок на горячей сковородке.

– Кто это?

– Местный бабалао! Ничтожество! Они не принимают меня! А сами – во что они верят? Ни во что!

Полковник решил пока не расспрашивать, хотя его интересовало, зачем его показывали бабалао и о каких чудесах шла речь.

Они обошли площадь и переулки, заходя в каждый бар, откуда можно было видеть хотя бы угол или крышу Музея романтики. Везде приходилось выпивать – без заказа и чаевых бармены в разговоры не вступают. Посетив пять заведений, они добрались до ресторанчика на крыше, сели за столик. С высоты третьего этажа виднелась крыша Музея романтики среди сплошного настила красной черепицы. Солнце село, в ущельях между домами бродили толпами искатели карибской романтики. Гости города и хозяева готовились к долгой жаркой ночи. Смех и голоса в стремительных сумерках…

Подошла официантка – белая, лет тридцати. На груди табличка с именем Лаура.

– Добрый вечер, Лаура, – сказал полковник с самой обольстительной улыбкой.

Лаура улыбнулась в ответ.

– Добрый вечер, сеньор! Я подумала, вы иностранец.

– Нет, дорогая. Я имею удовольствие быть соотечественником такой очаровательной девушки! Нам, пожалуйста, два рома.

– Конечно, сеньор!

Когда она принесла ром, полковник перешел к делу:

– У меня к вам просьба. Я ищу мою девушку. Она сбежала с иностранцем месяца два назад.

– От вас? Не может быть, – удивилась Лаура, кажется, искренне.

– Представьте себе. Конечно, она сделала глупость, теперь ей стыдно, и она прячется от меня. Помогите мне найти ее.

– Я бы с удовольствием, но чем же я могу помочь?

– Вспомните, пожалуйста, они были здесь месяца два назад. Девушка мулатка и белый парень. Говорили по-французски. Поссорились, и он ушел.

Официантка внимательно посмотрела на полковника.

– Как ее зовут?

– Клаудия.

– Да. Ее звали Клаудия. Он бросил ее здесь. Она сидела и плакала, когда пошел дождь. У нас, видите, здесь нет крыши, а когда ливень – зонтики не спасают. Я предложила ей зайти в кухню, но она отказалась и сидела, пока не промокла. Потом я все-таки уговорила ее, дала полотенце и чашку кофе. И он пришел за ней.

Удача.

– Как его звали?

– Не знаю. Она называла его как-то странно, но я не помню. Вы можете спросить у моей тети. Им нужна была комната, и я отправила их к ней. Она сдает. У нее, кстати, сейчас свободно.

– Мы с удовольствием у нее поселимся, – сказал полковник.

Через полчаса хозяйка, сеньора лет пятидесяти, уже показывала им комнату в доме недалеко от площади, где, кроме двух кроватей, стояли только тумбочка и шкаф.

– Вам одну комнату или две?

– Две, – сказал полковник.

Это было накладно, но ночевать с Карлосом в одной комнате было выше его сил.

– Меня зовут Нивия. В салоне можно смотреть телевизор. Завтрак и ужин я накрываю в патио. Но это за отдельную плату. Вы будете ужинать?

Полковник посмотрел на Карлоса. Тот не выразил желания.

– Нет, – сказал полковник. – Ужинать не будем. У вас очень уютно. Иностранцы тоже останавливаются?

– Конечно! В основном – иностранцы.

– А вы не помните, у вас месяца два назад останавливалась пара – черная кубинка и молодой иностранец? Говорили по-французски.

– Да. Я их помню. Красивая пара. А вам зачем?

– Она – моя племянница, – сказал полковник.

– Племянница? – Хозяйка усмехнулась.

– Ну да. Дочь моей сводной сестры от второго брака моего папы. Уехала с иностранцем – и ни слуху ни духу. Мама беспокоится.

– Угу… Понимаю. Ну, они были у меня два дня, всего одну ночь ночевали. Говорили по-французски, это да. Но он не француз. Русский.

– Русский? – переспросил полковник.

– Русский.

– Вы уверены?

– Конечно! У меня останавливались русские. Я знаю, как звучит их язык. У меня музыкальный слух. Я окончила музыкальную школу по классу кларнета.

Хозяйка кивнула на стену. Карлос и полковник посмотрели на фото девочки с кларнетом.

– Это я, – сказала хозяйка.

– Очаровательное дитя, – улыбнулся полковник. – Но с кем же он говорил по-русски? Ведь не с девушкой?

– Нет. Он много говорил по телефону. И ругался. Я знаю несколько русских ругательств. Они так смешно звучат. А он перевел мне некоторые выражения.

– Какой славный парень, – сказал полковник.

– Да! Он очень приятный!

– А ну ругнитесь, – сказал Карлос.

– Не стоит, – сказал полковник.

Карлос ухмыльнулся.

– А паспорт у него украинский был. Но все же я уверена, что он говорил по-русски. У меня пятерка была по сольфеджио. Неужели я ошиблась?

– Необязательно, – сказал полковник. – Он мог быть с Украины и говорить по-русски. Как его фамилия?

– Сейчас. Я паспорта записываю, отношу в эмиграсион. Вы же знаете порядок.

Нивия принесла книгу, куда записываются паспортные данные всех постояльцев. Там действительно обнаружилась Клаудия. А его имя хозяйка никак не могла прочесть, хотя оно и было записано ее собственной рукой.

– Геор… Георди… Геор…

Полковник взял книгу и прочел:

– Георгий Гершович… Гершович – это скорее еврейская фамилия.

– Так он что же, еврей?

– Русско-еврейский украинец. Там все сложно. Я сфотографирую, с вашего позволения?

Полковник сделал телефоном фотографию страницы.

– Они не говорили, куда едут?

– Кажется, собирались в Гавану. Они все время ругались, мирились и опять ругались. Он был влюблен в нее, как сумасшедший. Да, он точно потерял голову.

– В чем это выражалось? – спросил полковник.

– Ну, он так смотрел на нее… Я же не слепая. Они такая чудесная пара… Если что-то нужно, обращайтесь.

Когда хозяйка ушла, Карлос закрыл дверь и остался стоять, привалившись к стене.

– Теперь мы знаем, кто он. Что дальше? – спросил полковник.

– Надо его найти.

– Он нужен?

– Да. Это он. Этот дождь на крыше, когда она промокла. Я видел это, только не знал, где это находится. Но я видел – он вернулся, а она, мокрая, сидела и плакала. Он ее увел из ресторана, они бежали и свернули в какой-то двор… какие-то сараи… Трахались под дождем… Он сказал ей, что уедет, но вернется за ней обязательно…

– Что ж ты мне голову морочил, если и так уже знал, где это было?!

– Я не знал наверняка!

– Ладно. Вот мы знаем, что этот – тот, что он русский. Даже знаем его имя и что? Поедем на Украину?

– Он сказал, что вернется за ней. Мы сможем его использовать.

– Для чего?

– Для определенных действий, которые помогут Клаудии…

– Но Клаудию отключат от жизнеобеспечения через два дня!

– Он должен вернуться. Возможно, он уже на Кубе. У тебя есть знакомые в таможне, чтобы навести справки?

– Нет… Я подумаю, как выйти на таможню. Но я и пальцем не пошевелю, пока ты не объяснишь мне, для чего он нужен.

– Я пока не вижу этого ясно…

– Ты темнишь! Ты все придумываешь на ходу! Это я вижу, это не вижу, а этого я не понял! Ты просто крутишь мне мозги!

– Всему свое время!

– Я башку тебе сверну!

– Пошел ты!

– Говори! Что он должен сделать?!

– Я буду сообщать тебе то, что сочту возможным, и тогда, когда это будет нужно, а ты закроешь рот и будешь делать что скажу, – холодно отчеканил Карлос. – Или пошел ты…

Карлос ушел в свою комнату. Полковник заставил себя принять душ.

Когда он вышел в патио, Карлос сидел в кресле и снимал себя на смартфон.

– Вот я у цели. Все случится. Реки вспять, реки вспять! Реки принесут ее… И это будет только мое дело… И парень уже здесь, и его кровь подходящая…

Парень уже здесь. Какой парень? Полковник подслушивал, стоя в дверях своей комнаты за спиной Карлоса, и оказался в кадре, когда телефон немного изменил угол съемки. Увидев полковника на экране, Карлос выключил запись и спрятал смартфон в карман.

– Неплохой у тебя телефон.

– Я не пользуюсь им как телефоном. Только для видео.

– Блог ведешь? «С вами кровавый Карлос»?

– Какой еще блог… Так, что-то вроде дневника.

– О ком ты говорил? Кто придет?

– Не стыдно подглядывать, полковник?

– Ты о Клаудии говорил?

– Нет. Это совсем другое дело. У меня много дел…

– А тот парень?

– Я же говорю, у меня много разных дел…

– Такое совпадение, да? Ты говоришь о каком-то парне, но это совсем не тот парень.

– Да, совсем не тот!

Полковник долго смотрел на Карлоса, решая: повалить его прямо сейчас на пол, и душить, и добиться от него ответов на все вопросы, или подождать…

– Мне нужно поесть и выпить. Я иду в бар, а ты? – сказал Карлос невозмутимо.

Полковник покачал головой.

– Тогда дай мне денег. Мы договорились…

Полковник протянул купюру.

– Этого мало, – сказал Карлос и получил еще одну.

…Опять полковник шел за Карлосом, бредущим по извилистой улице к площади. В полумраке звучали голоса, смех и стук костяшек домино. Все окна и двери нараспашку, а за ними в тусклом свете телеэкранов застыли в креслах полуодетые старухи. Проходя по узкому тротуару, можно глаза в глаза упереться в чье-то лицо за окном…

Карлос вошел в бар на главной площади. Полковник сел на каменные ступени храма. Со своего места он хорошо видел через окна бара его освещенное нутро и Карлоса за столиком. На площади бродили туристы в белых панамских шляпах с черными лентами, а вокруг площади сидели кубинцы на террасах, балконах и порогах своих домов.

Карлос ведет какую-то игру… какую-то игру… Полковник попытался продвинуться дальше этого глубокого умозаключения, получалось с трудом. Если Карлос читал кровь Клаудии, он должен был увидеть все подробности ее отношений с этим Гершовичем, увидеть сразу, в том числе – и где они остановились в Тринидаде, и в каком баре они сидели. Зачем же Карлос устроил всю эту беготню по барам? Он сразу должен был знать и имя Гершовича, и кто он, и откуда? Что на самом деле нужно Карлосу? Он ведет какую-то игру, вернулся полковник к исходному своему умозаключению. Голова отказывалась работать. Сидя на теплых каменных ступенях, он проваливался в сон и испуганно дергался, когда голова падала на грудь. Очередной раз клюнув носом, он увидел перед собой Карлоса.

– Ну что ты маешься? Пойдем поедим, – сказал Карлос и пошел обратно к бару.

Полковник плелся следом и думал: задавать ему все те вопросы бесполезно. Ждать и смотреть, к чему он приведет. Ждать – по крайней мере до завтра.

Ели молча. Карлос заговорил, только когда было покончено с говядиной и фасолью.

– Мне этот дар достался свыше – его внедрили посредством молнии прямо в голову. Это настоящее чудо, ты понимаешь? Настоящее – безо всяких фокусов. Я знаю, ты ищешь объяснения, поэтому и таскаешься за мной. Твоя мысль мечется в поисках какой-нибудь лазейки, щели, но ее нет. И тебе не остается ничего другого, как поверить в то, что я действительно могу, и это разрушает твой мир…

Карлос подождал вопросов, но не дождался и сказал:

– Я встречался с ним.

– С кем?

– С Элегуа. Они, эти сантеро, врут, что видят оришей, говорят с ними, входят в транс. Они просто шарлатаны, грошовые фокусники. Я говорил с Элегуа! Я видел его, как тебя!

– Как это случилось?

– Меня ударила молния, когда я был в поле. Я тебе рассказывал. Когда очнулся, вокруг горел тростник, а я лежал на земле, покрытой горячим пеплом. И тут я увидел Элегуа…

Карлос помолчал. Его лицо ничего не выражало, но глаза, и без того малоподвижные, теперь совсем остановились, вперившись в угол стола.

– Как он выглядел? – спросил полковник.

– Как ему положено… Молодой парень… Такой… приветливый – улыбался все время…

– Откуда он взялся? Вышел из пламени и дыма?

Карлос глянул на полковника и, убедившись, что тот серьезен, продолжил:

– Да… Но это не было, как… в кино. Он просто вышел из дыма, как нормальный человек, только огонь его не беспокоил. Ему не было жарко, и одежда на нем не тлела, как на мне. Хотя и меня огонь не беспокоил. Я видел, что одежда дымится, но мне было все равно. И он заговорил…

– Ты слышал его голос?

– Да. Обычный голос обычного парня.

– Как же ты понял, что он – Элегуа?

Карлос посмотрел с изумлением.

– И что он сказал? – продолжил полковник.

– Много чего. Но я не буду тебе рассказывать…

– Почему? Ты сам начал.

– В свое время… Просто ты должен знать, что я с ним говорил.

Карлос перевел взгляд куда-то за плечо полковника и ухмыльнулся. Полковник оглянулся и увидел мулатку лет тридцати, болтавшую у стойки с барменом. Словно почувствовав на себе взгляд, мулатка оглянулась и улыбнулась полковнику.

– Она все время пялится на тебя, – сказал Карлос с ухмылкой.

– Может, на тебя, – сказал полковник.

– Брось, ты знаешь, что на тебя. Пойдешь с ней?

– С чего бы?

– Почему нет? Ну да… У тебя же Клаудия…

Полковник посмотрел на Карлоса. Что это он? Хамит?

Карлос продолжал все с той же гаденькой блуждающей ухмылкой:

– На тебя ведь всю жизнь бабы вешались. Почему?

– Отстань.

– Ладно, чего там. Все равно я все о тебе знаю – во всех подробностях. Просто объясни мне, что в ней такого, в той Клаудии, чего нет в этой.

Полковник не ответил. А Карлос все поглядывал на мулатку у стойки.

– Ну иди, полюби ее. Ты же мастер любви.

– Отвали.

– Почему нет? В чем разница? Я правда не понимаю, расскажи.

Полковник смотрел через окно на улицу, где в желтом свете фонарей шевелилась и медленно перетекала пестрая туристическая масса.

– Скажи, в чем разница, я хочу понять, – не унимался Карлос.

– Что ты хочешь понять?

– Вот у тебя было три женщины. Кстати, это примечательно, ты ведь не трахался больше ни с кем, кроме этих трех, я же знаю. Ты делал с ними одно и то же. Спрашивается: в чем разница?

Карлос снова сделал паузу, давая возможность полковнику ответить, но не дождался ответа.

– Все одно и то же: твои безумства, страдания, свидания – не говоря уже о постели. И, справедливости ради, даже безумства твои разнообразием не отличались – так, легкие вариации. Не буду сейчас вдаваться в подробности.

– Иди к черту.

Теперь полковник разглядывал Карлоса. Это был какой-то новый, неведомый Карлос. Откуда вдруг это красноречие? И этот полемический жар, которого еще полчаса назад в нем и предположить невозможно было.

– Нет, правда, зачем ты их менял?

– Ты же все знаешь, – сказал полковник. – Ты читаешь мою кровь. Что тебе непонятно?

– Твоя кровь не передает твои чувства.

– Как так? Кровь – это же то, что внутри. Говорят же: горячая кровь, голос крови, взыграла кровь.

– Мало ли что говорят. Ты же врач, ты знаешь, что кровь – это просто кровь.

– Я знаю. Но если кровь – это просто кровь, то ты шарлатан.

Карлос рассмеялся, будто профессор, услышавший во время диспута дурацкий вопрос от студента.

Откуда-то вышли музыканты, встали в углу и грянули «Накрась свои губы, Мария».

– Да, мне это тоже странно, – сказал Карлос с лукавой профессорской улыбкой. – Казалось бы, если уж я читаю кровь, то она должна передавать все чувства и движения души, но – нет. Я вижу события, причем вижу их не изнутри носителя, а снаружи, со стороны. Это как фильм. Обрывки кинопленки, а носитель крови – как герой картины.

– Ты не читаешь, о чем я думал, что чувствовал в тот момент? – Полковник не смог скрыть возбуждения.

– Не читаю! Так что расслабься. Поэтому я хочу понять, что ты чувствовал, когда решал: вот она, моя судьба, или что ты там вообще решал. И бросал при этом предыдущую судьбу.

Когда я познакомился с Марией, она была красотка, доверительно сообщил солист, подпевки взывали: накрась, накрась свои губы, Мария!

Полковник молчал, оглушенный и осчастливленный этой доброй вестью – чудотворцу недоступны мысли и чувства всей его прошедшей жизни.

– Хорошо. Упростим задачу, – продолжал Карлос увлеченно. – Возьмем твою последнюю, Клаудию эту. Что ты чувствуешь к ней. Что в ней такого?

Но промчались годы, и, пережив разочарования, Мария больше не красит губы. Накрась, накрась свои губы, Мария, и ты расцветешь, как раньше…

– Я могу бесконечно смотреть, как она ест апельсин, – сказал полковник.

Карлос в полном восторге тряхнул головой.

– О! Старые полковники – большие фантазеры! То есть у тебя такой критерий: если можно всю жизнь смотреть, как она ест, то – бинго! – это любовь?

– Это образно, если ты понимаешь, а не понимаешь – отвали…

– А теперь я тебе скажу кое-что. – Карлос приосанился, будто на трибуне. – Видел я вашу любовь, всю вот эту возню, всегда одинаковую. Вот ты любил-любил одну, потом другую, потом снова первую, а потом третью, а на самом-то деле – ведь все одно и то же. Та же возня в постели или по кустам. И вообще насмотрелся я на вас. Вы так скотски однообразны. Вы привыкли думать, будто ведете какую-то духовную жизнь в облаке возвышенных чувств. Но если смотреть непредвзято, то большую часть вашего времени занимает унылая физиология: вы едите, ходите в уборную, спите и делаете вот это самое, что называете любовью. Такая тоска видеть это бесконечно! Вы – просто унылая биомасса!

О Мария, Мария, накрась свои губы после всех разочарований…

Полковник разглядывал Карлоса. Кто это? Это тот самый Карлос, что выпросил у него десятку на ужин?

– Кто это – «вы»? – спросил полковник.

– Кто-кто! Люди, человеки…

– А ты кто? Ты уже сверхчеловек?

– Я-то? – ухмыльнулся Карлос. – Ну уж точно не один из вас. Узнаешь еще, кто я…

– Угу… Карлос Великий. Элегуа назначил тебя своим апостолом?

Карлос странно посмотрел на полковника и промолчал. Перевел взгляд на стойку бара.

– Она все пялится на тебя.

Полковник не стал оглядываться.

– Если она тебе не нужна, дай мне денег.

Это уже был прежний Карлос. Вдруг. Будто рычажок внутри него заскочил в стандартное положение.

– Я дал тебе на ужин, – буркнул полковник.

– Дай еще.

Полковник глянул в сторону стойки. Мулатка тут же обернулась и улыбнулась ему.

Накрась свои губы, Мария, и танцуй, танцуй со мной.

– А как же скотское однообразие и все такое? – съязвил полковник.

– А я не говорил, что я против скотства. Я только не ищу в этом возвышенного. Денег дашь?

– Послушай, мы не договаривались, что я буду оплачивать тебе еще и шлюх.

– Ну, не мелочись. Это недорого.

Музыканты отожгли про Марию и затянули про девчонку из Гуантанамо.

Получив от полковника еще несколько купюр, Карлос встал и пошел к стойке. Начал что-то бормотать на ухо мулатке. Минут через пять она взяла его за руку и повела к выходу. Поравнявшись с полковником, Карлос задержался и навис:

– Знаешь, где я встретил Элегуа? На том самом поле…

Полковник смотрел на Карлоса снизу вверх.

– Ты помнишь то поле? – произнес Карлос медленно.

– Какое?

– Поле перед домом твоей бабки.

Полковнику показалось, что это сказал кто-то у него внутри. Стало жарко.

– При чем здесь моя бабка?

– Ты в детстве жил у бабки, рядом с полем. Когда-то это было ваше поле, как и все поля в округе…

Карлос сделал ударение на слове «ваше». Черт, что это? – завертелось в голове полковника панически и безответно. Еще в Гаване он почувствовал слабый укол беспокойства, когда Карлос сказал, что нужно ехать в Тринидад. Почему в Тринидад? Но тогда полковник сразу же погасил эту тревожную лампочку, случайно и необоснованно вспыхнувшую в его голове. В самом деле, Тринидад – второй туристический центр. Куда же еще поехать иностранцу с кубинской девчонкой, как не к Карибскому морю… И вот вдруг всплывает это поле…

Мулатка смотрела на полковника из-за спины Карлоса насмешливо, будто уже участвовала в каком-то заговоре.

– Я не понимаю, при чем здесь то поле, – сказал полковник.

– Скоро поймешь, – сказал Карлос.

– Нет! Сейчас!

– Это длинный разговор. В свое время ты все узнаешь.

– Хватит! Я задал тебе вопрос!

– Не ори…

Полковник схватил руку Карлоса и придавил к столу. Несколько посетителей в баре посмотрели на них.

– Ты что заладил «в свое время, в свое время»? – Полковник понизил голос. – Что за игры?

– Успокойся. В свое время, значит – в свое время. Мне самому не все еще понятно.

Карлос вырвал свою ладонь из-под ладони полковника, но не ушел, будто не все еще сказал.

– Поле рядом с домом детства – странные воспоминания, правда?

И Карлос легонько подтолкнул девушку к выходу.

– До завтра. И не ходи за мной.

Полковник видел, как они прошли мимо окон. И тут же следом за ними проследовал знакомый силуэт – черный парень в длинном плаще. Полковник выскочил из-за стола на улицу. Впереди, в полусотне шагов, шли Карлос и девушка, поочередно пересекая полосы света из дверей кабаков. Никто их не преследовал.

Официант тронул полковника за локоть.

– Сеньор, вы забыли заплатить…

– Я еще не ухожу.

Он вернулся в бар.

Я сам парнишка простой, из края, где растет пальма, откровенничал солист на бис.

Полковник долго сидел у стойки, прежде чем заговорил с барменом. Через пять минут он уже знал, как зовут ту мулатку и где ее найти. На всякий случай.

6

Полковник проснулся рано, около шести – за окнами темень. Заглянул к Карлосу. Его постель была пуста и не разобрана. Явится не раньше восьми. Никакой утренней свежести не наблюдалось. В патио во сне бормотал попугай.

Возле Музея романтики полковник разбудил водителя, парня лет тридцати, спавшего на заднем сиденье «шевроле» конца пятидесятых.

– Доедет до фи́нки[11] «Эрмоса» твой ровесник революции?

– Обижаете…

Когда они выехали из города, рассвело, и птицы стали кричать громче, чем урчал двигатель старого «американца».

На двадцатом километре дороги среди сахарных полей они свернули направо. За деревьями замелькал колониальный особняк с новенькой крышей из красной черепицы.

– Вам прямо к музею? – спросил парень. – Там еще закрыто.

– Нет. Мне дальше.

– Дальше нет ничего. Только поля.

– Там есть один домишко. Я покажу.

– Вы из этих мест?

– Да. Этот музей – дом моего отца…

Полковник тут же пожалел о своих словах – к чему это детское бахвальство! Парень посмотрел на него с благоговением.

– Это был ваш дом?

– Дом моего отца, и деда, и прадеда…

– Ух ты, интересно, наверно, когда твой дом превращают в музей.

– Не знаю, я в нем не жил.

– Надо же! И все это было ваше? Все эти поля!

– Моего отца…

– Ну да. Вы ведь уже после революции родились? Году в семидесятом?

– В пятьдесят девятом.

– Не успели, значит, пожить господином?

– Не успел.

– Обидно…

Полковник взглянул на парня – нет, не издевается.

Господский дом скрылся за холмом, асфальт незаметно перетек в проселок, и не осталось ничего, кроме тростника, возвышавшегося по обе стороны. Парень больше ни о чем не спрашивал – всем своим видом показывал, что уважает чувства бывшего «плантатора» на бывшей «своей земле».

Скоро показался одноэтажный дом, похожий на амбар с пристроенной террасой. Дорога проходила прямо мимо дома, а по другую ее сторону до горизонта – тростниковое поле.

– Здесь, – сказал полковник.

Бабушка не пускала его играть в этих джунглях, говорила «заблудишься и пропадешь». Двадцать лет назад она умерла, и полковник больше сюда не возвращался. Дом передали местному кооперативу.

На террасе стояли два кресла-качалки из крашенного в белое металла. Таких наштамповано, наверно, миллион – для каждого кубинского дома. На бельевой веревке трепетала одинокая майка. Кто-то обитал здесь, но внутри – ни звука. Крестьяне встают рано. Будь кто-то дома, давно уж был бы на ногах. Полковник постучал в дверь и, ожидаемо не получив ответа, обошел дом через заросший травой и кустарником сад и заглянул в окно. Помещение, служившее раньше амбаром, перестроил в жилище его дед. Деревянные оштукатуренные перегородки делили общее пространство на комнаты. Стекол в окнах не было. Сквозь неплотно прикрытые жалюзи полковник видел обшарпанный стол и два стула, диван у стены. Цвет стен, кажется, не изменился со времен его детства – тусклый, горчично-желтый. Над столом висело радио. Этот древний аппарат – пластиковый ящичек с проволочной сеткой на передней стенке – полковник помнил на ощупь. Каким-то чудом он не только уцелел, но и висел на своем обычном месте.

Прежде чем заглянуть в следующее окно, полковник вдохнул поглубже. Это было окно в его детство. В детскую. Здесь жалюзи сжимались плотнее и позволяли рассмотреть лишь часть пола, да еще поверхность стола у самого окна. На голой исцарапанной столешнице лежали старые журналы, штук десять – «Сахарная промышленность». Один журнал желтел распахнутым разворотом. Ни бабушка, ни дед такое не читали – значит, сахарной промышленностью интересовался новый жилец. На видимом участке цементного пола полковник узнал несколько выбоин и глубоких царапин, врезавшихся в его мозг навсегда, как в этот цемент. Бабушка драила полы с мылом раз в неделю по субботам, но царапины от этого не сглаживались. Полковник снова вернулся взглядом к журналам. Что-то там его зацепило, что-то было нацарапано карандашом на полях открытой страницы. Всего несколько слов, которые он видел перевернутыми. С трудом удалось разобрать: «Она не знала, что через триста лет черные тоже будут есть сахар!!!» Три восклицательных знака.

Полковник попытался провернуть рукой жалюзи так, чтобы они стали горизонтально и можно было увидеть всю комнату, но ничего не вышло – жалюзи были зафиксированы изнутри. Он снова стал смотреть сквозь щели, нагибаясь и поднимаясь на цыпочки, но деревянные планки располагались под одним углом и позволяли видеть только то, что находилось рядом с окном. Полковник оглянулся на дорогу. Водитель стоял у машины и наблюдал настороженно за телодвижениями клиента.

– Это дом моей бабушки! У меня просто нет ключей…

Водитель покивал в ответ.

Через жалюзи был виден еще нижний угол стеллажа, где лежали стопки пыльных журналов и справочников. А на полу под нижней полкой виднелось что-то круглое, завернутое в кусок полотна. Сползший край материи открывал небольшой фрагмент этого предмета. Стараясь как можно лучше рассмотреть его, полковник уперся лбом в жалюзи так плотно, что они врезались в кожу и оставили на лбу горизонтальные полосы. Из-под материи виднелись человеческие зубы, точнее – верхняя челюсть. А весь этот круглый предмет, очевидно, был черепом. Человеческим черепом. Полковник достаточно повидал черепов, чтобы не ошибиться.

Это было уже слишком. Все это было слишком! Вчера Карлос заговорил с ним о доме и поле. Почему здесь череп – в том самом доме, возле того самого поля? Чей это теперь дом? Чей череп? Подступало знакомое ощущение катастрофы, когда начинает слегка подташнивать и во рту появляется металлический привкус.

Полковник вышел на дорогу. Водитель вглядывался в его перевернутое лицо с поперечными полосами на лбу.

– Все в порядке?

– Да…

– Может, позвонить бабушке? Есть у нее мобильник?

Скрип колес. По дороге ползла повозка, запряженная двумя быками. На вершине горы тростниковых стеблей сидел парень в белой ковбойской шляпе и пропотевшей майке. Быки спали на ходу. Полковник не смог дождаться, когда они подползут, и пошел навстречу.

– Добрый день! Скажите, кто живет в этом доме?

– В каком? В этом? – переспросил парень, хотя других домов тут не было.

– В этом!

– Тут живет один мужик, но, говорят, он уехал в Гавану.

– Как его зовут?

– Я не знаю. Он один здесь живет.

– Как он выглядит?

Полковник шел рядом с повозкой. Парень посмотрел на него с высоты и пожал плечами.

– Ну, такой… старый…

– У него голова в ожогах?

– А… Да… Говорят, в него молния попала…

Полковник остолбенел, будто это его поразила молния.

7

Она не знала, что через триста лет черные тоже будут есть сахар. Кто же мог представить себе такое?

Первый раз она попробовала сахар в четырнадцать лет, когда ее изнасиловал надсмотрщик. Алиока шла вдоль ручья, несла мешок кабачков; он подъехал верхом, слез с коня и встал перед ней на тропе. Солнце уже садилось, вокруг не было ни души, и она поняла, что сейчас это случится. Уже несколько дней надсмотрщик Игнасио поглядывал на ее ноги, когда она, подоткнув подол, кланялась кабачкам на грядках.

Убежать она не смела, сопротивляться – тем более…

Когда все кончилось, он достал из седельной сумки и вложил ей в руку два коричневых куска сахара. Это было щедро; он мог бы вообще ничего ей не давать. Мог бы и плеткой угостить для остроты ощущений, но пожалел ребенка. В конце концов, он тоже человек был – с гнилыми зубами, седой щетиной на остром подбородке, в рыжей засаленной шляпе.

Когда он сел на лошадь и уехал, Алиока поплакала, завернула сахар в лист дикого винограда и спрятала в траве. Искупавшись в ручье, она надела юбку и рубаху и только после этого вернулась к сахару: достала, понюхала, лизнула. Вкус ее поразил. Это было что-то абсолютное, чистое, совершенное. До сих пор она не встречала такого совершенства в окружающем мире. Она сидела на берегу и грызла сахар, запивая его водой из ручья. Съела один кусок. Второй, переборов соблазн, снова завернула в лист и спрятала под рубахой – для братьев.

Бежала через поля – нужно было успеть в барак, пока не стемнело. Надсмотрщики закроют ворота и побьют, если опоздать. Ощущала во рту вкус сахара и вкус любви – приторную сладость унижения.

Для нее не было, конечно, новостью то, что происходит между мужчиной и женщиной во время этих животных припадков. В общем бараке, где семейные нары отделялись только с помощью криво висящих тряпок, от этого просто некуда было деться. Только с ней самой этого до сих пор не случалось. Ничего такого особенного она не почувствовала, и это ее вполне устраивало – лишь бы было быстро и не больно. И если за это всегда будут давать сахар, то она не против: пусть с ней это делают хоть каждый день. Работать в поле гораздо тяжелей, а сахара за это не получишь.

Алиока пробралась на свою лежанку, когда в бараке уже погасили лучины. Мать зашевелилась рядом, схватила ее за руку и, притянув к себе, зашипела:

– Где тебя носит?

Алиока вложила ей в ладонь кусок сахара.

– Что это?

– Сахар.

– Где взяла? – Мать испугалась.

– Капатас[12] Игнасио дал.

Мать поняла и больше ни о чем не спрашивала.

Это было слишком дорого – кормить рабов сахаром, который они добывали. Тем, кто рубил тростник, так и не удавалось за всю их не слишком долгую жизнь не только попробовать, но даже увидеть вблизи кусок сахара. Только те, кто работал в сахароварнях, видели много сахара каждый день и иногда рисковали украсть кусок-другой. За это их били кнутом, травили собаками. И еще, конечно, сахар видели те, кто прислуживал в господском доме. У добрых хозяев горничные и лакеи получали его в качестве поощрения или, опять-таки, крали.

На следующий день в поле Алиока разогнула спину и посмотрела на надсмотрщика так, как никогда бы не осмелилась раньше. Он понял, мотнул головой, предлагая следовать за ним, и шагом направил свою лошадь к пальмовой роще. Алиока шла среди белых стволов, прислушиваясь к перестуку копыт впереди. И ее сердце стучало в унисон. Она получит еще сахара? Но в глубине души опасалась, что вряд ли.

…Когда Игнасио уже стащил с нее ее жалкие тряпки и нагнул перед собой, раздался резкий окрик:

– Эй! Что за дьявол!

Сеньор Антонио возвышался в седле над грядой кустарника. Игнасио натянул штаны, снял шляпу и побежал к сеньору. Тут же получив два удара плетью, он вскочил на лошадь и умчался. Сеньор Антонио не разрешал надсмотрщикам насиловать рабынь. И не потому, что это оскорбляло его нравственное чувство, – просто эти женщины принадлежали ему.

Алиока не смела двинуться и подобрать свою одежду; стояла голая, прикрывая ладонями грудь и лобок. Сеньор слез с коня и подошел к ней вплотную, так что ее лицо оказалось в тени его шляпы. От него пахло табаком. Никогда Алиока не видела его так близко, да, собственно, и сейчас видела только его сапоги. Согнутым пальцем он приподнял ее подбородок. Алиока смотрела мимо, на облако выше его левого уха.

– В глаза смотри.

Она посмотрела, но тут же заметалась взглядом, даже не успев разглядеть эти глаза.

– Как зовут?

– Алиока, сеньор, ваша прекрасная милость.

Это мать научила ее так отвечать – прибавлять к стандартному обращению «ваша милость» всякие красочные эпитеты: «прекрасный», «великолепный», «добрейший».

– Почему я тебя раньше не видел?

– Я не работаю в доме…

Антонио по-хозяйски положил руку на ее бедро. Она задышала часто и глубоко, но не от возбуждения – от страха: она знала, как это делают рабы и надсмотрщики, но как это бывает у сеньоров, она не видела и боялась совершить оплошность.

– Будешь работать на кухне. Иди к дворецкому, он тебе скажет, что делать.

– Спасибо, добрый сеньор, ваша милость!

– И скажи ему, чтобы ночью он дал тебе воды помыться, а потом привел ко мне.

Она не могла унять шумное дыхание: боялась – сердце разорвется. Сеньор неправильно истолковал это дыхание.

– Хочешь прямо сейчас?

Она дышала и молчала, глядя на его сапоги. Сеньор задумчиво погладил ее бедро, сжал ягодицу.

– Нет. Не хочу после этого козла. Он успел тебя трахнуть?

– Нет… – выдохнула она.

– А раньше?

– Да…

– Сукин сын…

Когда сеньор уехал, Алиока оделась и пошла в сторону господского дома. С дыханием постепенно справилась, но голова разрывалась от мыслей. Ее берут в дом! И не просто в дом, а на кухню! И не просто на кухню, а ночью ее еще отведут к сеньору! И хотя она не понимала, что такого нашел в ней сеньор, все же надеялась, что, может, ему понравится делать с ней это, и она сможет задержаться в доме хотя бы на месяц, а то и на год. А сеньора! Она такая красивая, что даже не похожа на живого человека! У нее такие платья! Такой зонтик! Неужели она будет жить где-то рядом с сеньорой?

Отец Алиоки уже год как умер, и мать скоро умрет, старая уже – лет тридцать. И тогда все заботы о трех младших братьях лягут на ее плечи. Что это за заботы? Чтобы каждый день им доставалась что-то из общего котла. Это все, что она могла до сих пор. А теперь сможет приносить им что-нибудь с кухни: морковку, жареные бананы, а может, даже кукурузные лепешки.

С холма она увидела дом с красной крышей. Среди зеленых полей к дому сбегались красные дороги (в той стране все зеленое растет из красного). Сердце Алиоки сжалось в предвкушении перемен, странных и таинственных. Мечтая и строя планы, она дошла до ограды. Надсмотрщик, пасший дюжину рабов возле дома, занес над ней плеть, как только она ступила на задний двор. Она упала на колени и запричитала, что ее прислал сам сеньор, что он велел ей пройти на кухню. Из дома вышел дворецкий Хуан, длинный старый негр. Сеньора заставляла его носить белый напудренный парик с буклями и ливрею. И это в такую-то жару! Так она установила с первого дня, как появилась в доме. Хуан сказал надсмотрщику, что сеньор действительно распорядился насчет этой девчонки. Надсмотрщик подумал, опустить ли все же плеть на ее спину, раз уж он ее поднял, но не опустил, а заткнул за пояс, потому что не стоило портить шкуру рабыни, если сеньор позвал ее ближе к ночи.

Хуан провел Алиоку на кухню. Повариха, крепкая тетка лет под тридцать, посмотрела косо, оценивая соперницу, и велела ей сортировать фасоль. Что за работа – одно удовольствие: сиди себе, перебирай, мечтай. Алиока думала о предстоящей ночи. Ломала голову, как понравиться сеньору, но ничего не могла придумать, потому что вообще не понимала еще, что во всем этом хорошего и почему это так нравится мужчинам. О сахаре она старалась не вспоминать, чтобы не спугнуть его.

Когда стемнело, пришел Хуан и отправил повариху спать. Алиоке же он велел набрать воды в бочонок и вымыться. Принес ей чистую юбку и рубаху и повел во внутренние комнаты.

Алиока никогда раньше не бывала внутри настоящего дома, не видела, как там все устроено, а только слышала о нем от бывших домашних рабов, сосланных на рубку тростника за какие-то грехи. Те помещения, что она знала до сих пор – хижины, амбар и конюшня, – не шли ни в какое сравнение с тем, что она видела сейчас. Дом, даже в полумраке, при свече, поразил ее своими размерами. Внутри он был как будто больше, чем выглядел снаружи. Зачем столько комнат, если тут живут только два человека – сеньор и сеньора? Ну, еще их дети, но они не в счет; они маленькие и занимают совсем мало места.

А еще Алиоку очень заботил вопрос: если ее будет принимать сеньор и делать с ней это, то будет ли при том присутствовать и сеньора и как же тогда… А если не будет, то где же она будет в это время – ведь по представлениям Алиоки муж и жена всегда спят вместе, в одной постели…

Сеньор был один. Хуан подтолкнул Алиоку в приоткрытую дверь спальни и растворился в темноте вместе со свечой.

– Иди сюда, – тихо сказал сеньор.

Алиока подошла к широкой массивной кровати, где он лежал под полупрозрачным москитным пологом совсем голый.

– Ты помылась?

– Да, сеньор.

– Снимай все и иди ко мне. – Его голос звучал глухо, сонно.

Алиока разделась, приподняла край москитной сетки, залезла внутрь и подползла на четвереньках к большому голому телу, вытянувшемуся навзничь на всю длину кровати. Ширина этого ложа была внушительной: на нем могли бы поместиться три пары одновременно.

Сеньор сразу обнял ее и прижал к себе. Алиока задышала взволнованно, но вскоре успокоилась, потому что сеньор больше не двигался. Казалось, он заснул, но она не видела его лица и могла только гадать о его настроении и дальнейших планах. Единственное, в чем она была уверена, – что он жив, потому что слышала дыхание ухом, прижатым к его волосатой груди. Алиока, осторожно выглядывая из-под его руки, стала рассматривать сквозь москитную сетку комнату. Углы просторной спальни исчезали во мраке. Кровать с куполообразной сеткой будто плыла в кругу света посреди бесконечного темного пространства. Алиока силилась разглядеть, не лежит ли там сахар, но москитная сетка и полумрак мешали ей. И тут сеньор вдруг вспомнил о ее существовании, перевернул на спину и навалился сверху.

Пока сеньор делал с ней это, она, запрокинув голову, разглядывала резную спинку кровати. Протянула руку и пощупала гладкие выпуклости и мелкие витиеватые узоры на прохладном черном дереве. Потом стала смотреть на массивные балки потолка, высоко парившие над ней, казалось, безо всякой опоры. Кровать теперь слегка раскачивалась и поскрипывала, отчего впечатление медленного дрейфа только усиливалось – будто они плыли на плоту. Алиока подняла руки и стала складывать тени на потолке. Ей удалось сделать морду собаки и голову петуха с гребешком, но тени были слишком расплывчаты из-за слабости мерцающего света. Сеньор был занят и не замечал ее баловства. Он сосредоточенно делал это с закрытыми глазами, целуя ее шею и грудь, слизывая капельки пота с ее подбородка.

– Обними меня, – вдруг прохрипел он.

Алиока обхватила его за плечи, и очень кстати, потому что как раз в этот момент их обоих пронзило. Она этого никак не ожидала и вскрикнула испуганно, но он зажал ей рот, и оба лишь мычали и хрипели…

После лежали мокрые на влажных простынях, не касаясь друг друга. И опять она не понимала, заснул он или нет.

– Хочешь рома? – спросил он, не двигаясь.

– Нет, сеньор…

– А поесть?

– Нет, сеньор, я поела на кухне…

– Хуан показал, где ты будешь спать?

– Да, сеньор…

– Ну, иди.

Она вылезла из-под москитной сетки и оделась. Посмотрела на прикроватный столик и ясно увидела теперь, что сахара нет. Слезы навернулись на глаза. Она была так расстроена, что, одетая, застыла посреди комнаты. Сеньор приподнялся на локтях и посмотрел на нее.

– Что еще?

– Сеньор, ваша прекрасная милость, я хотела просить… простите, великодушный сеньор…

– Ну, что?

– Можно мне немного сахара?

– Сахара?

– Сахара…

– Хочешь попробовать? – Он смотрел с интересом.

– Я уже пробовала.

– Где взяла? Украла?

Алиока вздрогнула, но он не сердился. Это было слышно по голосу.

– Нет! Как можно! Мне дал Игнасио, добрый капатас.

Сеньору становилось все интереснее. Он даже выбрался из-под москитной сетки и сел на край кровати.

– Игнасио дал тебе сахар? Надо же – тоже человек. А я думал – пес паршивый…

Алиока впервые посмотрела сеньору прямо в лицо и увидела веселые глаза и снисходительную усмешку.

– Ну, если Игнасио тебя угостил, куда же мне деваться.

Сеньор поднялся и, приоткрыв дверь спальни, тихо позвал:

– Хуан…

Дворецкий проявился из мрака.

– Принеси сахара и лимонада – да холодного, из погреба.

Сеньор смотрел, как Алиока грызет сахар и запивает лимонадом.

– И сколько ты можешь съесть? – Он улыбался.

– Не знаю… – Алиока перестала хрустеть.

– Ешь, мне не жалко.

Она захрустела снова. Покончив с очередным куском, она сказала, не поднимая глаз:

– А можно я возьму это с собой.

На тарелке еще оставалось три куска.

– Можно.

Она завернула куски в подол рубахи и, придерживая их рукой, встала.

– Уже уходишь? – спросил он насмешливо.

Она растерялась.

– Как прикажете, сеньор.

– Сядь сюда.

Она села на угол кровати. Он передвинул свечу так, чтобы свет точнее падал на ее лицо, и стал смотреть на нее сбоку. Что происходит, она не понимала и поэтому боялась: может, что-то сделала не так?

– Господи… – сказал он негромко. – Боже мой, боже…

Она ничего не понимала.

– Хочешь остаться со мной до утра? – Он провел ладонью по ее щеке.

– Как прикажете, сеньор.

– Я спросил, хочешь ли.

Она совсем растерялась: еще никто никогда не спрашивал, чего она хочет.

– Если не хочешь, можешь идти к себе в сарай, – сказал он холодно.

– Как прикажете, сеньор. – Она пугалась все больше и не знала, что делать.

Он встал и налил себе рома, сделал глоток, потом протянул ей кружку:

– Пей.

Она медлила, чувствуя удушливый запах.

– Не бойся, не помрешь.

Зажмурившись, она глотнула обжигающую жидкость раз, другой. Закашлялась. Сеньор протянул ей кружку с лимонадом.

– Ну, как теперь? Уже не боишься меня? – спросил он насмешливо, когда она выпила лимонада и отдышалась.

– Нет…

Горячая волна ударила ей в голову. Алиока посмотрела на сеньора прямо.

– Сеньор, у вас зеленые глаза, – сказала она вдруг. – Никогда я такого не видела.

Он улыбался.

– Когда мы вдвоем, ты можешь называть меня Антонио. Скажи – Антонио.

– Сеньор Антонио…

– Просто Антонио.

– Антонио, – сказала она осторожно.

Он засмеялся.

– А теперь скажи – мой Антонио.

Она подумала и потянулась за кружкой, но не лимонада, сделала еще пару глотков. Он улыбался, наблюдая за ней.

– Ну, теперь скажешь – мой Антонио?

– Мой Антонио… зеленые глаза, – сказала она и поцеловала его в губы.

Он повалил ее на кровать, стащил юбку, рубаху – куски сахара высыпались на простыню. Алиока на ощупь собрала их и сжала в кулаке. Она опять плыла, лежа на спине, и балки потолка парили над ней высоко, но теперь они еще и медленно кружились.

– А где же спит сеньора? – вдруг спросила она.

Сеньор перестал целовать ее грудь.

– А тебе-то что?

– Просто… Где же она?

– У нее другая спальня.

– А она спала на этой кровати?

– Спала…

Алиока расслабленно улыбалась. Сеньор так взялся за нее, что куски сахара растаяли в ее ладонях, и после они вдвоем облизывали ее сладкие пальцы.

8

Было часов десять, когда полковник вернулся на съемную квартиру. По словам хозяйки, Карлос еще не появлялся. И через четверть часа полковник уже входил во двор дома девушки Тани[13], по адресу, полученному вчера у бармена. Преодолевая извилистый проход меж глухих стен, полковник предвкушал, как он вытащит Карлоса из постели, из-под бока сонной девчонки, и будет трясти, пока не вытрясет из него всё… Что – всё? Всё! Почему то поле? Почему тот дом? Чей там череп?

Еще на улице он услышал взволнованный галдеж. И когда вошел в тесный захламленный дворик, был готов ко всему. Все двери – нараспашку, и у одной толпились люди с застывшими лицами. Тани среди них не было. Старуха сидела на корточках, привалившись спиной к стене. Она часто дышала и бормотала:

– Господи боже, господи…

Все, кроме нее, посмотрели на полковника. Он хотел спросить, где найти Таню, но сказал другое:

– Что случилось?

– Вы из полиции? Наконец-то!

– Я… врач…

– Боюсь, что медицина ему не поможет, – сказал парень лет тридцати в красной футболке.

Полковник показал ему удостоверение, не дав его разглядеть. Парень пожал плечами:

– Он там…

Все расступились, и полковник прошел в дверь вслед за парнем. Сначала была крошечная прихожая, потом зала со старым телевизором и потертым диваном. Полковник остановился в дверях спальни. На залитой кровью постели распростерлось обезглавленное тело. Голова лежала на полу возле тумбочки. Это была голова Карлоса. Без шляпы, лысая и со всеми этими рубцами на коже она теперь точно походила на потертый футбольный мяч. Полуприкрытые, будто сонные, глаза смотрели в сторону. Судя по ровному и «чистому» срезу, голову отрубили одним мощным ударом. Орудие убийства, мачете, валялось рядом. Полковнику удалось сохранить мышцы лица в неподвижности, а рот закрытым – за свою профессиональную жизнь он видел сотни трупов, в том числе и без голов.

– Кто это сделал?

– Он там… Эрнесто – муж Тани. Не знаю, что на него нашло… Он там…

Полковник вошел в крохотную кухню, где на стуле сидел мулат в окровавленной майке.

– Я не хотел… я не помню, товарищ следователь… – проговорил он и протянул руки под наручники.

Тани полковник нигде не заметил и вышел из дома. Парень в красной майке семенил за ним и бормотал:

– Что на него нашло – непонятно! Он никогда не возражал, чтобы Таня… ну вы понимаете… чтобы к ней гости приходили. А тут… Придурок! Зачем он это сделал! Он никогда ее не ревновал…

Парень говорил быстро, не мог остановиться.

– Полицию вызывали? – спросил полковник.

– Конечно!

– Расскажете это следователю.

Полковник свернул в боковой проход между домами, чтобы не выходить на улицу.

9

Туристы и местные прятались от солнца под защитой коротких теней, всё теснее жавшихся к стенам домов. Полковник сидел на скамейке – один на всю площадь. Пальмы, возвышавшиеся над ним корабельными мачтами, тени не давали. Убийственное солнце ему не мешало. Напротив, отупляющий жар расслаблял, действовал как транквилизатор. Оглушенный и перегретый мозг тупил, не давая разгореться панике.

Карлос унес свои тайны с собой. Если и был какой-то способ спасти Клаудию, то теперь он безвозвратно потерян. Клаудия умрет. Полковник – тоже. Этот, с мачете, вряд ли остановится. Полковник не верил, что Карлоса убил муж этой Тани. Но кто? Если неизвестный зачем-то убил Карлоса, то по той же непонятной причине убьет и его, полковника. Может, это тот парень с мачете из дерева, что в нужный момент превращается в сталь… Почему? За что? Череп в доме…

Полковник очнулся оттого, что его тащили под руки. Ноги подгибались. Его приволокли куда-то, посадили на стул. Кто-то держал его за плечи. Кто-то положил на макушку мокрую тряпку. Полковник не мог поднять тяжелую голову и видел только ноги суетившихся вокруг. Тут были и синие штаны полицейского. Ага, они уже здесь. Быстро. Нет, не может быть. Полковник прикрыл глаза, надеясь выиграть время и прояснить ситуацию.

– Похоже, иностранец, – сказал кто-то.

– Нет! Он кубинец! Я его знаю. Он ужинал вчера здесь…

Знакомый голос. Это же вчерашний бармен! Сейчас он скажет, что полковник сидел здесь с тем самым типом, которого убили в двух кварталах отсюда. Но нет, бармен этого не вспомнил. Видно, здесь еще не знали об убийстве.

– Может, скорую вызывать?

– Врача ему надо!

– Воды ему!

Кто-то смачно прыснул в лицо полковника водой. Тут уж пришлось открыть глаза. Он сидел на стуле в том самом вчерашнем баре. И вчерашний бармен с улыбкой смотрел ему в лицо.

– О! Слава богу!

Кто-то подал стакан воды. Полковник жадно выпил и посмотрел вокруг.

– Спасибо!

– Вам лучше? – спросил полицейский, молодой парень.

– Да, я в порядке.

– С солнцем нельзя шутить, сеньор, – сказал официант.

Вокруг столпились двое официантов, бармен, полицейский и какие-то иностранцы. Полковник встал. Его придерживали под руки.

– Спасибо! Большое спасибо! Все хорошо. Я просто присел на скамейку, и не знаю, как это получилось…

Все заулыбались с облегчением.

– Напекло. Нельзя на солнце…

– Да, это была ошибка.

– У нас с солнцем не шутят…

Все улыбались сочувственно. Полковник тоже улыбался и переминался с ноги на ногу, показывая, что уже может идти сам.

– Вы не местный? – спросил полицейский.

– Из Гаваны… – сказал полковник.

– Отвезти вас? Где вы остановились? – Мальчик в форме был хорошим полицейским.

– Спасибо! Спасибо! Я сам. Я уже на ногах.

Полковник двинулся к выходу. В углу за столиком сидел незнакомый черный парень. Незнакомый, но… похожий на кого-то. На того танцора с мачете…

– Вы уверены? – кто-то спросил.

– Да-да, все хорошо!

– Может, одолжить вам шляпу? – спросил бармен.

– Нет, спасибо!

Улыбаясь и раскланиваясь, полковник прорывался из окружения к выходу.

– Берегите голову! – услышал он за спиной.

Ему не нужно было оглядываться, чтобы понять, кто это сказал, и все же он оглянулся. Черный парень за столиком дружески ему улыбался…

В голове еще шумело, когда полковник, держась в тени у стен, дошел до съемной квартиры. Несколько раз он оглядывался и даже немного попетлял по улицам, но того парня из бара не заметил. Надо было уходить из квартиры. Встречаться с полицией полковник не собирался. Трудно будет объяснить цель приезда в Тринидад и что его вообще связывало с Карлосом.

– Мы уезжаем, – сказал полковник хозяйке. – Верните наши документы, пожалуйста.

Хозяйка принесла два удостоверения.

– А ваш друг не придет?

– Нет. Он… попал в больницу.

– Да? Что случилось?

– Солнечный удар.

– Какая неприятность! Да, с солнцем нужно быть поосторожней.

– Я заберу его вещи.

– Конечно.

Полковник взял ключ у хозяйки и открыл комнату Карлоса. На спинке стула висела его сумка. Внутри обнаружились два мотка бечевки, красного и черного цвета; моток красных ниток, в котором торчала толстая игла. Моток широкого скотча. Еще старый перочинный нож с выщербленной костяной ручкой; газета «Гранма»[14] двухмесячной давности; несколько монет и около сотни кубинских песо бумажками; пучок петушиных перьев; пучок сухой травы; грязный, мятый носовой платок; шариковая ручка; мешочек с ракушками каури для гаданий; ключ… Телефона не было… Конечно, телефон остался там, в кармане обезглавленного тела… Черт! А ведь если и есть какой-то рецепт исцеления Клаудии, то он может быть в телефоне. Полковник сел на кровать и закрыл глаза. Он мог бы просто забрать телефон из кармана Карлоса, и никто бы ему не помешал… А теперь поздно… Не найти ему рецепта… А еще там наверняка эта запись, которой ему угрожал Карлос, – обращение к полиции в случае его смерти… Но вдруг… вдруг он не взял с собой телефон. Ни разу полковник не видел, чтобы Карлос говорил по телефону…

Полковник обыскал комнату, заглянул под матрас, под кровать, за шкаф. Осмотрел все в туалете. Ничего. Заглянул под стол и увидел телефон, приклеенный скотчем к столешнице снизу. Он опустился на колени, отлепил телефон и остался сидеть на полу под столом, стараясь унять дыхание и сумасшедший бег сердца. Отдышавшись, попробовал включить телефон – конечно, он был на пароле. Искать теперь хакера, чтобы вскрыл, доверяться постороннему… Где? Как? И тут его пальцы будто сами собой набрали пароль: «Элегуа». Сработало! Откуда это озарение – некогда удивляться. Полковник нашел папку с видео, открыл первый же из множества файлов. Карлос сидит на стуле в какой-то комнате. Бубнит в камеру: «…положить черное перо и красное перо и смазать кровью петуха…» Еще несколько файлов – все то же.

Дверь приоткрылась, хозяйка просунула голову и уставилась на полковника, сидящего под столом.

– Телефон уронил… – сказал полковник.

Он взял такси на площади и через сорок минут вышел в полях на перекрестке. На плече у него висела сумка Карлоса. Когда машина уехала, он еще постоял какое-то время на дороге. Часто они с бабушкой сворачивали здесь к дому, когда шли пешком из поселка. Сейчас, как и тогда, справа тростник был выше и гуще, чем слева. Много раз в детстве, оставаясь один на один с этим полем, он умирал от страха, даже среди бела дня, даже при ярчайшем полуденном солнце. Маленькому мальчику тростник казался таинственным лесом, а шелест листьев – пугающим шепотом. И теперь – при ясном небе и сумасшедшем солнце – полковник чувствовал себя испуганным мальчишкой.

Ключ из сумки Карлоса подошел к замку, и полковник поспешно переступил порог дома, плотно закрыл за собой дверь, спрятавшись от того, что снаружи, и даже не подумав при этом, что его может ждать внутри.

Голый цементный пол в салоне[15] был отполирован еще его детскими штанишками. У стены алтарь с оришами, устроенный бабушкой, когда, усомнившись в милости бога христианского, она привела в дом богов африканских. У стены убогий продавленный диван и пара стульев, стол, буфет.

Полковник прошел через салон и открыл дверь в свою бывшую детскую. Кроме стола и стеллажа, которые он разглядел утром через жалюзи, здесь оказался еще один стеллаж у дальней от окна стены. Все его полки от пола до потолка были завалены пучками сухих трав и кореньев. Но полковник не стал разбираться с этой древней ботаникой, а сразу вытащил с нижней полки и положил на стол сверток, развернул тряпку. Это был череп, старый, желтый, полуистлевший. Нижняя челюсть отсутствовала. Все зубы верхней челюсти были целы, что говорило об их здоровье и крепости при жизни. Скорее всего, девушка умерла в возрасте от восемнадцати до двадцати пяти лет. Полковник видел, что с вероятностью девяносто процентов это была девушка. Кто она? Карлос убил ее? Это вряд ли. Череп пролежал в земле несколько десятков, а может, и сотен лет. Полковник оставил череп на столе, прошел в салон, сел на диван, закрыл глаза и почувствовал непреодолимое желание заснуть. Помотав головой, он достал из сумки телефон Карлоса и заставил себя снова открыть папку с видеофайлами. Наугад ткнул пальцем в один. И опять лицо Карлоса в какой-то убогой комнате. Да ведь это здесь! У этой стены!

Карлос сидел на стуле и говорил в камеру:

– Она умерла, эта девочка. Ее убил сахар…

Он нагнулся, поднял что-то с пола и показал в камеру череп.

– Умерла. Она не знала, что через триста лет черные тоже будут есть сахар…

Карлос положил череп на пол и поднял другой предмет. Это был ритуальный барабан.

Полковник поискал глазами барабан, но его не было в комнате.

Карлос запел, затянул что-то на непонятном языке, отбивая ритм на барабане. Он скорее хрипел, чем пел, и слуха у него не было. И при этом еще дико, странно гримасничал. Отвратительное зрелище. Полковник стал проматывать. Но до самого конца было только пение.

Полковник выключил видео. Нашел последнюю запись за вчерашнее число. Открыл.

Карлос сидел в патио на той съемной квартире и говорил прямо в камеру:

– Раз ты это смотришь, значит, ты все-таки убил меня. Ну что ж… Если так, ты полный придурок. И не надейся, что я тебе тут оставлю то, что тебе поможет… Ты уж сам побегай, а то как-то неинтересно…

Карлос усмехнулся.

– Как же ты убил меня? Хотя я же видел, на что ты способен. Мда… Я знал, что ты убийца, но думал все же, что ты не решишься…

Карлос вглядывался в камеру с той стороны, будто надеялся разглядеть что-то с этой.

– Я тоже, конечно, виноват кое в чем перед тобой… Так что ты не бойся, это видео не увидит никто. Никуда оно не отправится в случае моей смерти – ни в полицию, ни в сеть. Не паникуй… Смотри видео и оцени величие моих замыслов, которым, если ты это видишь, не суждено было сбыться…

Он ухмыльнулся и посмотрел прямо в глаза полковнику с экрана.

– …оценишь, если у тебя хватит мозгов. Так что приятного просмотра… Нет, не хватит у тебя мозгов. Не найдешь ты ничего, и Клаудия твоя умрет, если я мертв… Вот и череп есть, и, может, с ним что-то сделать? Закопать, например… И кровь твоя пригодилась бы… может быть…

Карлос улыбался в камеру.

– И парень приехал с подходящей кровью. Тоже вариант…

Карлос подмигнул в камеру.

– Ну, давай! Живи, полковник, а Клаудию ты без меня не поднимешь…

Ухмыляясь, он протянул руку и выключил камеру.

Это он записал вчера, но, видимо, еще до того, как полковник застукал его при записи. Почему он заговорил о смерти? Почувствовал, что его убьют? Но не знал, кто. И кто же это сделал?

Полковник полистал еще папки, открыл пару файлов наугад. В одном Карлос в трансе скакал с барабаном, в другом делал пассы живым петухом над своей головой и вокруг себя и бормотал что-то, потом оторвал петуху голову и полил себе кровью макушку и лицо. Полковник выключил. Пролистал файлы в папке, не открывая. Их были сотни… Господи…

Глаза слипались, закрывались сами собой, и он не стал сопротивляться. Повалился боком на диван и провалился в сон, как только его щека коснулась затертого диванного валика.

10

Он проснулся в один момент, как от пощечины, встал с дивана и вышел на террасу. В голове звенело, и щека онемела, будто и вправду от удара. Он не сразу понял – вечер или утро, закат или рассвет. По положению солнца определил с удивлением – часов восемь утра. Он проспал шестнадцать часов! Белые низкие облака летели по синему небу с неестественной скоростью. Кресло-качалка раскачивалось, словно в нем сидел невидимка. Через дорогу от дома тростник переливался бурными волнами. Это зеленое море тянулось до самого моря настоящего, синего, Карибского – километров на пятнадцать. На веревке трепалась майка Карлоса. Рвалась улететь, будто знала, что хозяин уже не вернется, и догадывалась, где теперь его искать.

И тут же в мозгу полковника всплыла картинка, наглая, как спам, цветная и четкая, как фото со вспышкой: отрубленная голова Карлоса в углу комнаты возле тумбочки…

Полковник вернулся в дом. Закрыл за собой дверь, чтобы не хлопала от ветра. Вдруг почувствовал голод, да такой, что голова закружилась. Последний раз он ел больше суток назад еще в том баре вместе с Карлосом. Пройдя через весь дом к задней двери, вышел в сад. Здесь, как он помнил, росли два дерева авокадо. Да, они были на месте. Когда полковник видел их последний раз, они были молодыми и тонкими, только начинавшими плодоносить, а теперь вымахали до неба. Он срезал пару крупных плодов с помощью специального шеста с секатором на конце, валявшегося тут же под деревом. На кухне нашел соль и печенье, съел оба авокадо. Расположившись на диване, листал файл за файлом в телефоне Карлоса – сотни роликов.

Карлос либо плясал с барабаном, либо вещал о своем величии и мощи своего таланта, о невероятном мистическом замысле, который он должен осуществить, не вдаваясь в детали. Все видео были сняты в этой же самой комнате.

И вдруг в очередном видео Карлос заговорил по-человечески. Повествовал как по писаному. О себе он говорил в третьем лице и называл себя по имени. Полковник просмотрел этот файл внимательно, не проматывая.

– Сразу войти в чащу и почувствовать то, что в ней скрыто. Или даже не входить, а просто сидеть на террасе и смотреть через дорогу на колыхание стеблей. И приходит страх: там прячется чудовище. Оно внутри шелеста, в глубине волнения. Карлос провел много часов, дней, месяцев на террасе, ожидая, что чудовище выйдет. Карлос мог просидеть целый день не шевелясь, а потом – ночь, а потом еще полдня, и ждать…

Полковник нажал на паузу и посмотрел в окно. Лет сорок назад, мальчишкой, он так же мог просидеть часа два на террасе, глядя на зеленые волны. Он, как и Карлос, ждал чудовище. Только сварливый голос бабушки выводил его из оцепенения. Она запрещала ему долго смотреть на тростник и тем более входить в него. Дорога, отделявшая дом от поля, была границей, которую ему нельзя было пересекать под страхом всех кар, какие только могли обрушиться на голову десятилетнего мальчика. И под самым страшным запретом было – грызть эти сладкие стебли.

Там пряталось чудовище, но мальчик не видел его, как ни вглядывался. Иногда ему казалось, что он слышит вой. Но это выл ветер. Всегда ветер. Ночами Диего боялся подходить к окну и смотреть в темноту, туда, где поле. Никогда не выходил на террасу после захода солнца. И никогда никому он не сказал ни слова о чудовище. Для мальчишки это большое испытание – знать страшную тайну и молчать о ней. Только раз ему захотелось рассказать деду. Они сидели на террасе в один из выходных, когда дед приехал из Тринидада, где служил бухгалтером в сахарном кооперативе. Диего только открыл рот, но налетел порыв ветра – все поле заколыхалось, заволновалось, и он промолчал. Дед дремал в кресле, на кухне суетилась бабушка, над полем простиралось ясное небо, но Диего знал, что все это видимость. Мир опасен. В мире нет мира.

Полковник нажал play, и Карлос снова заговорил:

– …и когда это поле оголялось, становилось видно, что ничего там нет – просто земля безо всяких загадок. А потом его поджигали…

Полковник остановил видео.

Да! Поле поджигали! Море огня подкатывало к дому, когда на убранном поле горели остатки стеблей и листьев. Каждый раз казалось, что огонь не остановится по ту сторону дороги и перекинется на дом, но бабушку это не пугало. Напротив, когда парни из кооператива проходили мимо дома с канистрами керосина, она их напутствовала:

– Больше огня, ребята, больше огня! Спалите это поле к чертовой матери, чтобы даже земля расплавилась!

Ребята смеялись:

– Будет сделано, сеньора Роза! Запалим так, что небу станет жарко, не сомневайтесь!

Накануне, узнав в правлении кооператива о назначенной на завтра акции, бабушка на всякий случай собирала самое необходимое, и, когда на другом конце поля занимался пожар, они вдвоем с Диего отвозили пожитки на тележке километра за два, куда огонь точно не мог добраться. С холма наблюдали, как волны пламени бежали к дому. Бабушка бормотала заклинания, обращаясь поочередно к оришам и к Деве Марии, а Диего ждал, что из-за черной дымовой завесы выскочит горящий монстр. Его огненная шкура будет искриться и осыпаться горячим пеплом. Из пасти – дым; запах горелого мяса и дыхание, похожее на бабушкин храп по ночам. Но этого никогда не случалось, как не случалось и пожара в доме. Языки пламени всегда теряли силу на краю поля, будто их впитывала земля. Они не смели переползти через красную черту дороги.

На поле был еще один клочок земли, неподвластный огню. Каждый раз пожар каким-то чудом огибал сейбу[16], огромное дерево, даже не обжигая ее кроны, и она зеленела над обугленной землей.

Когда огонь издыхал у порога дома, бабушка и мальчик катили тележку обратно. В пути обычно препирались:

– Наконец-то ты перестанешь пялиться в тростник и начнешь учить уроки, – говорила бабушка.

– Я учу уроки.

– Перестанешь сидеть на террасе, как статуя, и поиграешь с другими ребятами.

– Я играю.

– Кого ты там видишь?

– Никого.

– Ты хочешь стать агрономом?

– Еще чего!

– А кем ты хочешь стать?

– Никем.

– Ну, это у тебя вряд ли получится, – усмехалась бабушка.

Бросив тележку у террасы, она шла в поле. Бродила по горячей земле среди головешек и золы, будто что-то искала. И мрачная возвращалась. Говорила: нет, ничего не выйдет, оно не горит. Диего ждал на дороге. Бабушка запрещала ему ходить вместе с ней. Через три месяца вырастали новые стебли, и все повторялось. В полу террасы под вынимавшейся плитой мальчик на всякий случай спрятал мачете. Бабушка искала его и ругалась, но мальчик так и не признался, не хотел остаться безоружным, когда чудовище одним прыжком преодолеет красную черту.

И вот, когда мальчику исполнилось двенадцать, настало время разобраться с этим полем. Он достал из тайника мачете и рубил, рубил сочную чащу, пока не прорубился к сейбе. Измотанный и гордый, сел в тени дерева. Дышал и смеялся над своими страхами, только что изрубленными твердой мужской рукой. Хорошо ему было, пока он слышал лишь свое запаленное дыхание. Но когда его легкие перестали со свистом всасывать воздух, снова настиг и окружил его тот самый сухой и горячий шепот. Мальчик бежал к дому, к дому… Бабушка нашла его в тростнике без памяти…

Полковника пугали эти множащиеся параллели между ним и Карлосом. Они грозили скоро пересечься, и тогда… Что тогда?

Полковник включил следующее видео. В файле было описание ритуала:

«Еда для Элегуа должна заменяться каждый понедельник. Свеча в его честь должна зажигаться каждый раз, когда он ест.

Присутствие Элегуа чувствуется в доме как шум, что бежит от одной двери к другой. Его часто замечают маленькие дети, которые могут играть с ним и меняться игрушками.

Только те люди, кто были инициированы в сантерии и были одержимы ориша, имеют силу, чтобы даровать что-то Элегуа».

В том, что у Карлоса в телефоне обнаружился Элегуа, не было ничего удивительного. Как всякий сантеро, Карлос должен был поклоняться Элегуа – одному из главных богов сантерии. Дальше Карлос как раз описывал его могущество и достоинства:

«О Элегуа! Элегуа – охранник входов, путей и тропинок.

Элегуа – открывающий пути!

Он – первый ориша, что призывается в церемонии, и последний, с которым прощаются.

Он всегда стремится быть первым, как испорченный ребенок. Первые удары барабанов – ему.

Он – шутник, и его боятся, потому что с такой силой, управляемой только его прихотью, он может навредить своими шутками. Подобно большому ребенку, он безжалостен с теми, кто переходит ему дорожку, ибо он может впасть в ярость».

Потом шло видео, где Карлос рассказывал и показывал, раскладывая на столе предметы:

«Эбо к Элегуа. (Полковник знал, что Эбо – это обращение к богу.)

Ингредиенты: три кусочка желтой бумаги, три кусочка копченой рыбы, сухая кукуруза, ветка корицы, три маленьких кусочка кукурузных орехов, три сигары, мед, девять сентаво.

Разложить все это равномерно в три маленьких мешочка или бумажных пакетика. Туго обмотать каждый пакетик красной и черной ниткой. Провести каждым пакетиком вокруг головы три раза, оборачиваясь вокруг себя трижды после каждого раза. Повторить процедуру с ногами, руками и, наконец, по всему телу. Выбросить один пакетик на перекрестке, второй – в поле, заросшем высокой травой, третий – возле кладбища».

Полковник не понимал, как все это может ему пригодиться, но смотрел – боялся пропустить что-нибудь важное.

Файл за файлом тянулись описания ритуалов:

«…Рассеките голову белого цыпленка и позвольте крови капать на камень. Делайте Омие́ро[17] с майской дождевой водой, кокосовым молоком и травами, принадлежащими Элегуа. Вымойте камень полностью в Омиеро и оставьте его, чтобы он впитывался в течение 24 часов…»

В следующем файле Карлос исполнял перед камерой что-то вроде верхнего брейк-данса и выкрикивал бессвязно, задыхаясь:

– Она придет! Придет, когда все случится!.. Реки вспять! Реки вспять!.. Она не знала, что черные будут есть сахар!.. Я, повелитель крови, говорю вам: реки вспять!

Он опять показывал череп и причитал, что эту девушку погубил сахар.

Полковник нажал stop. Он не понимал, при чем здесь череп девушки и ее смерть и то, что она не знала, что черные будут есть сахар. Какая-то рабыня сотни лет назад. Он это придумал? Или он это знал? Откуда он мог это знать? Если он читает кровь, то откуда она в высохшем черепе?

Полковник сидел на диване и смотрел через дальнее окно на улицу, но ничего не видел на самом деле. И даже когда за окном на дороге показался и остановился автомобильный капот, он не сразу включился. Бросился к другому окну и увидел полицейскую машину, и от нее к дому уже шли двое парней в штатском. Полковник побежал через весь дом к задней двери – телефон Карлоса в руке. По дороге он схватил со стола череп вместе с тряпкой. Выскочив наружу, тихо прикрыл дверь и бросился в сад. Через заросли бугенвиллеи пробрался к дороге и посмотрел в сторону дома. За рулем полицейской машины – никого. Оба полицейских уже вошли в дом. Полковник в три прыжка пересек дорогу и вломился с разбегу в стену тростника на другой стороне. Окруженный со всех сторон зелеными стеблями, он почувствовал себя в относительной безопасности. Здесь они его не найдут. Зато обнаружат его отпечатки пальцев по всему дому и свяжут его с убитым Карлосом. Быстро они сработали. Удивились, наверно, что двери не заперты. Интересно, смогут определить, что он был в доме только что? Какие следы он оставил? Кожуру от съеденных авокадо выбросил в сад. Вряд ли найдут.

И тут полковник увидел полицейского, кравшегося вдоль кромки поля с пистолетом в руке. Да, они поняли, что он только что был в доме. Полковник замер, вытянувшись среди стеблей и желая стать длинным, тонким и зеленым. Он даже тихонько закачался из стороны в сторону, как стебли вокруг. Он видел полицейского в трех шагах перед собой сквозь листву. Это был парень лет тридцати, смуглый, с усиками и бугристой, влажной кожей. Рубашка взмокла у него под мышками. И второй с пистолетом в руке стоял на террасе и вертел головой. Этот был черный в синей рубахе.

– Ушел. Разве его найдешь в этой чаще? – донесся его голос.

– Думаешь, он один? – голос совсем близко.

– Кто его знает?

– Он может нас слышать. Эй! Ты слышишь? Лучше выйди сам!

Усатый подождал, послушал и двинулся к дому, но спиной вперед, глядя на тростник. Полковнику казалось, усатый смотрит на него. Но тот так и пятился с пистолетом в руке, пока не уперся спиной в террасу. Оба постояли, покрутили головами и спрятали пистолеты в кобуры под рубашки.

– Да, вряд ли он здесь, – сказал усатый. – Он же не дурак, чтобы прятаться в доме, где зарегистрирован тип, которого убили.

– Думаешь, он причастен?

– Может, и не убивал, но точно что-то знает. Он был на месте преступления. И бармен вспомнил, что он спрашивал у него адрес этой Тани.

– Но что его связывало с убитым? Тетка эта, квартирная хозяйка, говорила, что они не очень дружили.

– Зачем они вообще приехали?

Они уже всех опросили! Полковник тихо-тихо подкрался поближе и сел на землю ровно напротив террасы, положил рядом череп. От полицейских его отделяли лишь полметра зеленой завесы да шесть шагов красной дороги. Может, лучше уйти? Куда? Зачем? Сыщики уедут, и на время этот дом станет самым безопасным местом.

Полицейские уселись в кресла-качалки на террасе. Казалось, им нравилось сидеть, раскачиваться – и пусть весь мир подождет. Черный, покопавшись в телефоне, присвистнул:

– Ого! Пришел ответ из Министерства обороны про нашего полковника. За тридцать лет службы – девять миссий по всему свету, от Анголы до Мексики. Последняя миссия на Гаити – пять лет.

– Так он врач или кто?

– Наши врачи повсюду… Имеет правительственные награды, – читал дальше черный. – Три ордена и пять медалей. Две медали боевые, между прочим.

– Тем более не понимаю, что у такого служаки общего с этим типом. Как он во все это вляпался?

Полковник невольно усмехнулся: да, это вопрос.

– Сложно с ним будет, – сказал усатый. – Связываться с Министерством обороны – морока.

– А дальше еще интересней, – читал черный. – Это раньше была его земля. А музей там, подальше, – его дом, ну в смысле – его семьи. Он, правда, родился прямо в год и час триумфа революции и господином побыть не успел. Мать умерла при родах. А отец бежал в Майами. Он был капитаном армии Батисты.

– Ничего не понимаю, – пробормотал усатый лениво. – А может, он шпион? Отец там, в Юме[18], вот и завербовали его.

Боже, боже, идиоты! – полковник потряс головой.

– Ладно, поехали, – сказал черный. – Он уже по дороге в Гавану, наверно.

Сыщики поплелись к машине.

Что делать с черепом? Что-то говорил об этом Карлос.

Сидя на земле под пологом из тростниковых метелок, полковник открыл в телефоне предпоследнюю запись Карлоса. Вот в конце: «…Клаудия твоя умрет, если я мертв… Вот и череп есть, и, может, с ним что-то сделать? Закопать, например… И кровь твоя пригодилась бы… может быть…»

Не слишком информативно.

Череп в тряпке полковник нес под мышкой и волочил за собой лопату. Внезапно тростник кончился, и ветви сейбы простерлись над ним. Под ее широкой кроной образовалась круглая поляна: тростник не растет в тени. Полковник выкопал яму с полметра глубиной, сел на край могилы, положил череп рядом на расстеленную тряпку.

– Бедная девочка! – сказал он вслух.

Как она умерла? Ее убил сахар, сказал Карлос. Это буквально или фигурально? В том смысле, что она работала на сафре и умерла? Полковник читал, что рабы на рубке выдерживали всего несколько лет. И тут же подумал: может, все то, что случилось со мной, расплата за грехи предков? Кто тогда, триста лет назад, был здесь хозяином? Надо заглянуть в родословную.

Он завернул череп в тряпку, аккуратно опустил его в могилку, закопал. Срубил лопатой стебель каньи. Попробовал пальцем острый край на срезе и вонзил его себе в левую ладонь, сжал зубы, провернул и еще больше разорвал рану. Сидел, сжав руку другой рукой. С пальцев закапала кровь на свежевскопанную землю – не слишком обильно, но вскрывать вену на запястье он не стал.

– Не знаю… Может, это глупо… Карлос говорил про мою кровь… если что не так – прости… – бормотал полковник.

Замотал руку платком, взял лопату и пошел обратно по собственному следу, проложенному в тростнике. Подумал с удивлением, что бродит по этому самому полю и ничего не боится.

Часть вторая

1

Молодая хозяйка, сеньора Инес, изумляла и восторгала маленькую Алиоку до крайности, до сладостного трепыхания сердца. Она не походила на других белых женщин, которых доводилось видеть девочке-рабыне, никогда в своей жизни не отлучавшейся с гасиенды. При всякой возможности Алиока подбиралась поближе к хозяйке и разглядывала ее платье, шляпку, зонтик. Такое счастье выпадало нечасто. Заметив в поле господскую коляску, Алиока бежала к дороге и в высокой траве на обочине дожидалась мгновения, когда госпожа проедет мимо. Для девочки это был театр, волнующее представление. Все, что ей удавалось разглядеть за секунду – веер, локон волос, кружево на рукаве, – она хранила потом в памяти как свое тайное сокровище. При этом рисковала собственной шкурой, буквально: если бы надсмотрщик, обычно дремавший под деревом, поймал ее за подглядыванием, она получила бы плетей.

Первый раз Алиока увидела сеньору Инес, когда вместе со взрослыми сажала мала́нгу[19] в поле. Подъехала коляска, и все женщины сначала разогнули спины, а потом снова согнули в поклоне. В коляске сидел управляющий и белая девушка под зонтиком. Сеньор верхом ехал рядом и весело кричал: «Смотрите, это ваша госпожа!» Женщины робко поднимали глаза и тут же их опускали. «Смотрите, смотрите! Я разрешаю! – кричал сеньор. – Это моя жена! Вечером получите поросенка и рома!» Женщины смотрели на хозяйку. Алиока, прячась за спиной матери, тоже смотрела во все глаза. Сеньора была во всем белом – в платье с кружевами, затянутом в талии; в белой шляпе с плюмажем. Руки, державшие белый зонтик с бахромой, обтягивали, несмотря на жару, белые перчатки из тончайшего шелка. Таинственное существо, невероятные вещи из волшебного мира белых. Но больше всего Алиоку поразило лицо сеньоры. Оно было будто вылеплено из самой белой муки (густо напудрено). Тонкий изящный нос, острый подбородок, а шея – какая длинная шея! Сеньора была прекрасна, как скульптура Санта-Барбары в часовне, и у нее было такое же белое лицо с подведенными черным ресницами и бровями. С высоты коляски из-под зонтика она бросила беглый взгляд на женщин, согнувшихся под солнцем, и нетерпеливо сказала сеньору: «Антонио, поехали, поехали!» Алиоке показалось, что сеньора испугалась. Чего бы ей бояться в собственных владениях? На поле были только женщины, и сеньор был рядом.

Возвращаясь с полей, женщины пели на непонятном языке забытой родины, а Алиока, далеко отстав от матери, думала о прекрасной сеньоре, о ее платье. Мечтала – вот бы попасть в дом на работу и посмотреть на платье вблизи. Если бы ей разрешили убирать в комнатах, она, может, даже могла бы потрогать эти кружева, это шитье, подержать в руках перчатки. О том, чтобы примерить их, она не смела и подумать.

Инес сразу возненавидела эти поля, эти пальмы, этот дом и этих негров. И хотя пейзаж, кажется, не обманул ее сказочных ожиданий: среди зеленого моря тростника королевские пальмы на красных холмах под синим небом – но это впечатлило ее лишь в первые дни. А потом она поняла: это всё, ничего другого не будет. Никогда.

Еще до приезда жениха в Мадрид она, конечно, была осведомлена о его материальном положении: два дома в Гаване, два дома в Тринидаде и обширная гасиенда в сахарной долине – одна из самых крупных на Кубе. За все время их медового месяца в Мадриде Инес ни разу не спросила мужа, в каком из его кубинских владений он с ней намеревается жить. Ей казалось совершенно естественным, что они поселятся в Гаване, а на плантации муж будет ездить и вовсе без нее. И только преодолев эти чудовищные пространства – сначала две недели морем, а потом пять дней в повозке, – она узнала, что жить они будут именно на этом богом забытом клочке земли. Не в Гаване, после Мадрида показавшейся ей пыльным заштатным городишкой, и даже не в Тринидаде, что и вовсе был скопищем жалких лачуг, а в полях, на расстоянии нескольких часов пути даже от тех лачуг, в старом доме, где окна без стекол прикрывали грубые деревянные жалюзи.

Это открытие, совершенное за обедом на второй день по прибытии, ее просто убило.

– Не понимаю, чего ты ожидала? – сказал Антонио. – Ты же знала, что выходишь за плантатора.

– Я думала, ты привез меня показать гасиенду, а жить мы будем в Гаване!

Антонио только усмехнулся и покачал головой.

– Делами на плантациях может заниматься управляющий! – не сдавалась Инес.

– Кто внушил тебе эту глупость? Управляющий пустит нас по миру.

– Но в Испании все так делают. В поместьях живут управляющие, а хозяева – в Мадриде!

– Это в Испании. Здесь за неделю моего отсутствия все пойдет прахом.

Это была правда, но не вся. Всю правду Инес узнала лишь через два месяца. Потом она удивлялась, как это ей удавалось так долго оставаться глухой и слепой, хотя все было так очевидно. Она и представить себе не могла, что такое возможно, поэтому долго закрывала глаза на некоторые странности в поведении мужа.

Вечерами Антонио уходил на конюшню. Зачем? Он говорил, кормить своего коня. Но есть же конюхи, удивлялась Инес. Антонио объяснял: конь так ему предан, что не ест без него. А когда он возвращался с конюшни, от него пахло, но не лошадьми. Этот запах что-то смутно напоминал Инес, но она не могла понять что. И вот однажды она почувствовала, что так пахла горничная, когда подходила близко, прислуживая за столом. И так пах кучер, когда помогал ей сойти с повозки. Это был естественный запах черных.

Раз в месяц рабам разрешалось устраивать фиесту у костра. Они пили брагу, которую сами же гнали из отходов сахароварни, били в барабаны и танцевали до утра. Это происходило всегда в одном и том же месте, в роще за сараями. И, к удивлению Инес, это было любимое зрелище мужа. Сеньору Антонио ставили кресло и столик на некотором отдалении, где он сидел с бутылкой рома. Танцоры знали, конечно, что сеньор наблюдает, но не видели его в темноте. Инес лишь раз заглянула на эти игрища вместе с мужем. Ей хватило нескольких минут, и больше она там не появлялась. Эти ночи были для нее настоящим проклятьем: из-за рокота барабанов и диких криков она не могла заснуть. Антонио обычно приходил под утро, и от него разило не только ромом, но и тем самым запахом…

Прозрение пришло однажды в сиесту, когда Инес дремала в спальне. Антонио с управляющим уехал на дальние поля и еще не вернулся. Сквозь дрему она слышала заполошное пение птиц, не смолкавшее даже в самый зной. Во дворе переругивались конюхи – она ленилась подойти к окну и заткнуть им рты. Кто-то проехал верхом – медленно, шагом. Копыта мягко ступали по пыльной дорожке. Сквозь сон она подумала – Антонио. Скоро он упадет рядом с ней и обнимет. Они всегда занимались любовью в сиесту – это было одно из двух доступных ей развлечений. Второе – расстроенный клавесин, на котором она тягучими вечерами разучивала столь же тягучие менуэты по нотам, привезенным из Мадрида. Мельком подумав об Антонио, она задремала, а когда очнулась, мужа все еще не было рядом.

Она вышла из спальни в одной рубашке. В полусне ступала босыми ногами по прохладным плитам пола. С террасы увидела оседланного коня под навесом. Где же Антонио? Жара и сон валили с ног, и она повернула назад в спальню. Проходя мимо кухни, услышала неясный шум. Вошла… и увидела их на мешках с кукурузой – Антонио и толстую повариху. Сначала ей показалось, что он ее душит. Но в то же мгновение она поняла, что на самом деле он с ней делает. Голые и мокрые, они бились в конвульсиях, и мешки под ними тоже промокли. Инес машинально подумала, что из этой кукурузы потом будут печь лепешки…

Когда Инес исполнилось двенадцать, отец, дон Матео, позвал ее к себе в кабинет и торжественно вручил серебряный медальон. Этот подарок прибыл к ней из-за океана, с волшебного карибского острова. Овальный медальон открывался, как маленькая шкатулка. Внутри таился крошечный портрет юноши, писанный лаковыми красками. «Это твой жених, – сказал отец. – Когда вырастешь, он станет твоим мужем». Инес засмущалась и убежала с медальоном в кулаке. В саду, под кустами жасмина, она долго разглядывала портрет. Юноша ей понравился. Он был изображен в зеленой треугольной шляпе с золотым шитьем, в белом парике с крупными буклями; на белом напудренном лице пламенел румянец. И все же он показался ей старым. Почему у нее такой старый жених? Ему ведь уже пятнадцать! Когда Инес спросила об этом мать, та только рассмеялась и обняла ее.

Взрослея, Инес часто думала об этом мальчике. Так странно – где-то за безбрежным океаном на другом конце света живет предназначенный ей человек. Живет себе и живет. Интересно, думает ли о ней? Он представлялся ей сказочным принцем во дворце среди тропического леса, повелевающим своими чернокожими подданными. Если не вдаваться в детали, так оно, в общем-то, и было. Детали почему-то всегда портят романтические картины.

По взаимному согласию отцов со свадьбой не торопились. Только когда Инес минуло восемнадцать – а это уже солидный возраст для девушки на выданье, – из Гаваны пришло письмо, возвестившее, что Антонио «намерен прибыть в Мадрид с божьей помощью и при попутном ветре через месяц». Затянутая в корсет Инес едва не упала в обморок.

Сначала они не понравились друг другу. Инес не узнала в Антонио того мальчика из медальона. И ничего в нем не было от сказочного принца – высокий, широкий, с толстой загорелой шеей, длинными руками и простоватым лицом крестьянина. Единственное его достоинство – зеленые глаза. Она же – хрупкий ангел: длинная шея, острые плечи, тонкие руки, кукольное личико в обрамлении напудренных буклей. Собственные темно-каштановые волосы (дома ей позволялось появляться перед гостями без парика) только больше оттеняли ее бледность и субтильность. Антонио предпочел бы больше плоти.

Но первая брачная ночь удалась. Медовый месяц в Мадриде растянулся на три. Их неизбежные размолвки и ссоры переживались ими не так остро благодаря дикой, разнузданной страсти их ночей. Он стаскивал с нее все юбки и рубашки, в которые она упорно облачалась, ложась в постель, и сам набрасывался на нее совершенно голый. И он не гасил свечу! В первый раз она пришла в ужас, но была так смущена, растеряна, лишена воли, что не могла противиться, а потом… ей понравилось.

Обедая с родителями и мужем, гуляя с ними в саду, объезжая с визитами знакомых, Инес думала с удивлением: это у всех так происходит? Так и должно быть? Неужели отец и мать зачали ее в таком же припадке? То, с каким бешенством и напором Антонио набрасывался на нее и с какой непристойной готовностью она ему отдавалась, беспокоило ее. Правильно ли так усердствовать в исполнении супружеского долга? Спросить было не у кого. Ни с матерью, ни тем более с отцом она не могла поговорить об этом. И на исповеди никогда не касалась этой темы. Успокоила она себя тем, что если Господь послал им такую страсть, соединив при этом в браке, то ничего предосудительного в этом быть не может.

Тестя же впечатлило, как ловко на охоте зять управляется со сворой собак, загоняет дикого кабана и вступает с ним в схватку с одним ножом в руке.

Вечером за ужином в охотничьем домике обсуждали дневные подвиги.

– А говорят, на Кубе нет крупной дичи, – сказал дон Матео.

– Это правда – ни дичи, ни крупных хищников, монсеньор, – подтвердил Антонио. – Разве что крокодилы.

– На кого же ты там охотишься?

– На самого страшного зверя – симаррона.

– На кого?

– Симаррон – беглый. Нет более опасной твари, чем раб, познавший вкус свободы.

Антонио рассказывал дону Матео и его гостям, как белые добровольцы из соседних гасиенд объединяются в отряды. Как выслеживают и загоняют в горах отдельных беглых или целые шайки. О жестоких схватках и даже сражениях, когда случается выследить паленке – деревню беглых. Симарроны бьются отчаянно и предпочитают погибнуть в бою, но не сдаться. А тех, кого захватывают живыми, развешивают на деревьях, привязывая за руки и за ноги, и они умирают медленно в назидание другим. Инес любовалась вдохновенным лицом Антонио и думала, что теперь все эти подвиги позади, – она не допустит участия мужа в этих опасных забавах, ведь у них будут дети, и отцу семейства непозволительно так рисковать.

После того непотребства с черной поварихой все странности жизни в этом доме соединились для Инес в общую чудовищную картину. Муж жил среди своих рабынь, как в гареме. Любая из сотен женщин была к его услугам, как только он пожелает. Он овладевал ими в роще, в полях, в амбаре, на конюшне, в кухне и даже в доме, когда Инес уезжала на прогулку. Об этом, конечно же, знали все – от управляющего и дворецкого до самого забитого раба-свинопаса. Инес едва могла в это поверить – ее муж делал с рабынями то же самое, что и с ней. Но они же черные! Черные!!! В понятиях воспитанной девушки из приличной мадридской семьи это было то же самое, что спариваться с домашним скотом.

Несколько дней Инес не выходила из комнаты и не пускала к себе Антонио. Он уехал в Гавану, бросив хозяйство на управляющего. Вернулся через месяц. Инес снова попыталась не впустить его в спальню, но он выбил дверь, взял ее силой, после подарил несколько купленных в Гаване платьев, а потом снизошел до объяснений. Он сказал: «В чем дело? Это же рабыни. Ты не можешь видеть в них соперниц, а значит, это не измена». «А что же это?» – спросила она. «Это – ничто. Ничто!!! Все так живут. Привыкай», – был ответ. Что она могла? Антонио был полновластным хозяином ее жизни, и она уже поняла, что мало чем отличается для него от его рабынь. Ну, не писать же об этом матери за океан.

Единственное, чего Инес смогла добиться, – чтобы Антонио не спал больше с ней в одной постели. С этим ее муж согласился до обидного легко и устроил себе другую спальню. Однако это не означало, что он не мог войти к ней, когда у него взыграет. От привычного образа жизни в своем гареме он и не подумал отказаться. Даже покупал время от времени молодых рабынь на рынке в Тринидаде, хотя хозяйственной нужды в этом не было. Пять-шесть фавориток жили в отдельной хижине за конюшней, и работой их особо не загружали. Состав этого цветника время от времени менялся: приевшихся отправляли в поля.

Инес родила сына, а через год дочь, потом еще дочь, прожившую пять месяцев. Антонио души не чаял в малышах. Дети немного примирили Инес с жизнью в этом бреду, временами она даже думала – может, все еще наладится…

На третьем году их совместной жизни в доме появилась Алиока.

2

Полковник нашел номер заведующего отделением в контактах телефона и нажал вызов.

– Как состояние Клаудии?

– Без изменений… к сожалению…

– А как давно вы ее видели?

– Сегодня на утреннем обходе.

– Могу я попросить об одолжении? Я… беспокоюсь о ее состоянии. Вы не могли бы посмотреть, как она?

– Сейчас?

– Да, именно сейчас. Я понимаю, вы заняты, но, если возможно, – прямо сейчас. У меня плохое предчувствие…

Секундная пауза.

– Хорошо. Я перезвоню через пять минут.

Пять минут полковник просидел, глядя себе под ноги. Звонок.

– Да!

– Полковник, состояние Клаудии без изменений.

– Совершенно?

– Совершенно.

– Извините за беспокойство. Знаю, сегодня истекает срок, я сейчас в отъезде, но я прошу… я обещаю, будет разрешение на продление. Я обращусь к самому министру…

– Полковник, вы можете не беспокоиться. Срок продлен еще на две недели. Палата и обслуживание оплачены.

– Кем?

– Неким сеньором Гершовичем.

– Гершовичем?

– Да. Он иностранец. Представился другом Клаудии и оплатил.

– А… Вот как… Спасибо, доктор. Я перезвоню.

Полковник отключил вызов, опустился на диван, пережидая запоздалый приступ сердцебиения. Он боялся этого звонка, боялся отказа, унизительных переговоров… Ничего не изменилось в состоянии Клаудии после его импровизированного «ритуала» с кровью. И тут этот сеньор Гершович. Он приехал, как и обещал Карлос. Парень с подходящей кровью – ведь это о нем говорил Карлос, записывая видео. Точно о нем! Что за подходящая кровь? В чем ее особенность? Гершович, в нем спасение Клаудии – единственное, что можно было понять из бессвязных объяснений убитого мага. И этот парень со своей особенной кровью теперь в Гаване. Значит – в Гавану… Отдышавшись, полковник пошел в кладовку, достал мачете в ножнах, сунул его в сумку Карлоса и вышел из дома.

Две красные дороги пересекались и делили поле. Полковник остановился на перекрестке, как в перекрестье прицела. Спортивная сумка Карлоса через плечо с торчащей из нее ручкой мачете. Налетал ветер, и шепот тростника обволакивал. Перекресток – место Элегуа… Как там было, в этих видео Карлоса? Тростник накатывал волнами шепотов, будто пытался подсказать. Полковник нашарил в сумке телефон Карлоса, открыл видеофайл и повторял за магом его действия и слова.

«Стань на перекрестке. Подними правую руку и передвинь твою правую ногу наружу и скажи: “A elegua ako pashu eshu toru le fi ya yomare ako eshu tori toru tere mafun elegua laroye locua e elegua atande naro elegua maferefun elegua”[20]».

Осознавая, что входит в полосу затмения, полковник выдвинул вперед правую ногу, поднял правую руку и забормотал, запинаясь, вслед за видео. Под яростным бестеневым светом полуденного солнца непонятные слова звучали до крайности неубедительно, нелепо. Гул вокруг нарастал, а потом внезапно прекратился вместе с ветром. За спиной послышался какой-то шум. Полковник оглянулся и увидел повозку, запряженную быками. На горе тростниковых стеблей сидел черный парень – кажется, тот же, что проезжал вчера мимо дома. Полковник спрятал телефон и следил за повозкой. Еще минуту назад все четыре дороги были пусты до горизонта.

Парень улыбался с высоты. Тот ли, что проезжал вчера, полковник вспомнить не мог, но лицо его было смутно знакомо. Это он, понял полковник.

– Это я, – согласился парень с высоты, придержав быков.

Оказавшись у подножия тростниковой горы, полковник задрал голову.

– Ты же звал меня. Это я, – улыбался парень.

– Ты?

– Я. Ну, что скажешь?

Полковник облизнул пересохшие губы и заставил себя посмотреть парню в глаза. Оказалось, это не так страшно: глаза как глаза – черные и нахальные.

– Что мне сделать, чтобы спасти ее? – спросил полковник.

– Спасти? Почему ее обязательно нужно спасти? От чего спасти? Ведь ты даже не знаешь, где она.

– Где бы она ни была, она там не в свое время.

– Может, ей там хорошо, лучше, чем здесь.

– Ее время быть там еще не пришло.

– Откуда ты знаешь?

– Она молода. Значит, должна быть здесь. Она не там и не здесь. Она – между. Как врач я это знаю.

Элегуа рассмеялся.

– Как врач – хорошая шутка! Ты меня не убедил. Почему ее нужно спасти?

– Ради справедливости…

– Да ладно! Ты все еще веришь в справедливость?

Полковник внутренне согласился, что это слабый довод.

– Без нее этот поганый мир станет еще хуже… – Конечно, это тоже было спорно.

Элегуа опять рассмеялся.

– Смешные вы! Это всего лишь девчонка! Просто девчонка!

Полковник смотрел в нахальное молодое лицо. Парень сказал:

– А если бы жена заболела, пустился бы ты во все эти безумства ради ее спасения?

Полковник молчал.

– Нет, ты бы, конечно, переживал, устроил бы ее в хорошую клинику, покупал лекарства, носил фрукты в больницу… Ты бы сделал «все возможное», как вы говорите, но вот невозможное, безумное – это вряд ли. Не стал бы ты ради нее закапывать череп в полях и орошать могилу своей кровью. И вызывать на перекрестке бога, не веря в него, не стал бы…

Полковнику хотелось схватить наглеца за ногу, стащить на землю и дубасить кулаками физиономию, пока не расквасится эта нахальная ухмылка. Но он лишь облизнул губы и пробормотал:

– Что мне сделать, чтобы спасти ее?

Элегуа перестал улыбаться.

– Ты не ту голову закопал. Надо было – голову Карлоса.

– Карлоса? Почему Карлоса? Он не мог этого предвидеть, он не мог привести меня сюда ради своей головы…

– Он не мог, но при чем здесь он. Это я говорю тебе. Ты же знаешь, кто я? И я говорю: закопаешь голову Карлоса на этом поле, и может быть… все может быть…

– Где же я возьму его голову?

– Странный вопрос для медика. Разумеется – в морге.

Элегуа прикрикнул на быков, махнул палкой. Повозка поползла дальше, а парень отвернулся. Полковник забежал вперед.

– Но что потом? Что?! Как закопать? Должен быть какой-то ритуал? Какие-то слова…

Глянув наверх, он остановился и замолчал. На повозке сидел уже другой негр – пожилой. Он покосился на полковника с недоумением и ткнул быков палкой.

3

Пять куков тридцать пять центов – все, что осталось в кошельке. Этого хватит на гамбургер и пиво и не хватит, чтобы подкупить санитара в морге. Полковник снова сидел на скамейке напротив Музея романтики. Солнце передвинулось далеко за полдень, хотелось есть и пить. Что делать дальше, он никак не мог придумать. Мешали жара и шок от встречи с богом. Впрочем, по прошествии времени он уже не был так уверен, что эта встреча состоялась в реальности. Сидя на скамейке под пальмой, не дававшей тени, полковник будто плыл в раскаленной лаве и не мог пошевелить опаленными плавниками. Если встреча с Элегуа ему приснилась, то что теперь делать? А если не приснилась, то как с этим жить?

Неизвестно, сколько он так просидел – полчаса или час, когда услышал рядом русскую речь. С усилием повернул голову. На соседней скамейке двое мордатых, ошпаренных солнцем мужиков лет сорока громко препирались с черной сеньорой лет пятидесяти. Они что-то втолковывали ей по-русски и по-английски, а она отвечала им по-испански.

– Чики[21]! Чики за двадцать долларов, – кричал мулатке в ухо по-русски один.

– Твенти долларс гёрл, – вторил ему на чудовищном английском второй.

– Нет! Тридцать долларов – одна чика, не меньше, – повторяла им по-испански сеньора. – Тридцать долларов на всю ночь!

– Чего? Чего ты там бормочешь? – кричал первый.

– Двадцать долларов! На Кубе все чики по двадцать долларов! Это все знают! – кричал второй.

Пришибленные ромом и солнцем, мужики упирались в двадцать баксов. Мулатка, ругнувшись, исчезла – то ли за чиками пошла, то ли бросила клиентов. Русские бессмысленно глазели по сторонам. Полковник облизнул и размял пересохшие губы, как это делают саксофонисты перед ответственным соло, встал и подошел.

– Ребята, есть чики по двадцать баксов, – сказал он по-русски.

Мужики уставились на него.

– Ты чё, русский?

– Нет, я местный.

– А где так по-русски наблатыкался?

– Дружба народов…

С русским языком у него, в отличие от большинства кубинских студентов в Ленинграде, никогда не было проблем. Страшно подумать, сколько лет прошло с тех пор, когда он последний раз говорил по-русски, и вот включился сразу и почти без акцента.

– Айда! Я отведу вас к чикам.

– По двадцать баксов?

– По двадцать – горячие девчонки.

– А тебе сколько?

– Мне стакан нальете…

– Годится, братан!

Они повеселели, похлопывали полковника по плечу, дружески матерились. Одного звали Саня, другого – Паша. На Кубе не так много русских туристов. Тринадцать часов перелета и дороговизна билетов производят естественный отбор. Добираются сюда либо отчаянные романтики, готовые потратиться на мечту, либо бандиты средней руки. Саня и Паша не походили на романтиков: на толстых шеях золотые цепи, перстни на пальцах. Бабки у них, конечно, были, однако стояли они на своем твердо: чики только за двадцать баксов. Кто-то сказал им, что это нормальная цена на Кубе, а они же не лохи, чтобы переплачивать.

Полковник вел русских через трущобы, которые сам видел впервые. Запутанные дворы, захламленные и заваленные мусором проходы в стороне от туристических улиц. Сначала русские хихикали пьяно, потом стали крутить носами.

– Слышь, братан, а что это за помойка?

– А вы думали, чики за двадцать баксов во дворце живут?

Мужики хохотали. Для них это было по приколу. Они и предположить не могли – насколько. В безлюдном тупике с глухими стенами полковник остановился и повернулся к русским. Они тоже остановились и посмотрели на ободранные стены.

– Ну, где твои чики?

Полковник выхватил мачете из сумки.

– На колени!

Пацаны вытаращили глаза.

– На колени! – И полковник ввернул пару русских матюков.

Мачете, хоть и не пистолет, но в руках человека решительного выглядит довольно убедительно. Пацаны встали на колени.

– Ты чё, братан!

– Тамбовский волк тебе братан, – сказал полковник с точно воспроизведенной интонацией, и это так поразило пацанов, что они больше не проронили ни слова.

– Бабки сюда!

Полковник взмахнул несколько раз широким клинком перед носами туристов.

– На землю борсетки, цепи, перстни!

Пацаны подчинились.

– Пять шагов назад и лежать мордой вниз!

Пацаны легли.

– Лежать полчаса! Встанете – кишки выпущу!

Бежал и петлял в трущобах, не имея понятия, где выход. Мачете засунул в сумку, борсетки опустошил и выкинул и, отдышавшись, вышел на людную улицу…

На закате полковник поел в ресторане недалеко от площади. В кармане у него теперь было двести куков, триста двадцать долларов, две толстые золотые цепи, ну и четыре перстня. Нет, он себя не оправдывал: вот, мол, русские бандиты долго теперь будут помнить чик по двадцать баксов. Ничего такого. Ему нужны были деньги, и он их взял. Если бы вместо русских бандитов ему попались канадские старушки, он сделал бы то же самое, потому что… да к черту! Нечего тут объяснять.

Вокруг на разных языках галдели иностранцы, сладко ныл дуэт с гитарами. Место было популярное, туристическое, и ограбленные русские вполне могли здесь появиться, но полковника это почему-то не заботило. После встречи с богом он успокоился насчет всего на свете, кроме Клаудии. Ему будто вкололи лошадиную дозу транквилизатора. Поев и выпив, он вздремнул прямо за столиком, не обращая внимания на косые взгляды официантов.

Уже стемнело, когда полковник подъехал к моргу судебно-медицинской экспертизы на скутере, купленном у торговца сувенирами за двести долларов вместе со шлемом. Постучал в железную дверь приземистого барака на задворках больницы. После длительной паузы дверь открылась, и из желтого нутра вместе с запахом формальдегида появился пожилой негр в синем халате.

– Добрый вечер, – сказал полковник.

– Добрый…

– Я бы хотел повидать друга.

– Какого еще друга?

– Покойного…

– Здесь не дом свиданий.

– Понимаю, но я очень любил его, очень… Может быть, в порядке исключения?

Полковник вложил в ладонь санитара двадцать куков. Санитар посмотрел на купюру и снова на полковника. Получив еще двадцать, он повернулся к полковнику спиной и скрылся внутри. Оттуда донесся голос:

– Идите за мной.

– А скутер?

– Никуда не денется. Здесь нет никого.

Полковник взял с собой шлем, шагнул в желтую муть, источаемую грязной лампочкой, и пошел по коридору за синим халатом.

– Имя? – спросил санитар.

– Карлос.

– А дальше?

– Дальше – ему голову отрубили.

Санитар покосился через плечо. В мертвецкой выдвинул из холодильника полку, где лежал Карлос. Голова прилагалась к телу, то есть просто помещалась там, где положено быть голове.

– Я хотел бы попрощаться. Оставьте меня на пять минут, – сказал полковник.

Санитар глянул на полковника выразительно, но тот не отводил взгляда от Карлоса. Не дождавшись прибавки, санитар вышел. «Купить у него голову не получится даже за две золотые цепи», – подумал полковник…

…Он вышел из мертвецкой и двинулся по коридору к выходу. Из боковой двери выглянул санитар.

– Попрощались?

– Да, все в порядке. Благодарю…

Он вышел во двор, сел на скутер, но шлем не надел. Так и отъехал со шлемом, висящим на локте.

Полковник гнал скутер из города, петляя в паутине улиц. Шлем тяжело оттягивал руку. Сквозь опущенное защитное стекло снизу вверх смотрели полуприкрытые мертвые глаза Карлоса. Он щурился хитро, словно спрашивая: «Ну, что ты еще выкинешь, придурок?»

Скорее убраться из города! Хотя со стороны никто не мог разглядеть голову в шлеме, в любой момент могло случиться что-то непредвиденное. И полиция наверняка уже искала похитителя мертвой головы. Как только полковник подумал о полиции, она тут же материализовалась. Узкую улицу перегородил грузовик, встретившийся со столбом. Старенький русский ЗИЛ сильно не пострадал, но, кажется, застрял надолго. Полицейский с водителем составляли протокол на капоте патрульной машины. Другой полицейский стоял в стороне, подпирая стену. На порогах своих домов сидели жители и комментировали. Тут же на тротуаре за столом шла игра в домино. Вывернув из-за угла, полковник вынужденно остановился, сразу оказавшись в центре внимания. Скучающий полицейский посмотрел на него и постучал себя указательным пальцем по голове. Это он сделал замечание полковнику за езду без шлема. Полковник улыбнулся в ответ и кивнул. Полицейский показал ему, что можно проехать по тротуару. Развернуться и уехать назад было бы подозрительно, а пробираться по тротуару в метре от полицейского – опасно. Полковник сидел на скутере, не зная, на что решиться. Ему казалось, что все на этой улице пялятся на его шлем и видят под стеклом лицо Карлоса, но умом он понимал, что издалека ничего не может быть видно: стекло отражает свет фонарей.

Выигрывая время, полковник делал вид, что ему тоже интересно поглазеть на грузовик у столба. Никто больше не обращал на него внимания, кроме одного черного парня, стоявшего возле доминошников и как будто следившего за игрой, но и поглядывавшего в сторону полковника. Это был он, снова – он, хотя полковник никогда раньше не видел этого лица, но это был он – тот возница на волах и тот плясун с мачете.

Вдруг полковник услышал до боли знакомый голос:

– Я не чувствую ног! Где мои ноги?!

Глянув вниз, полковник увидел под своим локтем глаза Карлоса, живые на мертвом лице. Полные ужаса, они таращились через стекло шлема.

– Я не чувствую ног! Покажи мне мои ноги!

Карлос вопил на всю улицу. Полковник вздрогнул и огляделся. Никто не обращал на них внимания.

– В больницу! В больницу! Я не чувствую тела!

Хоть и не слышал никто Карлоса, его вопли нервировали полковника.

– Мне нужно в больницу!

– Заткнись, – прошипел полковник сквозь зубы.

– Куда ты меня везешь?

Полковник посмотрел на скучающего полицейского, и тот снова махнул ему рукой – проезжай, мол. Собрав волю в кулак, полковник слез со скутера и покатил его по тротуару. Так можно было не надевать пока шлем.

– Куда ты меня везешь! Полиция! Полиция!

Полицейский бросил равнодушный взгляд на скутер, на шлем и сказал:

– Вы шлем-то наденьте.

– Конечно, сейчас…

Полковник уже обошел грузовик. Путь перед ним был свободен, но он продолжал катить скутер. Теперь он проходил мимо стола доминошников, и черный парень неотступно следил за ним с наглой ухмылочкой.

– Где мои ноги! Я не могу двинуться! – кричал Карлос.

Вот парень-то явно слышал крики и улыбался. Полковник было двинулся к нему, но тот предостерегающе покачал головой. Полковник катил свой скутер до ближайшего поворота. Он боялся ехать, не надевая шлема под взглядами полицейских; лишь свернув за угол, сел и поехал.

Шлем с мертвой головой оттягивал руку. Локоть ныл и отзывался болью на каждой кочке. Дальше терпеть не было мочи. Полковник выехал на площадь, остановил скутер, сел на единственную скамейку под фрамбояном, усыпанным красными цветами, и положил шлем рядом. Вокруг ни души.

– Он тебя обманет, – сказал Карлос.

– Кто?

– Обманет, как меня…

Полковник обеими руками поднял шлем. Теперь они были лицом к лицу с Карлосом, чьи глаза смотрели через защитное стекло с обычным своим высокомерно-презрительным выражением.

– Что мне делать? Как мне спасти ее?

Мертвое лицо было неподвижно, но глаза жили.

– Он тебя обманет, как меня… – снова сказал Карлос.

– Что ее спасет?! Что?! – Полковник орал на всю ночную площадь.

Карлос уходил. Во что бы то ни стало нужно было добиться от него ответа, пока он не умер насовсем.

– Что за ритуал?

Пергаментные веки говорящей головы опустились. Полковник потряс шлем – веки под стеклом не двигались, бросил с досадой шлем на скамейку. Послышался глухой, тяжелый звук удара сначала о дерево, потом об асфальт, а потом и звук катящегося шара, как в боулинге. Заполучить ожившую голову Карлоса и не добиться от нее ответа – катастрофа. Но, может, Карлос опять оживет?

Полковник почувствовал движение за спиной. Бродяга подхватил откатившийся шлем и уже трусил вниз по улице, воровато оглядываясь.

– Эй! Стой!

После этого окрика, как и следовало ожидать, бродяга побежал.

– Стой, дурак! Там голова!

Полковник оседлал скутер, но тот не завелся. Еще попытка – безрезультатно. Полковник бросил скутер и побежал.

И опять услышал голос Карлоса:

– Не бросай меня! Я тебе нужен!

Бродяга увидел, что там, в шлеме, от неожиданности вскрикнул и отшвырнул его с силой. Описав в воздухе дугу, шлем упал в кузов проезжающего мимо мусоровоза.

Полковник бежал, отстал, беспомощно смотрел на уплывающие красные стоп-сигналы.

– Он тебе не нужен, – сказал Элегуа. – Старый жулик и так заигрался. Хватит с него.

Бог стоял под деревом. Он снова сменил лицо и снова так, чтобы походить на себя.

– Что мне делать без головы?

– Я пошутил, – улыбнулся Элегуа. – От его головы никакого проку.

– Что? Так зачем же…

– Это было весело!

– Весело… – У полковника не было сил возмущаться.

– Ну, как ты? Играем дальше?

– Можно… Только нужно определиться с правилами.

– А что, должны быть правила?

– Конечно!

– С правилами скукота.

– Нет, должны быть правила, иначе ты изначально лишаешь меня возможности выиграть.

– А что, у тебя должна быть такая возможность?

– Но если у одного из игроков нет возможности выиграть, тогда игра бессмысленна.

– А должен быть смысл?

– Ну, знаешь, тогда я отказываюсь.

– Забавный ход в игре! – рассмеялся Элегуа.

– Тебе разве интересно, если ты в любом случае выигрываешь?

– Да! Мне интересно!

– Нет. Без правил я не играю. Подними ее, ты же можешь. Ты же бог? Или просто отруби мне голову.

– Ну, это всегда успеется. Хочешь правила, вот тебе правила: она встанет, если на том поле прольется кровь.

– Чья?

– Нельзя задавать вопросы. Хочешь, чтобы она жила? У тебя три пути. Оставишь ее в госпитале – она умрет. Отдашь ее русскому – она умрет. Привезешь ее на поле – она встанет, если там умрет кто-то другой. Жизнь за жизнь – такие правила.

– Жизнь за жизнь? Значит… Значит, убить?

Но Элегуа уже не было. Полковник торчал на пустой площади под большим деревом с кроваво-красными цветами.

4

Полковник взял такси и через пять часов был в Гаване. Это стоило ему сотню куков. Осталась еще сотня, две золотые цепи и четыре перстня. Ночные приключения днем выглядели тяжелым наркотическим бредом, и он опять не мог решить для себя, видел ли он бога на самом деле или свихнулся. Три пути? Что значит – отдать ее русскому? Как это – привезти ее на поле? Кого-то там убить? Гершовича? Нет, это галлюцинация. Ничего этого полковник делать не собирался. Уже ничего нельзя было сделать.

Лечиться – вот что! Сдаться хорошему доктору, профессору Веласкесу, знакомому полковника, главному врачу главного дурдома, и рассказать ему о говорящей голове Карлоса. И сидеть у телевизора в общем зале с решетками. А за решетками деревья и цветы – там же есть какой-нибудь сад. В халате сидеть у телевизора, смотреть новости с полей и о международном положении, вопли буйных с другого этажа, как крики чаек, завтрак, обед и ужин по расписанию, добрые медсестрички в коротких халатиках, всегда свежая газета «Гранма», беседы с профессором Веласкесом, домино с новыми друзьями, волшебные таблетки, покой, отдельная палата за заслуги, всегда свежее белье и вопли буйных после отбоя, как крики ночных птиц…

Шатался по улицам Старой Гаваны между Парке Сентраль и Пласа-де-Армас без смысла и цели, дремал на скамейках. И все дальше уплывали от него дикие картины последних дней и ночей. Часам к пяти вечера навалилась усталость, хотелось сесть и вытянуть ноги. Он вошел в какой-то грязноватый бар. Зеленые стены и вентилятор на потолке показались знакомыми. Черная девчонка у стойки ему улыбалась.

– Зашел по старой памяти?

Он узнал свою невольную напарницу по слежке за Карлосом. Казалось, с тех пор промчались годы, и она должна была бы растолстеть, постареть, но не изменилась, носила, кажется, тот же топик и те же шорты. Да, это был тот самый бар, где они сидели, бар напротив дома Карлоса. Ноги сами принесли полковника сюда.

– Ну что молчишь? Возьми мне пива, – сказала девчонка.

– Два рома, – сказал полковник бармену.

– О! В прошлый раз ты пил сок. И как-то ты поистаскался. Под мостом живешь?

Приключения в Тринидаде не прошли бесследно.

– Можно у тебя переночевать?

– А деньги есть?

– Угу…

К профессору Веласкесу всегда успеется.

В маленькой комнатке не было другой мебели, кроме телевизора и матраса, аккуратно заправленного свежим бельем. Ее одежда частично висела по стенам на гвоздях, частично лежала на полу у стены. Полковник вдруг вспомнил о своей мимолетной сексуальной фантазии – как в их прошлую встречу он представил себя с ней в такой вот комнате, – и вот она, эта комната. Мечты сбываются.

– За комнату двадцать, за меня – пятьдесят, – сказала девушка.

– Мне нужно только помыться и поспать…

– Здесь тебе не гостиница. Постель одна, как видишь. Так что плати вперед семьдесят…

Полковник достал из сумки и отдал ей семьдесят куков.

В ду́ше душа не было. Стояла железная бочка с водой, и висел железный черпак, прикованный к бочке цепью. Еще в углу стоял таз, где плавала живая черепашка. Под ее равнодушным взглядом голый полковник обливался водой из черпака.

Потом они сидели на матрасе, пили ром, принесенный из бара, и слушали музыку с ее телефона. Полковник прикрылся полотенцем, обернув его вокруг бедер. Выстиранная одежда сушилась на крошечном балконе рядом с кухней.

– Как зовут черепаху? – спросил полковник.

– Тереза.

– А тебя?

– Амарилис.

– Красиво.

– Да, спасибо маме.

Эта мода на придуманные имена раздражала полковника – Марбелис, Юмиследи, Мелвис, Амарилис…

– А тебя как зовут?

– Диего.

– Древнее имя.

– Да, спасибо бабушке.

– Никого из знакомых ребят не зовут Диего. Ты будешь мой первый Диего!

Она рассмеялась. Ром обжигал, но ласково – после пятого глотка. Жар плыл снаружи и внутри, и полковник расплавился, растекся на постели, привалившись спиной к стене. Круглые коленки Амарилис рядом. Ее голос звучал мягче, мелодичнее, будто издалека. Блаженное успокоение, сладкий обморок в душе и теле. В распахнутом низком окошке – крыши домов до Малекона, где море – синяя полоска в синих сумерках. Улица внизу галдела назойливо. В открытом окне напротив плясала красная занавеска – наверно, от вентилятора. Амарилис болтала, а полковник смотрел на бьющуюся тряпку: будто кто-то махал ему платком – то ли звал, то ли прощался.

– Эй, ты где? – окликнула его Амарилис издалека.

– Я здесь… – сказал полковник.

– А чего ты улыбаешься?

– Хорошо…

– Со мной хорошо?

– Угу…

– Улыбаешься, как сытый кот. – Она тоже улыбалась.

Полковник положил ладонь на ее колено – гладкое. Они сделали еще по глотку, и Амарилис снова говорила, а полковник смотрел на ее губы. «Так вот же она, чего тебе еще? – подумал он. – Хочешь любви – вот тебе любовь. Что с ней не так? Она живая. А та умерла. Умерла и точка». Полковник вздрогнул – это был чужой голос. Кто-то другой сказал это внутри него.

– Кто это говорит? – спросил полковник с раздражением.

Амарилис прервала свой монолог.

– Что? Это я говорю, а кто же еще?

– Нет-нет… ничего…

Он поставил стакан на пол и лег на бок, полуприкрыв глаза. Опять эта подлость! Кто это сказал? Кто? – допрашивал он себя. Неужели я? Нет. Я не мог… Это он! Он уже внутри! Полковник рывком сел. Комната закружилась, и он привалился спиной к стене.

– Пошел вон! Пошел! Я тебя не звал! – сказал он зло.

– О-о, милый, тебе больше не наливаем, – усмехнулась Амарилис.

Полковник вскочил с постели и сделал шаг к окну – где-то там ему подавала знаки красная занавеска, – но его отнесло в сторону и бросило к стене, в которую он уперся руками и головой. Нужно было собраться с силами для второй попытки.

– Уйди, уйди! Отпусти меня! – сказал он в стену.

Амарилис подошла и обхватила его за талию.

– Пойдем, пойдем в постельку.

Полковник развернулся к ней всем телом и посмотрел так, будто видел впервые.

– Ты – не она!

– Это точно, я – не она.

Амарилис попыталась оторвать его стены, но он как будто прирос к ней. Он вглядывался в лицо девушки, как во тьму, где пряталось что-то пугающее.

– Ты не она, как я мог подумать, как я только мог… Нет, это не я!

Амарилис теряла терпение.

– Коньо[22]! Вот не думала, что с полбутылки у тебя крышу снесет. Или ты по жизни такой? Вообще-то, признаки были. Давай ложись! А будешь буянить, я позову Луиса!

Амарилис оттащила его от стены и толкнула на постель. Он завалился на бок лицом к стене и так и остался лежать. Она быстро скинула свой топик и шорты, легла сзади, обняла и прижалась к нему. Уткнувшись в подушку, он падал и падал куда-то и чувствовал ее горячие груди и бедра. Она будто оседлала его, и он нес ее на себе в преисподнюю…

Полковник вышел на улицу в полдень, заплатив Амарилис за поздний подъем еще десять куков. В голове звенела пустота, во рту едва помещался шершавый язык. Купил и выпил сразу литровую бутылку воды. Звонить в госпиталь со своего мобильного он не рискнул.

Обшарпанный уличный автомат на площади перед церковью Санто Кристо выглядел, как древний могильный камень. Перешагнув через ноги бродяги, дремавшего у стены, полковник снял трубку. Услышал гудок, набрал номер.

– Госпиталь… – женский голос.

– Пригласите, пожалуйста, доктора Сильвио Ривера.

– А кто говорит?

– Это по поводу пациентки в коме.

– А фамилия?

Полковник не хотел называть ни своей фамилии, ни фамилии Клаудии при всей этой компании, в центре которой он оказался: пара мутных персонажей, точильщик ножей, продавщица газировки и сэндвичей, продавщица обувного крема и всякой всячины. Стая велотакси окружала галерею: парни сидели и лежали на скамейках под тентами своих трехколесных механизмов.

– Я звоню каждый день. Вы ему передайте. Он поймет, – сказал полковник в трубку.

Пауза. Если прослушивается телефон приемного покоя, то, пока будут искать доктора, его вычислят. Полковник повесил трубку и стал считать про себя до ста, не отходя от автомата. Профессор наверняка дождется его повторного звонка.

– Что? Нет доктора? – сочувственно спросил точильщик ножей.

– Сейчас позовут, – сказал полковник, стараясь не сбиться со счета.

– Слышали, вчера тут грузовик тележку с мороженым сбил? – участливо спросил точильщик ножей.

– Нет, – сказал полковник.

Меньше всего ему нужны были сейчас разговоры и еще меньше – свидетели его звонка в госпиталь, но деться было некуда. Телефонные автоматы не так часто попадаются, да еще работающие.

– Это была картина! – продолжал точильщик. – Мороженое разлетелось по всей улице.

– Ох, я подумала, что Мария тоже разлетелась на мелкие брызги, – хохотнула продавщица обувного крема и всякой мелочовки. – Но, слава богу, это были брызги мороженого.

– А дети собирали пачки прямо с асфальта! – сказал точильщик.

– Дети, ха! – хохотнула продавщица сэндвичей. – А Селия, толстуха, пыхтела – собирала тоже! Целую коробку собрала! Но куда? У нее холодильник сломался еще на прошлой неделе.

Продавщица сэндвичей захохотала в лицо полковнику, приглашая и его посмеяться.

Полковник уже сбился со счета. Смирившись с присутствием десятка возможных свидетелей, он снова стал набирать номер. Монетка провалилась.

– Госпиталь, – женский голос.

– Будьте добры доктора Сильвио Ривера. Это по поводу пациентки в коме.

– Да-да, не кладите трубку. Доктор ждет вашего звонка.

Точно прослушивают. Полковник ждал. Свидетели тоже ждали, прикидываясь, что им неинтересно. Наконец в трубке раздался голос:

– Доктор Сильвио Ривера у аппарата. Это полковник Альварес?

– Да, я. Как она?

– Она… – Голос доктора дрогнул.

– Что? – вскрикнул полковник, и все вокруг навострили уши.

– Она уехала.

– Как?!

Продавщица сэндвичей и газировки горестно покачала головой. А ее соседка, продавщица обувного крема, пробормотала испуганно:

– Умерла?

В трубке доктор торопился:

– Понимаете, какая-то странная история. Тот иностранец, что оплатил ее палату, заказал обследование в другом госпитале для вашей протеже. И оплатил реанимобиль для ее перевозки, который уехал пять часов назад, но в госпиталь пока не прибыл…

– Как это возможно?

– Выясняем. По пути следования реанимобиль не обнаружен. Водитель не отвечает на звонки. Авария тоже не зафиксирована.

Время шло. Неужели доктор сочинил все это, чтобы они определили местоположение автомата.

– Доктор, что происходит?

– Приезжайте к нам!

– Зачем? Ведь ее уже нет у вас!

– Да… Но… Мы могли бы обсудить положение… Мы ждем вас…

– Выезжаю немедленно!

Он повесил трубку. Все смотрели на него.

– Может, пива? – спросила продавщица сэндвичей.

– Подвезти вас до госпиталя? – раздались сразу несколько голосов велорикш.

Полковник только помотал головой в ответ на всё сразу. И тут увидел, что бродяга набросал его портрет карандашом на листике бумаги и жестом предлагает его купить. Полковник выхватил у него рисунок, сунул два кука. Обе торговки смотрели сочувственно. Точильщик ножей сказал с большим пиететом:

– А на какое кладбище ее повезли? У меня на центральном кладбище Колумба брат жены работает…

Рикши загалдели, забрасывая полковника заманчивыми предложениями. Но он уже остановил проезжающее такси и сел на заднее сиденье.

– Вперед!

– Куда вперед?

– Вперед – это вперед! – рявкнул полковник, и таксист дал газу.

Неужели профессор придумал эту историю с исчезновением Клаудии, чтобы продлить разговор или завлечь его в госпиталь? Нет, это слишком сложно… Что же тогда? Куда увезли Клаудию? Как это могло случиться? Но интуитивно он уже знал ответ: это русский. Он заказал реанимобиль и увез Клаудию. Но зачем? Что за безумная выходка?

Проехав пару кварталов, полковник вышел из такси и быстро зашагал по пешеходной улице, стараясь потеряться в толпе. Наверное, полиция уже у того автомата, и тот бродяга уже рисует портрет полковника по памяти, а все остальные хором подсказывают его приметы.

Полковник сел на скамейку возле памятника Сервантесу, не собираясь идти в госпиталь. Нужно было понять, каков план русского? Допустим, он угнал реанимобиль, а дальше-то что? Куда он денется с острова? С острова!!!

А что, если никаких рациональных планов нет? Этот парень просто маньяк и увез беспомощную Клаудию вовсе не для того, чтобы помочь ей, а чтобы удовлетворить свои извращенные фантазии. А может, это уже случилось?

«Отдашь ее русскому, она умрет», – сказал бог.

Убить Гершовича!

Неподалеку виднелся телефон-автомат, но смысла так шифроваться больше не было. Главное – коротко звонить и быстро уходить с места звонка. Полковник покосился направо, налево, пошарил взглядом по стенам и столбам – камер наблюдения не наблюдалось. Он вставил батарею в свой мобильник, включил его и набрал номер доктора Сильвио Риверы.

– Доктор, это Альварес…

– Полковник, где же вы?

– Есть новости?

– Пока никаких. Вы приедете к нам?

– Не вижу смысла.

– Но как же!

– Как давно пропал реанимобиль?

– Около пяти часов… Здесь с вами хотят поговорить…

Полковник нажал отбой. Конечно – хотят поговорить, обязательно, а как же иначе! Он встал со скамейки и зашагал в ближайший переулок, на ходу выключив телефон и доставая батарею.

Несомненно, о его подвигах в Тринидаде уже известно в Гаване. Но что именно? В морге он не назвался, но поскольку исчезла голова Карлоса, в полиции могли предположить, что и там отличился полковник. Доказательств у них, однако, быть не могло. Так что у них есть? Только то, что он оказался на месте убийства раньше полиции. Но это же не преступление.

Крутил в голове одни и те же комбинации, будто собирал кубик Рубика. Этот русский всего несколько дней как приехал, второй раз в стране. Он иностранец, сразу бросается в глаза. Как он все это провернул? Скорее всего, он в сговоре с бригадой реанимобиля. В бригаде водитель, врач и медсестра. Но при перевозке на короткие расстояния могли быть только врач и водитель. Ни тот, ни другой на звонки не отвечают. Значит, они либо мертвы, либо в заложниках.

Где искать маньяка Гершовича?

Однако если предположить, что русский не маньяк-извращенец, то у него должен быть план. Клаудия не может жить без аппарата искусственной вентиляции легких. На острове он с ней не спрячется надолго. А что, если он и не думает оставаться на острове?

Полковник посмотрел в перспективу улочки. В узком просвете между домами изумрудные валы с силой разбивались о парапет, взлетая брызгами на высоту третьего этажа. Неистовое море при яростном солнце и при полном штиле на бульваре. Шторм в конце улицы… И билборд с выцветшим транспарантом, призывавшим равняться на тружеников провинции Пинар-дель-Рио. Полковник задержал взгляд на транспаранте. Там тянулись поля табака, а за полями поднимались невысокие горы.

Отвернувшись от плаката, он уставился на стеклянную витрину отделения банка на другой стороне бульвара. В витрине, как обычно, были вывешены рекламные постеры. И один из них буквально притягивал. Издалека на постере различались синие горы… Полковник пошел к витрине, будто его повели на поводке, прошагал прямо по газону, пересек проезжую часть, не глядя по сторонам, и рассматривал картинку с текстом по-английски: «Чем знаменита самая западная провинция Кубы Пинар-дель-Рио». Ниже описывались достопримечательности, и первым пунктом значилось: «В самой западной провинции находится одна из крупнейших на острове горных систем. Там можно найти множество живописных холмов и пещер».

Полковник вернулся на скамейку и еще посидел немного, глядя себе под ноги. В траве валялась пустая коробка из-под сигар, размоченная дождями и иссушенная солнцем, но надпись сохранилась: «Сигары Пинар-дель-Рио классико…»

Пинар-дель-Рио. Убить Гершовича.

Угнать реанимобиль с пациенткой в чужой стране – это серьезно. К встрече с этим персонажем нужно подготовиться. Полковник набрал номер Сесара, и тот ответил как ни в чем не бывало, хотя последний раз они виделись лет пять назад. Полковник взял такси и поехал к Сесару в Кохимар[23].

Железная голова Хэма с улыбчиво вздернутой бородой вглядывалась в даль, но почему-то – не в морскую, хотя море лежало тут же за каменным парапетом. И в сторону бывшей стоянки своей яхты он тоже не смотрел. Взгляд нобелевского лауреата стремился к тому кабаку в дальнем конце набережной Кохимара, где он пропивал с рыбаками ту самую Нобелевку. В кабаке тоже стоял его бюстик – полковник это знал, потому что выпивал там с Сесаром. Всегда встречались у того Хэма, а теперь почему-то – у этого, отлитого из якорей, пожертвованных рыбаками-собутыльниками. Какой-то парень должен был забрать полковника и отвезти. А сам Сесар не удосужился встретить. Забурел «крестный отец»?

Проехала полицейская машина, и полковник принял самый туристический вид, снимал селфи с бюстом. Позвонить Сесару? Нет. Сказали ждать – значит, ждать.

Парень подъехал на «москвиче», опоздав на сорок минут.

У окна сидела старуха в ночной рубашке и смотрела, как качаются лодки на пристани. В глубине салона за низким столиком выпивали полковник и Сесар, смуглый атлет с густой партизанской бородой и курчавыми, наполовину седыми волосами.

– Так тебя насовсем выперли? – уточнил Сесар.

– Нет. Не думаю. Пока отозвали из бригады на Гаити.

– А из партии?

– Нет. Пока нет.

– Сволочь ты, – констатировал Сесар беззлобно. – Как ты мог так нагадить Элене?

– Хоть ты не нуди…

Сесар разлил ром по стаканам.

– Девчонка-то стоит того?

– Стоила… Она в коме. Неизвестно, очнется ли…

– Ох ты… Круто у тебя замешано. А что Хорхе? Не помог?

– Помогает как может. В такой ситуации сложно…

– А ствол тебе зачем?

– Стрелять ни в кого не буду. Просто помашу им для убедительности.

– Так тебе и патроны не нужны?

– Нужны.

Сесар усмехнулся.

– Убедительно может не выйти, если тыкать пустым стволом, – аргументировал полковник.

– Это верно. Но у меня не оружейный магазин. Есть беретта и есть стечкин.

– Стечкин.

Сесар вышел из комнаты и вернулся с пистолетом. Полковник повертел его в руках, вынул обойму, передернул затвор, вставил обойму.

– Нормальный ствол, – заверил Сесар.

Полковник засунул пистолет за пояс джинсов под рубаху. Две обоймы положил в карман. Достал золотую цепочку.

– Это много, – сказал Сесар.

– Ну, откуси, сколько нужно.

Сесар вышел из комнаты и вернулся с половиной цепочки.

– А чего ты сам меня не встретил, парня прислал? – спросил полковник.

– Мы давно не виделись, – ответил Сесар уклончиво.

– Давненько, – согласился полковник. – Так этот парень… проверял меня?

Сесар повторил:

– Давно мы не виделись…

Полковник посмотрел на Сесара внимательно. Сорок минут его парень наблюдал, как полковник маялся возле Хэма. Неужели Сесар подумал, что если у полковника проблемы, то его склонили подставить друга?

Четверть века назад они вместе гнили в Анголе[24] – Диего, Сесар и Хорхе. Делились подмокшими галетами, спасали друг другу жизни. Наступали в джунглях, не видя куда, отступали в джунглях, не зная зачем. Входили в деревни, где не было мужчин, а только дети с калашами. Бросали гранаты в отравленные колодцы. В промокших палатках полковник, тогда еще лейтенант, отрезал конечности, пришивал конечности, вскрывал животы, зашивал животы. По ночам в гамаки заползали змеи и прочая тропическая мерзость и обезьяны в чаще вопили, как ведьмы на кострах.

Та война прошла, и теперь у каждого – своя. Хорхе стал большим начальником, Диего тоже выбился в чины, а Сесар после Анголы вернулся в Кохимар, в рыбацкий дом, где море ломилось в окна всей своей синью, но понял, что одной рыбалкой не проживешь. Тихими ночами и штормовыми днями с острова к Флориде уходили лодки с людьми…

Сесар поглядывал на полковника.

– Может, тебе помочь?

– Спасибо. Справлюсь.

– Не хочешь объяснить, в чем дело?

– Не стоит. Ничего серьезного.

5

Гершвин и Владимир смотрели на взволнованное море. С высоты в сотню метров волны с белыми гребешками выглядели милыми и мирными, но там, внизу, они на самом деле вздымались в человеческий рост. В обе стороны, насколько хватало глаз, простирался пустынный пляж с кокосами.

– Говорят, в хорошую погоду отсюда видно Флориду, – сказал по-английски Владимир, мулат лет тридцати.

– Что-то не вижу, – сказал Гершвин тоже по-английски.

– Так в хорошую же погоду. – Владимир говорил по-английски не блестяще, но сносно.

– А сейчас что? – спросил Гершвин.

Солнце сияло, горизонт был чист и резок.

– Сейчас шторм. Все равно что-то в воздухе, даже если ясно, – сказал Владимир.

– Ерунда. Двести километров до Флориды. Ни в какую погоду не увидеть.

– Что будем делать?

– Ждать. Шторм не может длиться вечно.

– Вечно – нет, но если он продлится еще пару дней, нас накроют.

– С чего это?

– В полиции тоже не дураки. Нас найдут.

– Никто не видел, как мы сюда въехали. Никто не знает о наших планах.

– А тело?

– Она – не тело, – сказал Гершвин резко. – Ее зовут Клаудия.

– Конечно! Клаудия. Она же… не может без аппаратуры, работающей от генератора. А бензина у нас на сутки…

– Я съезжу на заправку.

– Рискованно.

– Все, что мы делаем, рискованно. Ты не знал? Ты предлагаешь отвезти ее обратно?

– Нет, конечно – нет…

Владимир помолчал, пытаясь все-таки разглядеть Флориду.

– Надо бы побыстрее… – пробормотал он.

– Как только можно будет подойти к пирсу, яхта будет здесь, – сказал Гершвин.

Внизу, прямо под обрывом виднелась заброшенная пристань с пирсом, выдающимся в море метров на двадцать.

Они спустились к подножию холма и прошли в пещеру сквозь полог из вьюна, свисающий с большой высоты, как театральный занавес.

Реанимобиль стоял посреди пещеры величиной с баскетбольное поле. Своды уходили вверх настолько, что тонули во мраке. Где-то слышался тихий рокот электрогенератора. Распахнутая дверь фургона реанимобиля светилась изнутри. Там на носилках лежала Клаудия и мигали цветными точками индикаторы приборов. Белый реанимобиль был раскрашен синими полосами с логотипом телефонной компании ЭТЕКСА. Кое-где сквозь синюю краску проглядывали красные пятна неплотно замазанной медицинской символики, но это если подойти близко и специально приглядеться.

На каменистом полу возле радиатора сидел водитель, лет сорока, смуглый, с курчавой нечесаной головой. Одна его рука была пристегнута наручниками к бамперу.

– Слушайте! У меня рука затекла! Эй! Вы люди или нет?! – встретил прикованный вошедших.

– Потерпите еще полчаса, – сказал Гершвин.

– Идиоты! Вас убьют! Застрелят, как собак! И ее вы погубите!

Гершвин сделал Владимиру знак следовать за ним, и они скрылись в темноте, в глубине пещеры.

С мулатом по имени Владимир Гершвина познакомила Клаудия, когда они еще тусили в Гаване. Владимир – распространенное имя на Кубе. Он не был близким другом Клаудии и, по ее словам, никогда не был ее любовником, – что Гершвин сразу же выпытал у нее с пристрастием, – просто знакомый по медицинской тусовке. Как-то они столкнулись в одном баре, и Клаудия, знавшая, кажется, полгорода, представила их друг другу. Владимир тут же углядел часы на руке Гершвина и завел о них разговор. Оказалось – следит за последними веяниями в мировой моде часов. На руке Владимира красовалась великолепная подделка известной марки, в чем он тут же и признался с обезоруживающей улыбкой: эти часы за пятнадцать долларов ему привезли из Мексики. Зато у Гершвина фирменные! О! Можно взглянуть? О! Где ты их купил? О! Юма!.. Гершвин уже знал, что Юма на кубинском сленге – это США. Владимиру импонировало знакомство с парнем, имевшим американскую мультивизу и периодически гостившим у мамы в Нью-Йорке, и он несколько раз напрашивался к Гершвину и Клаудии в компанию. Ходили по барам – самым дорогим – говорили о часах, автомобилях; о большом далеком мире, полном возможностей. И, конечно, о Юме – волшебной стране, мечте Владимира, где он не был и не надеялся побывать. «Твоя мама живет в Нью-Йорке? Охренеть! Ты счастливчик! Почему же ты здесь? А, понимаю». И он косился на Клаудию. Владимир работал реаниматологом в центральном госпитале в Гаване. Судьба.

Когда Клаудия перестала отвечать по телефону и врачи сообщили, что она в коме, Гершвин связался с Владимиром. Доктор подтвердил, что положение Клаудии безнадежно. Может быть, ее могли бы вылечить в Штатах, но как туда попасть и где взять столько денег? И тогда Гершвин вылетел на Гаити, где нанял яхту и купил необходимое реанимационное оборудование. На Гаити можно купить что угодно – это он знал от Клаудии, только что вернувшейся оттуда и рассказывавшей ему с возмущением, как гаитянские банды разворовывают гуманитарную помощь и медицинское оборудование, поставляемое на остров благотворительными фондами. Так Клаудия, сама того не подозревая, подсказала Гершвину путь к ее спасению.

Что угодно можно купить на Гаити, были бы деньги, но важно при этом еще остаться в живых. Гершвин выжил и пришел в Гавану на яхте, полностью оборудованной для транспортировки коматозной пациентки. Оставалось придумать, как, во-первых, вывезти Клаудию из госпиталя и, во-вторых, как ее доставить на яхту. Пытаться отправить пациентку за границу на лечение официальным путем нечего было и думать. Социалистическая бюрократия и империалистическая ненависть к кубинскому социализму не оставляли Клаудии никаких шансов легально переместиться через пролив в США. Гершвин знал – только похищение. Похищение из реанимации! До Флориды на яхте полдня ходу, а там… деньги есть, беглых кубинцев в США принимают…

Гершвин пригласил Владимира пропустить по стаканчику. К концу второго вечера кружения по барам они договорились. Поначалу план операции показался Владимиру безумным, он даже заподозрил в Гершвине провокатора госбезопасности, но, когда тот снял с руки часы мечты и подарил, Владимир сломался. За гонорар в пятьдесят тысяч долларов и шанс оказаться в волшебной стране он мог бы, кажется, и убить при случае.

Все время с начала побега Гершвин приглядывался к Владимиру, сканировал и анализировал малейшие движения его лицевых мышц, подмечал смены настроений, жесты. Вслушивался в голос во время любого, самого обыденного разговора – интонации, вибрации, модуляции. Пытался распознать симптомы подступающего предательства или слабости. Он верил в свою способность учуять фальшь или лукавство. На карту было поставлено слишком многое. От этого ценителя часов зависела теперь судьба Гершвина и жизнь Клаудии.

Гершвин и Владимир шли по сужавшемуся проходу. Позади остался гул генератора. В свете фонарей появлялись и исчезали боковые еще более узкие ходы. На очередной развилке они остановились.

– Еще поворот, и обратно не вернемся, – сказал Владимир. – Зачем нам туда?

– Должен быть другой выход к морю.

– Даже если он есть, машина здесь не пройдет. Как мы вынесем тело, то есть – Клаудию? На носилках?

– Носилки на колесах. Их можно катить. Аппарат вентиляции легких привязать к носилкам. Генератор понесет водила.

– Да. Понесет… – Владимир криво усмехнулся. – Как ты его заставишь?

Гершвин не ответил и повернул обратно.

Когда впереди замаячил серенький свет и генератор затарахтел явственней, стали слышны два голоса. Один – водитель, а кто второй? Гершвин и Владимир прислушались, заторопились на свет, стараясь не шуметь. У самого выхода в зал вжались в бугристую стену прохода и увидели незнакомца с пистолетом, нависшего над прикованным к бамперу водителем. Владимир вцепился в локоть Гершвина и панически задышал ему в ухо, а Гершвин достал пистолет.

Незнакомцу на вид было лет сорок пять. Спортивная фигура, уверенные движения и пистолет в руке выдавали в нем военного или полицейского.

– Конец… Полиция… – выдохнул Владимир.

Незнакомец наседал на водителя с вопросами.

– Что он говорит? – прошептал Гера, и Владимир стал переводить с испанского ему на ухо.

– Сколько их? – спрашивал неизвестный.

– Двое! Освободите меня! У вас же должен быть ключ от наручников! – Водитель вертелся на месте от нетерпения, но неизвестный не торопился его отстегивать.

– Доктор с ним заодно?

– Конечно!

– А ты?

– А вы не видите? Да отстегните же меня!

Но неизвестный не спешил.

– Что он собирается делать?

– Да свалить с острова на яхте! В Юму свалить! Отстегните меня!

Неизвестный отошел от машины и обратился к кому-то… по-русски! К кому-то, кого вообще здесь не было.

– Видишь, что он придумал? Станет он меня слушать!

– Я не понимаю, он не по-испански говорит, – прошептал Владимир.

– По-русски, – прошипел Гершвин.

– По-русски? – поразился Владимир. – А с кем?

Гершвин не ответил, вслушивался, сжимая в руке пистолет. Неизвестный говорил с пространством на правильном русском языке, почти без акцента:

– Должен приехать сам? К чему эти дурацкие игры? Я могу его заставить…

Гершвин следил за сумасшедшим – а в этом уже не было сомнений – и не знал, что делать. Он никогда специально не упражнялся в стрельбе и теперь не был уверен, что с полусотни шагов гарантированно снимет из пистолета безумца, который к тому же не стоял на месте, а прохаживался в раздражении, бросая обрывочные фразы. А если он не один и его сообщники снаружи услышат выстрел? И вообще-то Гершвину еще не приходилось стрелять в людей.

– Допустим, он приедет туда и что?.. Нет! Так не пойдет! Я должен знать сейчас! Сейчас!.. Что там на поле, что дальше?.. Нет, скажи мне сейчас! Сейчас!

Безумец кричал на кого-то. Прикованный водитель таращился на него и старался как-то заползти под машину.

– А если он не поедет?.. А если не найдет?

Сумасшедший будто послушал возражения невидимого собеседника и снова заговорил:

– Нет! Я сыт по горло ритуалами, убийствами, головами… Да, но это было на Гаити!

Гершвина осенило: Гаити, пожилой военный…

– Я сейчас выйду, а ты жди, – шепнул он Владимиру. – Если этот меня убьет, позвони в полицию, сообщи, где Клаудия. Прошу, не бросай ее.

Гершвин вышел из темноты с пистолетом на изготовку, когда неизвестный повернулся к нему спиной.

– Не оборачиваться! Брось ствол! – выкрикнул он по-русски.

Гершвин медленно приближался и остановился в пяти шагах.

– Брось пистолет! – повторил.

Неизвестный разжал пальцы, и пистолет с грохотом упал на каменный пол.

– Не оборачиваться! Пять шагов вперед!

Гершвин подобрал пистолет.

– Еще оружие есть?

– Нет.

Неизвестный стоял спиной к Гершвину, и спина эта, кажется, выражала полное спокойствие.

– Полковник… забыл вашу фамилию, – сказал Гершвин.

– Альварес… А вы – Гершович?

Гершвин не ответил, а позвал по-английски:

– Владимир! Иди сюда!

Владимир вышел из укрытия.

– Мне так и стоять спиной? – спросил полковник по-русски.

– Повернитесь.

Полковник повернулся, и они встретились глазами. Разглядывали, оценивали друг друга, но не как противники, а как соперники, как ее мужчины. Каждый прикидывал, что такого она нашла в другом.

– Кто это? Ты его знаешь? – подал голос перепуганный Владимир по-английски.

– Потом объясню.

– Дай мне один пистолет.

– Зачем?

Владимир пожал плечами. Гершвин протянул ему пистолет полковника.

Клаудия лежала между ними, когда они стояли в отсеке и избегали смотреть на нее. Владимир маялся с пистолетом у машины за открытой дверью.

– Я не желаю ей зла, – сказал Гершвин.

– А чего ты ей желаешь? – Полковник не выказывал ни волнения, ни агрессии.

– Выздоровления. Вы видите – она в порядке. Все работает от генератора.

Они синхронно посмотрели ей в лицо, послушали механическое сопение через аппарат искусственной вентиляции легких. Оба тут же отвернулись…

Полковника привязали к бамперу рядом с водителем.

– Откуда вы знаете русский? – спросил Гершвин по-русски.

– Бывал в России.

– Когда?

– Учился в Советском Союзе…

– А вы можете говорить по-английски? А то я не понимаю, – тут же влез Владимир, примостившийся на подножке кабины.

Гершвин сидел на земле и разглядывал полковника, державшегося с каким-то заторможенным спокойствием, будто четверть часа назад здесь метался и препирался с пустотой другой человек. Может, у него раздвоение личности?

– Значит, она рассказывала обо мне? – спросил полковник по-русски.

– Рассказывала.

Вступил водитель по-испански:

– Я говорил им, они сумасшедшие! Они мне угрожали! Они меня заставили! Они хотят переплыть в Юму! Как она в лодке будет без аппарата?

Водитель, конечно, не понимал по-русски, но догадывался, о чем речь. Владимир перевел на английский.

– Это не лодка, это яхта. Большая, с двигателем, с удобствами. Там есть генератор, каюта оборудована, как палата реанимации, – сказал Гера по-английски и пояснил полковнику: – Водитель подъедет к пирсу, туда же подойдет яхта. С переносным генератором и прибором ИВЛ мы вынесем Клаудию и погрузим на яхту и там устроим ее, как в реанимации. Дойдем до Флориды за полдня…

– И что потом? – Полковник тоже перешел на английский.

– Она будет лечиться в настоящем госпитале. Деньги есть. Ей помогут.

– С чего ты взял?

– Это же Юма! – вставил слово Владимир.

– Эта стадия не лечится нигде. Даже в Юме, ты же знаешь, – сказал полковник Владимиру. – Зачем ты это делаешь? Очень в Юму хочется?

Владимир отвел глаза и пробормотал:

– Это не точно. Может, и вылечат. Все меняется…

– Вас сразу посадят за незаконное пересечение границы, – сказал полковник.

– У меня мультивиза, – сказал Гершвин.

– Значит, вышлют за незаконный ввоз пациентки…

– Она кубинка – ей можно…

– Идиот самонадеянный! Кто тебе это сказал? – Полковник потерял терпение.

– Я говорил ему, что он идиот! – вставил водитель, распознав интернациональное слово.

Гершвин смотрел на полковника. Чего он хочет? Почему пришел один? Не привел полицию? Значит, не хотел их сдавать? Может, он сам думает уплыть с острова? Но он не спросил ни о чем, а сказал по-русски:

– Не мешайте. Просто не мешайте. Когда мы уйдем, я оставлю вас и водителя здесь связанными. А когда выйдем в нейтральные воды, позвоню в полицию и сообщу, где вы. Только не мешайте мне.

Владимир вскочил, выкрикнул зло:

– Говори по-английски! Я не понимаю, о чем вы там договариваетесь!

Полковник сказал по-английски:

– Это безумие. Ее нельзя увозить.

Гершвин не ответил и ушел в отсек.

Водитель страдальчески всхлипнул. Спросил с надеждой:

– Вы полковник? Вы из полиции? Вас будут искать?

Ночью Гершвин дремал в отсеке возле Клаудии. Просыпался каждые четверть часа и прислушивался к тарахтенью генератора. Держал ее за пальцы и смотрел в лицо, которое узнавал вообще-то с трудом. То есть он, конечно, узнавал ее, и все же это была не она. Он ни о чем не жалел, но понимал, что выбрал дорогу, с которой не свернуть. Либо он увезет ее отсюда и спасет, либо не увезет и погубит. И себя – тоже.

Бедная мама. Она предупреждала его. Обожаемая мама, которой он звонил каждый день, всегда говорила, что все яркое – обман, что в каждом пиру – похмелье, а в каждом веселье – печаль. Мама… Это разобьет ее сердце.

Мама давно уже жила в Нью-Йорке, одна после смерти отца. Она никогда не примет его выбора. Черная невестка, черные внуки? Нет, она не была расисткой. Еще пионеркой плакала над участью Анджелы Дэвис. У нее, уроженки многоликой Одессы, толерантность была в крови, и она с пониманием относилась к любым союзам, если только это не касалось ее сына. Скорее всего, она хотела бы видеть рядом с ним скромную русскую девушку, согласилась бы и на еврейку из Бруклина и смирилась бы даже с полькой, но черная – нет. Со всей толерантностью – но нет. Гершвин прямо видел ее лицо, беспомощное и жалкое, когда он пацаном приходил домой с разбитым носом в разорванной куртке. Она не понимала, как ее мальчик мог драться на улице. Она не поймет, почему ее мальчик полюбил чернокожую. Разве мало на свете других девушек для любви? Беспомощное мамино лицо. Оно отравляло Гершвину картину счастливого будущего.

А тут еще этот безумец. Как она могла с ним спутаться? Хотя чему здесь удивляться? Гершвина тоже вряд ли кто-нибудь признал бы сейчас нормальным. Клаудия притягивала психов. Гораздо больше Гершвина удивляло, что полковник такой старый. Пятьдесят! Зачем ей понадобился этот дед? Она ведь могла любого пальцем поманить.

В сумке полковника Гершвин нашел золотую цепочку, немного куков, доллары и два телефона, выключенные, с вынутыми батареями, и это лишний раз доказывало, что полковник сам скрывался и не хотел никого привести сюда. Он отказался дать пароли, и Гершвин не настаивал. Что у него там – какая разница.

Ночью Гершвина у Клаудии сменил доктор Владимир. Привязанный за руки полковник устраивался на тряпке перед бампером рядом со спящим водителем. Гершвин подошел, спросил по-русски:

– Как вы все-таки нас нашли?

– Эти пещеры на учете в генеральном штабе вооруженных сил как природные объекты, подходящие для использования в случае войны. Лет десять назад на учениях по гражданской обороне здесь располагался мой полевой госпиталь.

– Прямо здесь?

– Прямо здесь. А в соседнем гроте, где стоит твой джип, был штаб госпиталя.

– Так вы и джип видели… Ну хорошо, знали вы про эти пещеры, но как поняли, что мы здесь?

– Мне подсказали.

– Кто-то еще знает?

Полковник покачал головой, и Гершвин понял, что лучше не углубляться.

– Она… должна жить, понимаете?

Полковник посмотрел на Гершвина, будто впервые заподозрил в нем живую душу.

– Помогите мне, – продолжал Гершвин. – Вместе мы спасем ее. Вы представить себе не можете, чего мне стоило нанять яхту на Гаити, найти там оборудование…

– О! Это я как раз хорошо себе представляю.

– Ну да, вы же только что оттуда…

– И как же тебя там не убили?

– Я знаю серьезных гаитян в Нью-Йорке.

– И с маскировкой круто придумал.

– Это просто. Заранее купили краски, заготовили трафареты и в ближайших кустах за городом покрасили под телефонную компанию.

Полковник покивал уважительно.

– Если бы не этот шторм, мы уже были бы в Майами. Вы можете уйти с нами, если хотите, а если не хотите, не мешайте. Главное, чтобы она жила…

Полковник снова покивал:

– Главное, чтобы она жила… Ты умный парень. Все продумал, кроме одного: в Штатах ей не помогут. Нигде это не лечится. Я врач, я знаю. Нужно отвезти ее в одно место. Там она поправится.

– Какое место? – спросил Гершвин машинально.

Но уже понял, что зря спросил. Лучше бы этого сумасшедшего не провоцировать.

– Поле сахарного тростника.

– Поле? Поле чудес в стране дураков… – сказал Гершвин.

– Я знаю эту песенку. Это из фильма про Буратино. Я понимаю, что тебе трудно в это поверить, но на том поле ей должны помочь.

– Кто?

– Неважно. Просто поверь мне. Это поле сахарного тростника, самого высокого в округе. И сейба там растет. Ты знаешь, что такое сейба?

– Дерево…

– Дерево. Большое. Его видно с башни Манака Изнага. Ты же был на той башне в сахарной долине?

– Был. Откуда вы знаете?

– Тебе надо на поле. И ей туда надо. Поверь мне, просто поверь…

– Угу… – Гершвин смотрел себе под ноги. – Ладно. Поговорим завтра.

Он пошел в кабину и услышал за спиной, как полковник сказал негромко по-русски:

– Ну вот, я все сказал ему…

И обращался он явно не к спящему водителю.

Сумасшедший, подумал Гершвин.

Утром, пока все спали, Гершвин вышел из пещеры и, еще не видя моря, уже слышал его, и море штормило. Он набрал номер и успокоил капитана яхты, бившегося в истерике, напомнил ему, что, пока тот сидит в яхт-клубе и пьет, он ничем не рискует. Вернувшись к реанимобилю, он послушал дыхание Клаудии и поставил телефон на зарядку.

Наверху сразу ударил порыв теплого ветра, к берегу бежали белогривые волны, а от берега улетали лохматые тучи. Третий день они здесь, третий. В любой момент сюда может забрести кто-то из местных или турист. Нашел же их полковник…

Гершвин посидел у обрыва, подышал морским ветром.

Подойдя к пещере, он сразу заметил, что полог растительности, закрывающий вход, грубо разорван, и от входа по траве тянутся свежие следы протекторов. С пистолетом в руке он заглянул внутрь. Реанимобиля не было. Ну вот, теперь всё, всё… – подумал он, как будто раньше было еще не всё. Чертов псих-полковник! Недооценил его Гершвин. А Владимир, а водитель? Они заодно с психом? Нет, вряд ли. Владимир хочет в Юму, значит, не уехал бы отсюда по доброй воле. Видно, полковник как-то освободился и отобрал у Владимира свой пистолет. И теперь они едут неизвестно куда не менее получаса.

Добежав до соседнего грота, Гершвин с облегчением нашел свой джип на месте и в исправности. Почему полковник оставил ему машину на ходу?

А телефон, его телефон – он уехал в реанимобиле…

6

Тринидад-де-Куба возник, как декорация к фильму о пиратских кладах. Черепичные крыши взбирались по склону холма к собору. Миновав город, джип вдруг воспарил на вираже, и открылась долина сахарных полей с островками королевских пальм, картинно обрамленная синими горами. Машина стремительно скатилась вниз по серпантину до самого дна, где тростники по обе стороны дороги заслонили горы. Еще через четверть часа над тростниками проросла башня Манака Изнага – серая, замшелая, как ствол старого дерева.

Гершвин гнал джип из табачной долины в сахарную уже восьмой час. Задержался на заправке, так что догнать реанимобиль не удалось. Все это время за рулем Гершвин думал: только бы этот бред полковника про башню и поле оказался правдой, только бы он действительно собирался сюда, в окрестности башни, а не болтал это специально по-русски, чтобы сбить его со следа.

После Сьенфуэгоса Гершвин заметил за собой хвост – черный джип. Он не отставал и не приближался и виден был только на длинных прямых участках дороги метрах в двухстах позади.

Пришлось затормозить перед заграждением, где ползал асфальтоукладчик и несколько парней в комбинезонах неспешно ковыряли лопатами дымящийся асфальт. Гершвин посмотрел в зеркало заднего вида. За ним встали еще несколько машин, но джипа не было. Вдруг в открытом окне с водительской стороны возник чернокожий парень в комбинезоне, он по-свойски облокотился на дверцу, и его улыбка засветилась прямо у лица Гершвина.

– Они догоняют, – сказал парень на чистейшем русском языке. – У тебя три пути. Если поедешь на поле, тебя убьют, ее убьют и полковника убьют; если просто уедешь, тебя догонят и убьют, и она умрет; если поедешь к башне, убьешь тех двоих из джипа.

– Ты кто? – только и смог выговорить Гершвин.

– Никто. Торопись. Я смогу задержать их, но ненадолго.

Парень отошел, убрал ограждение и сделал нетерпеливый жест – проезжай. Гершвин дал газу, проехал по свежему асфальту, за ним еще несколько машин. И в зеркале заднего вида увидел, что парень в комбинезоне поставил заграждение перед черным джипом.

Башня вырастала слева от дороги. Гершвин давил на газ. Что это было? Кто этот негр, говорящий по-русски? Три варианта звучали в мозгу Гершвина с чеканной отчетливостью, несмотря на то что он слышал их только раз и в полном замешательстве. Он повторял и повторял, вертел в голове эти варианты, и вскоре они уже ощущались им результатами его собственного анализа. Значит, только убийство двоих у башни дает шанс спасти Клаудию? Ну да, это же ясно – глупо и опасно приводить преследователей к Клаудии, а значит, лучше всего подождать их у башни, где Гершвин уже бывал и знаком с местностью. И он свернул к башне, когда стала уже различаться каменная кладка ее грязно-серых стен.

Колыхались и надувались парусами простыни – целое поле белых полотнищ вокруг башни, будто все жители поселка вывесили свое постельное белье. На самом деле здесь его шили и продавали туристам. Гершвин бросил машину на парковке, купил билет и взлетел на четвертый этаж башни, на смотровую площадку. Отсюда можно было засечь черный джип и посмотреть, кто в нем и что они будут делать. Двое, сказал тот парень? Ему-то откуда знать?

С разбега Гершвин замер перед ковром беспредельной зелени, выстеленным до синевы гор. Где это поле высокого тростника? Где эта большая сейба?

На площадке уже торчали французы, человек пять. Местный гид, пожилой дядька, водил рукой по панораме, повествуя по-английски, что во времена рабства с этой башни надсмотрщики следили за полями, высматривая беглых. Гершвин сразу заприметил парня с биноклем на шее. С высоты просматривались все подъезды к башне и часть автотрассы. Черного джипа нигде не было.

– Продайте бинокль, – сказал Гершвин по-французски.

Француз удивился.

– Что?

– Продайте бинокль. Даю двести евро.

Француз усмехнулся и покачал головой.

– Нет-нет, мне он нужен самому.

– Триста евро.

– Нет, извините…

– Пятьсот…

Француз уставился с брезгливым недоумением. Другие французы и гид тоже поглядывали с неловкостью.

– Пятьсот евро. Прошу. Мне очень нужен бинокль сейчас, а вы купите себе три таких на эти деньги.

– Да в чем дело!

– Понимаете, я потерял свою девушку в этом пейзаже. Любимую. Она где-то там, на каком-то чертовом поле, а я не вижу ее. Мне нужен бинокль, иначе я не найду ее никогда! Никогда! Только представьте себе! Счастье всей моей жизни зависит от этого бинокля, – юродствовал Гершвин. – Возьмите шестьсот евро! Шестьсот! Мне нужно найти мою девушку! Пожалуйста!

Уже все французы собрались вокруг. А гид насупился в сторонке и, наверно, прикидывал, не позвать ли охрану.

– Да продай ты ему, ты же видишь, он не в себе, – сказала высохшая мадам, будто Гершвин не понимал по-французски.

– Ладно, – сказал француз. – Так сколько?

Гершвин скользил биноклем по окрестностям, по трассе и подъездной дорожке, но того джипа не находил. Французы заторопились и ушли, а дед-гид сказал по-английски с улыбочкой:

– Вы ведь придумали это про свою девушку?

– Нет. Это чистая правда.

Гершвин познакомился с Клаудией на этой башне. Прямо здесь, на верхней площадке, они целовались над сахарной долиной.

В прошлый свой приезд, три с лишним месяца назад, Гершвин колесил по острову и каждый вечер выбирал себе девчонку, самую красивую – королеву дня, чародейку ночи. Но эта… эта была… С такой ощущаешь себя неуклюжим, никчемным и определенно произошедшим от обезьяны. Конечно, он понял, что на башне она кадрила иностранцев. Иностранцы? Да хрен с ними! Он уведет ее ото всех мужиков на свете. От всех этих самонадеянных, наглых, смевших вожделеть. И никто ей больше не будет нужен, потому что он вырастет рядом с ней, расширится на всю вселенную и укроет ее собой. Так он подумал, когда увидел ее на второй площадке.

Он прошел мимо ее улыбки и остановился на третьем уровне ровно над ней. Никого больше не было в башне, и они стояли в тишине, ощущая присутствие друг друга сквозь разделявший их камень. И через бездну молчания она все еще стояла там. Ждала? Конечно. Она же ловила там мужиков. Нет, ждала его – он знал. И она уже знала, что дождалась.

А тогда он сказал по-английски, стоя на один пролет выше:

– Ты кого-то ждешь?

– Тебя, – услышал.

– Точно меня?

– Я плохо говорю по-английски. Может, по-французски?

– Давай! Мне тоже лучше по-французски. Так кого ты ждешь?

– Тебя, – ее голос по-французски звучал нежнее.

Говорили негромко, и слова долетали из простора, сиявшего перед ними.

– Ты уверена, что это я?

– Конечно, это ты.

– Как ты узнала, что я здесь буду?

– А я не знала.

Он слышал – голос ее улыбался.

– Ну, иди ко мне, – сказал он.

– Лучше ты ко мне…

– А может, пойдем выше?

– Давай. Поднимайся, я за тобой.

– Нет, я за тобой…

Она засмеялась тихо:

– Хочешь заглянуть мне под юбку?

– Нет… Не сразу…

Услышал ее шаги снизу, почувствовал ее движение за спиной. Обернувшись, увидел ее ноги, восходящие выше, и шагнул на лестницу следом. Наверху обнял, и она обвила его, будто дождалась с войны.

Целовались в восходящих потоках, не стесняясь туристов и их шуточек…

– Она где-то там. Там какое-то поле сахарного тростника, какое-то необычное, – сказал Гершвин, не отрываясь от бинокля.

– О! Я вижу, вы в курсе местных суеверий.

Гид явно знал, о чем речь, и хотел продать это знание подороже.

– Каких суеверий?

– По легенде там девушка умерла, рабыня…

Конечно, это то самое поле! Гершвин схватил гида за локоть.

– По дороге расскажете. Поехали, я заплачу!

– Прямо сейчас?

– Немедленно!

– Я не могу. У меня работа.

– Бросьте! Я заплачу вам вашу месячную зарплату! Две месячные зарплаты!

– Кажется, вам очень нужно на это поле.

– Много слышал о нем.

– Хотел бы вам помочь, но я заканчиваю работу через час.

– Бросьте! Никто не заметит, что вас нет. И вашему билетеру я тоже заплачу.

– Ладно. Я поговорю с ним. А вы явно ценитель странных историй. Это любопытнейшая местная легенда. По легенде, тростник, что там растет…

Гершвин мягко подталкивал гида к лестнице вниз, а тот торопился договорить:

– …его сок вызывает болезни. Местные не пьют его… – Гид придвинулся и еще понизил голос: – Понимаете, руководство провинции, конечно, не поощряет этих суеверий. И никто об этом особенно не распространяется…

Гершвин уставился на гида.

– Сок вызывает болезни?

– Ну да, потому что отрава…

Обедали у подножия башни в ресторане, а уходя, уже возле парковки, подошли к лотку, где мужик в крестьянской шляпе наливал тростниковый сок, выжимал его тут же из свежих толстых стеблей металлическими валиками давилки. Клаудия выпила полный стакан, а Гершвин от сока отказался – приторный – и глотнул домашнего агуардьенте[25] у соседней тетки. Когда садились в машину, Клаудия сказала с улыбкой, что лицо продавца сока смешное, плоское, будто его ударили доской. А Гершвин даже не посмотрел…

Он направил бинокль вниз на парковку. Там с лотков продавали разное, но торговца соком не было.

– Продавец сока! Там он стоял!

– Бывает, продают. Но вряд ли с того поля…

– Говорят, на поле ритуал проводится?

– Ну, это я не знаю, я не сантеро… Я член партии, вообще-то…

– Покажите мне хотя бы направление.

– Направление? Да вон туда! Видите, сейба, во-о-н та. Там это поле. – И гид ушел.

Волшебные стекла приблизили сейбу, окруженную тростником. Неосторожное движение биноклем бросило Гершвина в сторону. Там пересекались две красные дороги и шел полковник. В руке держал мачете. Гершвин даже скрипнул зубами и вжался в окуляры. Полковник воткнул мачете в землю точно на перекрестке. Из сумки, висевшей у него на плече, достал что-то и бросил через левое плечо – кажется, это была трава. При этом он шевелил губами, и вид у него был такой, будто он стоял на эшафоте с петлей на шее. Снова достал из сумки что-то и бросил через правое плечо – похоже, это были перья. Бормотал, оглядывался по сторонам в тревоге – кого-то ждал или опасался. На мгновение Гершвин потерял полковника из виду и снова поймал в перекрестье бинокля, когда тот в раздражении швырнул сумку в тростник и уселся на землю посреди дороги. Совершеннейший маньяк. Но где машина, где Владимир и водитель? Жива ли еще Клаудия? И вдруг полковник посмотрел на Гершвина… Да! Он смотрел на башню, а потом сделал рукой странный жест – будто позвал. Кого? Не мог же он разглядеть Гершвина с такого расстояния. А потом полковник взял мачете и побрел по дороге. Двигался так, будто кто-то водил его руками, переставлял его ноги, но при этом спорил с кем-то, яростно дергая головой, и беззвучно шевелил губами, обращаясь к пустоте – совсем так, как в пещере…

Гершвин следил за полковником, пока тот не скрылся из виду. Нет, с ним не договориться. Хватать этого гида, запихивать в машину! Если Клаудии больше нет, то и этого сумасшедшего не будет. В самом деле? Гершвин взвесил: в самом деле он готов или понтуется? Нет, не понтуется. Да, он готов.

И тут он вспомнил о черном джипе. Снова направил бинокль вниз на парковку, туда, где Клаудия выпила того чертова сока. У его джипа терся какой-то тип, заглядывал в окошки. Гершвин навел на него бинокль. Парень европейской внешности в гавайской рубахе с пальмами привалился к водительской двери и ковырялся в ней. Гершвин видел его крупно, почти по пояс: короткостриженый, красномордый, как все свежие туристы. Похоже – соотечественник. Это подтверждала своим сиянием золотая цепь на его красной шее.

Красномордый был уже внутри. Сверху через лобовое стекло Гершвин мог видеть только его руки, шарившие в бардачке. Там ничего не было, кроме карты дорог. Красномордый вылез из машины. В этот момент его рубашка на секунду задралась, и Гершвин отчетливо увидел рукоятку пистолета за поясом. И отпрянул от перил, бросился вниз по ступенькам. Возможно, красномордый видел его в этот момент – лестничные марши хорошо просматривались с земли. Башня – ловушка.

Внизу Гершвин чуть не сшиб билетера, дремавшего на стуле, но из башни вышел неспешно и сразу шагнул за ближайшую простыню. Оказавшись в лабиринте из белых полотнищ, он двинулся в сторону парковки. Торговцы уже складывали товар, сдергивали с веревок скатерти, простыни. Слева и справа от шагавшего Гершвина сворачивались паруса, оставляя бреши, и он заметил озиравшегося красномордого. Гершвин тут же сделал шаг за скатерть, свисавшую до земли. Выглянув из-за нее, он увидел второго, но мельком, со спины, и пистолет в его опущенной руке. Оба русских пробирались к башне в бельевом лабиринте. Краснолицый сказал второму негромко по-русски:

– Сбежал по лестнице. Он где-то здесь…

Гершвин замер, уткнувшись лицом в скатерть, скрывавшую его. Перед собой он видел грубо вышитого красными нитками петуха. Вдруг кто-то подошел к скатерти с другой стороны, и петух тут же исчез из виду – опустилась скатерть. Перед Гершвином стоял гид – он сдернул скатерть с веревки. Русские маячили впереди. Уходили, не оглядываясь, и не заметили бы Гершвина, если бы гид не вскрикнул от неожиданности. Краснолицый оглянулся, второй шагнул за ряд простыней.

– Ой! – рассмеялся гид. – Едем! Едем! Я тут соседке помогаю…

Они стояли лицом к лицу, но Гершвин смотрел мимо, через плечо гида, и видел, как краснолицый оборачивается, как его рука тянется назад… Гершвин тоже потянулся правой рукой за спину, где под майкой за ремнем нащупал рукоятку пистолета, и видел, как рука краснолицего поднимается с пистолетом. Гид все еще стоял перед Гершвином, закрывая его своей спиной, и все еще договаривал – «…соседке помогаю», – когда Гершвин выстрелил три раза. Успел. Краснолицый упал навзничь и не двигался. Но тут из-за белого полотнища выдвинулся второй и выстрелил. И Гершвин пальнул в ответ, уже узнавая в этом втором Банзая. Стрелял два раза, всматриваясь в лицо друга. В то же время гид, глядевший на Гершвина со все возрастающим изумлением, падал вперед. Гершвин подхватил его под мышки, но видел только Банзая, валившегося набок. Гид хрипел. Глаза закатились. Гершвин опустил тело на землю, и оно осталось лежать, укрытое скатертью с красными петухами.

Неподвижные глаза Банзая косили в сторону. Гершвин стоял над ним с пистолетом и вглядывался в знакомое и чужое лицо в полной тишине. Лишь через минуту звук включился, и оказалось, что все кричат – торговцы, туристы, женщины, дети. Мечется в простынях лошадь, сорвавшаяся невесть откуда. Гершвин побежал и стал невидимкой, потому что все вокруг бежали…

В исступлении вонзил полковник мачете в центре перекрестка красных дорог как раз в то самое время, когда Гершвин наблюдал за ним в бинокль. Надежды вызвать Элегуа было мало, и все же полковник бросил через левое плечо пучок травы, а через правое – пучок перьев и пробормотал, что положено. Элегуа – этот безответственный министр судьбоносных путей сообщения – не явился. Тогда полковник в бешенстве вытряс из сумки Карлоса на дорогу все ее содержимое – все эти перья, ракушки, травы и прочий мусор – и швырнул сумку в тростник. Покрутив головой и убедившись, что бога не видно, полковник притих. Осознал, что случится то, что случится, и не то чтобы успокоился, а впал в прострацию, будто снова получил солнечный удар, легкий, не во всю солнечную дурь.

В этом пригашенном состоянии он сел на землю возле торчащего мачете. Зачем его вонзил, этого он не мог бы объяснить. У Карлоса, во всяком случае, такое ритуальное действие не описывалось. Возможно, так полковник хотел продемонстрировать богу свой протест против убийства, к которому его вели все это время. Словно шестерни, зажевав штанину, неумолимо втягивали и его целиком меж зубьев гигантской сахарной давилки. Он негодовал и ярился, но это миновало. Никто не поможет, и этот игривый бог ничего не изменит. Потому что все уже заряжено и налажено. Каким-то немыслимым образом все сошлись на этом поле. И он снова здесь, и снова шорох листьев, как шуршание пакетов на свалке. И Клаудия лежит в центре вселенского шороха, и этот… этот спешит сюда. Он уже должен быть на башне… Ему уже пора… Башня торчала вдалеке над полями серым тупым штырем. Полковник почувствовал, что этот смотрит на него оттуда, поднялся и сделал знак рукой – не то прощальный, не то приветственный. Он уже должен быть там, этот нежданный, незваный…

Полковник выдернул мачете и пошел к дому.

– Он едет, – послышался знакомый голос.

Элегуа шел рядом.

– Неужели нельзя…

– Нельзя…

– И никаких вариантов?

– Есть варианты, где она встает от похороненного тобой черепа, а есть, где от похороненной тобой головы Карлоса. Да, такие варианты существуют. Я не выдумал это просто из головы. Это в самом деле подействовало где-то, но не Здесь и не Сейчас.

– А как переместиться туда, где это подействовало?

– Никак. Не в этой жизни.

– Я не могу! Не могу! – кричал полковник. – Ты не понимаешь? Это невозможно!

Элегуа сказал:

– У тебя три пути… Хотя на самом деле их, конечно, больше, но все они ведут к одному. Если не пристрелишь этого, можешь пристрелить Клаудию. Она все равно не встанет.

Полковник ждал, что Элегуа, как обычно, исчезнет, сделав заявление, но он пребывал и не улыбался даже. Они шагали, как два рубщика после долгого дня на сафре.

– Я не могу, – сказал полковник устало.

– Только что у башни он застрелил двоих, – сказал Элегуа.

– Кого?!

– Русских. Там, у себя, он нашалил, и за ним послали. И старый гид с башни попал под пулю. Так что терять ему нечего. Либо ты его, либо он тебя.

– Это все ты придумал?

Элегуа покачал головой, улыбаясь.

– Карлос?

– Карлос. Но мне понравилось.

Элегуа уже не было. Полковник прибавил шагу. Наконец все встало на свои места. И он ни о чем больше не беспокоился, следовал своим единственным путем.

Гершвин ехал куда-то, остановился где-то. Вышел из машины и сел на камень спиной к морю, плескавшемуся внизу. Под обрывом тянулась узкая полоса песка, почти полностью поглощенная прибоем.

Через время, пустое и мертвое, услышал музыку: гнусавый кубинский реггетон[26], навязчивый и тоскливый. К берегу выкатился кортеж из пяти машин – открытые кабриолеты. В первом, кроме водителя, сидела девушка, совсем молоденькая, в розовом платье с белым кружевом – будто молочная пена на клубничном коктейле. Следом еще несколько авто, набитых веселыми ее родственниками. Гершвин уже знал – это «кинсе»[27], праздник пятнадцатилетия.

Кабриолеты кружили у обрыва, пиликая клаксонами на все голоса. Выскочил фотограф и снимал виновницу торжества в головной машине. Она принимала модельные позы. Звезда своего шоу. Папина гордость. Вон папа – сеньор с круглым лицом и брюшком.

Гершвин думал, что же он наделал и что делать, что-то нужно было делать – и ничего не делал.

Где-то в полях лежала Клаудия, а у башни лежал Банзай. Гершвин смотрел на него и убивал в то же самое время – как это могло случиться? Банзай возник, будто ветер его вынес под ствол, и палец Гершвина уже жал на спуск. Пока образ мишени передавался нервными импульсами с сетчатки глаза в мозг, складывался в цельную картину, анализировался, сравнивался с образом, хранившимся в памяти, пули уже летели. Но и Банзай стрелял, и если бы не спина старика… Банзаю не надо было нежданно-негаданно узнавать друга, он знал, за кем приехал.

А фотосессия продолжалась. Никто не обращал внимания на Гершвина, сидящего в самом эпицентре тайфуна.

Банзай умер. Не будет больше Банзая. Не будет его мамы, тети Зины, кормившей варениками всех его друзей. Не будет двух его горластых сестер, и акаций на Молдаванке, и платанов на Французском бульваре. Все это умерло для Гершвина вместе с Банзаем, и умерло теперь детство Гершвина и юность, умерло его настоящее и будущее тоже, потому что его убьют, обязательно, неизбежно. Найдут через год, через пять, через десять лет… Что-то надо было делать. Мама!

Гершвин схватился за мобильный. Господи, мама!

Людмила Сергеевна Гершович ответила из своей квартиры в Бруклине:

– Как ты, дорогой?

– Мама, слушай меня внимательно!

– Что-то случилось?

– Ты должна уехать. Сейчас же! Бери с собой только самое необходимое и вылетай в Сент-Китс и Невис.

– Что? Что ты такое говоришь?

– Мама, тебе нужно немедленно уехать из Штатов. Я пришлю тебе адрес на острове Сент-Китс. Это такое государство, остров в Карибском море. Там у меня дом.

– Дом на острове? Какой дом на острове?

– Так получилось. Вылетай немедленно!

– Но почему?

– Это какие-то старые дела папины. Какой-то старый долг. Я и сам не знаю. Но ты же понимаешь…

Гершвин втолковывал маме, что папа умер, но дело его живет. Какие-то серьезные люди в Одессе не на шутку возбудились. В общем, надо уехать, пока все не уляжется. И ни в коем случае не звонить в Одессу. Никому! И ему больше не звонить, он сменит номер и сам ей завтра позвонит. Вконец измотанный, он прервал разговор, взяв с мамы клятву, что она уедет.

Банзай лично приехал, думал Гершвин. Интересно, сам вызвался или заставили? Быстро они там отдуплились. А чего он ждал, украв пять миллионов баксов? Но маму не тронут, не посмеют. Мама – в Одессе святое. Хотя времена меняются. Бросить все? Лететь к маме? И забыть Клаудию, лежащую на том поле… Что ему оставалось, когда она перестала отвечать по телефону, и в госпитале сообщили, что она не встанет? Тех пятисот тысяч, что ему причитались от всего этого сахарного гешефта, не хватило бы на побег и на лечение в Штатах. А кроме жизни, надо было еще купить ей счастье. Так что пять с лишним лимонов – весь навар от сделки – он просто перевел на другой счет, потом еще на один, и на следующий…

С детства он знал, как выглядят убийцы. Никак. Люди как люди. Он ходил среди них, рос среди них, обнимался с ними при встрече – ну как сам, как батя? Ездил с ними на шашлыки. Но всегда знал, что он не такой. А теперь – такой. Вот как это бывает.

Девочка в розовом чуть ли не перешагнула через Гершвина, обмахнув его пенными юбками. Фотограф, бегавший за ней, улыбнулся Гершвину и кивнул. Когда дива пресытилась морем и ударилась вместе с папой в поиски нового выигрышного фона, фотограф подошел к Гершвину и заговорил по-английски:

– Не желаете фото?

– Нет…

Фотограф кивнул и отвалил, но Гершвин тут же его окликнул:

– Не знаете, как проехать к полю, где ядовитый тростник?

Фотограф пожал плечами и перевел остальным на испанский. Общество загалдело, высказывая разные версии. Всех перекричал отец:

– Да всё прямо, там оно и будет километров через десять-двенадцать. Покажется такой домишко, на амбар похожий – по правую руку, а поле то – по левую.

Фотограф переводил Гершвину на английский.

– А что, тут все знают это поле?

В ответ заулыбались, загомонили.

– Да, говорят, – перевел фотограф, – все знают эту легенду, что с поля нельзя пить сок, а то умрешь.

– А чему же они радуются?

– Ну, это же сказка. Они говорят, что тростниковый сок вообще пьют только иностранцы. Забава для туристов. Местным это пойло ни к чему…

– А ритуал? Что там за ритуал? Спроси у них.

Фотограф поговорил с обществом и ответил, что насчет ритуала они ничего не знают.

– Ладно, спасибо…

Компания расселась по машинам и унеслась на следующую локацию.

Гершвин сел за руль. Надо было что-то делать, но он ничего не делал. Все, за что он заплатил жизнью Банзая и своей жизнью, все, что у него теперь было, – это она, там, на поле. Теперь одна дорога – ехать прямо и убить полковника. Он положил руки на руль, а на руки – голову, и заснул…

Гершвин подъехал к полю ночью и остановился за полсотни шагов от дома, темневшего, как ему и описывали, справа от дороги. Вышел из машины с пистолетом в руке. Тишина – если отфильтровать оглушительный звон цикад и птичий посвист маленьких зеленых лягушек. Гершвин пытался разглядеть что-то во мраке, но никаких признаков реанимобиля не заметил. В окнах темно. Заблудился? Или его обманули?

На террасе он обогнул два кресла и заглянул в приоткрытую дверь. В темноте ничего не увидел, но услышал внутри не то вздох, не то всхлип. Поднял пистолет, толкнул дверь и вошел. Сразу налетел на стул, отбросил его, прижался к стене за шкафом и тут же услышал голос водителя:

– Кто здесь?

Гершвин молчал, опасаясь ловушки. Снова голос водителя по-испански:

– Полковник? Кто здесь? Освободите меня! Я заложник!

– Хосе?

– Кто это?

– Это я, Гершвин.

– Гершвин, черт! Освободи меня!

Они говорили на разных языках.

Гершвин выдвинулся из-за шкафа. Глаза привыкли к темноте. В углу салона он увидел водителя, сидевшего на полу и привязанного к водопроводной трубе. Больше в комнате никого не было. Водитель с опаской покосился на пистолет в руке Гершвина, когда тот подошел.

– Вы все – психи. Отпусти меня, – сказал водитель по-испански, которого Гершвин не понимал.

Кое-как ему с помощью мимики, жестов и интернациональных слов удалось выяснить, что машина на поле в тростнике, – и больше ничего. Уходя, он услышал:

– А я! Отвяжи меня!

Догадался, чего хочет водитель, но не оглянулся, выскочил из дома на дорогу и с разбега налетел на темную стену тростника. Что-то светилось в небе над полем – верхушка сейбы мерцала в свете костра. Он побежал по дороге вдоль поля, нашел вскоре проход в тростнике, проломленный реанимобилем. Ноги скользили по смятым стеблям, а над головой сводом смыкались верхушки. В конце «тоннеля» забрезжил слабый свет. Костер, горевший посреди поляны, едва освещал ствол и крону гигантского дерева. В стороне тихо урчал реанимобиль. Задняя дверь отсека распахнута, но обращена в сторону, и Гершвин не мог видеть, что там внутри. На поляне никого. Странно было бы, если бы полковник просто сидел и ждал у костра.

Гершвин не вышел на поляну, а двинулся вокруг, не показываясь из зарослей на свет. Пистолет держал перед собой. Тростник предательски шелестел, а еще больше, кажется, выдавало шумное дыхание, которое невозможно было унять.

Оказавшись на минимальном расстоянии от реанимобиля, Гершвин сделал бросок вперед к распахнутой задней двери отсека. Двигатель урчал. Внутри дежурная лампочка освещала лежавшую на носилках Клаудию. Сидящий рядом доктор, пристегнутый за ногу наручниками к основанию носилок, вытаращил глаза.

– Как она? – спросил Гершвин тихо.

– Нормально. Отстегни меня.

– Где он?

– Где-то здесь…

Глаза доктора расширись еще больше.

– Подними руки! – сказал полковник.

Гершвин поднял. Полковник забрал у него пистолет.

– К костру, медленно.

Гершвин пошел к костру с поднятыми руками.

– Она в порядке? – спросил по-русски.

– Как обычно… иди к дереву.

Полковник шел следом с пистолетом. Пройдя мимо костра, Гершвин увидел перед собой темный прямоугольник свежей могилы и встал.

– На колени!

– Вы с ума сошли!

– На колени!

Гершвин подчинился.

– Я не виноват, – заговорил он мягко, как с сумасшедшим. – Я просто увидел ее – и всё. Вы же знаете, достаточно просто увидеть ее…

Полковник молчал.

– Что я мог сделать? – убеждал Гершвин. – Просто увидел…

Полковник молчал.

– Ладно, я виноват, но… я люблю ее и хочу спасти! Как и вы!

Полковник молчал. И Гершвин замолчал. Он понял, что все кончено.

Мама, подумал он, мама… А на самом деле позвал маму вслух.

– Будь мужчиной, – сказал полковник.

Но Гершвин не звал маму, а только подумал, что не позвонит ей завтра. Она расстроится. А он не позвонит и послезавтра, и никогда…

– Не убивайте, – сказал Гершвин. – Я просто влюбился…

– Снимай рубаху.

– Зачем?

– Снимай!

Гершвин быстро снял рубаху и протянул ее полковнику.

– Брось.

Гершвин бросил рубаху на землю.

– Не убивайте! Вы же знаете, даже если бы я отпилил себе руку, я не смог бы, не смог…

– Лезь, – полковник показал пистолетом в могилу.

Гершвин замотал головой.

– Не убивай. Ты же честный вояка, я вижу. Зачем тебе… Ты хочешь, чтобы я исчез? Я исчезну. Ты никогда меня больше не увидишь. И она не увидит.

– Лезь туда, – сказал полковник.

– Не убивай. Она нужна тебе – бери. Я исчезну, клянусь!

– Лезь и садись, – сказал полковник и приставил ствол ко лбу Гершвина.

Тот неловко сполз в могилу, оказавшуюся неглубокой, и сел в ней. Полковник тоже спустился и сел напротив. Они сидели в могиле друг против друга. Их головы и плечи торчали над землей.

– Задержи дыхание, – сказал полковник.

– Не убивай! Меня и так убьют. Я кинул на бабки серьезных людей и друзей, которых знал всю жизнь. Убил друга, украл, чтобы спасти ее. Я теперь крыса. Меня все равно достанут…

– Заткнись и не дыши, – сказал полковник, направляя пистолет Гершвину в голую грудь с расстояния в метр.

– Ты кто такой? – сменил вдруг тон Гершвин.

– Задержи дыхание.

Полковник водил стволом, будто прицеливался к определенной точке на груди жертвы.

– Да пошел ты! Будь ты проклят! Будьте вы все прокляты с вашим сахаром, с вашими пальмами и бабами!

Гершвин еще открывал рот, будто говорил, но слова уже кончились.

– Не дергайся! Вдохни глубоко.

– Что?

– Вдохни глубоко и выдохни.

– Зачем?

Гершвин тянул время. Каждое слово – две секунды жизни. Полковник держал пистолет двумя руками и целился ему в грудь.

– Глубоко вдохни и резко выдохни.

Гершвин помедлил, глубоко вдохнул и резко выдохнул. И тут же опрокинулся назад, падал долго и через бездну времени услышал выстрел – далеко-далеко. Удивился: кого-то еще убивают? Но в следующее мгновение он понял, что убили его. Полковник навис над ним, положил пальцы ему на шею, нащупал пульс и держал. Гершвин видел над собой его склоненную голову, вместо лица – темное пятно, расплывчатое и зловещее, и не то сказал, не то подумал:

– Мама…

Страшно было смотреть в нависающее темное пятно, и Гершвин смотрел мимо, на звезды – яркие, сочные, – пока они не погасли…

…Полковник кончиками пальцев улавливал затухающие толчки жизни на шее жертвы и, когда они совсем стихли, набросил на лицо и грудь лежащего в могиле мертвеца его рубаху. Схватил лопату и в спешке кидал землю, пока все тело не скрылось под тонким слоем.

И тут же он услышал двойной вопль из отсека реанимобиля. Это кричали Клаудия и доктор – дуэтом. Полковник бросил лопату и побежал к отсеку. Там сидел перепуганный Владимир у пустых носилок. Пустых!

– Где она?!

Доктор открыл рот, будто зевнул.

– Она вскочила и… выскочила…

– Сама?

– Сама…

– И где она?

Доктор указал вытаращенными глазами в чащу тростника.

Полковник обежал машину кругом.

– Клаудия! Клаудия! Не бойся! Выходи!

Никто не ответил и ничто не дрогнуло в тростнике.

– Клаудия! Это я – Диего! Не бойся, все хорошо!

Только тихий монотонный шелест листьев.

Полковник вскочил в отсек, достал ключ и отстегнул доктора от носилок.

– За мной! Быстро!

– Куда? – Доктор вжался в угол.

– Быстро! Если не хотите быть соучастником убийства!

Полковник потащил Владимира к могиле. Тот икал и всхлипывал. У могилы запричитал:

– Не надо! Не надо!

– Успокойтесь! Делайте, что я говорю, и все будет хорошо.

Полковник сунул пистолет за пояс, встал на колени над могилой. Быстро откопал руками плечи и голову трупа и рывком посадил его. И тут же боковым зрением заметил, что длинная тень доктора сделала резкое движение. Полковник метнулся в сторону, перекатился на спину – и все же бедро ожгло. И доктор уже заносил лопату для второго удара. Полковник выхватил пистолет, выстрелил в небо мимо уха Владимира. Тот бросил лопату и побежал, гадко подвывая. Полковник догнал его в тростнике, схватил за ворот рубахи, поволок обратно к могиле. Доктор хлюпал носом и тоненько повизгивал. Труп сидел в могиле, свесив голову набок.

– Я не убью тебя! Не убью! – Полковник тряс доктора за грудки и хлопал по щекам. – Помоги отнести его в машину, и все будет хорошо!

Вдвоем они вытащили тело из могилы, внесли его в отсек, уложили на носилки, стащили штаны.

– Вы убили его! – стонал доктор. – Что мы делаем?!

– Делаем, что положено!

Они делали, что положено, минут пятнадцать.

– Он умер! Умер! – кричал доктор.

Но полковник продолжал терзать бездыханное тело.

– Разряд!

– Это же попадание в сердце!

– Нет! Сердце не задето! Разряд!

– Господи!

Они еще мяли и колотили тело и подбрасывали его током, но оно не оживало.

– Продолжай! – бросил полковник окровавленному доктору и выскочил из отсека.

Подойдя вплотную к тростнику, вяло шевелившему листьями, полковник приставил к виску пистолет и сказал:

– Ты меня слышишь? Подними его! Если он не встанет, игра окончена! Подними его! Подними его!

Истерический вопль доктора из отсека:

– Ну всё! С меня хватит! Он труп!

Полковник бормотал в черную чащу:

– Это твой ответ, клоун? Твое последнее слово?

Тихий шорох листьев. Полковник взвел курок.

– Ладно…

Он еще ждал, ждал – секунды три. Оглянулся через плечо в отсек; увидел неподвижное тело и окровавленного доктора с трясущейся головой.

Полковник нажал на спуск. Осечка. Еще. Осечка… Осечка…

В шелесте листьев полковнику почудился тихий смешок.

Всё. Теперь всё. Шум в ушах или шелест листьев.

Полковник опустил пистолет.

– Есть пульс! Есть! – завопил доктор в отсеке.

Сердце Геры заработало через двадцать две минуты после выстрела. Еще два часа полковник оперировал, доктор ассистировал ему. Извлекали пулю, удивительным образом вошедшую в единственной точке на левой стороне груди, где она ударила в ребро и не задела ни сердца, ни легкого. Сердце остановил болевой шок. Зашив рану, полковник оставил Геру под наблюдением снова прикованного доктора и вышел в темноту.

Двинулся по следу – примятым стеблям, подсвечивая себе под ноги телефонным фонариком. Здесь явно прошел один человек, но как-то странно петляя, бросаясь из стороны в сторону. Вдруг что-то белое метнулось навстречу в свете фонаря и захлестнуло лицо. Вскрикнув, полковник сдернул с головы простыню. Клаудия убежала, завернувшись в нее, но с этого места почему-то продолжила путь голой. Вперед уходила прямая и ровная полоса примятых стеблей, будто тут прошла уже группа человек из пяти. Кто-то ждал ее здесь? Дождался и сказал: брось ты эту тряпку, зачем она тебе. И Клаудия побежала дальше в этой стае – голая и свободная. Бред. Но не более безумный, чем всё, что происходило в последние дни. Кто мог ждать ее здесь? Кто знал, что она здесь окажется и вообще встанет на ноги? Полковник наклонился и посветил фонариком. На рыхлой земле были видны следы босых ног – две маленькие аккуратные ступни, ее ступни. Потом следы стали глубже, а расстояние между ними все увеличивалось и достигло нескольких метров. Гигантские шаги. А потом следы ног и вовсе исчезли. Полетела? Полковник не стал ломать себе голову. Он просто бежал по проходу – широкому и прямому, будто трактор здесь прошел, но следов колес при этом не оставил.

Вдруг тростник кончился. Проселок. На обочине в пыли снова отпечатались босые ноги и протекторы автомобиля. И следы с протекторами пересекались. Полковник телефоном сфотографировал автомобильный след. Только теперь, остановившись, он понял, как давно ему не хватает воздуха. В его возрасте уже не надо бы бегать по ночам за голыми девчонками.

Он упал в тростник навзничь, растянулся на теплой земле, блаженно зажмурился и пробормотал:

– Он умер по всем медицинским показателям. Сердце остановилось, дыхания не было, реакции отсутствовали. Я убил его. Убил. Что было потом – не считается. Теперь оставь ее в покое… и меня тоже…

7

После первой ночи с сеньором жизнь Алиоки изменилась удивительным образом. Первое время она работала на кухне и жила в бараке за конюшней с другими фаворитками. Но скоро сеньор выделил ее даже из этого избранного общества. Как так получилось, она не могла понять, да и не ломала себе голову.

Никто бы не поверил, что хозяин всерьез увлекся одной из своих рабынь, – никто во всем этом проклятом Новом Свете, кроме Инес. Пока Антонио имел своих рабынь без разбора, она терпела: уже знала, что здесь это в порядке вещей. Но когда он сосредоточил свое сластолюбие на одной – этого Инес перенести уже не могла. К тому же он приказал построить для Алиоки отдельную хижину на заднем дворе. Инес закатила страшный скандал и потребовала, чтобы муж продал «эту черную суку». На что Антонио в бешенстве орал, что он скорее саму Инес продаст в бордель на Ямайку. После этого супруги два месяца не замечали друг друга и, само собой, не ложились в постель. Хижину для Алиоки построили. Ни у кого из рабов за всю историю этой гасиенды никогда не было собственного жилья. Они рождались, жили и умирали в общих бараках.

В шестнадцать лет Алиока родила первенца от хозяина, а в двадцать уже была матерью трех его сыновей. Антонио если и питал к ним какие-то чувства, то хорошо скрывал это. Когда он видел этот выводок, вопящий вокруг Алиоки, только усмехался снисходительно. Даже оставаясь наедине с семейством, он ни разу не погладил ребенка по голове, не взял на руки, не сказал ни слова. Но все же он позаботился о сыновьях на свой манер: запретил гонять их на работу, хотя другие малолетки уже с четырех-пяти лет копошились на полях и на скотном дворе. Вряд ли плантатор мог сделать для своих побочных детей что-то большее в традициях и понятиях того времени.

По ночам, оставив спящих мальчишек в хижине, Алиока проходила с черного хода в спальню сеньора, летела на крыльях, потому что любила своего зеленоглазого Антонио. Он дал ей жизнь вместо скотского существования. Оставлял личину хозяина за порогом спальни и дурачился с ней, и смеялся, и болтал, как влюбленный мальчишка. Говорить обо всем на свете – счастье, которого Алиока раньше не знала. В тихие минуты после приступов страсти сеньор рассказывал ей о городах – Гаване и Тринидаде, о других странах – ведь он бывал в Испании; о необъятном океане, который ему дважды пришлось пересечь. Она слушала и ничего этого не могла вообразить. Особенно ее волновало море, океан. Как это – столько воды, что можно плыть месяц, не видя берегов! От гасиенды до моря было миль десять, но это расстояние ей так и не удалось преодолеть. Одна она не могла пойти, это считалось бы побегом, а просить Антонио отвезти ее – не решалась. И так он осыпал ее милостями без меры.

Когда ей минуло восемнадцать, хозяин поставил ее экономкой в доме. Мать ее к тому времени уже умерла и не могла порадоваться невероятному возвышению дочери. Алиока распоряжалась кухней и припасами, в том числе – и сахаром. Сахаром!!! Наконец-то она могла есть его, сколько влезет, сеньор разрешил. Доставалось и детям, перепадало и братьям. И в постель к сеньору она без пары кусков не приходила, сосала их после этого, отвернувшись к стене. Он насмехался, но терпел. При таком избытке углеводов Алиока с возрастом наверняка заболела бы сахарным диабетом, но не успела.

Раз в месяц в роще за конюшней разводили большой костер. Рабы пили самодельную брагу из отходов сахароварения – недобродивший ром – и плясали до упаду. И тут Алиока давала волю темпераменту. Она часами кружилась, изгибалась и взлетала вместе с языками пламени. Все мужчины смотрели на нее, все ее хотели, но никто не смел. Она знала, что где-то за пределами освещенного костром круга сидит сеньор Антонио и не сводит с нее глаз. И все это знали. Никто из рабов не решался не то что танцевать с ней в паре, но даже оказаться рядом, чтобы случайно не заслонить ее от этого взгляда из темноты. И она часами солировала, сама себя доводя до экстаза.

Однажды в танце к ней приблизился незнакомый парень, легкий, улыбчивый. Увивался вокруг Алиоки, источая страсть. Она уходила от него, отстранялась, но он не отставал.

– Ты кто? – рассердилась она.

– Я шутник, – он засмеялся.

– Шутник? А ты знаешь, что тебе может быть за такие шутки?

Он опять смеялся. Грохотали барабаны. Они танцевали в бешеном ритме, кружась и извиваясь.

– Я тебя не знаю. Ты здесь недавно?

– Недавно, недавно! – смеялся он.

– Значит, ты не знаешь, что со мной нельзя танцевать!

– Мне можно! Мне можно! – Он все время смеялся и выделывал немыслимые фигуры, то вертясь волчком на одной ноге, то подпрыгивая высоко в воздух, а то даже кувыркаясь через голову.

– Уходи, дурак! Я принадлежу сеньору!

– Это ненадолго!

– Что ты сказал? Ты больной?

Она даже остановилась и смотрела, как он извивается перед ней. Оглянулась в темноту, а потом вышла из круга и села среди зрителей. Нет, она не собиралась нарываться на гнев сеньора вместе с этим умалишенным.

– Что это за парень? – спросила она у кого-то, показав глазами на танцора, плясавшего теперь в одиночку.

– Который?

– Ну, тот, что со мной танцевал.

– А кто с тобой танцевал?

– Да ты что, ослеп, что ли? Вон тот, с красной повязкой на голове.

– Нет там никого с красной повязкой…

Поспрашивав еще, Алиока обнаружила, что только она одна видит этого парня. Правда, все вокруг были пьяные, да и она не трезвая, но все же она здорово испугалась и решила, что пора домой. Он догнал ее за конюшней.

– Куда бежишь, сестрица? Веселье только начинается!

– Уйди от меня! – Алиока ускорила шаг.

– К сеньору своему торопишься? – Он захохотал на всю округу.

– Тише ты! Он здесь! Он шкуру с тебя сдерет и с меня заодно!

Но парень не отставал.

– Не сдерет с тебя шкуру твой сеньор. Все будет не так… – Он перестал смеяться и замолчал.

Они быстро шагали в темноте, сбегая от барабанов и ощущая близкое дыхание друг друга. Вдруг он остановился и схватил ее за руку. Она вскрикнула, но почувствовала, что сопротивляться не стоит. Парень приблизил свое лицо, и Алиока подумала, что сейчас он будет делать с ней это. Но он заговорил:

– У тебя есть три пути: первый – остаться с сеньором; второй – бежать с детьми; третий – убить сеньору. Что ты выбираешь?

– Разве я могу выбирать? – Она была пьяна, но этот парень, кажется, еще больше ее одурманил одним прикосновением. Лишил воли.

– Только ты выбираешь, только ты… – шепнул парень, шагнул с тропы в сторону и растворился в темноте.

Она плохо помнила, как добралась до своей хижины. К счастью, сеньор в ту ночь почему-то не позвал ее к себе. Только одно отпечаталось у нее в памяти: парень говорил, что она могла бы убить сеньору. При одном воспоминании об этих словах Алиока вздрагивала, как от удара кнутом. Как он мог сказать такое! Больше она этого парня не видела, но каждую ночь спрашивала себя: кто это был или что это было?

Инес! Бедная Инес! Мало того, что на заднем дворе ее дома поселилась вторая жена ее мужа, так она еще распоряжалась кухней, припасами, работами по дому. Это было двойное унижение. Формально, как хозяйка, Инес, конечно, имела власть над рабыней-экономкой, но на деле она не могла ни убрать ее из дома, ни продать, ни даже наказать. Видеть экономку каждый день, говорить с ней было выше ее сил, и она перестала заниматься хозяйством, перестала появляться на кухне, против воли уступив все это Алиоке. Инес запретила экономке проходить в дом дальше кухни, но по ночам этот запрет, конечно же, нарушался, когда рабыня кралась в спальню к хозяину. И Инес это знала.

Однажды Антонио на три дня уехал в Тринидад. Воспользовавшись этим, Инес приказала высечь Алиоку за какую-то выдуманную провинность. Но надсмотрщики не спешили выполнить ее приказ, а только заперли экономку в клетку для провинившихся рабов. Они понимали: когда сеньор вернется, гнев его будет страшен. Так и случилось: узнав о неудачном покушении Инес, Антонио ее ударил. И после он еще поднимал на нее руку. Алиоку же пальцем не трогал. В конце концов черная жена, жившая в хижине, была молчаливо признана рабами и челядью как главная, а белая жена все больше превращалась в привидение в собственном доме. С мужем она не разговаривала, хозяйством не занималась. В белом платье, белой шляпке, под белым зонтом она часами колесила в полях. Издалека это походило на мираж: сквозь вертикальные волны горячего воздуха проступала коляска, запряженная парой белых коней; в ней дама в белом; а следом – двое всадников…

8

Гершвин открыл глаза, сощурился под слепящей лампой. Над ним нависало лицо полковника. Гершвин хотел двинуть в это лицо – в лицо убийцы кулаком, но удара не вышло, а только нелепое сокращение плечевых мышц, закончившееся обжигающей болью в груди.

– Не дергайся, – сказал полковник. – Сколько пальцев?

И показал два.

– Пошел ты! – прошелестел Гершвин.

– Хорошо, – сказал полковник удовлетворенно.

За открытой дверью отсека сиял день. Гершвин лежал на носилках, голый по пояс, с забинтованной грудью.

– Ты стрелял в меня…

Полковник кивнул.

– И… почему не убил?

– Убил, – сказал полковник.

Гершвин помолчал. Разгадывать ребусы он был еще не в состоянии.

– Где Клаудия?

– Не знаю. Она сбежала.

– Сбежала? Как сбежала?

– Очень быстро, на своих ногах.

Гершвин переваривал новость, и лицо его смягчилось.

– Так она проснулась?

– Так проснулась, что я не смог ее догнать.

– Куда она делась? – Гершвину трудно было говорить.

– Она добежала до края поля, и там ее подобрала машина.

– Голую?

– Голую. Тебя только это волнует?

– Ты видел машину?

– Нет. Только след. Хватит болтать. Тебе нужен покой.

– Надо искать ее!

– Она уехала в неизвестном направлении. Сейчас мы ничего не можем сделать.

– Сколько времени прошло?

– Трое суток…

– Сколько?! Ты упустил ее, урод!

– Полегче.

– А то что? Застрелишь меня?

– Будешь дергаться, сам загнешься. Закрой рот и спи.

Полковник взял шприц, наполнил его из пузырька.

– Что это? – забеспокоился Гершвин.

– Антибиотик. А еще я вколю тебе седативное. Пуля остановилась в двух сантиметрах от сердца, сломанное ребро зацепило легкое. Ты умер и воскрес.

Гера наблюдал с ненавистью, как полковник вводил иглу ему в вену.

– Ты не рад? – спросил полковник.

– Чему?

– Тому, что она здорова. Она сбежала на своих ногах! Разве мы не этого хотели?

– Но где она?

Полковник пожал плечами, будто вопрос этот его совсем не волновал.

Еще через трое суток Гершвин уже мог сидеть. Полковник дежурил при нем днями и ночами, отлучаясь лишь ненадолго – поесть и в туалет. Он и спал рядом на полу в отсеке. Водитель уже смирился – у него нет другого выхода, кроме как отчалить с острова вместе с Гершвином. А тот звонил капитану яхты, поддерживая в нем надежду, что они все-таки выйдут в море и он получит свои деньги.

Гершвин встал с носилок и стоял на своих ногах, держась за стену. Говорил с полковником, как обычно, по-русски.

– Но почему она сбежала, я не понимаю!

– Представь: она приходит в себя в какой-то будке, вся в проводах. Видит какого-то типа в халате, выскакивает из отсека и видит в свете костра, как другой тип кого-то закапывает.

– Так ты еще и закопал меня?

– А кругом ночь и поле, – продолжал полковник. – Ты бы не сбежал?

– Но она должна была узнать тебя!

– В темноте? Откуда ей было знать, что я вообще на Кубе? Я для нее на Гаити, а ты – в России.

– В Украине…

– С расстояния в десять тысяч километров это все сливается.

– Но она должна была узнать Владимира!

– Не разглядела с перепугу…

– А если она села в машину к какому-то маньяку?

– Нет здесь никаких маньяков. Это тебе не Штаты.

– Хватит толкать мне свою пропаганду! Нет на Кубе маньяков! Ха-ха! А кто ездит по полям среди ночи?

Невозмутимость полковника бесила Гершвина. Хотя его истерика взбесила бы еще больше.

– Тебе наплевать на нее? – спросил Гершвин.

– Нет. Знаешь, какая между нами разница? Ты хочешь, чтобы она была с тобой, а мне достаточно, чтобы она просто была.

– Это нормально – ты старик.

Полковник усмехнулся.

– Тебе нужно лечение и реабилитация в хорошем госпитале.

– Если бы не ты, мы были бы уже в Майами!

– И она бы умерла…

– Не лезь больше к ней.

Этот молодящийся плейбой дико раздражал Гершвина. Наглый. Что за прыщ на ровном месте! И тут только Гершвин впервые подумал, что на самом деле ничего не знает о нем. Ну, врач, ну, учился в Совке. Видно, неплохо учился, если до сих пор говорит по-русски.

– Слушай, мне по хер, что ты там за полковник с пушкой. Уйди в сторону.

– Ты понимаешь, что должен уехать? Немедленно. Тебя ищут и тебе нужно лечение. И кто будет искать Клаудию, если я уйду в сторону?

– Я. Вернусь и найду ее.

Гершвин заметил, что полковник разглядывает наколку на его плече: «Одесса» и солнце, наполовину торчащее над линией горизонта. Корявый детский рисунок, набитый им за компанию с друзьями в тринадцать лет. Месяца два ему удавалось скрывать это солнце от матери. Зимой можно было ходить в футболке с длинным рукавом даже дома. Но в конце концов мать увидела. Поплакала, смутив Геру, и сказала: «Спасибо, что не русалка».

– Ты, значит, с Одессы?

– А шо такое?

Полковник усмехнулся.

– С какого района?

– С Молдаванки, если тебе это о чем-то говорит.

– Это мне многое объясняет, – сказал полковник.

– И шо это тебе объясняет?

– Как там у вас говорят: «Стой тут и слушай сюда»?

Это было уже слишком. С какого этот кубинский поц мог бросаться такими словами? Это как если бы Гершвин вдруг зажигательно затанцевал сальсу.

– Я был в Одессе, и на Молдаванке тоже, – сказал полковник.

– Ну и шо? Ты думаешь, мы теперь побратимы?

– Уезжай. Где там твой капитан с яхтой?

Часть третья

1

Все девять месяцев в дурдоме полковнику приходилось проявлять чудеса выдержки, чтобы скрывать от врачей свои разговоры с Элегуа, являвшимся теперь каждый день, а то и два раза на дню. Полковник спрашивал бога, с чего это он так зачастил, но тот только смеялся или отделывался фразами вроде: «Я испытываю к тебе, старик, почти сыновние чувства». И в самом деле, Элегуа вел себя теперь совсем как сын, навещавший в богадельне чудака-отца – ироничный, но по-доброму, обходительный и даже заботливый. И полковник радовался этим визитам, несмотря на риск выдать себя перед врачами, получить окончательный диагноз и остаться в этих стенах навсегда. С богом было интересно, но он, как нарочно, выбирал такие моменты для своих явлений, когда полковник был не один: в столовой, в процедурной или даже во время встреч с лечащим врачом профессором Веласкесом. Конечно, никто кроме полковника не видел бога с ключом, открывающего пути. С профессором Элегуа чудил особенно: скакал и отплясывал на столе, за которым тот сидел; пел ему в ухо неприличные куплеты, корчил рожи. Однажды полковник едва не разоблачил себя, когда Элегуа сделал прозрачной стену и стало видно, как в соседней палате за спиной профессора его ассистент трахает медсестру. Чудом полковнику удавалось сохранять серьезность и сосредоточенность и даже вполне разумно отвечать на вопросы.

С профессором Веласкесом полковник встречался раньше при подготовке разных командировок, в том числе и медицинской миссии на Гаити. И профессор помнил об этом и сочувствовал полковнику, видя в его состоянии и во всем произошедшем с ним печальные последствия этой самой миссии. Их беседы протекали в свободной форме: никаких тестов, никаких формальных опросов – просто разговор. Веласкес искренне хотел помочь полковнику. Он тянул время с вынесением окончательного диагноза, полагая, что чем дольше будет длиться реабилитация, тем лучше для пациента. Он понимал: важно, чтобы о полковнике забыли там, наверху, тогда и с диагнозом будет проще. Вспоминая иногда свои фантазии о том, как он будет лечиться у профессора Веласкеса, полковник поражался, насколько предугадал все до мелочей – и часы дремотного покоя у телевизора, и всегда свежую «Гранму», и вопли буйных, как крики чаек. Не предвидел только визиты бога.

Полицейский патруль остановил полковника в сахарной долине, когда он ехал на велосипеде. На тот момент он находился в розыске уже две недели.

Реанимобиль, угнанный из госпиталя в Гаване, нашелся в Пинар-дель-Рио на побережье. На его бортах красовалась символика телефонной компании ЭТЕКСА. Ни водителя, ни врача, ни похищенной пациентки в нем не оказалось, и куда они делись – неизвестно. Следствие установило, что полковник встречался с неким Карлосом Фуэнтесом, жителем провинции Санкти-Спиритус. Вместе они посетили город Тринидад, где Карлос и был убит путем отсечения головы, которую той же ночью, по непроверенным данным, из морга похитил полковник. По странному стечению обстоятельств лечение коматозной пациентки, а также ее перевозку в реанимобиле оплатил некто Георгий Гершович, гражданин Украины, затем бесследно исчезнувший и не пересекавший при этом границ Острова свободы. Он же был замечен в связи с похищенной пациенткой еще до ее болезни, во время своего первого визита на Кубу. И в центре этого дикого замеса торчала фигура полковника, чьей любовницей была похищенная пациентка и чьим приятелем был Карлос Фуэнтес.

На все вопросы арестованный и доставленный в Гавану полковник отвечал, что ничего не помнит, что после Гаити он страдает бессонницей и головными болями. У него депрессия, провалы в памяти и панические атаки. Коллеги-медики поставили предварительный диагноз – посттравматический синдром вследствие службы на Гаити в обстановке, приближенной к боевой. Это всех устраивало. Никому не хотелось, чтобы один из ведущих военных врачей оказался преступником. Полковника поместили на реабилитацию в лечебницу под крыло старого знакомого, доктора Веласкеса.

Полковник и Элегуа подолгу беседовали в хилом больничном садике, обычно после обеда или ужина.

– А Христос существует? – спрашивал полковник.

– Ты еще спроси, существую ли я.

– Ты его видел?

– Что значит – видел?

– Ты с ним разговаривал?

– Что значит – разговаривал?

– Ну ладно! Ты понимаешь, что это значит! Ты его видел, как меня? Ты с ним разговаривал, как со мной?

– Ну, знаешь, ты наглец. Спрашивать у одного бога про другого – это все равно, что обсуждать любовницу с женой.

– Почему? Если вы боги, вы же где-то обретаетесь? Или ваши пространства не пересекаются?

– Пересекаются. Если они пересекаются в твоей голове, значит, и где-то в другом месте – тоже.

Но ничего более определенного по поводу Христа от Элегуа добиться не удалось.

Несколько раз полковник в сердцах называл Элегуа чертом.

– Черти – это христианское суеверие, – возражал Элегуа. – А я просто бог.

– А ты какой бог – добрый или злой?

Элегуа смеялся:

– Я просто бог, и всё. Это люди добрые или злые. А я – просто явление. Да-да… явление внечеловеческое, просто сила – кому-то добрая, кому-то злая. Ветер, он ведь не добрый и не злой. И ливень иногда наносит вред, но не потому, что он злой. Просто кому-то не повезло оказаться в поле, когда дождь превращается в грозу, а ветерок – в ураган.

– А что же Христос – обманывал, когда говорил, что он добрый?

– А он так говорил? Что-то не припомню.

– Ну как же! Ведь он говорил, что нужно творить добро.

– Да, но он говорил это людям. Это люди должны быть добрыми. А боги – они вне этих определений.

– Но мне кажется, в Священном Писании сказано, что бог есть добро.

– Бог есть любовь[28]. А любовь – не всегда добро. Ты вообще-то читал Священное Писание?

– Читал… Но давно. Еще когда бабушка жива была, под ее присмотром.

– Вот-вот, – сказал Элегуа со странной улыбкой. – И ты помнишь, что в Писании сказано, что бог – это добро?

Полковник не помнил этого точно, но всю жизнь он полагал, что именно так и написано в Библии.

– Мне говорила бабушка, что это там написано, – сказал он, подумав.

– Вот-вот, бабушка… – сказал Элегуа. – Она хотела, чтобы мальчик вырос добрым, но в Писании ничего нет про то, что бог добрый. Вот твоя бабка была доброй, действительно доброй, по любому критерию, какой бы ты ни придумал, чертов ты тупица. То, что она иногда давала тебе подзатыльник, не умаляет ее доброты.

Полковник удивился.

– А ты знал ее?

– Конечно, как и всех. Ты что-то часто стал забывать, кто я.

Да, в последнее время они так сблизились, так много говорили и спорили, ругались и чудили, что полковник забывал, что этот парень – бог. А когда вспоминал, думал с удивлением: это бог? Почему же я не спрошу его обо всем и обо всех? И о самом главном – где Клаудия? Жива ли? Доплыл ли Гера? Выжил ли? Как его встретила Юма? И вообще – что, черт возьми, все это значит?

– Ну вот, начинается… – ворчал Элегуа, будто полковник задавал эти вопросы вслух.

– А что? Нельзя спрашивать?

– Нельзя.

– Это нарушает правила?

– Нарушает.

– Так нет же никаких правил.

– А это правило есть.

– Ты за это отрубил голову Карлосу? Он задавал вопросы?

Элегуа пропустил это мимо ушей.

Снова и снова полковник пытался навести Элегуа на вопрос о Клаудии. Хотя что там наводить, если богу и так все мысли видны.

И однажды бог сказал:

– Ну спроси. Ты ведь думаешь только об этом. Спроси, я разрешаю тебе один вопрос. Только один.

– Где она?

Элегуа ухмыльнулся:

– Без комментариев.

– Так нельзя! Ты разрешил задать вопрос!

– И ты задал его, а я ответил.

– Это не ответ!

– Почему? Вполне себе ответ.

– Нет! Не ответ! Где она? Что с ней? Она жива?

– Почему тебе это важно?

– Что за вопрос? Ты знаешь – почему.

– Конечно, знаю.

– Я беспокоюсь о ней.

– Врешь. То есть – да, беспокоишься, но это только часть правды.

– Да, часть… Она нужна мне.

– Угу, это главное. Вы все больны этим. Все ваше искусство, все ваши песни и поэмы этим пропитаны.

– Чем – этим? – спросил полковник, понимая, что Элегуа уводит его от вопроса о Клаудии.

– Обожествлением женщины. Вы сотворили себе кумира. Вы поклоняетесь женщине больше, чем богу.

– Ты ревнуешь?

Элегуа улыбался.

– Ну да… служить женщине гораздо приятнее, чем служить богу. Ее еще и трахать можно, обожествляя при этом. Удобно. Особенно этим грешат французы, итальянцы и славяне. А среди славян – русские. «Мне нужно на кого-нибудь молиться. Подумайте, простому муравью…» Ну и так далее, – перешел Элегуа на чистейший русский язык. – Ты же знаешь эту песню?

– Знаю, – удивился полковник. – А ты откуда… Хотя…

– Вот именно. Я бог, настоящий, в отличие от самок, которых ты обожествляешь…

– Никого я не обожествляю!

– А чего ты стесняешься? Не ты один такой. Люди покрупнее тебя, позначительней не стыдились поклоняться своим самкам: Петрарка с Лаурой, Данте с Беатриче, Высоцкий с Мариной Влади. Ты ведь знаешь, кто такой Высоцкий?

– Конечно…

– А литература ваша! Раз уж ты бывал в России, то помнишь Мастера с Маргаритой или вот это, – и Элегуа процитировал опять по-русски: «Ежели бы я был не я, а красивейший, умнейший и лучший человек в мире и был бы свободен, я бы сию минуту на коленях просил руки и любви вашей».

– Пьер Безухов и Наташа…

– Браво, полковник! Ты там в России с пользой провел время. Видишь как: «Ежели бы я был красивейший, умнейший человек в мире…» А ведь он такой и есть, Пьер. А она-то кто? Смазливая девчонка – больше ничего. Что в ней? Даже в силу возраста она еще не успела стать кем-то или чем-то, кроме того, что родилась такой.

– Ну это же придуманные персонажи…

– Какая разница! Это написал мужчина и тем выразил тенденцию. Разве не мечта любого мужчины найти ту, которой он мог бы «в ноженьки валиться»?

Полковник промолчал. Ему неинтересна была эта тема, но Элегуа гнул свое.

– Это все причуды европейской культуры. А началось все с Елены Троянской. Ее первую обожествили до того, что даже война из-за нее началась.

– А она правда была так прекрасна?

– Да… Хороша…

– Ты ее видел?

– Я и сейчас ее вижу, тупица ты!

– Ты сейчас ее видишь?

– Угу…

– И что она?

– Что?

– Что она делает?

– Она делает все!

– Все, что написал Гомер?

– Более или менее. У Гомера много там напридумано, но основное он уловил: обожествление женщины – это бедствие. На самом деле, превознося женщину, вы возводите на пьедестал свою похоть.

– Ну да… – буркнул полковник, чтобы только отвязаться.

Но Элегуа уже не было.

В другой раз полковник, несмотря на запрет, терзал бога вопросами по другой интриговавшей его теме:

– Почему Карлос получил эту способность?

– Карлос просил, и ему дали. А он зазнался и возомнил себя равным богам.

– Равным тебе?

Элегуа не ответил.

– Как он узнал о болезни Клаудии? Как он узнал о Гере? Зачем он столкнул нас на поле?

– Ты знаешь – зачем.

– Вылечить Клаудию? Да ладно! Карлосу на всех было плевать. Зачем он замутил все это на самом деле?

Если голову Карлосу отрубил Элегуа – а полковник почти уверен был в этом, – то не лишне бы понять причину казни, чтобы самому как-нибудь случайно не лишиться головы.

– Я запретил тебе задавать такие вопросы, – отмахивался Элегуа.

– Ты играешь со мной! А с ней? Ты играешь с Клаудией? Не трогай ее. Она вне игры! – кричал полковник.

– Кто сказал, что она вне игры? – улыбался Элегуа.

– У нас был договор.

– Какой еще договор?

– Договор той ночи на поле. Я все сделал, я стрелял, и он умер. Я все сделал!

– Я ни с кем не заключаю договоров.

– Где твои правила? Где твои чертовы правила!

– Мои правила – все, что угодно, все, что я захочу.

– Значит, нет правил!

– Господи, полковник, ну ты же не идиот! Как ты мог вообразить, что мне важны какие-то там правила?

– Нет, нет, так нельзя! У бога должны быть правила. И ты должен им следовать, иначе ты не бог, а самозванец! Ты идол! Мелкий божок! Дух одной скрипучей двери, а не всех дверей на свете!

После этого Элегуа пропал. Полковник терялся в догадках: либо его вылечили, либо бог обиделся.

Потянулись тоскливые дни. Приходила Элена, красивая, с голыми коленками, в легком желтом сарафане. Несмотря ни на что, она посещала мужа, повинуясь супружескому долгу. Жалости полковник в ней не чувствовал, только ненависть, которую она маскировала безразличием. Говорила равнодушно, что он сукин сын, он всех бросил. А полковник думал, что, может, это и так – он всех бросает. И они с Клаудией в этом похожи. Она тоже уходила от всех, вот и от него ушла, но ему ли ее судить. И что в ней было такого? Может, в ней и не было ничего. Ну и пусть, зато она давала возможность вообразить в ней все это. И на том спасибо. Она давала себя придумать, и мы ее придумывали – те, кого она бросала. Даже если не было в ней ничего, она возбуждала желание все-все про нее придумать. Несчастье многих в том, что у них есть все, но никто в них этого не замечает и даже не пытается разглядеть. Да и можно ли до конца понять, что там внутри у другого? И любишь ли ты то, что есть на самом деле, или то, что придумал. И к черту! К черту! И спасибо ей, что дала повод так сладко обмануться! И к черту! Все к черту!

– Ты меня слушаешь?

На него смотрела Элена. Они сидели на скамейке в садике клиники. На другой скамейке, напротив, сидел пожилой псих и повторял за полковником каждое его движение.

– Слушаю, – сказал полковник.

– Профессор Веласкес говорит, что тебя скоро выпустят. Что ты намерен делать?

– Делать?

– Да! Делать! Хорхе мне сказал, что ты опять собрался на Гаити.

– Да кто ж меня туда отправит?

– А Хорхе сказал, что могут отправить. Вопрос решается.

Хорхе – тот самый старый друг полковника из высшего военного руководства.

– Мне ничего об этом не известно, – соврал полковник.

– Врешь. Ты же сам напросился. Сволочь.

– Тебе-то что? Ты меня выгнала.

– Куда ты поедешь? Ты псих, больной. Тебя там убьют.

– До сих пор же не убили.

– Да, только мозги повредили.

Полковник смотрел на психа напротив, а псих смотрел на него. Полковник надул щеки, и псих надул щеки. Полковник показал язык, и псих показал язык.

– Идиот, – сказала Элена и ушла.

Элегуа все не приходил. Полковник уже решил, что бог оставил его. Все-таки вылечили, думал он с тоской. Тайна ушла, и все поблекло. Но однажды Элегуа явился с мачете. Прикинулся рубщиком травы, но полковник-то узнал его сразу. Как можно было не узнать бога в высоком веселом черном парне?

– Ты пришел отрубить мне голову? – напрямую спросил полковник, когда рубщик махал мачете в углу запущенного сада.

– Чего?

– Обиделся, что я обозвал тебя мелким божком?

– Иди, друг, не мешай работать.

– Ты просто мстительный шут!

– Успокойся, я пришел рубить бурьян.

– Кого ты хочешь обмануть?! Я же вижу, что это ты.

Рубщик улыбался, его же предупредили, что будут подходить психи с дурацкими вопросами. И полковник засомневался: а вдруг это в самом деле просто рабочий. Если он расскажет профессору Веласкесу, что полковник подходил к нему с такими речами, профессор поймет, что пациент только прикидывается выздоравливающим.

Полковник следил за рубщиком, сидя поодаль на скамейке. А тот между делом улыбнулся и подмигнул. От этой улыбки капля холодного пота пробежала у полковника вдоль позвоночника, и он замер, зачарованно наблюдая, как сверкает лезвие мачете в тенистых зарослях.

2

Серые псы валялись на бетонном полу галереи там и сям, будто трупики, выпавшие на вираже из мусоровоза. И мухи над ними кружили, как над трупами. Иногда они шевелились, лениво приподнимали головы, сонно щурились вслед редким прохожим, таявшим в сиянии полуденного солнца. Напротив псов полковник ждал девушку, чье имя забыл, и не имел понятия, где она живет и как выглядит. Знал только, что она медсестра. Под навесом уличного бара он сидел один. Ожидание – как оправдание покоя.

Бармен обещал показать медсестру. Она обязательно должна была пройти здесь, но все не шла, а бармен все подливал. Двадцать километров от дома у поля до этого бара в Касильде полковник пролетел на велосипеде за сорок пять минут. А вот получится ли так же бодро вернуться после четвертого бокала вина? Неважно. Он свободно мог растянуться на теплом бетоне галереи вместе с собаками. Он сам походил теперь на бродячего пса.

Да, теперь он жил в доме у поля – в родном доме. В психушке его держали девять месяцев и определили, что он полностью восстановился. Следствие по делу об угоне реанимобиля прекратили, доказательств причастности полковника к серии странных происшествий не нашли. Да никто особенно и не искал. Ему даже выдали жалованье за девять месяцев, довольно приличную сумму, и намекнули на неплохую пенсию, но полковник еще надеялся послужить. Перед выпиской его посетил друг-начальник. У полковника к нему было две просьбы: поселить его в родном доме и отправить обратно на Гаити или куда угодно. Если первый вопрос решался довольно просто: после смерти Карлоса дом отошел в собственность местной коммуны, договориться с которой военно-медицинскому командованию не составляло труда, то отправить полковника в экспедицию было проблематично после скандала, подозрений и дурдома. Но и тут друг-начальник обещал похлопотать – все-таки полковник был уникальным специалистом…

Через галерею, перешагивая разбросанных собак, шла черная девушка, полная, круглолицая, с короткой стрижкой под машинку.

– Юми! – позвал бармен.

Юми – уменьшительное от Юмиследи – дурацкое новоизобретение по моде девяностых. Сев к полковнику за столик, Юми покосилась на его заношенную майку. Пятидневная щетина дополняла образ пожилого неудачника. Но банка холодного пива сразу повысила кредит доверия и градус общения. Клаудия как-то вспоминала о Юми как о своей подруге по курсам медсестер. Как они зажигали на пару в этом баре поблизости от ее дома в Касильде.

– У нее был какой-то швед, – сказала Юми, хорошо приложившись к пиву.

– Какой швед? – удивился полковник.

– Швед. Я его не видела.

– Когда это было?

– Да вот сразу как ее выперли с Гаити за шуры-муры с доктором.

Откуда она знает? Конечно, от самой Клаудии. Значит, после Гаити у Клаудии был не только Гера, но еще и какой-то швед. Какой, к чертовой матери, швед?!

– И что? Где этот швед?

– Откуда мне знать? Наверно, в Швеции. Сколько времени-то прошло… У нее этих шведов было…

Типичная некрасивая подруга, подумал полковник с неприязнью. У каждой красотки есть такая. За банку пива такого насочиняет…

– А ее ты когда видела последний раз?

– Да тогда же и видела, давно…

– Где она может быть? Пропала, ни адреса не оставила, ни телефона…

– А вы кто?

– Знакомый, с работы.

Тут Юми прозрела.

– Вы тот медицинский полковник с Гаити?

– Наверно…

– Потеряли ее, значит.

– Потерял…

Полковник купил еще пива, и Юми улыбалась, поглядывая на него с любопытством. Что ей там наговорила Клаудия?

– …Она всех удивила, когда вдруг придумала ехать на Гаити. Добровольно! Тут все просто упали! Просто упали, да… Но я-то поняла – она пошла в эту медицинскую бригаду, чтобы окрутить там какого-нибудь доктора и выйти за него. Странная история. Ну пойди учиться в мед – там полно докторов. Кстати, на курсах медсестер, где были преподы-врачи, она почему-то себе никого не выбрала, хотя там многие были готовы… А вы, значит, все-таки тот доктор? Вот и вас она кинула. У нее всегда куча мужиков была, но никто долго не задерживался.

Полковнику потребовалась пауза, и он посмотрел вдоль длинной пустой улицы.

– Куда она ходила в городе?

– Да куда угодно. В «Аялу» она ходила. Клуб такой, «Аяла», в пещере. Там все иностранцы тусуются. И вообще пройдитесь по барам. Она всегда находила, кто там ей за выпивку заплатит. И на Старую площадь сходите в Тринидаде, где Каса-де-ла-Му́сика.

Клаудия рассказывала, что родители у нее умерли, а вырастила ее тетка.

– Где живет ее тетка?

– В Тринидаде возле церкви. Дом видно с площади. Один раз мы туда ходили. Она оставила меня на скамейке, а сама пошла. Такой домик розовый…

Полковник нашел дом с облупившимся розовым фасадом на следующий день. Тетку звали Майра – лет пятидесяти, высокая, но и широкая. Она подумала сначала, что полковник из полиции – он подготовился: побрился и надел чистую рубашку. Представился, не вдаваясь в подробности: полковник Альварес.

– Не знаю, где эта проститутка! – тут же вскипела тетка Майра. – Не видела ее уже два года. Она даже не зашла ко мне, когда с Гаити вернулась. Чертова сука!

– Не любите племянницу.

– А за что мне ее любить?

– Вы же ее воспитали.

– Да, был такой грех, воспитала… Только не мое это воспитание. Не учила я ее путаться с иностранцами.

– От чего умерли ее родители?

– Умерли? С чего вы взяли? Они в Мексике живут.

Полковник не смог совладать с лицом.

– А вы не знали? Это же в ее деле должно быть… Подождите, вы не из полиции?

– Нет. Мы работали вместе. Я полковник медицинской службы…

– А… Полковник… Тот, с Гаити?

И эта знает.

– Значит, была у вас Клаудия после Гаити?

Тетка разглядывала полковника.

– Вы вроде приличный человек. Я понимаю – туристы, они за этим сюда и едут. За этими… Но вы-то, вы доктор, военный, белый…

– Вы знаете, где она?

– Нет, не знаю.

– Я не полицейский. Мне просто нужно знать, что с ней все в порядке.

– Вы на ней женитесь?

Полковник не ответил. Посмотрел на фото юной Клаудии, стоявшее на комоде в затейливой рамочке.

– Я так и думала. Никому она не нужна, тем более – с ребенком.

И снова полковник не смог сохранить лицо. Он видел в патио мальчика лет пяти, когда входил.

– А вы не знали? Конечно! Она просто сука. С детства такая. В пятнадцать лет соблазнила собственного дядю! Да, моего брата и брата своей матери! Сбежала с ним, потом бросила ради какого-то молодого – и пошло-поехало! От мужика к мужику! Прижила ребенка – сама не знала от кого – и подкинула его мне, как только перестала кормить грудью. Она просто тварь. У нее один трах на уме!

Тетка вся колыхалась и перекатывалась обильными телесами под обтягивающей майкой, но чувствовалось, что ей хорошо. Обличительная речь, отрепетированная сотнями выступлений, на самом деле доставляла ей горькое наслаждение. Что у нее еще есть в жизни, кроме беспутной племянницы, похождения которой можно описывать в цветах и красках всем, кто желает слушать? Это как любимый сериал с перипетиями и страстями – горячая тема посиделок с соседками на улице. И конечно он, полковник, явившийся сюда во плоти, был долгожданным продолжением и даже поворотом сюжета.

– Да, она приходила ко мне после Гаити. Сказала, что у нее теперь военный, полковник, может, генералом станет…

Тетка Майра вглядывалась в лицо полковника, улавливая малейшие движения его души, но он уже взял себя в руки и держал удар с невозмутимостью, достойной его чина.

– Может, она у дяди?

– Это вряд ли.

– Но вы не уверены?

– Я не знаю. С тех пор, как он сделал это с Клаудией, вернее – она с ним сделала, мы с братом не общаемся.

Инцест, скандал, брошенный ребенок – и фото в рамочке, любовно выставленное на комоде. Так ли ненавидит тетка Клаудию? Может, даже завидует ее свободному падению, жалеет, что в свои лучшие годы не шагнула в пропасть, не падала, замирая сердцем. Где ее муж? Где ее дети?

– Дайте адрес брата, телефон…

Уходя, полковник посмотрел на мальчика, возившегося в патио с пластиковым экскаватором. Он и правда был похож на Клаудию.

– Купите парню что-нибудь, – полковник сунул Майре в кулак пару купюр.

Выйдя от тетки, он помчался на велосипеде, лавируя между людьми, лошадьми и машинами. Майра могла соврать ему абсолютно во всем, а это значило, что она уже сейчас звонит брату, предупреждает Клаудию, и та уже собирает вещи. Или уже бежит из дома, бросив все. Почему она должна бежать? А почему она до сих пор не нашла его? Почему она прячется?

Пять кварталов полковник пролетел за три минуты. В толчее узкой улицы легко было наблюдать за домом по названному теткой адресу. Никто не выходил и не входил. Постояв четверть часа, полковник подошел к дому и нажал кнопку звонка. Мужик, сидевший на тротуаре с овощами, сказал, что Антонио нет и он будет завтра.

На террасе бабочки мохнатыми крыльями размазывали электрический желток. Сверчком насвистывала во мраке маленькая зеленая лягушка. И темная стена тростника, едва проступавшая сквозь марево маслянистого света, стояла перед полковником, как вечная и неодолимая преграда.

Открытия дня его не убили и даже не ранили. Шлюха, шалава, от мужика к мужику – он давно был готов к такому повороту. В первые часы их с Карлосом безумств, когда на полковника посыпались откровения про Геру и Клаудию – тогда еще он отмахивался от грязных слов, назойливо вползавших ему в душу. А теперь только мысленно пожимал плечами: ну шлюха – и что? Это же просто слово. Неужели оно отменяет ее, живую, настоящую? Отменяет ее голос, походку, бедра, печаль? Нет. От мужика к мужику? Да и хрен с ними, с мужиками. Да если бы она даже убила кого-то, отменило бы это ее? Полковник хорошо подумал и решил – нет. Стала бы она другой для него? Нет! Ну убила бы – и что? Сам-то он убивал. Разве он стал другим?

Да, он стал другим, в чем-то, но речь не о нем…

Вот ребенка бросила – это плохо. Но ведь родила же, выкормила грудью, а могла бы убить еще в себе…

Где она? Где, черт возьми, она? С кем живет? О том, что, может, уже и не живет, он не хотел думать.

Полковник вспомнил фотографию в доме у тетки. Вроде та же Клаудия, но не та. Снимок явно сделан до их знакомства. Она какая-то нескладная. При той же фигуре и при той же красоте не было в ней еще того сияния, что нашел в ней полковник. И он спросил себя: когда же в ней явилось это сияние? Эта стать? Когда она обрела эту ленивую манкость во взгляде? Неужели она преобразилась для него? Или это он ее преобразил? Он такой ее увидел, и она стала такой. Может, он и нужен был лишь для того, чтобы она такой стала? И кому она досталась теперь – такая?

Полковник заснул на террасе, и темная шелестящая гряда перед домом его совсем не беспокоила. В детстве он усвоил: что бы там ни гнездилось, ни клубилось в непостижимой чаще, оно не перейдет черту – красную дорогу, разделяющую поле и дом.

Пристегнув велосипед цепью к столбу у тротуара, полковник кивнул вчерашнему мужику, уже сидевшему со своими овощами.

– Он дома, – сказал мужик.

Полковник постучал в ободранную дверь некрашеного бетонного строения с узкими зарешеченными окнами-бойницами, похожего на дзот. Здесь вся улица выглядела, как оборонительный вал.

Дядя оказался высоким, худым и жилистым, с очень темной, как у Клаудии, кожей и длинными руками. Одет он был в баскетбольные трусы и майку с номером 16 – будто только что вышел из игры, и полковник в первую секунду подумал, что не туда попал.

– Добрый день…

Дядя только мотнул головой, предлагая войти. Закрыл за полковником дверь и пошел вглубь дома.

– Вы Хосе, дядя Клаудии? – сказал полковник ему в спину.

– Да! Иди сюда, – отозвался тот из глубины.

Полковник прошел по узкому коридору и оказался в маленьком салоне с диваном, двумя просиженными креслами, журнальным столиком и плоским телевизором. За перегородкой видна была крошечная кухня. Стены и пол, как и снаружи, – некрашеный цемент. Из салона открытая дверь выходила в захламленное патио. И была еще одна дверь, закрытая – видимо, в спальню. Больше ничего в комнате не было. Совсем ничего – ни единого предмета, ни одной картинки на голых стенах, ни безделушек, ни фотографий. Пустота – космос бедности.

В спальне кто-то дышал – прерывисто и сдавленно, будто сдерживал дыхание, стоя прямо за закрытой дверью.

– Выпить есть? – спросил дядя.

Он видел, что есть. Из пакета в руке полковника торчало горлышко бутылки. По дороге он заехал в маркет, купил трехлетнего рома и пан кон лечон – бутерброды со свининой. Поставил бутылку на столик. Тут же возникли два стакана и наполнились до половины. Полковник успел только опуститься в кресло, а один стакан уже осушился и наполнился снова. Дядя мучился похмельем и лишь после второго стакана снова обрел дар речи.

– Так ты тот самый? – протянул расслабленно.

Значит, звонила ему Майра.

– Тот полковник? – уточнил дядя, прислушиваясь к проходящим внутри него процессам регенерации.

– Тот…

– Пей.

Полковник выпил, впервые посмотрел дяде прямо в лицо.

– Где она?

– Зачем она тебе?

– Она здесь?

Полковник покосился на дверь, за которой дышали.

– Нет, – сказал дядя. Ему явно полегчало, и он разглядывал полковника. – Если она тебе нужна, могу передать ей…

– Она здорова?

– А чего ей сделается?

Полковник понял, что дядя давно не видел Клаудию, иначе понимал бы, к чему вопрос о ее здоровье. Кто же дышит за дверью? А если там все-таки Клаудия? Прячется? Или спрятана? Полковник пожалел, что не взял с собой пистолет. Дядя худощав, но крепок – с рельефными канатами мускулатуры рук и ног при баскетбольном росте.

Дядя разлил еще.

– Что ты так смотришь? Майра тебе наплела там про меня и Клаудию? Гадости говорила про нее? Все вранье! Яд с языка бабьего…

После третьего стакана он обмяк, будто ведро выпил залпом: взгляд затуманился, движения замедлились и как бы размазывались в пространстве. Полковник налил ему четвертый и ждал. Выпив, дядя еще бормотал, угасая:

– Ей не везло все время… И со мной ей не повезло… Это я ее соблазнил! Я! Что бы там ни болтала Майра, я ни о чем не жалею. Нет, вру, жалею, конечно, что не смог ей ничего дать. У меня ничего не было… и нет…

Он уронил голову на грудь, но тут же встрепенулся.

– А тебе я завидую! Она писала о тебе…

– Писала?

– Да… Она мне пишет обо всем… Она рассчитывала на тебя. Но ты ведь женат?

– Есть номер ее телефона?

– Да нет… она мне на бумаге пишет… У меня видишь, какой телефон? На него сильно не напишешь.

Он бросил на стол самый простой кнопочный телефон. Это движение отняло у него последние силы. Откинувшись на спинку дивана, засопел.

– Где письма? Адрес есть там обратный?

Полковник потряс дядю за плечо. Голова у того болталась, глазные яблоки перекатывались под дряблыми веками.

И дыхание за дверью.

Полковник распахнул дверь. В тесной комнатушке на кровати распростерлась во всю длину голая женщина. Черная. Отвернувшись к стене, уткнулась лицом между подушек, отчего стесненно сопела во сне. Полковник целомудренно отвел глаза, но успел заметить, что при желании женщину можно было считать одетой: покровы ее тела образовывали две красные веревочки – одна опоясывала бедра, а вторая, отделяясь от первой под прямым углом, спускалась вниз и отважно углублялась в ущелье. Конечно, это была не Клаудия. Еще в первый момент, с первого смазанного взгляда полковник понял это, но, получив от двух веревочек индульгенцию, оглядывал теперь тело внимательно, оценивая детали.

Не ее это были плечи, не Клаудии – округлые, несколько широковатые, хотя и не менее притягательные, но не ее. И талия – шире. Кожа светлее, но не светилась так – а у Клаудии ее черная кожа сияла, будто что-то теплилось внутри. И задница эта, конечно, была не Клаудии, не те округлости и изгибы. И дальше ноги длинные-длинные – но не те и не с теми пятками. Женщина на диване, кажется, была старше Клаудии, хотя у мулаток возраст сложно определить, особенно – по ягодицам. И затылок был не тот – короткие волосы, курчавые, плотные, будто шапка.

Полковник отвлекся от созерцания рельефов, длившегося, казалось, четверть часа, хотя на самом деле – не более трех секунд, и оглядел комнату, соображая, где тут притаились письма. В этой космической бетонной пустоте любой клочок бумаги с буквами ощущался как что-то неуместное, нездешнее. Полковник выдвинул верхний ящик прикроватной тумбочки, стоявшей вовсе не у кровати. Ровно в центре ящика в полном одиночестве ожидаемо покоилась толстая пачка надорванных конвертов, перехваченная банковской резинкой. Стоило полковнику дотронуться до писем, как включилась сирена сигнализации. Засовывая письма в карман джинсов, полковник инстинктивно развернулся на звук и понял, что визгливые сигналы тревоги издает та женщина на кровати, что только что лежала, но теперь уже сидела. Таращилась круглыми глазами и сосками. Ее рот, жирно нарисованный красной помадой, тоже круглился. Мельком подумав, что спереди даме-то не меньше полтинника, полковник бросился вон из комнаты, налетел в салоне на длинное неустойчивое тело дяди и с разбегу опрокинул его. Выскочил в патио и побежал куда-то, не имея понятия, где отсюда выход и есть ли он. Бежать в другую сторону, на улицу, где оставил велосипед, он даже и не подумал. Велосипед, прикованный там к столбу, был потерян безвозвратно, потому что возиться с замком при таком развитии событий было бы самоубийством.

Он остановился в замусоренном сквере, сел на скамейку под хилым кокосом. Отдышался. Вытащил из-под банковской резинки верхний конверт – видимо, последнее письмо. Он хорошо знал почерк Клаудии по записям в историях болезней. И, судя по обратному адресу и штемпелю, она отправила его еще с Гаити.

Суетливо заметавшись глазами по первым строчкам с дежурными приветами, полковник напоролся на слово «папик» и отпрянул к началу фразы. Да, это о нем. Клаудия писала дяде, что познакомилась со старым папиком, военным врачом, что скоро ее жизнь изменится, у нее будут деньги, чтобы забрать сына у тетки. Папик пока не знает про ребенка, но он добрый и никуда не денется. Конечно, он не ее герой, но что же делать. Надо сначала устроить свою жизнь, сына на ноги поставить, а потом, может, она еще встретит свою судьбу – единственного, настоящего. Ну не везет ей с мужчинами. Может, к старости повезет, лет через десять, когда сын подрастет. Хотя она еще будет не такая и старая…

Полковник плакал под пальмой среди россыпей пластиковых бутылок, пакетов из-под сока с торчащими из них трубочками, использованных лотерейных билетов и оберток от мороженого. Какая уж тут скупая мужская слеза – рыдал горько, в голос, как в детстве, когда заводная пожарная машина съехала с парапета и нырнула в море. Пачка конвертов на его коленях вздувалась на ветру и стремилась вырваться из объятий банковской резинки. Никого не было вокруг, пока не появился пацан лет десяти в школьной форме и отглаженном сине-красном галстуке. Ранец за спиной. Пионер стоял поодаль, шагах в двадцати, и наблюдал за плачущим стариком с брезгливой ухмылочкой, будто увидел что-то гадкое – красный зад бабуина в зоопарке, например.

– Пошел отсюда, – сказал ему полковник рыдающим голоском.

Но пионер не двинулся с места, ухмылялся, разглядывал старого плаксу с жадным любопытством. Полковник поднял камушек и швырнул в сторону пионера, не стремясь попасть. Но попал.

– Коньо! – удивился пионер.

И взбесился. Поднял пластиковую бутылку, подошел поближе, прицелился и попал. Потом бросил камушек, и еще один. Полковник, понимая, что с этой новой напастью бороться невозможно, встал со скамейки и вышел на людную улицу, надеясь, что там мелкий мерзавец отвяжется. Но нет, пионер шел позади шагах в десяти и регулярно кидал камушки, попадая то в спину, то в затылок полковника. И глумливо ухмылялся – это полковник чувствовал спинным мозгом, не оборачиваясь.

Что делать? Не гнаться же за ним. Смешно. Бежать от него? Еще смешнее. Этого он и добивается, сволочь. Нет спасенья. Где я? Что со мной? – полковник шагал широко, сгорбившись и получая в спину обидные щелчки мелкими камушками. Горе, пронзившее его над мятой бумагой с тремя строчками, обернулось стыдом. Этот мальчик неспроста явился мучить его… Может, это Элегуа? Пораженный догадкой, полковник остановился, оглянулся. И пионер остановился. Глумливая ухмылка, похоже, навсегда прилипла к его физиономии. Нет, это не Элегуа. Не те глаза, и белый к тому же.

– Что тебе надо? – Полковник уже справился с голосом, и слезы высохли.

– Ничего, – сказал пионер.

– Отстань.

Пионер улыбался, пересыпая камушки с ладони на ладонь. Кругом шумела, звенела улица, но его это не беспокоило.

– Еще раз кинешь, я тебя убью, – сказал полковник.

Пионер кинул и попал полковнику в щеку.

– Плакса-сопля-я-я, плакса-сопля-я-я, – пропел пионер негромко и с наслаждением.

Он упивался унижением старого дядьки, а тот впал в ступор и не мог ни двинуться, ни отвести взгляда от ненавистной улыбчивой рожи.

Еще один камушек пролетел мимо правого уха.

– Где тебя носит! – Мощный окрик перекрыл все другие уличные звуки.

И тут улыбка пионера увяла. Пышная сеньора в атласных обтягивающих легинсах и майке на два размера меньше схватила его за руку и дернула так, что камушки разлетелись по тротуару.

– Это что?! Это кто?! – Второй вопрос относился к неподвижной фигуре полковника. – Иностранец? Он приставал к тебе?

– Да, мама! – оживился пионер.

Полковник повернулся к парочке спиной и пошел прочь не быстро, но и не медленно. Его все еще можно было принять за иностранца, несмотря на все передряги последнего времени. И теперь физиономия спасала: мать пионера что-то покричала вслед про мать полковника, но не погналась – связываться с иностранцем себе дороже.

Два дня полковник болел. Не вставал. И не притрагивался к тем письмам, не прочел больше ни строчки. Хотел сжечь их, но передумал, потому что не имел на это права. Разве ему они были адресованы? Судя по всему, эти исписанные ее рукой листки – единственное, чем дядя еще дорожил в жизни, кроме рома. Правильно было бы вернуть их, но как? Думать об этом не было сил.

Болел. Первый раз в жизни. Даже в джунглях Анголы, где от воды желтых рек погибло больше кубинских парней, чем от пуль, никакая зараза его не брала. Даже впервые убив, там же, на той душной войне, он не бился в истерике, не впал в прострацию, съел свой подмоченный ужин и спокойно спал до утра под холодными сверлами ливня, от которых не спасала ни палатка, ни плащ и ничто, ничто на свете. Крепкий организм достался полковнику и крепкая психика, но те четыре строчки его свалили, да еще – те камушки в спину.

Он лежал голый на горбатом пропотевшем диване. Вентилятора не было, и жар, вплывавший через окна без стекол и штор, окутывал тело и мучил, как теплое одеяло в горячечном бреду. И не сбросить с себя этот морок. Он болел отвращением к жизни, темной обманутой страстью. Исходил болью, как поносом в холерном бараке.

На третий день он встал, оделся, достал из тайника пистолет и сунул за ремень брюк под рубашку. Ни в кого стрелять он не собирался и ни от кого не ждал нападения. Пистолет утяжелял его, невесомого, не давая улететь в стратосферу.

Он вышел из дома на красную дорогу и зашагал вдоль зеленой стены. Велосипеда теперь не было, и в Тринидад пришлось добираться на автобусе.

Шел по булыжным мостовым к Старой площади. Жар, загустевший к вечеру, упруго сопротивлялся движению. Рукоятка пистолета под рубашкой натирала поясницу, и это привычное неудобство привязывало полковника к реальности и разрушало желанную иллюзию, будто он умер на диване и наконец свободен.

Заглядывал в бары и в лица прохожих. Думал: зачем она ему? Какая разница теперь, где она? Он снова должен спасти ее? От чего? От кого? А если ей хорошо? Нет. Почему-то он не верил, что там, в безвестном пространстве, среди неопознанных фигур у нее все в порядке. Ночью она села в машину, которая никак не могла ее ждать, а значит – в случайную. Или ее заставили сесть…

Первый глоток рома он сделал только после захода солнца. Это случилось в баре под высокими манго, где посреди двора на вертеле кружился большой поросенок и улыбался зажаренным рылом. Черный Пабло-трубач выводил летящее соло, канадские старушки фотографировались на его фоне, а птицы в клетках пытались перепеть трубу. Как мало нужно, чтобы почувствовать себя живым, подумал полковник.

Зачем она ему? Дело не только в тревоге за ее жизнь. Он не мог вынести многоточия. Нужна была точка. Он не знал, что скажет ей, когда увидит… если увидит. Невозможно, чтобы она исчезла. Их истории нужен финал, любой – даже если это ее или его могила.

Обойдя все бары вокруг площади, полковник опустился на ступеньки лестницы, восходившей каскадами от храма на холм, где с улицей Десенганьо (разочарование) встречалась улица Амаргура (горечь). По размерам эта лестница лишь немногим уступала той знаменитой, что видел курсант Альварес в Одессе двадцать семь лет назад. Полковник заплатил два кука за вход стражу у подножия и поднялся до средней площадки, где на сцене пели и танцевали и вокруг сцены пели и танцевали. Он толкался среди танцующих, заглядывая в лица черным девушкам. Они ему улыбались. Этот ежевечерний праздник на «одесской» лестнице в Тринидад-де-Куба гремел для туристов. Мулатки зажигали здесь с немецкими пенсионерами. Конечно, если Клаудия искала «дружбы» с иностранцами, то она должна была здесь бывать, но ее не было. Он выпил еще и задремал, примостившись на ступеньках у теплого парапета.

Очнулся внезапно, будто от выстрела, и сразу увидел ее, сбегавшую вниз по лестнице под руку с высоким белым иностранцем. И хотя видел ее всего секунду и только со спины – узнал! Побежал, прыгая через две ступеньки. Потерял ее в толпе. Метался и снова увидел издалека, когда она садилась в такси. Бежал к машине и услышал, как ее мужчина сказал водителю по-испански с английским акцентом: «В клуб – там, где пещера». Такси отъехало буквально из-под носа. В машину полковник сел на соседней улице и сказал таксисту:

– «Аяла».

Тот самый клуб в пещере, который упоминала Юми, – единственный такой в округе, да и во всем свете, наверно.

Полковник торопил водителя: лишь бы они не передумали, не свернули куда-нибудь. По темным улицам такси взбиралось все выше на холм, пока город не кончился и не потянулись пустыри, заросшие бурьяном. Туристам, наверно, не по себе на этом отрезке дороги, и они задаются вопросом, на самом ли деле их везут в модный клуб.

Полковник вышел из такси на пустыре. Это еще не был конец пути: просто дальше машина не могла проехать. Ни одного строения поблизости не наблюдалось, и полковник сам заподозрил бы водителя в преступных намерениях, если бы не знал заранее, что так и будет. Большая ржавая труба на бетонных подпорках уползала, извиваясь, в темноту. Вдоль трубы и зашагал полковник, освещая тропинку телефонным фонариком. Где-то впереди слышался смех и молодые голоса, и только это давало надежду, что труба приведет туда, где чисто и светло. Пустырь с низкими кустиками вывел на каменистую площадку, где в центре торчал деревянный столб с единственным фонарем – и больше никаких примет цивилизации. Но вдруг прямо из-под земли выпорхнули две девчонки и пробежали, болтая, в темноту. Обнаружилось углубление со ступенями, ведущими вниз к стальной двери с неоновой вывеской «Аяла».

Прежде чем войти, полковник спрятал пистолет неподалеку под камнем, предполагая, что гостей обыскивают. И, конечно, за дверью его обняли и облапали двое черных стражей в черных костюмах. Снизу волнами уже всплывала музыка, и, погружаясь в нее, полковник сошел по винтовой лестнице.

Пещера распахнулась простором. Над головами танцующих, в вышине, – потолок, как перевернутый рельеф горного массива. Полковник запрокинул голову и смотрел вверх, будто летел над Гималаями. А когда спустился на землю, чуть не упал – зал поплыл перед глазами, ослепил и оглушил дискотекой. Кто-то подхватил его под локоть, удержал мягко.

– Осторожно, сеньор! Голова закружилась? – Женский голос, нежный, как дыхание.

Тут только он понял, как безбрежно упился.

Мерцание внимательных глаз, устремленных только на него. Черные феи, ангельски – или чертовски? – неотразимые, каждую ночь слетавшиеся в эту пещеру со всего Карибского побережья. Не поднимая глаз, полковник побрел к далекой стойке бара, словно поплыл в горячем шоколаде: точеные плечи, обнаженные талии, оголенные руки и бедра, открытые глазу почти до самого-самого предела – сотни оттенков от бархатно-черного до золотисто-коричневого. И редкие вкрапления белых лиц – условно белых, а на самом деле ошпаренно-красных – мужских.

Брел, глядя себе под ноги, в клубящемся сонме изысканной плоти. Не смел поднять глаза. Оглушенный музыкой, все же отчетливо различал тихие шелесты-шепоты:

– Из какой ты страны?

– Итальянец?

– Ты из Франции?

– Посмотри на меня. Как тебя зовут?

И снова:

– Италия?

– Бразилия?

– Из какой ты страны?

Не позволяя себе смотреть в лица, он бормотал по-испански в ответ на их английский:

– Кубинец… Я кубинец… Диего меня зовут, я кубинец… Куба…

Казалось, его тут ждали. Бросили своих краснолицых и слетелись к нему, и вились, клубились. Не смотреть им в глаза, гуриям, наядам, сиренам – так ему, пьяному, подсказывал его трезвый внутренний голос. Не смотреть! А то не выйти отсюда и блуждать вечно в шоколадном подземном раю. Потерять память и остаться призраком под нависающими горными вершинами. Не смотреть!

Его трогали. Брали под руку, касались плеча, приобнимали за талию – легко, мимолетно. И кто-то даже шлепнул его по заду, а кто-то мимоходом поцеловал в шею пониже уха.

И со всех сторон:

– Италия?

– Испания?

– Бразилия?

– Аргентина?

Он закричал надсадно, перекрывая грохочущую музыку:

– Куба! Куба!

И во все горло затянул «Команданте Че Гевара». Орал и брел, низко опустив голову, будто против ветра. Да, он достаточно упился, чтобы искать защиты у команданте Че. И помогло. Его больше не трогали, и он достиг наконец бара, казавшегося ему единственным безопасным местом под землей.

Длинная барная стойка высилась над залом, как жертвенный алтарь. Полковник поднялся на три ступеньки и сел на табурет спиной к мятущемуся морю соблазна. Не оглядываться! Не смотреть! Каждый ответный взгляд – портал, каждая улыбка – возможность. Глянешь – и унесет, возьмешь за руку – и уведет… и будет другое с другой… И с каждой – другое и все то же… Но он ищет Клаудию, она уже была, а может быть, другая, стоит только поддаться, уступить, дать слабину, глубоко вздохнуть и оторваться. Тысячи глаз, тысячи порталов. Не смотреть! Потому что снова падать, смеяться, обниматься на влажных простынях, дарить платья, слизывать мороженое с ее пальцев или вино, бить по лицу и держать удар, рыдать и глотать ее слезы…

Полковник посмотрел на бармена, толстяка средних лет. Тот подошел с дежурной улыбкой.

– Сеньор?

– Я не могу смотреть на них, – пожаловался полковник и кивнул назад через плечо. – Как ты справляешься?

Бармен понял и прокричал на ухо полковнику:

– Знаете, я раньше работал на конфетной фабрике. С тех пор не ем шоколад. А потом я работал на сигарной фабрике и бросил курить…

Полковник покивал – беседовать под ураганную музыку было затруднительно…

После пары глотков внутренний голос спросил: как же найти здесь Клаудию, если не смотреть? Это немного отрезвило. Полковник собрался с духом и развернулся на табурете к залу. И оказалось, все не так страшно: в мелькании цветного дискотечного света лица сливались в пеструю неразличимую массу. И все же он увидел ее. Она пробиралась через зал вместе все с тем же длинным иностранцем. Клаудия!

Полковник отвернулся лишь на мгновение, чтобы бросить на стойку купюру, и тут же потерял Клаудию из виду. Метался взглядом в гуще тел и не мог найти. Бросился в толпу и видел ее повсюду! Теперь все сирены и наяды были Клаудией, но он откуда-то знал, что они – не она.

Иностранец уводил из зала Клаудию настоящую, и полковник бросился следом, расталкивая фальшивых. Через широкий проход он выскочил в другой зал. Там тоже пили и танцевали, но уже не так яростно, и Клаудии там не было. Третий зал был еще меньше. И каждый следующий зал располагался ниже предыдущего, будто огромные ступени лестницы к центру земли. А дальше длинный извилистый коридор, где уже едва слышалась музыка и гул голосов и не попадались больше целующиеся парочки. Полковник углублялся в геологические пласты, не сомневаясь, что Клаудия и иностранец где-то впереди, ведь в пройденной анфиладе залов и переходов он не заметил боковых ответвлений.

Как-то незаметно пещера перестала притворяться клубом. Исчезли элементы декора, и осталась лишь узкая бетонированная дорожка с канатными перилами. Стены, пол и потолок стали просто породой, сталактитами и сталагмитами. Мрак в извилистых тесных проходах едва рассеивали дежурные фонари, забранные в решетки. И ни души, ни звука, кроме гулких шагов самого полковника, спешившего по бетонной дорожке все круче и круче под уклон. Лицо от влаги – будто в холодном поту.

Вдруг пространство снова расширилось, зашумела вода. В тусклом свете блеснула ее черная бегущая поверхность. Кто-то сидел на берегу подземной реки. Тот самый иностранец.

– А где Клаудия? – спросил полковник с пьяной прямотой.

Невнятное местное эхо ненавязчиво вторило.

Иностранец повернул голову, не вставая с каменной плиты. Лица его не было видно, но в неподвижной фигуре ощущалась угроза. Полковник положил руку на поясницу и тут же вспомнил, что пистолет оставил снаружи.

– Опять балуешься с оружием…

Знакомая насмешливая интонация и невидимая ухмылка в голосе. Иностранец шагнул на свет – высокий, худощавый. Белый – но глаза, улыбка… Конечно, это был Элегуа.

– Так это ты меня морочишь! – обрадовался полковник. – А чего это ты белым нарядился?

– Так, под настроение.

– Где она?

– Ее здесь нет и не было.

– И зачем все это?

– Может, я соскучился?

– Опять игра? Долго еще?

– Пока ты жив. Или ты жив, пока игра.

Полковник глянул в поток черной воды, густой и жирной, словно нефть. В ней ничего не отражалось. Она лишь лоснилась в тусклом свете фонарей. В этом мазуте не утонуть – вытолкнет на поверхность, и понесет на своей упругой спине по сырым подземельям, и будет носить вечно.

– Что мне делать? Искать ее?

– Ищи, – пожал плечами Элегуа.

– Нет. Так не пойдет, – набычился полковник, – ты должен дать мне подсказку для следующего раунда.

Элегуа улыбался.

– Я в тупике. Подсказка – или игра окончена, – напирал полковник.

Элегуа изображал лицом внутреннюю борьбу и сомнения.

– Да брось! – не поверил полковник. – Ты же не зря явился, не просто так затащил меня сюда.

– Ладно, – сделал одолжение Элегуа, – подсказка в виде сказки. Одна Пенелопа ждала-ждала своего Одиссея, а он являлся ненадолго и снова пропадал на годы. И отчаялась Пенелопа, и спросила одного колдуна, что ей делать. И колдун ей сказал: «Я помогу. Но мне нужна кровь твоего Одиссея».

Полковник уставился на Элегуа в недоумении.

– Это все?

Элегуа кивнул. Полковник смотрел в стену и тупил минуты две.

Кровь? Какая, к черту, кровь? Какой колдун? Карлос! Элена и Карлос? Что могло их связывать? Они… подбирались к Клаудии?

Полковник резко обернулся к Элегуа и, не удивившись, что сидит у реки один, достал телефон и набрал номер. Как ни странно, связь работала. Где-то бесконечном далеке возник сонный голос тетки Майры:

– Кто это?

– Это полковник Альварес.

– Кто?

– Полковник Альварес, доктор, который с Клаудией… Помните?

– Ну…

– Скажите, у вас брали кровь?

– Что?!

– Ну, может, из поликлиники кто-то приходил?

– …Приходили… взяли у меня и у мальчика…

– У сына Клаудии брали кровь?

– Да… Господи! Да что случилось?

– Нет-нет, ничего не случилось. Мне просто нужно знать, когда брали кровь?

– Ну было такое с год назад. Приходили из поликлиники, взяли кровь… Потом я звонила, спрашивала результаты. А мне сказали, что никого не присылали. Так вы анализы мне хотите отдать?

– А кто приходил?

– Фельдшер.

– Как он выглядел?

– Ну… такой, пожилой, длинный… лицо какое-то…

– Расплющенное?

– Да… А что случилось? Что-то с мальчиком? Что там в анализах?

– В анализах все в порядке. Не волнуйтесь. Я вам перезвоню…

Полковник посидел у маслянистого потока в нарастающем шуме, снова набрал номер. Услышал встревоженный голос Элены:

– Что случилось?

– Ты брала у меня кровь?

– Какую кровь?

– Мою кровь!

– Ты здоров?

– Я здоров! Ты знала Карлоса?

Пауза.

– Какого Карлоса?

– Карлоса, читающего кровь!

Пауза и вздох – то ли облегчения, то ли, напротив, сдерживаемого волнения.

– Напился? Слава богу! А я уж думала, у тебя опять обострение…

Теперь паузу выдержал полковник и снова повторил негромко (как ни странно, шум мазутной реки не мешал):

– Так ты не знала Карлоса?

– Нет! Я не знала никакого Карлоса! Какого черта ты звонишь в три часа ночи?

Полковник подумал и сказал:

– Извини…

– Что с тобой происходит? Где ты?

– Я? Где-то глубоко…

Полковник оглядел черные своды, бугрившиеся над головой, и добавил:

– …в жопе мира.

– Никогда от тебя не слышала этого слова, – сказала Элена. – Видно, в самом деле глубоко…

Полковник отключил вызов. И только теперь услышал мощный гул и почувствовал глубинный холод мрака.

Часть четвертая

1

Карлос брел по улице, будто плыл по течению сонной реки. Пересек Пласа-де-Сан-Франсиско курсом на старую таможню, свернул направо и через два квартала причалил у стойки бара «Дос Эрманос». Его полотняную сумку оттягивала бутылка безымянного рома, купленного на разлив из окошка в переулке. И все равно он заказал себе двойную порцию – пятьдесят грамм – по цене той целой бутылки. Не мог он отказать себе в удовольствии посидеть над стопкой, предвкушая то яркое, острое, будоражащее, что ожидало его неподалеку – буквально за углом.

Каждый раз перед свиданием он заходил сюда. «Дос Эрманос» – легендарный бар еще со времен Хэма. На стене желтели под солнцем несколько его фото, в том числе и с Фиделем. Оба улыбались, как лучшие друзья, хотя, говорят, не полюбили друг друга с первого взгляда. После полудня бар пустовал, и три гитары отдыхали на стульях в ожидании музыкантов, доедавших за угловым столиком свою курицу с рисом.

Часы над баром показывали, что у Карлоса оставалась четверть часа до сеанса, а до отделения его головы от тела – еще четыре месяца, тринадцать дней и шесть часов сорок минут, но об этом сроке Карлос, конечно, не догадывался. Он вышел из бара и зашагал от порта в сторону Пласа Вьеха.

Дверь открыл парень лет пятнадцати, внук хозяйки. Пожилая сеньора, оплывшая в тесном кресле и выпиравшая из него, как тесто из формы, только повела глазами в сторону Карлоса и снова вернулась к сериалу, где невидимые зрители бессмысленным хохотом преследовали двух несмешных комиков.

– Добрый день, сеньора. Я заказывал… – сказал Карлос.

– Проходите. Ваша комната готова.

Из дальней двери вышла молодая мулатка в сопровождении шведа лет сорока. Шведом Карлос сходу окрестил иностранца из-за пшеничной шевелюры. Парочка едва разминулась с Карлосом в узком коридоре. На выходе швед протянул сеньоре несколько купюр. Комнаты в этой квартире сдавались по часам. Сеньора, чьим именем Карлос до сих пор не поинтересовался, управляла хозяйством, не вставая с трона, с помощью внука, перестилавшего постели и бегавшего за пивом для клиентов.

В комнатушке стояла кровать, тумбочка, крошечный холодильник, где помещалось ровно шесть бутылок пива. Окошко без стекол выходило на глухую стену и закрывалось деревянными планками жалюзи. Еще было ростовое зеркало, просто прислоненное к стене.

На тумбочке пылились два стакана. Карлос свернул пробку с бутылки, плеснул в стакан, выпил и услышал в салоне ее голос, ее приближающиеся шаги.

Вошла Элена, на его «привет» только кивнула, не взглянув, и сразу стащила через голову легкое кремовое платье, будто вылезла из кожи. Сняла трусы, бюстгальтер, теснивший большие груди, и повесила все на спинку кровати. Скинула босоножки на шпильках. Села на кровать и посмотрела на Карлоса выжидательно.

Карлос улыбался.

– Выпьешь?

– Нет.

Она никогда не пила с ним.

– Ну не тяни, – поторопила, как обычно.

Карлос глотнул из стакана, достал из сумки мензурку и мягкую трубку с широкой полой иглой на конце; вату намочил в роме. Сел на кровать рядом с обнаженной, взял ее руку, протер ватой проступающую на сгибе локтя голубую вену и вонзил в нее иглу. Пока багровая кровь переливалась в стекло, Карлос смотрел в близкое лицо Элены, на ее подрагивающие опущенные ресницы. Набрав пятьдесят миллилитров, Карлос вынул иглу, протер сгиб локтя ватой и прижал ее к ранке. Элена послушно согнула локоть.

Вернувшись к тумбочке, Карлос смешал кровь из пробирки с ромом в стакане в пропорции один к одному. На самом деле ему достаточно было бы и одной капли и даже одной молекулы, и оба это знали, но он позволял себе маленькую вольность – приготовить коктейль из крови Элены, как не отказывал себе и в удовольствии раздеть ее.

Карлос сел к столу, расслабленно откинулся на спинку стула и пригубил коктейль, похожий по цвету на разбавленный томатный сок. Элена тоже устроилась поудобней. Забралась на постель, согнула ноги в коленях, повернувшись на левый бок и предоставив Карлосу на обозрение блестящие ягодицы. Для белой она неплохо сохранилась, хотя, конечно, отяжелела и раздалась местами. Живот морщинился гармошкой и груди тяготели к этим складкам крупными плодами папайи, но округлости ниже талии и длинные ноги радовали девической безупречностью форм и атласной гладкостью кожи.

– Куда пойдем? – спросил Карлос, сосредоточившись на блестящих ягодицах.

Но, кажется, он их уже не видел: два глотка коктейля унесли его из этой комнаты.

– Девяносто третий год. У нас путевка на базу отдыха…

– Да… деревянные домики, голубая с белым краска, – пробормотал Карлос, будто издалека.

– Это восточнее Гаваны, после пляжей Санта-Марии…

– Я вижу. Что конкретно тебя интересует?

– Всё. Мы идем по пляжу, он говорит мне…

– Он говорил мало, ты в основном…

Так проходили их свидания. Карлос называл их сеансами. Он сидел в затхлой комнатушке и в то же время плыл по реке ее крови, в потоке ее бытия, картины которого разворачивались перед ним, словно пейзажи по берегам. Элена лежала или сидела на постели в самых свободных позах, забывая о своей наготе. Иногда он выбирал момент, где остановиться, иногда – она. И тогда он бубнил монотонно, бессвязно, бесцветно, силясь в потоке слов, повторяющихся, пересекающихся и противоречащих друг другу, воплотить течение ее жизни, бегущее перед ним. Конечно, это был неблагодарный труд. Часто ему хотелось встать, и обнять ее, и пожалеть, и попросить прощения за бедность языка, не способного передать прихотливое мерцание ее оживающего прошлого.

Там не было ничего тайного, интригующего – жизнь как жизнь, но Карлоса завораживали картины этого заурядного существования. Причина его тихого экстаза была в нем самом, в природе его способностей. Его уносило, и он уплывал.

Еще в начале знакомства со своим даром Карлос обнаружил, что при первой пробе крови перед ним разворачивается вся жизнь донора со всеми ее фактами и событиями, но это еще как бы набросок, эскиз, где не все видно, не всё в фокусе. От второй порции того же донора картины проясняются, детализируются. И с каждым новым приемом той же крови видения становятся всё четче, и пределов этой детализации нет, будто телескоп все увеличивает и увеличивает свою разрешающую способность.

Дрейфовать в потоке чужой жизни Карлос любил больше, чем жить в своей. И он пристрастился к жизни Элены. Это было сродни «приходу» наркомана.

Элена согласилась раздеваться на «сеансах» при условии, что Карлос не прикоснется к ней, не будет заниматься рукоблудием и не потребует от нее никаких срамных поз. Он обещал. Позы его не интересовали. Он и так мог в то же самое время наблюдать любые интимные моменты ее прошлой жизни, и она знала это. После «сеанса» Карлос чувствовал блаженное опустошение, изнеможение, будто после самой разнузданной оргии.

На эти извращения Элена пошла лишь для того, чтобы вернуть мужа домой. Насовсем. Она узнала, что есть такой Карлос – не то колдун, не то ясновидящий, не то знахарь. Сеньоры и сеньориты передавали друг другу его имя и адрес, а телефона у него не было.

Элена пришла к Карлосу и потребовала, чтобы он вернул ей мужа, бежавшего от нее тогда в очередную командировку на Гаити, вернул навсегда, чтобы никаких больше побегов, никаких экспедиций. Необычный заказ. Как правило, сеньоры и сеньориты стремились выяснить что-то о прошлом своих мужей, женихов, смущенно совали Карлосу салфетки или платочки с пятнами украденной крови, раздевались, а потом плакали. Всегда плакали. Даже если кровь мужчины не выдавала никаких жутких тайн из его прошлого, женщина плакала все равно – от умиления, восторга или возбуждения: проникновение в кровь любимого как сладостное извращение.

Карлос раздевал клиенток без всякой практической надобности, позволял себе эту маленькую вольность: если уж имеешь над женщиной власть, так почему бы ее не раздеть? Он врал, что именно вид женской наготы, помимо самой крови, вводит его в транс. И каждый раз удивлялся, с какой легкостью все они – и монументальные стыдливые матроны, и холоднокровные засушенные феминистки, и трепетно вожделевшие студентки, – разоблачались перед ним, зачарованные величием его дара. Никогда он этим не пользовался – даже если дама, казалось, и сама была не против. Не хотел опошлять похотью священный для него ритуал. Да и не шли суетные плотские шалости ни в какое сравнение с головокружительным полетом сквозь чужие жизни и дальше, сквозь наслоения поколений – конкистадоров и дикарей, римлян и египтян, и кроманьонцев с неандертальцами, – дальше-дальше, глубже – туда, где в дымном мареве костров маячили всего два силуэта, первыми совершившие смешение крови – первоисточник, родничок, откуда побежали все ручейки и покатили все реки человеческого рода. Первые двое – Адам и Ева? Наверно, это были они. Кто же еще? Но не разглядеть. Даже на десятом сеансе, после десятого стакана крови донора, при полной картине всех колен его родословной не мог Карлос разглядеть двух первородных фигур, лишь расплывчатые тени, передвигавшиеся по большей части на четвереньках, что наводило на мысль о возможной правоте Дарвина.

Карлос поначалу отмахнулся от Элены. Он ведь не маг, не колдун – он только читает кровь и ничего с ней не делает. Но Элена не отставала. Для нее что чтение крови, что заговор на крови были чудесами одного порядка: если маг читает кровь, почему он не может наворожить в нее отвращение к любому путешествию за пределы Гаваны? И Карлос решил попробовать: а вдруг это возможность, которую он давно ждал.

Элене пришлось провести целую спецоперацию, чтобы во время краткого отпуска мужа добыть каплю его крови. Она попросила Диего накрошить овощи и крутилась рядом, будто нечаянно толкая его под локоть, пока он не порезал палец. Несмотря на его протесты, она бросилась бинтовать пустяковую ранку и оторвала кусочек марли с красным пятнышком. Полковник об истинных причинах всей этой суеты догадаться, конечно, не мог.

В тот день за четыре месяца, тринадцать дней и шесть часов двадцать пять минут до отсечения своей головы Карлос проводил с Эленой двенадцатый сеанс.

Она слушала, иногда плакала, иногда улыбалась. Или возмущалась – все было не так! Она помнила этот момент совсем по-другому. Но Карлос невозмутимо продолжал читать их с полковником жизнь, и уже после нескольких деталей Элена убеждалась, что это ее память исказила событие, придала ему совсем не то значение и звучание, а Карлос видит прошедшее без смягчающей дымки, без романтического или драматического флера. Видит и говорит:

– Вы идете по пляжу – босые оба, ноги в песке… Держитесь за руки. На тебе легкое платье. Волосы длинные, мокрые…

– Разве волосы длинные? – встревает Элена.

– Длинные, до лопаток.

– Не может быть. Тогда у меня было каре…

– Помолчи. Волосы ты остригла через две недели… Так что длинные волосы и гребень на затылке черепаховый с золоченым орнаментом…

– Да, правда, был такой…

– Он в джинсах, закатанных до колен… Солнце… Пляж не широкий, дикий виноград подступает почти к самой воде…

– Ладно-ладно. Что он говорит?

Карлос озвучивает диалог:

– Он: Далеко идем?

Ты: Устал?

Он: Нет… Ужин через полчаса.

Ты: Голодный?

Он: Нет… пока…

Ты: Если что, я тебе приготовлю макароны…

Он: Ладно…

Элена обрывает Карлоса, порывисто садится на кровати:

– Что это? Мы о другом говорили! Он тогда сказал, что…

– Что?

– Ты знаешь – что. Там должно быть то, что он сказал.

– Не понимаю, о чем ты. Вот вы идете дальше. Чистый песок кончается. Много водорослей – черной полосой вдоль воды… запах тухлой рыбы и йода… крабы перебегают под ногами… ветер… твои волосы треплются, и его рубаха расстегнутая распахивается…

– Ты издеваешься, – снова перебивает Элена. – Что он мне сказал?

– Я тебе и говорю, что он сказал: Там ранчон[29], может, зайдем? Съедим пиццу…

Ты: Значит, макароны ты не хочешь.

Он: Ну почему? Можно и макароны…

Элена вскакивает с кровати.

– Да черт тебя возьми! Что ты мне суешь эти макароны!

– Потому что о макаронах вы говорите в том месте в то самое время, – вздыхает Карлос. Это не первая такая ситуации на их сеансах.

Элена нервно печатает два шага туда-обратно, сотрясаясь телесами.

– Я отлично помню, о чем мы тогда говорили! О наших отношениях, а не о каких-то там макаронах.

– Именно тогда?

– Именно тогда! Я точно помню – солнце садилось, он меня обнял…

– Да, я вижу. Солнце садится. Он тебя обнимает, запускает руку под платье, сжимает ягодицу, левую, левой же ладонью. Вы целуетесь, он тащит тебя в кусты, в дикий виноград, разворачивает спиной. Ты упираешься руками в кривой ствол. Он задирает платье…

– Перестань!

– Я вижу, ты не брилась там…

– Хватит!

– Да ладно. Все равно я вижу все, что вы там делаете прямо сейчас. Ты помнишь, что вы это делали?

– Да, я помню! Но перед этим он мне сказал!

– Перед этим он ничего не говорит. И ты – тоже. И после… Вы просто идете на свою турбазу ужинать, обнявшись… А что такое, по-твоему, он тебе сказал?

– Я точных слов не помню, думала – ты мне скажешь! А примерно он сказал так: «Я засыхаю без тебя. Все время, пока я где-то, я думаю о тебе каждый день и каждую ночь…»

Карлос сосредоточился на секунду, будто пролистал внутри себя файлы.

– Да, он говорил тебе примерно так, но не в тот раз.

– Как не в тот? Я помню, солнце садилось…

– Он говорил это за два года до того, когда вы шли по Малекону. И солнце садилось, да… И еще… он говорил тебе это пять раз, как правило, по приезде из своих командировок. Какой из моментов посмотрим?

Элена поморгала растерянно, стоя посреди комнаты.

– Но я помню…

– Ты перепутала. Это часто бывает, с годами воспоминания перемешиваются, накладываются друг на друга…

Казалось, она вот-вот разревется.

– Ну ладно, чего ты? – Карлос даже пожалел ее. – Он же говорил это, хоть и не в тот раз…

– Давай закончим…

– Мы же только начали.

– Хватит, – сказала Элена.

– Ладно.

Карлос встал со стула, пошатнулся – река крови еще качала его на волне.

– Почему ты ничего не спрашиваешь о своих предках?

– Все, что мне надо знать, я знаю.

– Что ты можешь знать? Семейные предания до третьего колена? А я могу тебе показать и тридцать третье колено, любой момент…

– Не надо.

Карлос несколько раз предлагал Элене экскурсы в жизнь ее предков, но она всегда отказывалась, и это раздражало его: то, что он так ценил – возможность заглянуть в тайны своего рода, иные далекие времена, – ее совсем не интересовало.

Она все переживала из-за своей ложной памяти.

– А знаешь, сколько интересного в прошлом семьи твоего мужа? Они были рабовладельцами. Ты в курсе?

– Конечно! Но мне интересно только то, что было между мной и Диего. Я не хочу за ним подглядывать и не хочу ничего знать о его семье, кроме того, что знаю от него.

Карлос покивал, спрятал недопитую бутылку в сумку. И посмотрел выразительно. Элена достала из сумочки купюру и положила на стол – обычная плата за сеанс.

– Хочешь, я скажу, почему он от тебя бегает? – сказал Карлос, пряча купюру в карман.

Элена растерялась, решала, нужно ли ей это знать. Карлос открыл дверь и, глядя ровно в точку между ее грудей, пробормотал:

– Он не хочет, чтобы поблекло сияние.

– Какое сияние?

Карлос улыбался.

– Твое сияние. Блеск божества.

– Какого божества? Это я – божество?

Карлос кивнул.

– Он так думает? – удивилась Элена. – Дурак, что ли?

Карлос не сдержался и хихикнул гадко, чего не позволял себе до сих пор. Элена подняла туфлю с пола и швырнула в него.

Карлос уклонился и вышел.

– Стой!

Она не могла бежать за ним голая. Села на кровать. Думала растерянно: неужели это правда? В этом все дело? Нет. Невозможно. Карлос это придумал. Хотя до сих пор ей ни разу не удалось поймать его на лжи.

Встала перед ростовым зеркалом, прислоненным к стене. Смотрела на себя голую отчужденно, не втягивая живот, не выпячивая грудь, не делая пухлые губки и интересные глазки. Не та уже, не та, хоть и оглядываются мужчины… Отяжелела, оплыла…

Извиваясь, втиснулась в платье, в сброшенную кожу. Ткань гладко облепила ее холмы и впадины. И тут только поняла, что оставила на стуле лифчик и трусы. Выругавшись, запихнула белье в сумочку: снова выползать и вползать в платье было выше ее сил.

На этих сеансах Элена долго не выдерживала: два-три каких-то события из их с Диего жизни, озвученных Карлосом в подробностях, – и всё, и сердце заходилось. Выйдя из душной тесной комнатушки на душную тесную улицу, она шла куда-то, сворачивала, кружила, пока не оказывалась у площади Сан-Франсиско. Там она садилась на скамейку рядом с металлическим Шопеном, когда-то посетившим Гавану. Вместе они смотрели на старую таможню, на детей, гонявших голубей вокруг статуи святого Франциска Ассизского.

Клокотавшее в ней прошлое смирялось и засыпало не ранее чем часа через два. И все это время она сидела на чугунной скамейке рядом с чугунным композитором в оцепенении и полусне, наблюдая, как внутри нее лицо мужа теряет резкость и уходит в тень так же, как удаляется и тает его голос.

Сегодня было не так.

Она ворвалась в бар «Дос Эрманос», где Карлос всегда пропивал полученные от нее деньги, и сразу поймала боковым зрением заинтересованные мужские взгляды.

– Кто она? – Элена впилась красными ногтями в плечо Карлоса и развернула его к себе на вращающемся табурете.

Карлос стряхнул ее руку с плеча резким, грубым движением.

– Что? – уставился красными глазками, будто окрашенными ее выпитой кровью.

– Кто она, говори! Бросил мне загадочную фразочку и думаешь, я не поняла?

– Ни хрена ты не поняла.

– У него новая богиня?

Это взорвалось внутри, как граната, когда она сидела с композитором. Конечно, у него кто-то есть! Он же не может без этого, без поклонения. Не одно божество, так другое. Свержения с пьедестала она могла бы и не заметить.

Карлос ухмылялся.

– Ну, раздевайся.

– Что?

– Сеанс-то продолжаем?

– Ты, урод, вампир, пьешь мою кровь и пропиваешь мои деньги! Ты все знаешь про него! На кого он теперь молится?!

– А если я совру?

Вокруг шумели туристы. Музыканты старались, и пожилая немецкая парочка пародировала сальсу.

Карлосу не хотелось унижать свой дар ложью. Кроме того, он суеверно опасался, что за вранье его могут лишить дара. Кто? А те, кто даровал. Пусть он раздевал несчастных баб, но это шалости, а вот за вранье могут и наказать… Он помедлил, придавая словам значимости, и заверил:

– Нет у него никого и не было, кроме той, еще тогда, давно…

Элена знала о той.

– Божество? Ну хорошо. Пусть он так думает, допустим. Но почему же он бежит от меня?

– Ты же просто баба, и как всякая баба очень скоро становишься невыносима. И чтобы не потерять бога, он должен бежать, пока не наступил этот момент прозрения. Выпить хочешь?

– Нет… Ты что-то делаешь?

– Что?

– Что-что! Ты делаешь что-то, чтобы вернуть его?

– Делаю.

– Что ты делаешь? Ты обещал, что он вернется насовсем.

– Я над этим работаю.

– Как? Как ты работаешь?

– Ты не поймешь.

– Ладно. Скажи, когда он вернется. Назови число, месяц, год. Это я пойму.

– Пока неизвестно.

– Когда будет известно? Ты думаешь, я всю жизнь буду тут перед тобой сиськами трясти?

– Еще пара сеансов. Из его башки нужно вытащить это понятие о божественной женственности. Он смирится и перестанет бегать от тебя.

Элена спросила осторожно:

– А он от этого не тронется умом?

– Нет.

– Точно?

– Ну… немного изменится. Станет немного того… стариком… как бы беззубым. Знаешь, когда в психушке из пациентов выбивают всякую дурь, вместе с ней выходит и какая-то часть их личности, и они становятся такими… Ну, ты понимаешь.

– А никак нельзя без этого?

– Я стараюсь, но для этого как раз и нужно время.

– Все-таки как ты это делаешь? На что это похоже?

– Я плыву по реке его крови и собираю всякую дрянь, что тоже там плавает…

Элена уже думала о другом.

– Так я ему противна?

Карлос вздохнул. Какого черта? Сеанс на сегодня окончен, можно ему выпить, в конце концов! Но сказал терпеливо, подбирая слова, как мозгоправ на настоящем сеансе:

– Нет. Ты ему нужна. Но он хочет сберечь то самое отношение к тебе, то самое…

– Какое – то самое?

– Первозданную, незамутненную страсть первой встречи, первой ночи… Божественную страсть…

Элена смотрела на Карлоса и видела, насколько смысл, звучание и значение произносимых им слов с ним не совпадают. То есть – совершенно. Будто плохой дубляж. Будто в его шевелящиеся губы вкладывался текст из мелодрамы для домохозяек, в то время как Карлос прошел пробы на роль монстра из дешевого триллера. А он продолжал раздумчиво:

– Отдаляясь от тебя, твой полковник на самом деле старается уберечь твой образ, сохранить твое сияние в чистоте – незамутненным. И он бежит и возвращается, бежит и возвращается.

– И все это ты прочел в его крови?

– Нет. Я не читаю мысли и чувства.

– Ты слышал, как он говорил это кому-то?

– Нет. Ничего такого он не говорил.

– И мне не говорил… никогда…

– Просто я видел его жизнь и сделал выводы…

Элена посмотрела вокруг – шум и музыка ворвались в нее снова, будто распахнулось окно. Посмотрела на Карлоса – на его странную шляпу и лицо под шляпой, похожее на бугристую картофелину, – и сказала:

– Не надо больше никаких сеансов.

– Но дело не сделано. Я не закончил.

– Мы закончили.

Она слезла с табурета, оправила платье, огляделась, словно потеряла ориентацию.

Выйдя на солнечный свет, Элена думала: как же ей снова стать божеством?

Не сказать чтобы Диего молился на нее. Никакой экзальтации в его отношении к ней не чувствовалось, никакого поклонения. Но чем больше она спорила с Карлосом запоздало, тем яснее видела, что его дурацкая теория похожа на правду: этот странный ее муж мог тихо взгромоздить жену на пьедестал. Временами она что-то ощущала такое – да, что-то было. Чувствовала себя неловко под его взглядом, под его ласками, будто и не муж он, а тайный любовник, особенно в первые ночи его возвращений. Как же она раньше не поняла – все эти его припадки, эти внезапные слезы, необъяснимые смены настроений, истерики? Может, у него и месячные бывают?

Господи, и какие только глупости не приходят в голову!

А ведь бывали у нее моменты невесомости, полета, ощущения своей невыразимой прелести, владычества над ним, припавшим к ее чреслам. Это и значит быть божеством?

Карлос проводил взглядом Элену до выхода из бара и дальше, пока она мелькала за окнами на улице. Что это было? Он никак не ожидал такого поворота. Казалось, он плотно привязал к себе Элену – кровью, можно сказать, повязал. И вот – никаких больше сеансов, а жаль. Он так вжился в ее жизнь.

Он заказал еще порцию рома. Под стойкой добавил в стакан немного из своей бутылки. Бармен сделал вид, что не заметил. Уважал Карлоса, подозревая в нем видного сантеро или даже бабалао. Времена полуголодного нищенства миновали, он теперь неплохо зарабатывал, но плеснуть себе в баре из принесенной бутылки – это святое, дань старой привычке.

Карлосу платили за экскурсии в прошлое – не только сеньориты, жаждавшие проинспектировать добрачные приключения своих мужчин. Достаточно было желающих просто оглянуться назад. Ведь наше прошлое в том же тумане, что и будущее. Мы на самом деле даже не представляем себе, сколько всего забыли, потому что забыли. И вот тут являлся Карлос со своим талантом. Получая от клиента его кровь, он делал разные пассы, таинственные манипуляции, шептал над ней – морочил голову. Просто лизнуть кровь казалось ему неэффектно, да и не хотел он выдавать секрет своего ясновидения.

Свою силу Карлос сберегал для воплощения одной идеи, к которой шел, кажется, всю жизнь.

Как человеку стать богом?

Пожилой уже агроном-сахарщик (хотя тот возраст теперь казался Карлосу почти молодостью) обратил внимание на необычную урожайность, высоту и какую-то прямо-таки первобытную мощь сахарного стебля на одном поле. Бродил вокруг него, брал пробы почвы, пробы тростникового сока – ничего особенного анализы не показывали. И все же он чувствовал что-то странное, когда проезжал на велосипеде по красной дороге мимо зеленой шепчущей стены. Что же это было? Не определить. Органы чувств молчали: ни зрение, ни слух, ни обоняние не подавали ему сигналов опасности. Но каждый раз, когда под лазурным безоблачным небом и полуденным бестрепетным солнцем он оставался один на один с этим зеленым шумом в космической безбрежности полей, – ощущал то смутную тревогу, то необъяснимое волнение, а то и беспричинный ужас. Местные никогда не ходили на это поле поодиночке, не давили сок из этого тростника и не кормили им скотину.

Тайна поля пугала и волновала Карлоса и манила обещанием неба в алмазах на излете его длинной бесцветной жизни.

Он даже поселился в доме у поля. В том самом, где раньше ютилась семья бывших плантаторов. После смерти бабки Розы дом перешел в собственность местного кооператива, и Карлос попросил руководство передать дом ему как специалисту-сахарщику. С тех пор он и жил рядом с тайной.

Однажды за полночь молния ударила ему в голову на том поле. Часов пять пролежал он под дождем, а когда очнулся, обнаружил у себя под боком череп. Видно, вымыло потоком воды из земли, и Карлос забрал его с собой, посчитав знамением свыше. Та ночь превратила закоренелого скептика в законченного мистика. А вскоре он случайно обнаружил, что через каплю крови человека может увидеть все его прошлое.

Откуда берутся боги? Вопрос этот забрезжил в голове Карлоса после электрического разряда прямо в мозг.

Разное говорят: что боги рождаются из космоса, из хаоса, из союза стихий или вселенских сущностей, а потом создают людей из какого-нибудь подручного материала – из глины или вообще непонятно из чего. Боги делают людей по образу своему и подобию – так считается, но откуда это известно? Из легенд, что друг другу рассказывают люди.

А если все наоборот, подумал Карлос. Что если люди произошли из звездной пыли или из океанской воды, а потом некоторые из них стали богами? Он получил некое подтверждение этой гипотезе, как только стал читать кровь. Он увидел странное происшествие в прошлом одного донора, что-то необъяснимое. Он увидел, как человек, живший пять тысяч лет назад, вдруг отрывается от земли, как ракета, просто сам по себе, безо всяких приспособлений, и исчезает за облаками. Там, во тьме веков, скакал тот человек вокруг костра, кричал и закатывал глаза – и вдруг улетел. На небо. Стал богом? Что-то, наверно, изменилось внутри него. Что-то фатально, необратимо сдвинулось, и он улетел. Вознесся?

Как человеку стать богом? Человеку по имени Карлос…

Сверхчеловеком он уже был, раз плавал по рекам крови в пространствах времен. Осталось сделать следующий шаг – перевести себя из состояния мага в сущность бога. Для этого он должен был что-то сделать с собой – странное или страшное, – что изменило бы его природу в самой своей глубине. Может, умереть? Но тут велика вероятность не воскреснуть.

Карлос пытался. Умерщвлял плоть соком поля, и правда оказавшимся отравой. В самой чаще залег в сплетенном из стеблей шалаше. Впал в кому, лежал без движения две недели и почти окуклился в мумию. Очнулся, когда услышал голоса рубщиков, и воскрес, но все тем же Карлосом-человеком.

Чего-то не хватало ему на этом поле для взлета. И тут к нему пришла Элена с кровью полковника, и Карлос увидел, что полковник – потомок бывших хозяев поля. И разглядел в истории рода рабовладельцев судьбу рабыни, той самой, по легенде, погибшей на поле. А ведь наверняка в окрестностях живут ее потомки! Карлос изучал родословные местных чернокожих семей через их кровь. Представлялся фельдшером из какой-то комиссии по борьбе с лихорадкой денге. Это было рискованно, но ему хватило трех попыток. Третий визит он нанес некоей Майре в Касильде, взял у нее кровь и у мальчика, сына ее племянницы. Так он нашел Клаудию – недостающую ступеньку на лестнице своего восхождения. Не зря ему даровано было это поле, и этот череп, и удар молнии. А еще где-то в далеком и непонятном городе Одессе обнаружился парень с подходящей кровью.

В тот вечер, когда Элена послала его, Карлос вышел из бара с невесомостью в голове и необременительной тяжестью в ногах. Побрел, шаркая. Думал медленно, перекатывая в мозгу одно и то же – Элена отвалила. Ну и ладно. Она нужна была только как ручеек крови, в котором плескалась жизнь полковника. Карлос уже вычислил три необходимые части пазла: полковник, Клаудия и тот парень из Одессы, что скоро явится на сцене…

Невесомая голова Карлоса покачивалась в такт шагам, плыла в теплом воздухе. До момента, когда она укатится в угол тесной комнатки на улице города Тринидад-де-Куба, пройдет еще четыре месяца, тринадцать дней и два часа пятьдесят пять минут.

А за четырнадцать часов сорок пять минут до отсечения головы его снова нашла Элена. Она знала, где искать, и в полдень вошла в бар «Дос Эрманос». Карлос сидел на своем месте у стойки. Здесь он встретился с полковником, но тот, выпив стопку, вернулся домой, на съемную квартиру, взять что-то в дорогу. В то утро они как раз собирались в Тринидад.

– Ну и как ты это объяснишь? – выпалила Элена, а могла бы и ударить.

– Сеньора! – заулыбался Карлос.

– Ты вернешь все мои деньги и сотрешь все обо мне, что там застряло у тебя в башке.

– Стереть? – удивился Карлос. – Такого от меня еще никто не требовал. Но это только за отдельную плату.

Несмотря на потрепанный вид, он был в прекрасном настроении.

Элена кричала на весь бар. Несколько похмельных туристов поглядывали в их сторону с недоумением, а бармен ушел на кухню, подальше от скандала. Элена высказала Карлосу, что он жулик, извращенец, урод, сумасшедший и лжец. После всех тех унижений, которые она претерпела на его сеансах, и за все те деньги, что она заплатила, он не сделал ничего! Мало того, что Диего не собирается отказываться от миссии на Гаити и от других командировок, так он еще и любовницу там завел! А ведь она чувствовала еще тогда, что у него там пассия! Она спрашивала об этом Карлоса, а вместо правды услышала бред про обожание, обожествление или как его там.

– Тогда у него еще не было любовницы, – сказал Карлос и не соврал.

Путь Клаудии к полковнику тогда еще только пролагался.

– Ты шарлатан! Ты жулик! Ничего ты не можешь! Диего и не думает уходить со службы! Он попросил новое назначение!

– Откуда ты знаешь, ты же его выгнала.

– Мне сказали в министерстве.

– Ну и что? Вы не живете вместе. Или ты все еще хочешь его вернуть?

Элена задохнулась. Хотела ли она, чтобы Диего вернулся к ней?

– Ты просто старая, жалкая обезьяна! – выпалила она, будто плюнула Карлосу в лицо.

Она вышла из бара и устремилась в сторону Старой площади. Хотелось плакать, но на улице она не могла себе этого позволить и отложила истерику до возвращения домой.

Шагала быстро, но мелко. Ковыляла на шпильках по круглым булыжникам мостовой. И стопа соскользнула, подвернулась. Элена вскрикнула и упала на одно колено. Только этого не хватало! Вот теперь она разрыдается! Кто-то тут же подхватил ее под локоть и за талию, поднял. Морщась от боли, она увидела над собой совсем близко лицо чернокожего парня с белозубой улыбкой и смеющимися глазами.

– Осторожно, сеньора! По булыжникам опасно ходить в таком настроении.

Элена резко отвела его руки – даже оттолкнула, но тут же пошатнулась, ступив на подвернувшуюся ногу. И парень снова подхватил и обнял ее за талию…

– Но как же красиво вы шли!

Насмехается? Какое там красиво! Ковыляла, как утка хромоногая. Снова отстранилась, но не грубо.

– Спасибо…

Глянула в конец улицы, где мостовая сменялась спасительным асфальтом, и поняла – не дохромать.

– Позвольте, я помогу.

Он подставил локоть, она повисла на нем и шагнула неловко, пискнула от боли и тут же взлетела и поплыла по воздуху. Парень подхватил ее на руки и понес. И так легко у него это вышло, будто она в самом деле вспорхнула и полетела. Подавив первый инстинктивный позыв треснуть наглеца сумочкой по голове, она обняла его за шею и отдалась полету, стараясь не касаться щекой его близких губ и не дышать его дыханием.

Через пять минут они сидели в кафе, и Альфонсо – так он назвался – болтал всякую чушь, как это делают мужчины, когда знакомятся на улице. Элена разглядывала его – улыбчивый, спортивный. Что ему надо? Он же лет на пятнадцать моложе, а может, и на двадцать. Что он там говорит – неважно. Не хочется ей домой плакать. Да пошел он – нет, не этот. Диего – пошел! Она включилась и услышала:

– А что вас связывает с тем странным типом? Я, как и все в баре, не мог понять, что вам выяснять с ним так бурно, ну… и пошел за вами.

– Зачем?

Он улыбнулся еще шире и еще слаще. Чистый сахар.

– Не знаю. Мне стало любопытно. Очаровательная женщина врывается в кафе, устраивает сцену мужику, с которым совершенно не монтируется.

– И что вы собирались сделать, преследуя меня?

– А то, что и сделал, – подойти. Ваша маленькая катастрофа пришлась очень кстати.

Элена подумала, что парень образованный, интеллигентный, но для студента староват. Может, преподаватель?

– Так вы не удовлетворите мое любопытство? Кто тот тип? Ведь не бывший же ваш?

– Нет. Один проходимец…

– Я так и подумал. Он вас обманул? Обидел? Хотите, я разберусь с ним?

– Что? Как это вы разберетесь?

Парень пожал плечами с той же сахарной улыбкой:

– Сначала скажите, в чем его преступление. От этого будет зависеть наказание.

– Неважно. Я уже разобралась.

– С ним был еще один. Он ушел до вас. Я случайно услышал их разговор – подозрительный, мне показалось. Они собираются ехать в Тринидад из-за какой-то девушки больной. Это как-то вас касается?

Острая, холодная льдинка шевельнулась у Элены под левой грудью.

– Как он выглядел, второй?

– Лет сорок пять, тригеньо[30]. Такие нравятся женщинам.

Льдинка под грудью дотянулась до сердца и уколола. Элена достала телефон, нашла в нем фото Диего.

– Этот?

– Он…

Парень погасил улыбку и посмотрел на Элену обеспокоенно.

– Вам плохо?

– Ничего, нормально…

– Этот второй мне еще больше не понравился, чем первый, – не унимался парень. – Он похож на мафиози из «Крестного отца». Они что-то замышляют против вас?

Элена покачала головой.

– Кто этот мафиози?

– Это мой муж, – выговорила Элена и в тот самый миг все решила для себя.

2

Сухой бурьян хрустнул, как стекло, и солнце ослепило до черноты в глазах. Полковник выбрался из-под земли только около полудня. Не удалось ему уйти от черной реки тем же путем, каким он к ней пришел. Невесть откуда взявшиеся ходы, коридоры, рукава водили его во тьме и довели до изнеможения. К дискотеке он не смог вернуться, потерял уже надежду увидеть когда-нибудь дневной свет и подумал, что Элегуа заманил его под землю, чтобы похоронить заживо, как вдруг почувствовал тягу – едва заметное движение воздуха – и побрел вместе с ним, держась за шершавую стенку прохода. Вскоре забрезжил свет, и показался узкий лаз, кое-как загороженный тремя гнилыми досками. Выбив их ногой, полковник выполз под небо, как скользкий червь, исторгнутый темными недрами. Лежал, ослепленный светом дня и оглушенный хором цикад.

Петлял по тропинкам, поднимаясь по склону, чтобы забрать пистолет. Возвышенность открывала ему черепичные крыши города внизу и далекий выцветший лоскут моря.

Пыльный пустырь днем выглядел еще более диким, а клубная дверь – входом в армейский бункер. Полковник достал пистолет из-под камня и сунул его за пояс под рубаху. Никто не видел его, перемазанного с ног до головы высыхающей грязью.

Он пошел к городу, то возникавшему впереди, то скрывавшемуся из вида, и думал о черной реке где-то под ногами. Попадались тощие унылые лошади, хрустевшие сухими стеблями. Они не смотрели на полковника и вообще не открывали глаз, разочарованные мирозданием.

Что за чушь, подумал полковник с раздражением. «Разочарованные мирозданием»! Господи! Что у меня в голове? Это же просто животные, безмозглые клячи, тупо жующие сухой бурьян. Чем они могут быть очарованы или разочарованы? А не открывают они глаз, потому что мухи и оводы лезут и потому что им на все плевать, кроме своего желудка. Куда им смотреть, зачем? Что им, костлявым одрам, до этого поля, до неба? И я – грязный, бессмысленный, что им до меня? Замученные, равнодушные клячи и… разочарованные мирозданием… Да, черт возьми! Они им разочарованы, как уже было отмечено выше!

Я же сумасшедший, опять подумал полковник. Почему этого никто не замечает?

У каждого безумца бывает минута, когда его пронзает осознание своего безумия, ясное и холодное, как кусок льда в стакане рома. Он размышляет, что же с этим делать, и ищет пути отступления и сдачи на милость здравомыслящих. Полковник перебирал в памяти моменты, когда он мог свихнуться. За последние полтора года их накопилось достаточно. Может, когда он украл голову Карлоса из морга? Подходящий случай. Но, с другой стороны, чтобы пойти на такое, нужно уже быть сумасшедшим. Значит, раньше – когда он просматривал видео Карлоса или когда принес Карлосу кровь Клаудии. Определенно, это Карлос свел его с ума и сделал это умышленно, но зачем? Какой была его истинная цель? Ведь не к излечению же Клаудии он стремился на самом деле.

В дурдоме, однако, сказали, что полковник здоров. Это потому, что они не слышали его разговоров с Элегуа. Профессор Веласкес не знал про череп в тростнике, про голову Карлоса, про сбежавшую Клаудию. И не узнает про черную реку и про разочарованных лошадей.

Неумолимая логика безумия быстро берет верх над вялой рутиной здравомыслия и снова приводит безумца к необходимости следовать своим путем. Все дальше и дальше. Краткий миг трезвости проходит, как минутная слабость. Полковник решил: пока никто не замечает, что он сумасшедший, он не сумасшедший.

Возле загона вакеро[31] поил лошадей из большого корыта. Полковник попросил окатить его водой из шланга, умылся и зашагал дальше. Начались домишки, дворы, глухие каменные стены. Одежда высохла кварталов через пять.

Свернув в очередной раз к центру, полковник увидел Клаудию.

Остановился и разглядывал ее недоверчиво с другой стороны улицы. Клаудия сидела на подножке древнего американского джипа, а из его кузова два мулата выгружали молочные бидоны и заносили во двор. Полковник видел – это она, настоящая. И она посмотрела на него и равнодушно отвела взгляд. Не узнала? Как она могла его не узнать? Отвернулась, как от незнакомца. Мулаты выгрузили бидоны, и тот, что помоложе, тоже посмотрел на полковника, торчавшего столбом на пустой улице. Полковник отвернулся и прислонился плечом к стене с независимым видом.

Прежде чем сесть в кабину рядом с мулатом, заводившим двигатель, Клаудия снова равнодушно глянула на полковника…

И только когда машина скрылась за поворотом, он спросил себя: почему не подошел? Почему не сказал: девочка, это же я! Что с тобой? С кем это ты?

Полковник перешел улицу, достал телефон и сфотографировал на пыльной обочине четкий отпечаток протектора. Листая фото в телефоне, нашел снимок, сделанный на краю поля, где он потерял след Клаудии. Это был тот же протектор.

Часть пятая

1

Она дохнула жарко в лицо, как только Гершвин сделал шаг из самолета, – Гавана. Горячее обещание всего, что, познав однажды, он ждал с волнением и восторгом.

На паспортном контроле все прошло гладко. Строгая мулатка в погонах полистала паспорт Николаса Блума, гражданина карибского островного государства Сент-Китс и Невис, сказала «бьенвенидо»[32]. Паспорт и новое имя Гершвин купил вместе с виллой и видом на залив на том самом острове. Не мог же он вернуться на Кубу под своим именем, если формально даже не покидал ее.

С одним только легким рюкзаком за спиной он вышел из такси на Парке Сентраль возле бара «Флоридита» и не торопясь двинулся по улице Обиспо, отдавшись потоку таких же бледнолицых туристов. Не хотел думать пока о том, ради чего прилетел – ради кого… Но как не думать, если всё здесь о ней? Здесь они шли, в этом баре танцевали, и в этом, а в том разругались, и она убежала. Он догнал ее только на Пласа-де-Армас, и они мирились на скамейке под окнами бывшего губернаторского дворца.

Если тебе повезло и порыв горячего ветра занес тебя в Гавану, то, где бы ты ни был потом, это счастье до конца твоих дней останется с тобой, потому что Гавана – это счастье, которое всегда с тобой.

В баре «Европа» Гершвин выпил бокал вина и еще один в баре гостиницы «Амбос Мундос», где играл пианист и где стены увешаны фотографиями Хэма. Еще через двести шагов он сел на скамейку на той самой Пласа-де-Армас и смотрел на ленивую торговлю букинистов и нумизматов, скучавших у своих лотков по всему периметру площади.

Где ее искать? Ехать в Тринидад? Или начать в Гаване? С тех пор как год назад он, полуживой, отчалил от кубинского берега, – ничего не знал ни о полковнике, ни о Клаудии. Их арестовали? Или они в бегах? Они снова вместе или больше не встречались? Куда делась Клаудия той ночью? Она в самом деле выздоровела, или это был момент краткой ремиссии, и она снова лежит где-то с дыхательным аппаратом? Жива ли?.. Нет! Вот этот вопрос он себе всерьез не задавал. Жива! Иначе быть не может! Иначе… Лучше даже не думать…

А жив ли полковник? Если жив, то, скорее всего, сидит. Маловероятно, что в бегах, слишком заметная фигура. Значит, сидит. Сначала нужно найти его. О нем, по крайней мере, можно навести справки, в отличие от Клаудии. Телефон ее умер, а адреса Гершвин никогда не знал и понятия не имел, где и как она живет. Они всегда встречались в городе, занимались любовью на съемных квартирах.

Гершвин спрашивал себя, почему год назад он не взял ни номера телефона полковника, ни адреса, не обговорил никаких других способов связи. Сейчас это казалось ему странным, но тогда… Тогда мысль договариваться о чем-то с типом, стрелявшим в него, помешавшим ему увезти Клаудию, не могла даже прийти Гершвину в голову. К тому же он балансировал на грани жизни и смерти и едва ли адекватно воспринимал происходящее. Правда, в последний момент перед отъездом Гершвин прихватил смартфон, неосмотрительно оставленный полковником на столе, но оказалось, что это телефон какого-то сумасшедшего типа, а вовсе не полковника. Гершвин украл телефон из подозрения, что рассказ полковника об исчезновении Клаудии – вранье. Вдруг на самом деле полковник схватил Клаудию и прячет где-то? У полуживого Гершвина не было тогда возможности это проверить, и он подумал, что в телефоне найдет доказательства общения полковника и Клаудии и следы, по которым сможет ее разыскать.

Но оказалось, что это телефон какого-то Карлоса. В нем не было никаких контактов, а только видосы с безумными плясками, ритуалами и заклинаниями, и все это на испанском. И все же, снова собираясь на Кубу, Гершвин взял телефон с собой. А вдруг в тех видео есть что-то, что наведет на след Клаудии? Ведь зачем-то же полковник хранил у себя чужой телефон. Нужно было найти переводчика. Сесть в ресторане и попросить официанта сделать перевод? Или поселиться в гостинице и попросить кого-нибудь из служащих?

К нему на скамейку подсела юная мулатка.

– Как дела? – спросила по-английски, не теряя времени.

– Прекрасно!

– Пойдем ко мне?

Ничего такая, но и ничего особенного.

– А что там у тебя?

– Двадцать долларов за комнату, пятьдесят за меня.

Гершвин подумал. Она бойко болтала по-английски.

– Мне нужно перевести один текст с испанского.

– Ладно. За это еще двадцатка и купи выпить.

После всего они лежали на матрасе у бетонной стены. В ее комнате на третьем этаже кроме матраса и телевизора ничего не было. А в душе стояла просто бочка с водой и висел ковш на цепочке. Рядом с бочкой в тазу плавала черепашка.

– Как зовут черепашку? – спросил Гершвин, выйдя из душа.

– Как меня зовут, не всегда спрашивают, а как черепашку – это обязательно, – усмехнулась девчонка. – Тереза ее зовут.

– А как тебя зовут? – смутился Гершвин.

– Амарилис, а тебя?

– Гершвин.

– Как?

– Зови меня просто Георгий Семеныч.

Амарилис только покачала головой.

– Ну, что там тебе перевести?

Гершвин достал телефон безумца Карлоса.

– Вот здесь видео.

Он открыл папку со множеством файлов.

– Все это?

– Что-нибудь на выбор, а там посмотрим.

Амарилис просмотрела один файл, другой.

– Это же вроде про сантерию.

– Переводи.

Она вздохнула, поморщила нос.

– Этот тип псих. Он просто гонит.

– Я доплачу.

Они сидели голые на матрасе, просматривали файл за файлом. Амарилис переводила. Отрывочные сбивчивые речи о крови, которую можно читать, как книгу, или просматривать, как фильм, о тростниковом поле, о ядовитом соке тростника…

– Стоп! – заорал Гершвин.

– Ты чего? – вздрогнула Амарилис.

– Что он сказал про поле?

– Что на поле растет ядовитый тростник. Он вызывает болезни.

Гершвин выхватил телефон из рук девчонки и впервые всмотрелся в лицо психа на стоп-кадре. Оно было плоское, будто кто-то ударил его доской. Да, так и сказала Клаудия, когда приняла из его рук стакан свежевыжатого тростникового сока…

– Твою мать! – сказал Гершвин по-русски.

Несколько минут он сидел неподвижно. Потом вернул телефон Амарилис:

– Смотрим всё подряд, по порядку. Ничего не пропускай!

– Да тут сотня файлов!

– Всё подряд! Плачу двести баксов.

Несколько часов смотрели всё подряд. Ставка переводчицы возросла сначала до трехсот баксов, потом до трехсот пятидесяти. И когда у нее уже заплетался язык, Гершвин снова заорал:

– Стоп! Повтори, что он сейчас сказал!

– Да все то же – сок тростника с этого поля отравлен, – пробурчала Амарилис.

Она уже не рада была этим баксам.

– Нет, дальше! Он что-то добавил.

– …Но есть ритуал, что излечивает. На том поле нужно принести жертву. Отец должен убить сына, и тогда она – какая-то она, я не поняла – излечится мгновенно…

Гершвин уставился на девчонку.

– Какой отец?

– Отец… ну, знаешь, мужик, который зачал тебя с женщиной, называется отец, а та женщина – мать, – пояснила Амарилис с ядовитой ухмылкой.

– Обязательно отец?

– Угу…

– Обязательно сына?

– Он так сказал…

У Гершвина был совсем дурацкий вид, девчонка рассмеялась. Гершвин вцепился ей в руку.

– Ты точно поняла? Посмотри еще раз!

– Ты что! Мне больно!

– Он точно говорит: отец должен убить сына?

– Да, он это говорит! Я пока еще понимаю по-испански.

Гершвин взял бутылку и глотнул рома.

– Что с тобой? Ты какой-то… пришибленный. – Девчонка потрогала его лоб. – У тебя живот болит?

Гершвин еще глотнул из бутылки. Торопливо набрал номер на мобильнике.

– Мой дорогой! Как ты долетел? – сказала мама с острова Сент-Китс.

– Все хорошо, мама!

– Тебе нравится Куба?

– Нравится. Кто такой Диего Альварес?

Пауза, а потом беспомощно:

– Как ты узнал?

– Неважно. Кто это?

Пауза, а потом сухо:

– Твой отец.

– Круто…

Пауза.

– Ты больше ничего мне не скажешь?

Вздох.

– Ну, это не по телефону.

– Нет уж, скажи мне по телефону, он был в Одессе?

– Да… В восемьдесят шестом году… У нас… мы… В общем, он уехал, и я вышла замуж за твоего… отца… А в восемьдесят седьмом родился ты.

– Ты вышла за папу, чтобы скрыть беременность?

– Не говори так. Ты ничего не знаешь.

– Да, я ничего не знаю! А почему?! Почему я не знал этого?!

– …Нипочему. Прости. Так получилось… Как ты узнал? Ты его видел?

– Нет, – соврал Гершвин.

– Ты нашел его? Ты пойдешь к нему?

– Нет. Пока, мам.

– Но как ты узнал?

– Неважно!

– Как же неважно? Ты его видел?

– Нет. Все, мам, пока. Я еще позвоню. Береги себя.

– Когда ты позвонишь?

– Скоро. Не волнуйся.

Он отключил вызов. Девчонка смотрела на него с любопытством.

– Это что за язык?

Бродил по улицам, пока не стемнело. Где-то выпил еще и еще. Приземлился только на террасе гостиницы «Инглатерра». Они любили зависать здесь с Клаудией. Теперь он сидел один, смотрел на панораму площади с пальмами и монументом, на длинный ряд сверкающих немыслимыми красками допотопных динозавров американского автопрома, чудом выживших на этом «затерянном острове». Перекликались их водители. Небо становилось все сине́е, а фонари – все желтее, и в вязком смешении теплых и холодных красок неспешно проплывала пестрая толпа. Музыканты зажигали, и публика жгла. Гершвин заказал еще рома и узнал песню, которую они слушали здесь раньше, и Клаудия перевела ему простые слова: «Накрась свои губы, Мария, и ты снова станешь красивой, как когда-то, когда я увидел тебя первый раз…»

Пи́нтате лос ла́биос, Мария! Накрась свои губы, Мария! Напористо, ритмично.

Зачем они это делают? Он просто хотел сидеть здесь, и напиваться, и смотреть, как за колоннами в розовых и бирюзовых боках кабриолетов отражаются желтые фонари. Зачем теперь эта песня? Спойте лучше про команданте Че Гевару! Но они уже разогнались и катили по рельсам: перестук барабанов – как перестук колес.

Пинтате лос лабиос, Мария! Припев повторялся и повторялся. Накрась свои губы, Мария! Черт возьми ее, эту Марию! В детстве Гершвин часто слышал, как родители ругались, и отец все поминал матери какого-то кубинца, обзывал ее кубинской шлюхой, кричал, что взял ее после кубинца и не побрезговал. Гершвин тогда думал, что это больная фантазия старого ревнивца. Какие, к черту, в Одессе кубинцы? Есть румыны, есть итальянцы, есть греки – это сколько угодно. Но кубинцы!.. Пинтате лос лабиос, Мария! Еще глоток… Темп нарастал медленно, но неуклонно, исподволь. Вот оно! Вот! Отец – Папа-Гершович – знал…

Пинтате лос лабиос, Мария, так это правда, его мать – кубинская шлюха, а он таки – да, плод ее грехопадения с этим мачо-полковником, впрочем, тогда он еще не был полковником, наверно, он был лейтенантом или даже курсантом, пинтате лос лабиос, Мария, и мы с тобой пойдем танцевать, Мария, Мария, Мария, накрась свои губы, Мария, еще глоток, еще, неужели все это Гершвин получил от него, вот это все от курсантика, занесенного в Одессу международной солидарностью трудящихся… неужели все от него… накрась свои губы, Мария, неужели эта Куба в крови Гершвина от полковника, и все, что он тут устроил, это от крови, кровь привела его сюда, потому-то он так любит все это, вот это все, Гершвин посмотрел за колонны на это все, что казалось ему теперь круговертью цветных пятен, вот почему он сидит здесь, а не где-нибудь в Кракове, Мельбурне или Нью-Йорке, пинтате лос лабиос, Мария, вот почему, когда он вышел из самолета в первый раз и еще ничего не видел, кроме пальмы на краю запущенного летного поля, он уже почувствовал, что вернулся на родину после долгих странствий в чужих холодных краях, и потом, когда он сел на скамейку в сквере под странными деревьями и обветшалыми балконами, он услышал, как поет неведомая птица, увидел весь вспененный розовыми цветами куст и механика в замасленном комбинезоне, латающего убитый «шевроле» пятьдесят седьмого года, – тогда он подумал, что этот город так похож на его родную Одессу, но, кажется, еще роднее.

Пинтате лос лабиос, Мария, и этот вечер, и это чернильное небо и эта песня – это все у него в крови, дано ему с рождения, и этот ритм… и… нет… пинтате лос лабиос, Мария, я так давно не видел тебя на районе, о Мария-Мария-Мария, неужели и она, нет, нет, неужели и Клаудия – просто потому, что это зов крови, это кровь выбрала ее, кровь полковника… пинтате лос лабиос, Мария, нет, чертов полковник, будь ты проклят, папа…

Гершвин расхохотался громко, но никто не обратил на него внимания, среди общего веселья можно было хохотать сколько угодно.

Я убил друга из-за тебя, папа, друга, которого сначала предал и обокрал… Накрась, накрась свои губы, Мария, и мы пойдем танцевать, как прежде, нет, я не отдам тебе Клаудию, нет, папочка, ты здесь ни при чем, пинтате лос лабиос, Мария, Клаудия только моя, это я ее нашел, только я, ты никто для меня, папа, никто…

Гершвин опять смеялся, и все вокруг смеялись.

О Мария, Мария, ты так прекрасна, Мария!

Все смеялись и хлопали в ладоши вместе с ритмом, повторявшимся с железной неустранимой последовательностью. Солист заливался, и голоса ему вторили и вторили, и плыли за колоннами цветные пятна, и поэт Хосе Марти высился на площади, недвижимый, с указующим перстом…

Ритм все повторялся, но голоса смолкли. Солист пошел по столикам собирать гонорар. Когда он подошел и протянул плетеную корзинку, то увидел, что парень плачет.

– Тодо бьен, сеньор?[33] – спросил солист.

– Тодо бьен, – ответил Гершвин.

Утром он вышел из гостиницы «Инглатерра», где снял номер, и позавтракал в дешевом кафетерии по соседству. Здесь они с Клаудией тоже бывали, ели бутерброды с ветчиной и сыром. Гершвин заказал себе такой же. Когда смуглая девушка принесла еду и кофе, он сказал ей по-испански (знал уже полсотни слов):

– Спасибо, сестра!

И она ответила без тени иронии:

– Приятного аппетита, братец!

Жуя бутерброд, Гершвин думал: как хорошо почувствовать свою кровную связь с этой симпатичной девчонкой, и с этой площадью, и с поэтом, возвышавшимся на площади под пальмами. Но он уже знал – эта связь ненадолго, и придется покинуть только что (вчера) обретенную родину, потому что он увезет Клаудию отсюда, когда найдет. Навсегда. Свыкнувшись уже с тем, что он кубинец, и даже с тем, что он кубинец-эмигрант, Гершвин ежеминутно содрогался при мысли о другом вчерашнем открытии – об извращении, почти инцесте, невольно им совершенном, ведь оказалось, у них с отцом на двоих одна девушка. Гадость какая! Неужели всю свою будущую жизнь, ложась в постель с любимой женой, он будет думать о папе. Надо было прибить того папу в самом начале, еще в пещере…

Допив кофе, Гершвин решил ехать в Тринидад-де-Куба. Там родилась Клаудия, там то чертово поле, вокруг которого все вертится, а возле поля тот чертов дом. Дом папы – чертова полковника.

2

Подхватив Элену на руки, бог, открывающий пути, шагнул с ней на скользкую дорожку человечьих страстей.

В первые дни их романа Элегуа (под псевдонимом Альфонсо) сочинял для Элены стихи – каждое утро по сонету. На самом деле он крал их у одного поэта Позднего Возрождения, пьяницы и неудачника из Толедо. Его сочинения не дошли до наших дней, и Элегуа мог не опасаться обвинений в плагиате. Элена поначалу терпела ежедневную поэзию на завтрак как затянувшуюся шутку, а потом почему-то заподозрила в этом издевку. Почувствовав, что романтика раздражает, Элегуа завязал с сонетами.

Принц Элегуа вознесся совсем молодым и не успел узнать женщин в своей человеческой жизни. И проживал теперь свое первое чувство со всеми его восторгами и нелепостями. Их блаженство длилось целый год – непрерывно, и это при том, что полковник никогда не проводил с женой более трех месяцев в один заезд. Но и такие каникулы случились только пару раз, а в среднем полковник выдерживал рядом с Эленой недели две.

Вечерами Элегуа приезжал на сверкающем кабриолете – каждый раз другого цвета и марки – и катал Элену по Малекону. Ужинали в ресторанах. У бога водились деньги. Он объяснял это тем, что работает водителем в компании, где прогуливают туристов на ретроавтомобилях. Покатушки приносят хороший доход и позволяют подбирать цвет кабрио под настроение дня.

Сначала «молодые» занимались любовью ежедневно. Это длилось примерно месяц – собственно, по классике, потом еще месяца два – раза три в неделю, а потом… Так же и с посиделками в ресторанах, и с прогулками по городу – первые два-три месяца… Подтверждалась правильность супружеской тактики полковника: три месяца максимум – и бежать.

Элегуа не сдавался, порывы к бегству подавлял, и пошла у них жизнь как жизнь. Элена приходила с работы, Альфонсо «приходил с работы», ужинали, смотрели телевизор. Конечно, и любовью занимались. Периодически…

Как же бог докатился до этого?

Наблюдая жизнь полковника, бог видел, как тот проигрывает битву с повседневностью. Теряет чистоту первого чувства пред ликом божества своего, несмотря на практикуемый им метод очистительного бегства. Человек слаб, а богочеловек? Вот достойная игра, думал Элегуа: смогу ли я обожествлять женщину, ту самую Элену всегда (хотя знал, что не сможет). Готов ли делить с ней, с той самой брошенной Эленой, бесконечные повторения совместных жизней во всех их не слишком разнообразных вариациях?

Эта игра была одной из самых сложных среди тех, что Элегуа вел одновременно, как гроссмейстер, на множестве полей. Но уже на пятом месяце он видел, что проигрывает. Его чувство к женщине расплывалось, расползалось, теряло остроту и свежесть – и не по какой-то там субъективной человеческой оценке. Бог измерял эти мутации в принятых тут же специальных единицах, строил графики, диаграммы. Результаты исследований показывали неуклонную деградацию первого трепетного чувства.

Когда через полгода они исчерпали все варианты парных развлечений и пошли по второму и третьему кругу, настал момент задуматься о ребенке. Элегуа знал по опыту миллионов семей, что дети обычно выручают в такой ситуации. Ребенок – энергозатратное совместное предприятие, снимающее проблему досуга на долгие годы. Но у них-то какие могли быть дети? Ей пятьдесят, а он бог. Даже если бы она решилась, он все равно не смог бы дать ей ребенка: не от всякого бога рождаются богочеловеки.

Весь опыт семейных пар от Адама и Евы был виден и доступен Элегуа во всех подробностях в любой момент, но это не помогало. И дошло уже до того, что бог стал искать, на что направить свой взор, чтобы отвести его от лика женщины хотя бы ненадолго. И он увидел обвалившуюся штукатурку и пятна плесени на стенах ее дома.

Государство вернуло полковнику особняк с колоннами, конфискованный у его семьи после революции. Три этажа в Веда́до[34] на Семнадцатой улице. И хотя это случилось несколько лет назад, полковник провел в доме в общей сложности месяца полтора и о ремонте, конечно, не помышлял.

Богу нравилось штукатурить, заколачивать гвозди и чувствовать запахи дерева, красок, извести. Но при этом он знал, что дает слабину, что уже принимает, хоть и в малом, принцип полковника – бежать от Нее, отпустить Ее на время, чтобы вернуться к Ней с обновленным чувством, с тем же первым трепетом…

Они сидели в ресторане на исходе одиннадцатого месяца. Сидели и молчали, глядя в окно на прохожих.

О полковнике Элена никогда не говорила. Бог, конечно, знал, что она думает о муже, но не подавал виду, он ведь исполнял роль человека и не мог выдавать свои телепатические возможности. Элена навещала мужа в дурдоме и скрывала это от Элегуа, но он присутствовал на этих свиданиях. Витийствуя перед полковником в клинике о нелепости обожествления женщины, бог в то же время наставлял ему рога с его женой. Буквально в то же самое время. И не чувствовал в этой двойственности ни вероломства, ни фальши, ни угрызений совести. Напротив, прелюбодействуя с чужой женой, он острее и полнее ощущал в себе человеческое.

За столиком ресторана в затянувшемся молчании Элегуа слышал, как Элена думала о муже, думала, как всегда, когда его не было рядом, когда он был где-то черт знает где, в чужих, опасных краях, думала – что он там ест, как он спит, думала об этом как тогда, когда они еще будто бы жили вместе, хотя на самом деле вместе жили так мало, думала – что с ним там делают в психушке, закалывают лекарствами, закармливают таблетками, думала – не она ли виновата во всем этом, в том, что он стал таким, хотя он всегда и был таким, с самого начала, с первого поцелуя, думала – что делать, если он умрет, как думала всегда, когда он пропадал в малярийных и холерных бараках или рисковал под пулями, а сейчас его, может, пытают током, думала – а если он не умрет, то как они будут жить, как он будет жить без нее, как она будет жить с этим чудесным мальчиком, таким запоздалым, думала – а если муж и правда сумасшедший и всегда был сумасшедшим и она прожила с сумасшедшим всю свою жизнь, думала – а если он сойдется с той, но ведь и она сошлась с этим…

– О чем ты думаешь? – спросил Элегуа. Уже пора было спросить.

– Так, ни о чем. А ты?

– И я ни о чем.

Помолчали.

– Нет, я кое о чем думаю – о твоем муже.

Элена глянула настороженно.

– Ты ведь не пустишь его обратно, когда он выйдет?

– Это его дом. Он мой муж.

– Значит, пустишь?

– Не знаю.

– И как мы будем жить? Втроем?

Элена покачала головой.

– Я прожила с ним всю жизнь…

– Нет, не всю. Только два года, восемь месяцев и четырнадцать дней.

Она ужаснулась:

– Два года? Два?

Она всегда боялась посчитать, подвести итог реального времени, проведенного ими вместе. И, услышав сейчас это число, поняла, что это похоже на правду.

– Откуда ты это взял?

– Посчитал, – улыбнулся Альфонсо.

Элена смотрела с недоумением.

– Шучу, так, ляпнул наугад… Так ты его примешь? А как же я?

Элена накрыла своей ладонью его ладонь.

– Не надо. Не сейчас.

На них поглядывали. Элегуа слышал чьи-то мысли за спиной: вот сучка старая, закрутила с альфонсом.

– Я тебя люблю, – сказал Альфонсо.

Элена отвернулась к окну с мокрыми глазами. Элегуа слышал, как кто-то подумал поблизости: всё, тетя, окончен твой последний карнавал, вали домой в свою Германию к своему старому толстому бюргеру.

– Почему ты не можешь сказать, что любишь меня?

Она молчала, а он слушал, как она думала – что стара для него, думала – такого просто не бывает, думала – может, он нацелился на особняк мужа, но это глупо, через нее он дом никак не сможет заполучить, даже по завещанию, думала – не будет ей жизни без Диего, ведь это же невозможно, чтобы была какая-то жизнь без него, если всю жизнь прожила с ним, думала – что вообще-то ничего не знает об Альфонсо, откуда он взялся, чем занимался раньше, думала – почему до сих пор не спрашивала его ни о чем…

– Думаешь, что не знаешь меня? Так спроси о чем хочешь, – сказал Элегуа.

Элена подумала – он будто мысли читает.

– Не спрашивала, потому что боялась…

– Чего боялась?

– Ты появился ниоткуда… Мне не хотелось знать… Будто знание все разрушит.

– А теперь хочешь знать?

Элена подумала.

– Нет. Не сейчас…

Да, она не хотела знать, и это избавляло Элегуа от необходимости прямо сейчас сочинять биографию Альфонсо.

– Как ты познакомилась с мужем?

– Зачем тебе? – удивилась Элена.

– Ты не хочешь знать обо мне, но я хочу знать о тебе.

Элена будто заглянула в себя и изменилась в лице.

– Сегодня же двадцать седьмое?

– Угу, двадцать седьмое января две тысячи четырнадцатого года от Рождества Христова.

– Боже мой! Сегодня тридцать три года, ровно тридцать три, как я познакомилась с Диего.

– Серьезно? – убедительно удивился Альфонсо.

– Да-а-а! Двадцать седьмого января восемьдесят первого он подошел ко мне на лестнице университета. Мы как раз собирались на факельное шествие ко дню рождения Хосе Марти. Да ведь и сегодня собираются!

– Конечно!

– Пойдем?

– Почему нет? И как же все случилось? Он подошел к тебе и что сказал?

– Он сказал… Ладно, это неинтересно. Просто пойдем туда…

Пошли пешком – до университета кварталов пять. И на следующем перекрестке Элегуа еще не услышал, но почувствовал это – волнение пространства, вибрацию эфира, отзывавшуюся в нем и призывавшую его. Он ускорил шаг, и Элена засеменила рядом, он держал ее за руку. И тут послышался бой барабанов – тамбо́рес бата́. Это звали его.

Он обязан явиться на этот зов, потому что первые раскаты барабанов – ему, первое слово сантеро – ему. И другие боги не сойдут к тем, кто их ждет, без его ведома и согласия, ибо он – открывающий пути и дающий всему начало.

Элегуа свернул в переулок к барабанам и слышал голос Элены издалека, хотя она отставала всего на шаг:

– Зачем нам туда?

Он не отвечал, тащил ее за руку.

– Ты во все это веришь?

Он бы исчез, растворился в воздухе и, бесплотный, полетел бы на гулкий дробный зов, но не хотел ее пугать, разоблачить себя и не слышал ее больше, вошел на человечьих ногах в арку ворот и во двор-колодец, завешанный простынями-парусами до неба. И тут же оказался в круговороте темных лиц. Элену оставил за кругом, но и ее закружило и повело куда-то – она будто отъехала на карусели. У стены трое чеканили традиционный ритм на ритуальных барабанах тамборес бата. В центре круга фигуры – мужские и женские – изгибались и содрогались в трансе. Это они его звали, они его ждали, но еще не узнали его. И он содрогался с ними под страстные крики солиста на языке, которого здесь никто не понимал уже пару веков, и сам солист не знал точного значения выкликаемых им слов.

В кружении черных лиц, плывущих, смазанных, ее лицо маячило бледным пятном. Он знал, что Элена смотрит на него и все еще видит его человеком, а те, кто кружится с ним, – уже нет. Они узрели его. Он вращался и взлетал, изгибался и содрогался, но не позволял себе оторваться от себя-человека, чтобы не испугать ее. И все равно она испугалась. Он не видел Здесь и Сейчас, но знал Всегда, что она ушла. Ее фигура мелькала в арке и удалялась по улице. И тогда (Всегда) он, не скованный больше ее страхом, отрывался от себя в этом Здесь и Сейчас и становился собой – богом…

Принц Элегуа родился в семье короля Окубере и королевы Ананаки. Их королевство, названия которого история не сохранила, находилось предположительно где-то в низовьях могучей реки Нигер. История появления принца на свет таинственна и противоречива. Возможно, в ней многое придумано, хотя достоверный финал – рождение нового бога – способен оправдать любые сопутствовавшие ему домыслы и фантазии.

Королева Ананаки никак не могла забеременеть. Благородный король Окубере, вопреки обычаю, не стал разводиться с любимой женой из-за ее неспособности родить наследника. А она – тоже благородная женщина – сама умоляла мужа бросить ее и жениться на другой. И однажды ночью Ананаки сбежала от мужа, дав ему свободу. Шла она, шла, пока не свалилась от усталости. И вдруг спелый кокосовый орех упал к ногам ее с пальмы. Ананаки расколола орех, напилась сока и уснула, и во сне с ней заговорила пальма. Благородное дерево сообщило Ананаки, что сок ореха излечил ее и вскоре у нее родится мальчик, но его нужно посвятить пальме, чтобы с ним ничего не случилось. «Да будет благословенна кокосовая пальма!» – воскликнул король, когда Ананаки вернулась домой с благой вестью.

Девять месяцев спустя королева родила красивого мальчика, и счастливые родители, конечно же, забыли обещание, данное благородному дереву.

Принц рос сильным и красивым, непоседой и шалуном. Однажды молодой Элегуа остановился на перекрестке, ощутив странное волнение и душевную смуту, будто услышал зов неведомого из глубин непознанного. Под ногами он увидел кокосовый орех и отнес его во дворец. Родители посмеялись над находкой и сказали, что не видят ничего необычного в этом орехе, но Элегуа зачем-то оставил кокос у себя. В день рождения молодого принца мощный поток света озарил его комнату. Это светился орех. Принц заболел и умер. И стал богом.

О Элегуа! Ориша дорог и перекрестков, притворщик и баловник; без него не начнется ни одно начало, потому что он – владыка всех начал. Он шутник, но опасный, потому что игрок и иногда заходит в играх слишком далеко. Подобно ребенку-переростку, он бывает безжалостен с теми, кто пытается его обыграть. Обманщик, он готов посмеяться над тем, кто молит его указать путь. Он может впасть в ярость из-за пустяка и открыть дорогу к смерти.

О Элегуа! Утомительно видеть все на свете – живыми своих умерших родителей, и себя – мальчишку, и свое рождение, и даже свое зарождение.

Над рекой огней, текущей по улицам Гаваны, парил бог, и видел Элену в свете факелов, и видел их двоих – Элену и Диего – в том же разлитом повсюду маслянистом свете, но тридцать три года назад. Здесь и Сейчас и Там и Тогда слились в одном потоке.

Диего заметил славную девушку в огнях. Толпа уже двинулась по улице, на ходу вытягиваясь в колонну. Девушка металась среди демонстрантов. У нее потух факел. Она тыкалась им в факелы спешивших мимо, но почему-то пламя не возгоралось. Девушка досадливо поджимала губы. Ей хотелось огня. Диего подошел и подставил свой. Ее факел чадил и только, но Диего не сдавался, смотрел с улыбкой, и она, хоть и вертела головой нетерпеливо, все же ответила на его взгляд. Река огней огибала их. Оба факела вдруг вспыхнули ярко.

– Спасибо! – Она уходила с горящим факелом.

– Подожди!

Они бежали вниз по лестнице, будто несли олимпийский огонь. Он потерял ее, метался в толпе и нашел одинокую среди сплоченных студенческих компаний. Шел следом, не приближаясь. Оценивал фигуру.

И в четырнадцатом Элена так же шла одна.

– Родина или смерть! Да здравствует революция! – перекатывалось из одного времени в другое.

Когда в начале потока запевали, протяжный гул голосов стремился над огнями, обгонял идущих и затихал в конце шествия – или в конце времен.

Гомон толпы, перекрываемый хоровыми речовками, долетал наверх к богу будто издалека – он приглушил все звуки, кроме голосов Элены и Диего в восемьдесят первом, и блокировал импульсы всех человечьих голов во всех временах, кроме мыслей этих двоих.

Диего догнал ее в восемьдесят первом и пошел рядом.

– Как тебя зовут?

– Элена.

– Я Диего.

Красивый, подумала она.

– На каком ты курсе? – спросил он.

– На втором. Экономический.

Выглядит взрослее своих девятнадцати, подумал он. И шикарно выглядит.

– А ты?

– И я на втором. В медицинском.

– Но тебе…

– Двадцать два… Я не сразу поступил. Работал санитаром в больнице.

– Почему? Хотел набраться опыта?

– Не то чтобы… Просто хотел немного заработать. А в медицину пойти решил уже в процессе…

Он ничего, кажется, не зануда и не наглый, думала Элена. Поджигатель.

А Диего думал о том, какая она голая.

– Тебе понравилось в больнице? – спросила она.

– Понравилось? Не в этом дело. Там все по-настоящему, люди умирают или живут. А между смертью и жизнью – врач.

Умничает, думала она.

Как она это делает? – думал он, и серия порнографических картинок – она в различных позициях – пронеслась перед его мысленным взором. Картинки яркие, праздничные при всей своей физиологичности, как из настоящих немецких порножурналов. Он покупал их, рискуя, у одного ловчилы в баре возле гостиницы «Гавана Либре». А ведь она похожа на немку, подумал.

А она думала: жаль, что подружки потерялись где-то, а то бы увидели его с ней рядом, – и сказала:

– Да, медицина – это перспективно.

– А ты? Почему экономика? – спросил и подумал: не поняла, кажется, про больницу. Дура, что ли? Нет вроде бы…

– Хочу работать в туризме. Это интересно – общаться с разными людьми, с иностранцами, – сказала и подумала: зря про иностранцев. Решит, что я ради шмоток…

Шли среди факелов, несли факелы. И тот поэт, кому пылали эти факелы, скакал верхом в предшествующем веке на звуки канонады, чтобы увидеть битву. Никто его туда не звал, не гнал. Генералы свободы берегли ее певца, а он на коня и в бой – Хосе Марти…

Почему он ко мне подошел с этим своим огнем, почему побежал за мной? – думала она в две тысячи четырнадцатом. Говорил потом, что длинные ноги и бедра заметил и представил себе, какая она голая. Всегда думала, что он это не всерьез, а так, чтобы отвязалась, а теперь думала, что, кажется, правду говорил: бедра, и больше ничего… Сволочь…

Факелы отгорели и чадили. Поэт пришпоривал коня…

– А ты помнишь что-нибудь из Марти? – спросил он.

– Учили в школе, но уже все забыла.

– А я недавно перечитывал.

Нет, только не это, думала она.

Но это случилось – он стал декламировать что-то из Марти, негромко, не пытаясь перекричать толпу. Она думала – господи, какое же лицо мне сделать? Как полагается умной девушке слушать очумевшего парня с его дурацкой декламацией?

А в четырнадцатом думала – как же она не поняла, куда смотрела, ведь сразу же было ясно, что он такое с этими стихами.

Когда же это кончится, думала в восемьдесят первом. Она поглядывала по сторонам – не замечает ли кто-то, что ее чокнутый парень читает стихи. Но никому не было дела.

Он отработал номер и улыбался. И она улыбнулась.

Дура, думала она в четырнадцатом, ведь у него на лбу было написано, что он непременно выкинет что-нибудь несовместимое с человеческой жизнью. Так и случилось… Думала – и как же, пережив тот позор, она простила его, и снова вышла за него замуж, и прожила всю жизнь, чтобы пережить новое предательство, думала – и оба раза это случилось где-то там, за горизонтом, где он прятался от нее в холерных бараках, африканских окопах и руинах землетрясений, думала – а что, если предательств было больше? Просто она знает только о двух. До сих пор эта мысль не приходила ей в голову. Думала – что зря отказалась от предложения Карлоса просмотреть всю его жизнь, узнать все его тайны, думала – нет, не зря, не хотела она знать ничего о той заокеанской шлюхе, разбившей их брак в самом начале, о той, ради которой он совершил самый нелепый поступок, опозоривший ее, – тот дурацкий прыжок из одной судьбы в другую…

Бог спустился к Элене и шел в потоке следом. Включил звук – кругом пели, смеялись, кричали речовки, прикладывались к бутылкам, танцевали румбу под барабаны и калабасы. Все это двигалось куда-то в дымном мареве от выгоревших факелов. И скакал на коне поэт, и летела пуля ему навстречу…

Элегуа смотрел на ее затылок с каштановыми волосами, на ее шею, на бедра, обтянутые шелком. Да, и на бедра – тоже. И он видел ее Здесь и Сейчас – одну, и Там и Тогда – с ним, с маленьким полковником. Бог плыл в двух временах, набегавших волнами, и волны накладывались друг на друга с почти неразличимой точностью: те же улицы, те же факелы и даже автомобили те же, возможно – те же самые буквально, дремавшие у тех же подъездов. Тридцать три года почти не изменили Гавану.

Бог видел впереди парня и девушку в восемьдесят первом – и женщину, одну, в четырнадцатом.

Парень остановился, и девушка-женщина – тоже.

– Выходи за меня.

– Дурак, что ли?

Бог видел, девушка улыбалась, а женщина качала головой, будто отказывалась запоздало.

Бог ускорил шаг, догоняя женщину. Что бы там ни говорили графики и диаграммы о деградации его первого чувства, он хотел быть с ней. Каждый день. Не первое чувство – и пусть, и ладно. И второе сойдет. Вот он и обыграл полковника.

Альфонсо взял Элену под руку.

– Что это было? – сказала она, не удивившись.

– Я просто выпил лишнего.

– Те люди тебя знают?

– Нет.

– Но они смотрели на тебя, будто знали…

– Там все тоже не очень трезвые были…

– Нет. Там не было пьяных. Ты сантеро?

– Не бойся меня. Я никуда от тебя не денусь. Никогда.

И снова она испугалась, потому что думала как раз об этом – надолго ли… И думала, что снова совершает ту же глупость. Этот парень, как и Диего, не был похож на того, с кем можно жить по-человечески.

3

Полковник сидел в баре на перекрестке трех дорог, когда подъехал джип и из него вышел Гера.

На площадке под пляжными зонтами было пусто, как обычно. Только ящерицы с загнутыми по-собачьи хвостиками носились друг за дружкой среди камней. И Эль Карибе, море Карибское, покоилось за песчаным пустырем – сверкало узкой полосой. И горы Эскамбрай парили у горизонта – дымчато-синие.

– Где она? – спросил Гера по-русски.

– Не знаю, – по-русски ответил полковник.

Они разглядывали друг друга, опершись на стол руками по разные стороны. Полковник отметил про себя, что Гера похудел, но больным не выглядит.

– Врешь. Знаешь. Иначе ты бы здесь не болтался, – сказал Гера.

– Искал ее, но не нашел.

– Не ври мне!

Полковник посмотрел сыну в лицо, пытаясь разглядеть: знает ли он, что он сын?

– Что смотришь? – сказал Гера. – Думал, я брошусь тебе на шею, папочка?

Полковник отвернулся и сощурился на слепящую полоску между тучами и песком.

– Нетрудно было догадаться, – сказал Гера. – Тот сумасшедший в своем видео говорит, что на поле отец должен убить сына. Ты ведь тогда уже знал… И убил. Ты знал, папочка!

– Как мама?

Гера так дернулся на стуле, что чуть не упал.

– Да пошел ты! Не смей говорить о ней! Если ты не скажешь, где Клаудия, я тебя…

Полковник, ослепленный блистающим морем, спросил, выдержав паузу:

– Что – ты меня?

– …Сдам тебя… даже если и сам сяду…

– Как ты въехал в страну?

– Под другим именем.

– Машину угнал?

– За дурака меня держишь? Арендовал.

– Как здоровье?

– Твоими молитвами, – усмехнулся Гера. И – совсем другим тоном, сорвавшимся голосом: – Ты должен мне помочь…

Полковник покачал головой:

– Зря ты приехал. Ее нет.

– Что значит – нет? Как это нет?! – испугался Гера. – Она жива?!

– Не знаю. Ее просто нет.

– Почему же ты сидишь возле поля?

– Следил за мной?

– Следил.

– Значит, видел, что у меня ее нет.

Подъехала компания немцев на минивэне. Заняли пару столиков, галдели.

– Мать знает, что мы… знакомы?

– Пошел ты! Пошел! – опять вскинулся Гера. – Не смей говорить о ней! Никогда не говори о ней!

– Что ты собираешься делать?

Гера встал.

– Я собираюсь найти ее!

– А потом?

– А потом суп с котом! Слышал такое древнерусское выражение?

– Слышал. Ничего хорошего этот суп не обещает. Как тебя найти?

– А что? За воспитание мое возьмешься? Я сам тебя найду.

Гера уехал в сторону дымчатых гор. Подошел бармен, забрал пустой бокал. Спросил сочувственно:

– Сын? – Бармен не слышал, что они говорили по-русски.

– Сын…

– Похож на вас. Горячий парень.

– Да… Фантазер. Вечно ищет приключений…

– Вам повторить?

– Да, двойной.

Полковнику хотелось еще поговорить о сыне, и это было ново и странно для него, но бармен ушел с бокалом.

Да, полковник знал! Конечно, знал! Тогда, ожидая Геру на поле, он в очередной раз заглянул в отсек реанимобиля…

– Отпустите меня. Разве вы не понимаете – все кончено? – сказал доктор Владимир.

Работал аппарат ИВЛ, и приборы светились лампочками и дисплеями.

– Неужели вы верите во все это? – Доктор сидел в отсеке рядом с Клаудией. За ногу он был пристегнут наручниками к основанию носилок.

– А во что мне верить? – сказал полковник. – В медицину? Тут вера ни при чем – я врач. Я точно знаю, что она безнадежна, но меня это не устраивает.

– Вас не устраивает, – хмыкнул доктор. – Ну да… Это меняет дело…

– А вы? Вы-то зачем в это ввязались? Вы так же, как и я, знаете, что в Штатах ее не вылечат.

Доктор ухмыльнулся, отвел глаза.

– Он убьет вас. Он совсем мозгами поехал на ней, на Клаудии. И он настоящий бандит.

– Русская мафия? – усмехается полковник.

– Представьте себе! Когда мы тусили еще до ее болезни, он прямо хвастался, что у себя там был бандитом. А его отец так вообще был главным бандитом в том криминальном городе. Это известный город в России, как же его… Одеста… Одесма…

Полковник посмотрел на доктора долго и как бы издалека и поправил:

– Одесса…

– Да, Одесса! Он убьет вас, а потом и меня. Потому что мы не спасем Клаудию. Если бы вы дали нам уплыть, она бы и в Штатах умерла – да, я знаю! Но там… там он бы никому ничего не сделал…

Полковник выдвинул ящик и достал телефон Геры, который тот оставил в реанимобиле, прежде чем уйти из пещеры. В телефоне полковник нашел то, что искал, то, о чем уже знал, – их фотографию, Геры и его матери. Милка… Возраст парня совпадал. И, глядя на фото, полковник видел, что в лице и манерах этого парня было что-то неуловимо ее, Милкино. И что-то, в чем полковник узнавал себя. Гера не был сыном одесского бандита. Вот почему его кровь «подходящая», как говорил Карлос, – просто это родная кровь полковника.

И полковник понял тогда: ему под пулю зачем-то подставляют сына. Для чего это нужно было Карлосу, он не понимал до сих пор. Для чего это нужно было Элегуа и гадать бессмысленно. Полковник поверил, что смерть сына – цена за жизнь Клаудии. И убил. И воскресил обоих.

Бармен принес бокал двойного красного.

– А чем занимается ваш сын?

– Он… учится. Медицина.

– Доктором будет. Это хорошо…

Полковник вдруг похолодел, спохватился – что же он делает? Этот бармен видел Геру… их вдвоем! Но какой же это сын полковника Альвареса! Это же иностранец, только что въехавший в страну! А если дойдет до полиции, что у полковника появился сын, и там обнаружат, что это тот самый гражданин Украины, угнавший реанимобиль и официально страну не покидавший? Полковник пробормотал, что ему пора, опрокинул бокал залпом и поспешно оседлал свой велосипед. Да, он вернулся к дому дяди за своим велосипедом и нашел его на том же месте лишь чуть тронутым ржавчиной из-за ежедневных ливней.

Полковник налегал на педали, будто хотел оторваться от выстрела, эхом настигшего его. Конечно, он знал, что Гера явится – он не мог не явиться, – но не ждал его так скоро. И что теперь? Гера найдет Клаудию, рано или поздно – найдет.

Значит, следил Гера. Странно, что полковник не заметил слежки в пустынном космосе полей. Хотя – тростник перед самым домом. Полковнику стало неприятно оттого, что Гера прятался и наблюдал за ним.

Но явился Гера не раньше чем неделю назад, иначе он знал бы, где Клаудия, потому что ровно неделю назад полковник последний раз ездил к ее дому. Да, он нашел ее! Через пять дней после того столкновения с ней в Тринидаде он обнаружил уже известный ему отпечаток протектора рядом с небольшой финкой в глухом закутке сахарной долины. А потом увидел и Клаудию на пороге дома.

Прячась с велосипедом в банановой роще, полковник наблюдал за крестьянским домом, за Клаудией и за мулатом, с которым она там жила. Крестьянина звали Марио. Жена сбежала от него в Тринидад с музыкантом, бросив трех сыновей дошкольного возраста. Это полковник осторожно выспросил у местных. Марио держал овец, свиней, выращивал бананы, ю́ку[35], манго. В хозяйстве имелся трактор, пара лошадок и тот самый джип с теми самыми протекторами. Значит, Марио проезжал в ту ночь мимо поля и подобрал Клаудию. Как же она села к нему в машину – беззащитная, перепуганная? Или он схватил ее, увез насильно? Нет, не похоже было, чтобы Клаудию держали на финке против ее воли. Никто не стеснял ее свободы, она работала вместе с Марио добровольно и ладила с его старухой-матерью.

И Клаудия обожала Марио.

Выйдя из дома, она тронула его за плечо, мимоходом коснулась одними пальцами рубахи возле ворота, когда он во дворе распрягал лошадь. Но даже если бы она просто прошла мимо, не коснувшись ни рукой, ни взглядом, полковник все равно ощутил бы жар, исходивший от нее, – медленное, негасимое горение, почувствовал бы его из своего укрытия даже с расстояния в три сотни шагов. Так он впервые увидел их вдвоем у дома и тот ее жест – пальцы, разгладившие ткань, – подкосил его, ноги сделались ватными. Он сел на землю и просидел в густых бананах до темноты, и те двое тоже сидели на террасе, пока не зашло солнце. Не обнимались, не держались за руки, не разговаривали и не смотрели друг на друга и почти не двигались, как ящерицы, разморенные предвечерним жаром. И томительная их неподвижность была еще откровеннее того жеста.

Следующий раз он приехал с биноклем, купленным на барахолке. С той же позиции в бананах он наблюдал за ней, смаковал ее – походку, поворот головы, беззвучное шевеление ее губ в разговорах со старухой и детьми.

Он искал Клаудию и нашел, и все понял, и ему больше незачем было ездить к дому Марио, потому что тем жестом она оборвала и стерла все, что их связывало, но он ездил и подглядывал за ней из бананов. Да разве он мог остановиться? Его жизнь за последние два года питалась только страстью, ревностью и неизвестностью. И вот неизвестности больше не было, страсть не имела шансов, оставалась только ревность – и он не знал, как жить с этим дальше. Это как на велосипеде – едешь, пока крутишь педали… И он крутил, ездил к дому, смотрел, как она, неузнаваемо счастливая, выгоняет овец на пастбище, задает корм свиньям, провожает в поле своего Марио, и даже не думал разрушить эту пастораль своим эффектным выходом из кустов. Потому что тем ее жестом все равно все было оборвано и стерто.

И дети, трое мальчишек мал мала меньше – она играла с ними во дворе, водила на длинные прогулки к ручью. Она по-матерински заботилась о детях, и в этом была еще меньше похожа на себя прежнюю, чем тогда, когда кормила свиней. Поначалу полковнику показалось, что средний малец – ее сын. Неужели забрала его у тетки? Но вскоре он понял, что ошибся. Трое мальчишек были сыновьями Марио. А как же тот, ее мальчик? Кажется, она о нем и не вспоминала. Во всяком случае, из дома отлучалась только на рынок вместе со своим крестьянином.

Клаудия была счастлива в том доме, и полковник видел, что с этим уже ничего не поделать, но все равно ездил туда, потому что не понимал, что с ней случилось, – ведь что-то же случилось. Тот взгляд, отчужденный и пустой, каким она одарила его при встрече в Тринидаде, не отпускал. Она не узнала его? Не помнит? Или не хочет вспоминать?

И наконец он решился, вышел из кустов на дорогу и двинулся ей навстречу, когда она возвращалась домой с мальчишками. С бьющимся сердцем шагал, сжимая руль своего велосипеда. Поначалу она не обратила на него внимания, но по мере сближения стала поглядывать, а когда они поравнялись – узнала. Он увидел это узнавание в ее панически метнувшемся взгляде. Узнала! Но не то это было, не то! Не того она узнала, кто обнимал ее колени. Она узнала того типа, незнакомца, что пялился на нее в городе, и испугалась. Подхватила младшего на руки, на старших прикрикнула и зашагала к дому не оглядываясь. Он не смог вымолвить ни слова. Она не помнила своего полковника, а значит, и ничего того, что было с ней до болезни. Может, потому и была она счастлива с Марио, что не помнила себя до него.

А теперь явился Гера и не знает еще, что он для нее – незнакомец.

Что сделает Гера, когда найдет Клаудию в доме Марио? А он найдет ее непременно…

Промаявшись дома три дня, полковник оседлал велосипед и поехал на финку. Но сначала долго кружил проселками, на шоссе повернул в Тринидад, затем развернулся и поехал в обратном направлении, и лишь убедившись, что никто его не преследует, свернул в поля.

Подъехав к воротам, полковник посигналил велосипедным звонком. На террасе показалась Клаудия, но тут же юркнула обратно в дом, и вышел Марио с бейсбольной битой. Полковник не удивился. Его не обманул мирный вид Марио, возившегося с лошадьми и свиньями. От этого парня всего можно было ожидать, поэтому под рубахой за поясом у полковника торчал пистолет.

– Чего надо? – Марио остановился, не дойдя до закрытых ворот.

– Мне нужно поговорить с вами. Можно войти?

– Говорите так…

Не очень удачное начало.

– Я хотел предупредить вас… Передайте Клаудии, что ей нельзя какое-то время выходить из дома. Даже во дворе в дневное время ей лучше не появляться…

– Какая Клаудия? Здесь нет никакой Клаудии!

– Ваша девушка… Ей нельзя выходить…

– Это моя жена! Ее зовут Алина. Убирайся! И чтобы больше я тебя здесь не видел!

Полковник изобразил самую дружественную улыбку.

– Хорошо. Я понял, твою жену зовут Алина. Она в опасности. Ее ищут. И лучше ей какое-то время не показываться из дома, пока я не приеду и не сообщу, что опасность миновала.

– Это ты! Ты и есть опасность! Я тебя знаю. Ты – тот сумасшедший, что живет возле чертова поля. Вы хотели принести ее в жертву – ты и тот, другой, что раньше там жил!

Новый поворот.

– Это тебе Клаудия рассказала, то есть – Алина?

– Я все знаю! Я не заявил в полицию, только чтобы…

– Чтобы не раскрывать, что удерживаешь девушку у себя незаконно.

– Я не удерживаю! Она не против! Мы поженимся! Убирайся и не приходи сюда. Или я на тебя заявлю!

– Она говорит, что это я был на поле? Она меня видела?

Марио замялся на мгновение.

– …Она не видела лиц тех, кто ее мучил. И потеряла память. Ничего не помнит, что с ней было до того. Но я знаю, что это ты и твои дружки. Оставь ее в покое или сядешь.

– Она не помнит, кто она?

– Она моя супруга – этого достаточно!

– Можно мне поговорить с Алиной?

– Нет! Уходи!

– Я знал ее раньше. Я могу рассказать ей, кто она…

– Она – моя! У нее теперь другая жизнь. Убирайся, или я расколю тебе череп!

Марио сделал пару шагов вперед, замахнувшись битой, но их по-прежнему разделяли закрытые ворота. Полковник отступил, попятился с велосипедом. Он мог бы достать пистолет и настоять на свидании с Клаудией, но уже не видел в этом смысла. Она его не помнит – он убедился в этом окончательно, и вряд ли их разговор что-то изменит.

Полковник сказал Марио как можно дружелюбнее и убедительней:

– Послушай, мне ничего не нужно. Я только прошу, отнесись к этому серьезно. Алине нельзя показываться из дома. Ее ищут. Ты же не хочешь ее потерять?

Марио таращил глаза и раздувал ноздри. Полковник сел на велосипед и завертел педалями и услышал за спиной:

– Отстань от нее, извращенец! Отстань!

В тростнике напротив своей террасы полковник обнаружил «лёжку» Геры – вытоптанный пятачок среди стеблей, через которые был виден дом. Значит, Гера оставлял свой джип с другой стороны поля и пробирался сюда пешком. Сколько дней он тут торчал, сколько часов? И хотя полковник на террасе только пил и дремал в кресле, неприятно ему стало.

Полковник смотрел на свой дом с точки зрения того воображаемого наблюдателя, о котором часто думал в детстве. А в последнее время, как оказалось, он чувствовал на себе взгляд вполне реального шпиона. На что Гера надеялся? Что на террасу вдруг выйдет Клаудия? Или приедет сюда на такси?

Полковник пошел в сторону сейбы и, раздвигая тростник лопатой, рассуждал. Сомнительно, что Марио воспримет предупреждение всерьез и не выпустит Клаудию из дома. Да и сама она не станет сидеть взаперти.

А может, Гера просто не найдет Клаудию? Нет, найдет. Не для того он вернулся с фальшивым паспортом, с риском сесть в кубинскую тюрьму, чтобы просто развернуться и уехать. Найдет. И тогда непременно случится что-нибудь страшное. Чертов сын… Сын…

А может, оставить их? Пусть сами разбираются. Полковник уже не понимал, так ли он хочет, чтобы Гера не нашел Клаудию, или уж пусть найдет? Вдруг она будет счастлива с ним? Нет… Нет… А почему – нет? Потому что она свела Геру с ума.

Под сейбой полковник нашел место у большого корня, где похоронил череп девушки. Шагах в двадцати виднелась оплывшая краями и заросшая травой яма – «могила» Геры. Стена тростника окружала поляну так же, как в ночь выстрела. А там стоял реанимобиль, определил полковник. Тогда он сказал богу: подними его, или игра окончена, – и был услышан. И теперь он заговорил вслух:

– …Здесь я стрелял в сына. Почему-то так хотел Карлос. А тебе это было нужно?

Кивающие венчики тростников.

– Принц! Ваше высочество! – позвал полковник.

Ничто не шевельнулось в общем шевелении листвы.

– Как это все сошлось? Как парень из другой части света приехал сюда, похитил мою Клаудию и оказался моим сыном? И я убил его… И она умерла на этом поле… девушка…

Все свое детство Диего видел это поле из окна, как только просыпался, потом – когда выходил на террасу и сидел с четверть часа, постепенно впуская в себя мир, состоявший из этого же поля и дороги. И позже шел в школу по этой дороге мимо этого поля, а потом возвращался домой по этой же дороге мимо этого же поля. Оно то щетинилось обрубками стеблей в сафру – и тогда мир открывался с террасы до сейбы и до самого горизонта, а то взрастало высоченными стеблями – и тогда мир сужался и ограничивался зеленой стеной. И всегда этот немолчный шелест – то едва слышный, то схожий с шумом штормящего моря.

Став постарше, Диего услышал легенду о сеньоре и его рабыне, отдавшейся ему душой и телом. Сеньор поселил ее в господском доме, купил ей самые красивые платья, и она жила, как госпожа. Но скоро сеньор наигрался и отправил ее работать в поле, и девушка с разбитым сердцем умерла на нем от горя. В семье над этой сказкой всегда посмеивались, как над пошлым анекдотом.

Бабушка, донья Роза Лусия Дельгадо Мора Альварес де Эспиноса-и-Вальдес и де Санта-Клара, последняя хозяйка большого дома с черепичной крышей, с легким сердцем переселилась из него в полевой амбар по воле налетевшей с востока революции. Говорили, что в господском доме ночевал сам команданте Че Гевара перед решающей битвой за Санта-Клару. Бабушка эту легенду не подтверждала, но и не оспаривала.

Дед, дон Мануэль Игнасио граф де Эспиноса-и-Вальдес и де Санта-Клара, лишившись прав на дом и землю, впал в дремотную прострацию и так и пребывал в ней до самой смерти, умудряясь при этом служить бухгалтером социалистического сахарного кооператива, организованного на бывшей его плантации. Отец, капитан армии диктатора Батисты, бежал из страны в ночь, когда революционные отряды вошли в Гавану. И той же новогодней ночью 1 января 1959 года родился Диего, и от этого умерла его мама.

Дед никогда не ходил в церковь, а бабушка ездила по воскресеньям в Тринидад, в кафедральный собор к мессе, но, когда узнала, что ее сына, отца Диего, застрелили в Майами, она еще и в сантерию ударилась. И с того времени уверилась, что виной всех несчастий семьи – это поле. В доме появился небольшой алтарь с оришами и статуей Санта-Барбары. Дед равнодушно принял причуду жены. Он уже ничему на этом свете не удивлялся.

Полковник посмотрел в траву у своих ног и сказал негромко:

– Карлос говорил, она была рабыней. Мы из-за нее маемся тут? Может, надо что-то сделать? Может, я зря закопал ее череп?

Ничто не дрогнуло, не изменилось в близлежащем пространстве, и он взялся за лопату.

– Что с ним делать? Похоронить по-другому? Но я не знаю как. Я еще тогда сказал, что не знаю, и, наверно, что-то сделал не так…

Он уже вырыл несколько ям примерно в том месте. Черепа не было, и полковник стал расширять зону поиска. Копал с остервенением лунку за лункой и разговаривал как бы сам с собой:

– Слушай! Я помню, что спрашивать нельзя – игра без правил и все такое… Но все уже так запуталось, что какие уж там правила…

Бог молчал, полковник копал, черепа не было.

4

Кажется, судьба улыбнулась Алиоке так широко и щедро, как она и мечтать не могла: ее не били, у нее был свой дом и три важные вещи: дети, сахар и сеньор. Но все же до полного счастья ей не хватало одной странности. Она долго собиралась с духом и только на пятом году их «совместной» жизни решилась сказать об этом сеньору. Он сначала ушам не поверил, а потом долго смеялся.

– Платье? Как у сеньоры? Ты знаешь, сколько оно стоит!

– Нет-нет, не такое дорогое! Просто – похожее…

– У тебя есть хорошие платья – два.

– Они простые, для служанок.

– А ты, значит, хочешь, чтобы как у сеньоры?

– Как у сеньоры… Я слышала, можно заказать в городе недорого. Материя попроще, шитье подешевле, но чтобы похожее было… и зонтик белый, и перчатки…

Разговор происходил ночью в постели сеньора.

– И перчатки? И куда же ты собралась в таком наряде? На бал к губернатору?

– Я знаю, что мне нельзя ходить в господском платье. Я не такая дура.

– Так зачем тебе платье, если ты не сможешь его надеть?

– Надеть я смогу, чтобы никто не видел…

– Ты что, сахара объелась?

– Я хочу надеть платье для себя… и для тебя… Больше никто не увидит…

Он долго смотрел ей в лицо.

– И давно ты это придумала?

– Давно.

– Тебе нравятся платья Инес?

– Да… я еще маленькая была, когда увидела… – Глаза Алиоки наполнились слезами, чего Антонио раньше за ней не замечал.

– Я подумаю, – пообещал он.

В следующий раз, когда Алиока сосала кусочек сахара, лежа под балдахином в постели сеньора, он сказал:

– У меня сюрприз для тебя.

Открыл шкаф и достал оттуда белое платье. Алиока вскочила с кровати, бросилась к платью, но тут же испуганно отдернула протянутые руки. Это было платье Инес.

– Я подумал, зачем шить плохие копии, если можно взять оригинал. Ты ведь только примерить хотела?

Алиока совсем растерялась.

– Ну что? Будешь мерить? Инес не узнает. Мы полюбуемся на тебя, и горничная тихо вернет это в гардеробную еще до рассвета.

Сеньор бросил платье на кровать и достал из шкафа зонтик, шляпку и перчатки…

С тех пор они часто устраивали ночные примерки. Сеньор даже приказал перенести большое зеркало из залы к себе в спальню. Инес подумала, что муж окончательно свихнулся в извращениях со своей черной сукой, но она даже не представляла – до какой степени.

Гардероб сеньоры по ночам переходил в распоряжение рабыни, и неважно, что наряды ей не принадлежали. Она все равно не могла бы выйти в них на улицу. Увидеть себя в зеркале и показаться любимому – этого и так было сверх меры. Горничная не смела ослушаться и по приказу сеньора приносила и уносила платья из гардеробной. Инес ложилась рано и спала до рассвета, ни о чем не догадываясь. Иногда сквозь сон она слышала какие-то шаги, движение в доме, и думала, что это колобродят Антонио и Алиока, приняв рома. Видеть их вдвоем у нее не было никакого желания, и она не показывалась из своей спальни.

Золото шитья, тяжесть бархата и невесомость шелка – все это Алиока могла теперь не только потрогать и рассмотреть, но и примерить. Она себя не узнала, когда, надев платье и перчатки до локтей, в первый раз посмотрелась в зеркало. Там был кто-то другой – не она. Сочетание черной кожи с белым шелком было невозможно, немыслимо тогда в том проклятом Новом Свете.

Алиока разглядывала себя и не могла понять, хороша она или нелепа, раба в господском платье, но, заглянув в глаза любовника, увидела в них восхищение и даже – вдруг – что-то похожее на робость. Алиока раскрыла зонтик и прошлась в спальне из угла в угол, подражая небрежной и расслабленной манере сеньоры. И вдруг медленно, не сводя с Антонио глаз, Алиока подошла к нему, сидящему нагишом на кровати, и властным движением протянула для поцелуя руку в перчатке. И он припал! В следующее мгновение Алиока испугалась и не могла понять, как решилась на такое: игра игрой, но заигрываться не стоит. Однако вышло хорошо: сеньор словно с ума сошел – набросился, целовал, задрал подол и овладел ею перед зеркалом.

С этого времени почти все их свидания проходили с переодеванием. Каждый находил в этих играх свое: Алиока исполняла детскую мечту, Антонио утолял свои фантазии. Их страсть, и без того не нуждавшаяся в подогреве, закипала с новой силой в шелках и кружевах покинутой супруги. Для Антонио две его женщины как бы сливались. А при том, что Инес давно уже отлучила его от своей постели, ночной карнавал будоражил и возбуждал его особенно.

Как-то ночью у Инес разболелся зуб, она не могла заснуть и услышала шаги в зале. Выглянула из спальни и забыла про зубную боль: мимо проплыла Алиока… в ее платье…

Дура-горничная зачем-то призналась хозяйке, что почти все ее вещи побывали на ночных примерках. Инес надавала горничной пощечин и сослала в поля. От Антонио она потребовала, чтобы Алиоку запороли до полусмерти. Но он ответил, что рабыня делала это по его приказу и при его участии, так не собирается ли Инес высечь и его тоже? «Будь ты проклят!» – сказала Инес. На следующий день, возвращаясь с полей, Антонио увидел столб дыма, поднимающийся над домом. Прискакав на взмыленном коне, он нашел на заднем дворе большой костер. Это догорали платья Инес. Она приказала сжечь весь свой гардероб до последней перчатки. Больше она не разговаривала с Антонио, не садилась с ним за стол и старалась не встречаться в доме. Перестала выезжать на прогулки, сидела в своей комнате или в том конце террасы, что удален был от шумного двора и обращен в сторону синих гор. Носила она теперь только пару пеньюаров, избежавших изнасилования, и разговаривала только с детьми.

Чем бы это кончилось, неизвестно, но внезапно все пошло прахом. В Карибском море разразилась «Война за ухо Дженкинса». А началась она с того, что испанский военный корабль «Ла Исабела» арестовал и отконвоировал на Кубу английский бриг «Ребекка» по подозрению в нелегальной торговле ромом. В порту Гаваны на борт «Ребекки» поднялась досмотровая команда под началом капитана Хулио Леона Фандиньо. Он и предъявил обвинение в контрабанде английскому капитану Роберту Дженкинсу. Англичанин, видимо, возражал слишком эмоционально, и испанцам стало обидно за державу. Капитан Хулио Леон Фандиньо выхватил шпагу и отрубил ухо капитану Роберту Дженкинсу. Но этого мало – испанец порекомендовал англичанину передать отрубленное ухо английскому королю Георгу II. С заспиртованным в банке ухом капитан Дженкинс явился на заседание британского парламента и доложил об испанских бесчинствах на Карибах, чем потряс и всколыхнул власти и народ. И вот 20 июля 1739 года английская эскадра вышла из Портсмута курсом на Гавану, и началась очередная англо-испанская война, получившая вышеупомянутое название.

Война шла далеко от владений Антонио, но разрушила его жизнь. Цены на кубинский сахар сильно упали. Антонио разорился, заложил гасиенду, продал два дома в Гаване, дом в Тринидаде и половину своих рабов, но денег выкупить гасиенду все равно не хватало, и тогда он прибегнул к крайнему средству, неприятному и нежелательному, – написал отцу Инес в Испанию. Он надеялся занять денег по-родственному, но дон Матео в займе отказал, а согласился помочь только одним способом – выкупить гасиенду на свое имя. Антонио вынужден был согласиться, иначе семья осталась бы без средств к существованию. К тому же он был уверен, что дон Матео оставит гасиенду под его управлением и все будет по-прежнему. Но он ошибся.

5

Полковник стоял с лопатой посреди поляны, изрытой, будто картошку копали.

– Слушайте, это уже слишком! – взывал он к тростнику. – Это уже не игра без правил! Это просто хаос! Ведь был же череп! Был? Или его не было?

И тут горячая капля пота, катившаяся у него между лопаток, обожгла ледяным холодом. А если не было черепа? Ни черепа, ни Карлоса? И если не было Карлоса, тогда что же было? Была ли Клаудия? Убивал ли он сына? Он поискал глазами могилу, которую для него выкопал, и не нашел. Затерялась, наверно, среди нарытых ям.

Полковник бросил лопату и сел на землю. Вот сейба, вот поле. По крайней мере, это на месте. Значит, есть и дом, и была бабушка… А вот потом – было ли все остальное? Ведь это же дико, если задуматься. Всего этого не могло быть в реальности. Элегуа? Какой, к черту, Элегуа? Какой, на хрен, сын из Одессы? Но если ничего этого не было, значит, его и в психушке не лечили. Ну правильно: не лечили, значит, и не вылечили.

Полковник запутался. Единственное, что он сейчас видел перед собой в реальности, – это поле. И на поле он был один, лишенный всей своей жизни. Только поле существовало определенно, остальное – наваждение? Его женщины, его войны, землетрясения, наводнения – всё нашептала ему листва. Он уже видел, как гаснут одна за другой, будто окна в ночи, картины его жизни – исчезла Милка и с ней Одесса, потом Элена, потом Клаудия… Не стало Анголы, Гаити, Колумбии…

– Подождите! Так нельзя! Не может быть, чтобы из-за одного черепа исчезло все! Куда вы его дели? Даже если черепа не было вовсе, все остальное было! Было, черт вас возьми!

Он бросил лопату и пошел к дому, побежал, ломился в чаще. Хотел скорее увериться, что дом еще там, – тогда, по крайней мере, его детство и его бабушка были на самом деле.

Полковник открыл глаза и сел на диване. Все в нем ныло и саднило, измазанная землей одежда липла к телу невысохшим потом. Лунный свет сочился из окон сквозь полуприкрытые жалюзи. Кто-то сидел на террасе. Полковник не мог этого видеть и не слышал ничего, но знал – там кто-то есть. Он сунул руку под старый мешок, служивший ему подушкой. Пистолета не было. Но он точно помнил, что положил пистолет себе под голову. Искать не стал. Сдерживая прерывающееся дыхание, он подошел к двери, медленно приоткрыл ее и выглянул на террасу. В кресле-качалке сидела женщина – силуэт, едва различимый в лунном свете.

– Вы? – спросил полковник придушенно. Он уже понял, кто это. – Как вас зовут?

Не ответила.

– Я… искал ваш череп и не нашел. Глупо, наверно… А когда я его похоронил, я разрезал ладонь, чтобы капала кровь, – это еще глупее… Просто у меня столько вопросов, а никто не отвечает. Что с вами случилось?

Не ответила, не шевелилась.

– Наверно, вам нельзя говорить. А зачем же вы пришли?

Полковник стоял шагах в двух от нее. Гладкая кожа на щеке блестела, отражала лунный свет. А глаз он не видел.

– Карлос говорил, с вами случилось несчастье. Вы знаете Карлоса?

Не дождавшись ответа, полковник сделал еще шаг и протянул руку. Она отвела плечо, изогнувшись, встала порывисто – полковник вскрикнул и отпрянул – и пошла с террасы, стуча каблуками. На ней было длинное белое платье, простое, с юбкой до щиколоток. Она перешла дорогу и скрылась в тростнике.

В кресле, еще тихо качавшемся, лежал череп…

Полковник сел на диване и открыл глаза. Кто-то сидел на террасе. В привычном монотонном шелесте тростника различался посторонний шорох. Кто-то крался вдоль стены, а еще кто-то сидел на террасе. Полковник пошарил под мешком. Как хорошо, что в реальности пистолет там, где должен быть… или это еще один вариант сна? В любом случае нужно было понять, кто на террасе. Полковник подошел к двери, медленно и бесшумно отодвинул засов и выглянул с пистолетом в руке.

Она сидела в том же кресле, в той же позе – спиной. Сон. Но все было так пронзительно отчетливо, и пистолет так явственно оттягивал руку.

Полковник сделал шаг на террасу. Она оглянулась и замычала странно и страшно, и забилась, извиваясь в кресле, – Клаудия. Рот завязан какой-то тряпкой, руки и ноги замотаны скотчем. И тут же холодный металл уткнулся полковнику пониже затылка.

– Пистолет сюда, – сказал Гера. – Выстрелю, не сомневайся.

Гера забрал пистолет. Клаудия извивалась в кресле, как русалка в сетях.

Развязав ей ноги, полковник под конвоем Геры отвел ее в кладовку, пустую маленькую комнатку с одним узким окошком, через которое нельзя было просунуть голову. На пол полковник постелил старое одеяло, усадил на него Клаудию, развязал руки и снял повязку со рта. Она провела пересохшим языком по растрескавшимся губам и плюнула полковнику в лицо.

– Сволочи! Что вы хотите?! Что вам надо от меня?! – заголосила она с ненавистью.

Полковник смотрел на нее и улыбался. Он испытывал колоссальное облегчение, настоящее счастье, эйфорию и экстаз. Это была она, Клаудия, а в дверях стоял Гера с пистолетом – и они были настоящие. Значит, все было правдой – вся жизнь, и Элена, и Элегуа, и Одесса, – все было на самом деле! Ничего не пропало! Полковник протянул руку, пытаясь обнять Клаудию, но она отбросила его обеими ногами так, что он отлетел к стене.

– Выходи, – сказал Гера.

Когда полковник вышел, Гера закрыл дверь, задвинул засов и связал проволокой проушины для висячего замка.

– Чего ты лыбишься? – Гера смотрел подозрительно.

– Рад тебя видеть, – сказал полковник совершенно искренне.

Гера глянул еще подозрительней, но за дверью кричала и бесновалась Клаудия, и он переключился на нее.

– Если будешь орать, я опять заткну тебе рот, – сказал Гера по-французски. – Слышишь? Молчи, сука ты чертова!

Клаудия перестала кричать и заплакала.

Они стояли у двери и слушали, как она всхлипывает. Нелепость реальности быстро убила эйфорию, и полковник осознал, что все то непоправимое, невозможное, чего он так боялся, случилось.

– Что ты сделал, дебил? – сказал он по-русски.

– Что видишь, – по-русски процедил Гера.

Он прислонился к стене, поморщился. И тут только полковник заметил, что на правом плече сквозь рубашку проступают пятна крови.

– Что это?!

– Пуля…

– Твою мать! Твою же мать! – заголосил полковник. – Ты кого-то убил?!

– Успокойся, никого я не убил. Этот бык прострелил мне плечо из моего же пистолета.

– Марио?

– Марио, мать его.

– Что с ним?

– Ничего. Жив.

– А что с его матерью, с детьми?!

– Да все с ними в порядке! Ты не хочешь посмотреть, что со мной?

Пока полковник доставал пулю и перевязывал плечо (хорошо, что догадался сохранить инструменты и материалы от прошлой операции), Гера повествовал о своих подвигах. Он не пошел по пути полковника, не стал искать родственников и знакомых Клаудии, а просто колесил по окрестностям на своем джипе, и ему повезло, он увидел Клаудию во дворе финки. Попробовал заговорить с ней, но она повела себя странно, будто не узнала его, убежала. Гера стал следить за домом, дождался, когда Марио и Клаудия поедут на рынок, догнал их на пустынной дороге. Марио кинулся в драку. Парень он здоровый, выстрелил Гере в плечо при попытке отобрать у него пистолет. Гера отвоевал оружие и, угрожая им, связал Марио.

– Ты оставил его в машине?

– Да. А что мне было делать?

– Он же поджарится там на солнце.

– Я загнал машину в рощу.

– И что дальше?

– Я увезу Клаудию.

– Куда?

– У меня паспорт Сент-Китс и Невис. Там посмотрим…

– Как ты вывезешь ее с Кубы?

– Так же, как планировал в прошлый раз. На яхте. Она ждет нас в Пинар-дель-Рио.

Извлеченная пуля лежала на столе.

– Она не помнит ни тебя, ни меня, – сказал полковник, заканчивая перевязку.

– Я уже понял. Ничего. Вспомнит.

Полковник закончил бинтовать раненое правое плечо Геры, поглядывая на его левую руку с пистолетом, который тот так и держал во время всей операции, правда, стволом вниз.

– Она не хочет с тобой ехать. Ты же видишь… – осторожно начал полковник.

– Не хочет, потому что не узнает меня. Но она вспомнит!

– А если не вспомнит? Прошло уже полтора года, и она не вспомнила. Куда ты ее повезешь против ее воли, без документов? На какую жизнь обречешь? Она счастлива с этим Марио, если ты не заметил.

– Счастлива! – взвился Гершвин.

Он вскочил, поморщился от боли, но не сел на место, а забегал по салону, прижимая правую руку здоровой рукой с пистолетом.

– Чистить свинарник она счастлива? Это – та жизнь, какую ты ей желаешь? Она счастлива, потому что не знает ничего другого! Она только проснулась. Еще немного, и она начнет осознавать ничтожность своего положения, и тогда она все равно уйдет от этого Марио, и уйдет с кем-то вроде меня! Так почему не со мной?

Полковник открыл было рот, но Гера опередил.

– И даже не думай мне мешать! Сдашь меня, сядешь сам. А ее все равно заберут у этого крестьянина и отправят в психушку, бессрочно! Пойми, это закон жизни: таким, как она, нужны такие, как я. Она все равно сбежит от этого Марио-Шмарио, от его свиней и детей. И от треклятого сахарного тростника! Все равно сбежит рано или поздно, так почему не со мной – с тем, кого она действительно любила, хоть и не помнит этого!

В этом есть резон, вынужденно признал полковник, но не вслух.

– Если она правда ничего не помнит, то самое время ей начать сначала, с чистого листа. Со мной! Я сделаю все, чтобы она была счастлива! Ну, что? Что ты смотришь? Я не прав?

– Не знаю, – сказал полковник и стал сворачивать свою полевую медицину. – И ты не знаешь, будет ли она счастлива. Я только вижу, что ты привез ее связанную, с кляпом во рту, и так же повезешь ее дальше…

Гера, бережно придерживая раненую руку, опустился на стул и резко сменил тон.

– Прошу, не мешай. Дай мне отдохнуть пару часов, и мы уедем…

– Хочешь выпить? На кухне есть ром.

– Нет. Если выпью, просплю сутки.

– Это безумие. Отпусти ее… – сказал полковник.

– Заткнись, твою мать! Ты просто завидуешь мне! – Гера снова вскочил и заметался по салону. – Ты хотел ее для себя! Ты знал, где она, и врал мне! Ты чуть не убил меня из-за нее! Ты хотел меня убить!

– Если бы хотел, убил бы.

– Я не могу без нее, а ты можешь! Так отпусти ее! Неужели ты не видишь – я все для нее сделаю!

– Дай мне поговорить с ней.

– О чем?

Полковник пожал плечами:

– Мы не разговаривали с тех пор, как она улетела с Гаити. Может, мне удастся как-то разворошить ее память…

Гера осторожно опустился на диван и, морщась, пристраивал раненую руку.

– Ну поговори, – сказал он. – Но без глупостей. Пристрелю.

Полковник отодвинул засов и, пока открывалась дверь, думал: сразу обнять, и шептать ей на ухо, и вдыхать ее волосы.

Клаудия сидела на одеяле, обхватив колени и положив на них голову, и тут же вскинулась, уставилась загнанно. Полковник подумал с удивлением, что ничего не чувствует к этой женщине. Еще неделю назад его бросало в жар, когда он подглядывал за ней в ее новой жизни, а теперь – ничего, кроме жалости, какую он чувствовал бы к любой пленнице.

Она молчала, только смотрела с панической внимательностью в его лицо. Пыталась предугадать намерения этого нового мучителя за мгновение до того, как он себя проявит.

Он сел на пол у стены против нее, а она метнула быстрый взгляд в сторону закрытой, но не запертой двери.

– Не надо, – сказал полковник, – он там сидит с пистолетом.

– Кто вы?

– Я?

– Вы оба? На каком языке вы там ругались?

– На русском.

– Вы русские шпионы?

Он даже рассмеялся.

– Шпионы? С чего ты взяла? Россия не воюет с Кубой, зачем здесь русские шпионы?

Его смех не то чтобы успокоил ее, но немного снял напряжение.

– Но тогда кто вы? Вы русские?

– Он русский. Я кубинец. А ты правда не знаешь нас?

Она тихо покачала головой. Мирный его тон и дружелюбный взгляд делали свое дело, и она присмирела.

– Объясните мне, зачем я вам? Я ничего не понимаю, – сказала она жалобно.

– Он совсем ничего не объяснил?

– Он все время что-то говорил, но по-французски. А я не знаю французского.

– Не знаешь? Но ты говорила по-французски.

Она удивилась, кажется, совершенно искренне.

– А что первое ты помнишь?

– Я очнулась в каком-то тесном вагончике, на каком-то столе. Кажется, это была скорая помощь и доктор был рядом. Я не могла понять, как я там оказалась, и очень испугалась. Оттолкнула доктора и выскочила из той машины. Ну и… бежала через тростник… долго…

– А что было до этого?

– Не помню. Я даже не знаю, как меня звали раньше.

– Тебя зовут Клаудия. У нас с тобой были отношения…

Ее глаза расширились, а носик при этом чуть наморщился, что неприятно укололо полковника.

– И с ним тоже, – сказал он, кивнув на дверь.

– Что – тоже?

– Он тоже был твоим любовником.

– Что – оба? – поморщилась она.

– Да… но не в одно и то же время.

И он кратко обрисовал этапы их романа. Клаудия потрясенно хлопала глазами. Как она представляла себе свое забытое прошлое – неизвестно, но явно не так.

– Поэтому вы меня схватили? – догадалась она.

– Это он. Не может жить без тебя.

– Почему я должна вам верить?

– У тебя родинка под левой грудью. И шрам на левом плече. Ты умудрилась напороться на штырь арматурный, мне пришлось зашивать рану.

Клаудия снова испугалась: незнакомец действительно знал об этих особых приметах, невидимых под одеждой.

– Какая арматура? Где это было?

– На Гаити, но это длинная история. Теперь слушай внимательно. Я дам ему снотворное. Когда он заснет, я тебя отпущу. Но ты должна мне обещать, что не заявишь в полицию. Это в твоих же интересах.

– Почему?

– Потому что ты замешана в преступлении и тебя ищут.

В это ей тоже не верилось.

– Это вы сделали, чтобы я ничего не помнила?

– Нет. Я вылечил тебя от тяжелой болезни.

– Мы правда встречались?

– Да…

– Я… спала с вами?

– Да…

Поверить в это она никак не могла и спросила с детской прямотой и оскорбительным для него недоумением:

– …Почему?

Он вздохнул – что тут скажешь.

– Мы… Нам было хорошо вместе, что бы ты там ни думала. Ты была дорога мне.

– А сейчас?

Полковник хотел сказать «и сейчас», но замешкался, потому что не узнавал ее. То есть, конечно, это была она, знакомая в каждом своем движении, в каждой интонации голоса, и в то же время – какая-то другая, посторонняя женщина. Именно женщина. Раньше он никогда бы так не назвал ее про себя – «женщина». Раньше с ним она женщиной не была. Она была светом. И ее неприятие того их света и полета отталкивало его.

Он все-таки выдохнул:

– И сейчас…

Да! И сейчас! Ибо то, что было – было настоящее, а то, что сейчас – наваждение, морок поля, морским прибоем плескавшегося перед домом.

– Дай мне руку, – сказал полковник и протянул ей раскрытую ладонь.

– Зачем?

– Низачем.

Она положила свою ладонь в его, безропотно, хоть и с опаской. Он нагнулся и поцеловал.

Дверь открылась. Гера с пистолетом в опущенной руке стоял за порогом.

– Что-то ты разговорился, – сказал он по-русски. – Что ты ей втираешь?

Полковник отпустил ее руку.

– Я объясняю ей все, потому что она не понимает ничего.

Клаудия уставилась на Геру с бесстрашием и злобой.

– Каброн! Ихо де пута! – отчеканила она по-испански. – Сейчас же езжай и освободи Марио! Если с ним что-то случится, я убью тебя!

Она посмотрела на полковника с той же ненавистью и добавила:

– И тебя!

Полковник перевел Гере, что он козел и сукин сын, и все остальное. Гера, и так бледный, совсем увял под ее взглядом.

– Выходи, – буркнул он полковнику и мотнул стволом пистолета.

– Она не притворяется, – сказал полковник.

Откинувшись на спинку дивана, Гера полулежал полуприкрыв глаза. Казалось, он совсем потерялся и отдал бы уже полковнику пистолет. Нужен был какой-то последний толчок, укус, укол, чтобы окончательно лишить его воли, и полковник уколол:

– Она и своего ребенка не помнит.

– Ребенка? – открыл глаза Гера.

– У нее мальчик лет пяти. Она его оставила у тетки.

– Твой?

– Не смеши… Тетка говорит, от какого-то иностранца.

И полковник понял, что ошибся. Этот укол, напротив, взбодрил Геру, потому что взбесил.

– Ну и черт с ним, с ребенком, – сказал Гера зло. – Все равно она его не помнит. А если вспомнит, заберем его потом. Или не заберем…

Мы же злодеи, подумал полковник. Похитили несчастную, беспамятную, и мучаем ее. Мы – те, кого в хорошей истории должен найти и убить положительный герой. А кто у нас положительный герой? Правильно, Марио. Скоро рассвет. Какой бы пустынной ни была та дорога, кто-нибудь проедет и освободит героя. И он придет, и будет прав.

– Тебе надо поспать, – сказал полковник.

– Угу… – ухмыльнулся Гера. – Мечтай… Еще полчаса, и мы поедем. Еще полчаса…

– Как ты поведешь машину?

– Ничего. Доехал же я к тебе.

– Можно мне выйти на террасу?

– Что у тебя там? Мачете?

– Ничего. Просто воздуха глотнуть…

– Ну пойдем…

Гера встал и вышел на террасу следом за полковником. Одинокая на весь пустынный мир лампочка освещала только пляски мохнатых бабочек, и два злодея сидели, упершись лбами в непрошибаемый мрак.

– Ты правда сиганул с парохода? – сказал Гера.

Полковник этого никак не ожидал и переспросил:

– Что?

– Ты сиганул с парохода? – повторил Гера.

– Да, сиганул. – Полковник помнил еще это русское словечко.

Гера усмехнулся и покачал головой.

– Ай да папка!

– Ты говорил с ней?

– Да… часа два по видео слушал про ваш феерический роман. Мама обрыдалась… Ты просто мачо.

– Куда мне до тебя…

– Мы с тобой крутые, – Гера ухмыльнулся. – Бегаем с пушками, трахаем красивых женщин… Одну и ту же… Отец и сын – династия. Как там твое длинное родовое имя? Можно я его унаследую? А, нет, я же бастард… А это всё были твои владения, я знаю. Так, может, и Клаудия – из рода ваших бывших рабов?

Полковнику показалось, что поле зашумело громче, невидимое в темноте, и он резко ушел от темы:

– Дай мне позвонить.

– Кому?

Полковник не ответил, смотрел.

– Маме?! Да пошел ты!

– Ты сам заговорил о ней. Может, другого случая у меня не будет.

Гершвин сомневался, но достал телефон, нажал вызов и передал полковнику.

– Сын, что-то случилось? – обеспокоенный голос Людмилы Сергеевны Гершович с острова Сент-Китс.

– Милка, – позвал полковник.

– Ты? Это ты?! – сорвался и задохнулся голос.

– Милка…

Часть шестая

1

– В России все женщины белые и все – блондинки, – сказал Диего Сесару, когда они уже миновали Канары и Гибралтар и до Одессы оставалась пара дней пути.

Они стояли на палубе теплохода «Федор Шаляпин», большого, как город, несущего их к неведомой земле. Два десятка двадцатилетних кубинских парней стремились через океан, чтобы подобно Колумбу открыть новый для них свет – Страну Советов. Студенты разных вузов, они должны были разлететься из Одессы по всему Союзу. Только Сесар оставался в Одесском высшем командном училище, чтобы стать офицером. А Диего уже числился курсантом ленинградской Военно-медицинской академии.

– Все-все – белые блондинки? – поразился Сесар.

Не то чтобы он не знал, что все русские белые, но никогда специально не задумывался об этом. И тут его будто молния поразила.

– Это же рай! – сказал Сесар. – Мы плывем в рай!

Все женщины действительно оказались белыми, то есть на самом деле – золотистыми и коричневыми от загара; но далеко не все были блондинками, и, конечно, не все – красавицами. Хотя поначалу, когда парни ехали с морского вокзала, за окнами автобуса, будто нарочно, мелькали только стройные, длинноногие, золотоволосые…

Кубинцы шагали под высокими одесскими платанами сплоченным отрядом, крутили головами, ели незнакомое мороженое, пили из автоматов газировку с сиропом и без (каждому выдали по три рубля суточных). Лето, август, и, к удивлению кубинцев, на другом конце света их томила та же кубинская жара. В ту ли страну их привезли? Это та самая суровая, холодная Россия?

А яблоки на каждом шагу! Настоящие яблоки всех цветов и калибров! А груши, сливы, виноград – экзотические фрукты за копейки! Ничего этого на родине парни не пробовали. Просто такое на Карибах не растет.

И еще неприятное открытие: несмотря на год занятий русским языком, их никто не понимал и они никого не понимали.

Глазея по сторонам, Диего обнаружил, что местами город этот, Одесса, странным образом похож на Гавану, а местами даже на Тринидад.

А потом Диего увидел великолепный, великий Ленинград.

Через пять лет, когда после сдачи выпускных экзаменов оставался еще месяц до отправки в Гавану на том же теплоходе «Федор Шаляпин», Диего приехал из Ленинграда в Одессу, чтобы провести это время вместе с другом Сесаром и одесскими кубинцами.

Жарил такой же одесский август, как и в год прибытия; так же уличные прилавки ломились от яблок, груш и арбузов, так же облетали с платанов коричневые прокаленные солнцем листья, когда Диего и Сесар вошли в ту квартиру на Французском бульваре.

Она сидела на продавленном диване с ногами. Голые коленки торчали у подбородка, а бедра едва прикрывались коротким подолом сарафана. В одной руке она держала граненый стакан, в другой – надкушенную скибку арбуза (если кто не знает, «скибка» – это по-одесски ломоть арбуза). Арбузом она закусывала портвейн, вгрызаясь в алую плоть и аккуратно выплевывая косточки в ту же ладонь, которой держала скибку. Вокруг шумел народ со стаканами в руках – на стульях, на полу и на том же продавленном диване среди подрамников, сломанных мольбертов, недописанных этюдов и перемазанных засохшей краской кусков фанеры.

Она посмотрела на Диего и Сесара и улыбнулась одному Диего. Компания воззрилась на вошедших, державших в руках по бутылке шампанского.

– О-о-о! Какие люди! – закричал с нетрезвым радушием хозяин квартиры, художник-постановщик Одесской киностудии Гоша Константинов. – Ребята, позвольте вам представить моих друзей Сесара и…

– Диего, – подсказал Диего.

Он первый раз видел этого мужика. С ним познакомился Сесар где-то в пивняке, и они разговорились.

– Сесар и Диего – наши кубинские друзья! – гремел Гоша, обнимая обоих за плечи.

– Кубинские? Что, реально кубинцы? Ты заливаешь!

– Реально кубинцы! Разве не видно?

– А может, ребята из Кишинева! – кричал кто-то. – Или из Еревана!

– Да какой Кишинев! Это же истинные сыны Острова свободы!

И началось: и «Куба – любовь моя», и «Остров зари багровой», и «Куба далека, Куба рядом» – и все вот это наперебой и со всех сторон. Кубинцы понимали – это нужно переждать. Они привыкли к такому приему в любой компании и знали – приступ советско-кубинской дружбы пройдет, и вечеринка продолжится своим чередом.

Компания – человек пятнадцать, все с Одесской киностудии. Диего показалось, что одного парня он где-то уже видел. Да, видел – на экране. Это был Всеволод Шатальский, кинозвезда, – периодически он хватался за гитару и пел песни Высоцкого, о своей дружбе с ним вспоминал к месту и не к месту.

Выпивали, смеялись, болтали сразу обо всем. Она посматривала на Диего, и он смотрел на нее. Сказать ей он ничего не мог – пришлось бы кричать. И пересесть поближе не получалось, рядом с ней на диване все время кто-то отирался. Наконец он услышал, что ее зовут Милка, то есть Людмила, но все кричали – Милка. Диего уже говорил по-русски почти как русский, и поэтому мог оценить созвучие ее имени со словом «милая». Милка – это как бы такая маленькая милая, которая в то же время дерзкая, смелая, свободная. Хулиганка, оторва. И вела она себя соответственно – говорила громко, шутила дерзко, смеялась открыто, показывая сахарные зубы. Лет ей было девятнадцать-двадцать. Она работала на студии помощницей режиссера – хлопушкой.

Звезда кино Всеволод Шатальский положил на Милку глаз. И чем больше она смеялась, встряхивая челкой модного каре, тем отчаянней он хрипел «по-высоцки».

Две бутылки шампанского, принесенные кубинцами, повеселили компанию. Конечно, парни знали, что лучше пара бутылок портвейна или бутылка водки, но уже набирала обороты горбачевская борьба с алкоголизмом, и шампанское – это все, что удалось найти в окрестных гастрономах. Когда хозяйский портвейн закончился, кубинцы взялись открывать бутылки, но эффектного выстрела в потолок не вышло. Более того, пробки решительно не хотели извлекаться. Сначала их пытались выгнать, встряхивая бутылки, потом пробовали выкрутить и выдернуть руками, наконец принялись выковыривать вилками и ножами. Вся компания включилась в борьбу. Мужчины выхватывали бутылки из рук друг у друга и под общий смех и шутки проделывали с ними разные эксперименты. Кто-то предложил даже поджечь пробки, ведь они пластиковые, как нагреются, станут податливей. Наконец одну пробку выдернули штопором. Шампанское решительно не пенилось, не пахло и оказалось обыкновенной водой. И во второй бутылке – тоже. Кубинцы не знали, куда деваться от смущения, будто это они залили воду в бутылки, но никто их в этом, конечно, не подозревал. Это же Одесса. Кто-то в гастрономе сделал свой маленький гешефт.

– Я сразу сказала, там вода! – кричала Элла, полная ассистентка по актерам.

– А этикетки-то настоящие! Милка, это твой папа воду в бутылки заливает! – смеялся Гоша-художник.

Выяснилось, что папа Милки – главный технолог Одесского завода шампанских вин, что на Французском бульваре.

– Не надо гнать на папу, – оборонялась Милка. – Водичку разливают где-то в гараже, а потом толкают с помощью знакомой продавщицы.

– Я пойду! Я помню эту продавщицу! – храбрился Сесар.

– И что ты ей скажешь? Что в бутылке была вода? – кричали ему. – Да она тебя так пошлет, что ты только на Пересыпи остановишься!

– А она еще за тобой погонится и будет орать на всю улицу, что это ты хотел раскрутить ее на бабки.

Посмеялись и отправили гонца за портвейном в соседний шалман, где для Гоши всегда держали заначку.

Суета вокруг шампанского сорвала всех с мест, и Диего смог подобраться к Милке.

– Ты стучишь этой штукой? – сказал он первое, что пришло в голову.

– Стучу? – не поняла Милка. – А, да, хлопаю. Я – хлопушка!

– Наверно, интересно работать в кино? – находчиво продолжил Диего.

– Конечно, интересно. – Милка все время улыбалась, явно поощряя собеседника. – А ты чем занимаешься?

– Я врач, военный, учился в Ленинграде.

– Ты хорошо говоришь по-русски…

Всеволод Шатальский не мог перенести, что Милка болтает с кем-то больше трех минут. Подвалил с гитарой. Задергал струны, заголосил:

– Милка, Милка, где твоя ухмылка, полная задора и огня!

Его пошатывало.

– Милка, пойдем, расскажешь мне, где тут у вас можно зависнуть не по-детски. Есть ночные заведения? – Он прихватил Милку за талию, что ей совсем не понравилось.

– Мы разговариваем, – сказал Диего.

– Что? – ухмыльнулся Шатальский.

– Мы разговариваем, – повторил Диего ровно тем же тоном и на том же уровне громкости.

– Ты еще и разговариваешь? – хмыкнул Шатальский. – Но я вижу, словарный запас у тебя небольшой.

– Мы разговариваем, – сказал Диего в третий раз, и это прозвучало, как вызов.

Шатальский был выше на полголовы и сверху вниз ухмылялся в лицо Диего. Драться кубинцу-выпускнику в родном Советском Союзе никак нельзя было: во-первых, потому что нельзя. А во-вторых, потому что ему уже нужно было беречь руки. Его пальцы, к концу обучения творившие чудеса с трупами в анатомичке, стоили теперь дорого. Кубинская родина заплатила трудовые сахарные денежки за каждый палец военного хирурга.

– А пойдем, покажешь мне ту продавщицу, – сказала Милка, улыбаясь Диего. – Что, в самом деле, за хамство. Я ей объясню, почем в Одессе рубероид.

– Рубероид? Это шампанское?

Шатальский и все, кто слышал, засмеялись.

– Нет, рубероид – это другое. Это так просто говорится. Пошли.

– И я с вами, – засобирался Шатальский.

– Нет. Как же тут без ваших песен? – отрезала Милка и шагнула к выходу.

Диего взглядом сигнализировал Сесару, что ему идти не надо. Да тот и сам сообразил.

Когда вышли во двор, Диего понял, что пропал. Он не знал, что делать дальше, куда идти, что говорить. Она сама его выбрала и вызвала и идет рядом, и от этого все русские да и испанские слова вылетели из головы.

– Мы же не пойдем в гастроном, – сказала Милка.

– Не пойдем. – И к этому Диего ничего не добавил.

Они шли по Французскому бульвару под платанами. Молчали. Надо было что-то сказать, но с каждым шагом рядом с ней его молчание углублялось, усугублялось, вырастало и расширялось или даже, может быть, каменело внутри – как еще описать этот обморок. Он с ужасом думал, что теряет ее, упускает единственный шанс, и ничего не мог изменить. Вот сейчас она остановится и спросит: ты что, немой? И он промолчит, потому что молчание в нем окаменело. Она посмеется и скажет: ну пока… Но она тоже молчала.

Свернули в переулок, опять свернули. Шли вдоль высокой чугунной ограды, а за ней сад. Влезли в сад через дыру. За деревьями высился замок с башенками.

– Это дача Анатра. Было такое богатое семейство по фамилии Анатра еще до революции, – сказала Милка. – Этот замок они построили себе в тысяча девятьсот тринадцатом году.

Она повела его к замку по тропинке. Зачем – он не понимал, но не открывал рта. Молчать, чтобы не разрушить волшебство случайным глупым словом – любым словом. Она шла впереди, сверкая золотистыми икрами под коротким платьицем. Кругом деревья и трава, а впереди замок. Так бы и идти за ней к замку всю жизнь, видеть ее загорелые лопатки меж бретелек сарафана, длинную шею, наполовину прикрытую выгоревшими до пепла волосами.

Молчание его уже не тяготило. Счастлив и нем.

Подошли к замку с обвалившейся штукатуркой, с выщербленными ступенями парадной лестницы, террасой под облупленными колоннами, с заколоченными фанерой дверями и окнами.

– Можно залезть внутрь, я знаю один ход, но не пойдем – там гадко, мусор, плохо пахнет, – сказала Милка.

Они стояли на террасе, на выщербленном кафеле, и смотрели в запущенный парк. А за деревьями, за чугунной оградой перестукивались, перезванивались трамваи. Праздничные стуки-перезвоны, будто на загадочной трамвайной церемонии.

– Здесь они жили, эти люди по фамилии Анатра. Греки, наверно. Пили чай на этой террасе. По Французскому проезжали извозчики… Я часто прихожу сюда после работы.

Она ничего не добавила, не объяснила, почему сюда приходит, а Диего не спросил. Не мог сломать печать молчания, длившегося вечность. Она глянула ему в лицо внимательно, серьезно. Вот сейчас все и кончится, подумал он.

– Ты когда-нибудь будешь со мной разговаривать? – спросила она тихо и так близко, что он ощутил на губах ее невесомое дыхание.

– Буду… – вымолвил он через миллион лет безмолвия.

– Хорошо…

Диего взял ее руку, подержал, поцеловал, потом осторожно обнял Милку и поцеловал в губы.

Милка сбежала из дома, как только дождалась совершеннолетия. Не жилось ей в «буржуазной» номенклатурной семье главного технолога Одесского завода шампанских вин. Хотелось свободы и любви. Поселилась с подругой в общежитии при киностудии все на том же Французском бульваре. Каждый день Диего ехал на трамвае с Шестой Фонтана, где он обитал в общаге артиллерийского училища, на Французский бульвар, где находил Милку в павильонах киностудии или в общежитии по соседству.

Счастье, настигшее карибского мачо в последние дни его жизни на этом континенте, на краю этого Черного моря, пьянило и разрывало ему сердце. Время истекало с каждым днем под платанами, с каждым рейсом в гремящем трамвае. Милка видела, как он мучается, и сама страдала, но храбрилась, бодрилась. Утешала:

– Конечно, ты не можешь остаться, я понимаю. Но ты же вернешься?

– Я офицер. Меня не отпустят…

– Но ты же можешь вызвать меня?

– Конечно. Я… напишу рапорт…

– Ты не думай. Я буду ждать, сколько потребуется.

И тут же спрашивала:

– А сколько потребуется? Когда ты сможешь прислать мне вызов, или как это называется?

– Я все узнаю, как только приеду. И напишу тебе.

– А сколько идет письмо?

– Не знаю.

Тут Диего врал. Он знал, сколько идет письмо – от трех недель до трех месяцев, но сказать это вслух язык не поворачивался. Это же дольше, чем они знали друг друга. Вспоминая об истекающем времени, о грядущей катастрофе по имени «Федор Шаляпин», они быстро проговаривали стандартный набор фраз, будто исполняли какую-то неприятную обязанность, неизбежный ритуал, и скорее меняли тему. А время истекало.

Милка – ему нравилось именно это ее имя. А ведь было из чего выбрать: Людмила, Людка, Людочка, Люся, Люська, Люсенька – и дальше, дальше. С ума можно сойти! В испанском языке совсем не то. Вот, например, его зовут Диего – и все. Можно еще сказать ласково – Диегито. И это уже точно все. Из целой россыпи ее имен он выбрал то, что услышал впервые, – Милка. У него даже слюноотделение начиналось, когда он выговаривал это, перекатывая во рту мягкие и округлые гласные и согласные. Она смеялась и заставляла его раз за разом повторять ее имя с кубинским акцентом.

А еще ее забавляло его полное длинное имя, производившее на русских, советских людей неизгладимое впечатление.

– Так ты плантатор, настоящий плантатор! – восторгалась Милка.

Зачем-то он рассказал ей о своих предках – из какого-то мальчишеского бахвальства. Гордился все-таки своей фамилией? Хорошо хоть хватило ему ума не разболтать, что он, собственно, граф. Хотя революция и отменила дворянские титулы и вступил он в жизнь простым кубинским пионером, но родился-то все-таки графом в поколении пятнадцатом. Иногда Милка почему-то называла его «дон Педро из страны, где много-много диких обезьян». Он протестовал: не надо называть его «дон», как старика, а уж если называть, то «дон Диего». Недоумевал, при чем тут обезьяны – на Кубе они вообще не водятся, – пока не посмотрел тот советский фильм.

Пацаны из тусовки тоже донимали его во время совместного распития портвейна:

– Так значит, ты Диего?

– Диего.

– Как Марадона?

– Как Марадона.

– Ну, давай, Диего.

– Давайте, ребята!

И с ним чокались гранеными стаканами.

Милка гордилась своим плантатором, его длинным сказочным именем, его утраченным поместьем и даже его воображаемыми рабами, хоть и была нормальной советской девушкой, комсомолкой, интернационалисткой.

Время истекало. Они ходили по бульварам и пляжам, купались, загорали, пили портвейн. Милка знала, что скоро это кончится, но ведь он вернется или позовет ее к себе. И Диего знал, что скоро это кончится, но еще он знал, что не вернется и не позовет ее. Он никак не мог этого сделать, потому что был женат. С Эленой они расписались прямо перед его отъездом в СССР, без банкета, без свадебного путешествия, без медового месяца. Каждый год он приезжал в Гавану на каникулы. И это был месяц страсти после года ожидания. Их дочери Лисандре уже исполнилось четыре года…

2

Гершвин ушел с террасы в салон и с неприязнью наблюдал через открытую дверь за этим отцом, говорившим по телефону с его мамой. Отец сидел в кресле неподвижно, но как-то неустойчиво, подавшись вперед, будто готовился в любой момент вскочить и убежать или упасть на пол. Лицо его ничего не выражало. Говорил он тихо, и Гершвин не различал слов, а только хрипловатые воркующие интонации. Но одно слово он все же расслышал и его передернуло: полковник сказал – Милка. Какая еще Милка! Его мама, Людмила Сергеевна Гершович, тихая нежная мама, какая-то Милка! Гадость…

Еще год назад, восставший из мертвых, с грудью, заштопанной суровой медицинской ниткой, Гершвин пообещал себе, что вернется и убьет этого старого черта, застрелившего его. А когда открылось, что полковник – его так называемый «настоящий» отец, только укрепился в своем намерении. Этот внезапный папа определенно заслуживал казни за то, что бросил мать беременную, за то, что она всю жизнь плакала о нем. Когда Гершвин подрос и слушал, как мама рыдает в соседней комнате, он думал, что она плачет из-за Папы-Гершовича. И даже ему, подростку, это казалось странным – плакать о толстом лысом папке. Чего о нем плакать? Так вот о ком она тосковала на самом деле! Об этом смазливом тригеньо!

Убить этого странного черта. Мало того, что он упустил Клаудию, так еще и сделал с ней что-то, от чего она стала такой. Не мог Гершвин поверить, что тот выстрел и его собственная временная смерть воскресили Клаудию. Явно там был какой-то трюк. А может, Клаудия и в кому впала из-за полковника? Все, что случилось на поле той ночью, выглядело гнусной темной махинацией.

Отец? Какой он Гершвину отец! Его настоящий отец Папа-Гершович умер пять лет назад в Нью-Йорке, а теперь явился этот новый папа.

Он вошел с террасы с замороженным лицом и вернул телефон.

– Что ты сказал о нас? – спросил Гершвин.

– Сказал, что ты гостишь у меня, в доме моего детства.

– Хорошо…

– Что будет с матерью, если тебя убьют?

– Заткнись!

– Послушай. Ничего не выйдет. Оставь Клаудию и уезжай.

– Оставить! Конечно, это твое решение проблемы. Ты же бросил маму! Наверно, она говорила – возьми меня с собой. Говорила?

– Это совсем другая история…

– Да та же самая! Ты приехал в другую страну, как и я, и встретил девушку, как и я, и ты ее бросил – но я не брошу! Я не в тебя, папочка!

– Вот в чем дело. Ты вернулся, чтобы доказать себе, что ты ее не бросил? Не она тебе нужна, а самоутверждение.

– Отвали с психоанализом!

– А ту проблему с мафией ты решил?

– Более или менее…

– Более или менее! – взвился полковник. – То есть ты в бегах? И потащишь ее с собой! Ты совсем дебил! На какую жизнь ты ее обрекаешь?! Чтобы ее пристрелили вместе с тобой в каком-нибудь занюханном мотеле?! Или чтобы пристрелили тебя, а ее продали в бордель?!

– Ладно, не ори. У меня теперь другое имя, дом в жопе мира…

– Господи! Ты же знаешь, что это не поможет! О чем ты думаешь!

– А ты о чем думал, когда дурил голову маме, зная, что не вернешься?

– Я думал, что вернусь.

– Ты знал, что не вернешься!

3

Одна жизнь, одна любовь – так решил для себя Диего на пороге этой самой жизни. И любовь пришла, и была так упоительна, нежна, так длиннонога, пышногруда и ясноглаза, что ее точно должно было хватить на всю жизнь. В самых своих тайных греховных фантазиях Диего не мог представить рядом с собой в постели другую женщину вместо любимой жены Элены. Не мог вообразить, что когда-нибудь хотя бы посмотрит на другую. И не смотрел. Все пять лет ходил по ленинградским улицам, опустив глаза. При всей своей внутренней, глубинной, неколебимой верности Диего все же понимал, что соблазны существуют, они повсюду – в мини-юбочках и на высоких каблучках, и, чтобы избежать их, он с головой уходил в учебу, подрабатывал грузчиком и санитаром, занимался в спортзале до изнеможения. Уезжал в стройотряды. Изнурял свое тело и истощал свое либидо.

Пять лет – невозможная пропасть времени для молодой жизни. Пять лет для молодой любви – это как война. И как на войну провожала его Элена, когда после каникул он снова и снова поднимался на борт теплохода «Федор Шаляпин». А письма из Ленинграда в Гавану и обратно шли неделями. И по телефону удавалось поговорить раза два в год по три минуты.

Диего крепился, держался, бежал и прятался от дружеских компаний, праздников, дней рождений. Сторонился студенческих вечеринок и – боже упаси! – танцев. Уклонялся от совместных мероприятий со студентами других вузов, где могли участвовать девушки. Прятался от посиделок у костра в стройотрядах. Он отгораживался от буйства девушек в цвету и думал только об Элене, хранил ее образ. И это на самом деле не стоило ему никаких усилий, напротив, вспоминая голос, походку, тело, он грезил ею, изнывал и жаждал ее. И каждый год, приезжая на каникулы, он удивлялся ее новой, расцветающей и зреющей красоте и будто заново влюблялся.

Из Ленинграда в Одессу Диего поехал, как раз чтобы избежать выпускного бала и последующих блужданий по бессонным набережным и всех этих девушек белых ночей, ловушек для временно одинокого сердца, расставленных гранитным пепельно-дымчатым городом. Думал, в общаге Одесского артиллерийского училища он тихо пересидит оставшийся до отъезда месяц. Как он ошибся!

Можно прятаться, обороняться, окружить себя стеной, рвом с ловушками, минным полем; на улице не поднимать глаз от асфальта, не ходить на вечеринки, карнавалы и демонстрации. Но рано или поздно с разбега, с размаху, с разгона все равно неизбежно, непреодолимо, необратимо влетаешь, врезаешься с треском, с грохотом, с реактивным залпом сверхзвукового перехода – хрясь!!! Будто с поездом столкнулся; нет, будто поезд сшиб тебя на скорости триста километров – хрясь!!! И ты летишь высоко, долго, бесконечно, кувырком, размахивая переломанными конечностями и думая отшибленным мозгом: опять! Нет, не может быть! Ведь все известно наперед – как это все начнется, как это все будет. И все это уже было…

Нет! Ничего не было никогда! Все, что было, все отбито, улетело, сгорело! Есть только сейчас, и есть она, только та, что сейчас!

Сразу больно! Так больно! Потому что ты еще любишь ту, что любил вчера, но уже улетаешь, отрываешь душу с мясом. И вдруг боль стихает – и блаженство, тихое счастье, и полет. И ты паришь, изломанный, невесомый, оторванный, как сухой лист платана. И думаешь в который раз: ну почему? Зачем опять? Но это уже слабая дрожь сопротивления, бледная тень тоскливого здравомыслия…

Диего врезался, втрескался в Милку тут же, как только увидел. Ему еще никто не сказал этого слова – «обожествление», и когда он шел рядом с ней по Французскому бульвару, оглушенный и немой, он все же фиксировал как врач свои ощущения и поставил себе диагноз – солнечный удар. Да, по всем симптомам: слабость, учащенное дыхание и пульс, сухость во рту, и коленки подгибаются…

Диего не мог привести Милку в казарму, и она не могла привести его в общагу, в комнату, которую делила с подругой. К тому же не хотела светиться на вахте с иностранцем. Поэтому любовью они занимались на «склонах» – так назывались, собственно, склоны, поло́го спускавшиеся от Французского бульвара к пляжам «Отрада» и «Ланжерон». Склоны поросли бурьяном и кривыми деревцами, прорезались паутиной тропинок и каскадами полуразрушенных лестниц. Там, в бурьяне, они и любили друг друга под акациями.

Время истекало, а он никак не мог сказать ей, что в Гаване его ждет другая. Конечно, он должен был признаться и хотел этого всей душой, но не мог и чувствовал, что сам истекает вместе с часами и минутами рядом с ней. Он хотел сказать ей, что никто ему не нужен, кроме нее, и, когда их время истечет, в тот миг кончится и его жизнь, потому что сделать он все равно ничего не может. И это была бы самая большая и самая истинная правда на свете, и в то же время он знал, что это ложь. Он просто сядет на пароход…

И вот Морвокзал. Прощание у таможни. Неизменный «Федор Шаляпин» за фасадным стеклом, как декорация американского блокбастера. Она – беззащитность во всем: в неузнаваемо жалкой улыбке, в голосе, в глазах и даже в волосах. Горячая сухая кожа – он взял ее за руку. Косые взгляды таможенников и пограничников.

– Ты не думай, – говорила она, – я подожду, сколько нужно…

Время истекало. Молчание снова сковало его, как в час их первого поцелуя, но теперь это было удушающее безмолвие кошмара. Просто пройти с чемоданом за черту, куда ее не пустят…

– Я подожду, – повторила она, – хоть год, хоть два… хоть всю жизнь…

И тут же затараторила испуганно:

– Ой, нет! Всю жизнь – это долго! Долго! Я не могу всю жизнь! Реши все скорее, а я дождусь, но чтобы у нас еще осталось время…

Он обнял ее коротко и неловко под взглядами кубинской группы, уже топтавшейся по ту сторону. И старший группы уже метался там и подавал панические знаки.

Диего с палубы смотрел на дрейфующую за горизонт Одессу. Вот по правому борту уже тянулся пляж «Каролино-Бугаза» с дачками по склону – километра полтора до берега.

Ребята гомонили, кричали на палубе по-испански, возбужденные, радостные. Не особо таясь, передавали по кругу бутылку портвейна…

Он так и не сказал ей, и она не узнает. И будет ждать всю жизнь.

Диего влез на фальшборт, глубоко вдохнул и полетел в бурлящую у борта воду.

4

Полковник достал из шкафа бутылку рома и два стакана.

– Напоить меня хочешь? – усмехнулся Гера.

Полковник пожал плечами и налил только себе. Он действительно надеялся, что Геру потянет в сон после рома.

– Сейчас мы пойдем к ней, я буду говорить, а ты – переводить, – сказал Гера. – Только переводить. Никакой отсебятины. Учти, я знаю много испанских слов, и многие французские слова похожи на испанские, и я пойму, если будешь переводить что-нибудь не то.

Они вошли в кладовку. Гера сел на пол напротив Клаудии с пистолетом в руке. Полковник остался стоять в дверном проеме. Клаудия переводила встревоженный взгляд с одного на другого.

– Ты поедешь со мной, и мы будем счастливы, – сказал Гера по-русски. – Потому что мы уже были счастливы.

Полковник переводил на испанский.

– Я не знаю тебя, – сказала Клаудия. – И знать не хочу.

– Ты хорошо меня знаешь. И я тебя знаю. У тебя под левой грудью родинка и шрам на левом плече.

– Ох, чтоб вас обоих, – скривилась Клаудия.

Гера не понял, к чему это. Гнул свое.

– Ты поедешь со мной…

– Куда? – оборвала его Клаудия.

– Туда, куда я тебя повезу, – отчеканил Гера.

– Да пошел ты! Ты сейчас поедешь и развяжешь Марио. Сейчас же!

– Закрой рот, сука! Закрой свой поганый рот! – взвился Гера. – Ты поедешь со мной, хоть в наручниках, хоть в наморднике, хоть в чемодане упакованная! Ты не знаешь, что я сделал ради тебя!

Он подождал, пока полковник переводил, и продолжил на той же ноте:

– Ты не помнишь, что у нас было? Ничего, вспомнишь! А не вспомнишь, так мы начнем сначала, и все у нас будет, как было. Ты поймешь, что я тебе нужен, потому что ты для меня всё, всё, всё…

Полковник так и перевел три раза «всё».

– Козел, ты для меня никто и останешься никем, – отрезала Клаудия.

Полковник перевел.

Гера помолчал минуту и сказал взвешенно и твердо:

– Когда поедем, через пару часов я позвоню в полицию и сообщу, где джип со связанным парнем. Но это если ты будешь хорошо себя вести. Если нет, я не позвоню. Сам он не развяжется, воды у него нет, и его найдут там через неделю, или две, или через месяц…

Клаудия подалась вперед с явным намерением плюнуть Гере в лицо, но уперлась лбом в ствол пистолета.

– Хватит, – произнес Гера холодно. – Ты поедешь со мной, и точка.

Переводя последнюю фразу, полковник добавил от себя два слова: «Будь готова», и по метнувшемуся в его сторону взгляду увидел, что она поняла.

Гера снова задвинул засов на двери кладовки, прошел в салон и сел на диван. Полковник думал о последней фразе Геры. Почему он сказал, что Марио найдут через неделю, или две, или даже месяц? Почему он не принимает в расчет, что полковник после его отъезда может позвонить в полицию, а может и сам найти и освободить Марио? Этому могло быть только одно объяснение. Опять либо он меня, либо я его. Нет, два раза убивать сына – это слишком. Как же он в первый раз нажал на спуск? Думал он тогда о Милке? Нет. Он думал только о Клаудии. И даже когда сын сказал у могилы «мама», полковник не вспомнил о Милке… Милка…

5

Редкие загорающие на пляже «Каролино-Бугаз» не обратили никакого внимания на парня, вышедшего из волн, упавшего в изнеможении на песок и лежавшего неподвижно четверть часа, – ну наплавался, загорает. На нем были только трусы. Одежду Диего сбросил, едва оказался в воде. Изнурение либидо спортом скорее всего спасло ему жизнь в почти двухкилометровом заплыве после падения в воду с высоты пятого этажа. Чем только он ни занимался за эти пять лет: боксом, борьбой, легкой атлетикой и, к счастью, – плаванием.

Диего полежал на песке, посидел, глядя на закат. «Федор Шаляпин» давно скрылся за горизонтом, а вблизи берега море утюжили пограничные катера и моторные лодки. Дожидаться пограничников Диего не стал, украл джинсы и футболку купальщика, оставленные на песке. Кошелек достал из кармана и бросил на месте. В кустах оделся и пошел на шоссе. Водитель грузовика бесплатно довез его до Французского бульвара.

На студию Диего проник через «секретную» дыру в заборе со стороны моря. Через нее он и Милка сбегали на пляж, игнорируя проходную. Стемнело, возле первого павильона сновали люди, горел свет. Повезло – у Милки ночная смена.

Снималась сцена в декорации современной квартиры. За суетой кинопроцесса никто не заметил, как Диего с темной улицы проскользнул в темный угол павильона и спрятался в фанерной карете без колес, откуда мог видеть всю съемочную площадку. Милка встала перед камерой с хлопушкой, что-то пробормотала скороговоркой, хлопнула и отошла в сторону. Диего смотрел на нее неотрывно, с удивлением и страхом. Только теперь его догнало и ударило осознание совершенного. Так странно было находиться в этом мире, где его не должно уже быть, откуда он ушел безвозвратно, будто умер, и вернулся нежданным и невидимым и наблюдал, как живет этот мир без него – как она живет без него. Вот пришла на работу. И все как всегда, будто и не прощались они у таможни, и не говорила она ему тех слов. Он пытался разглядеть в ней какую-то перемену, примету постигшей ее драмы, но ничего особенного не видел. Милка просто жила дальше. А что же ей, умереть, что ли, возражал он себе. Нет, конечно, но все же. Что-то в ней должно было измениться оттого, что его не стало, ведь она так боялась этого. И вдруг он подумал такое, отчего ему стало жарко: он зря прыгнул. Ведь ничего в ней не изменилось. Он уничтожил свою жизнь, потому что верил: без него ее мир рухнул. Он прыгнул, чтобы она не страдала. А она не страдала.

Кто эта чужая девочка, о которой он еще двадцать восемь дней назад ничего не знал? А дома ждет Элена, его любимая жена, и любимая маленькая дочь. И не догнать уже пароход.

Актеры играли, камера каталась по рельсам. Милка хлопала и хлопала, болтала с осветителями, операторами, художниками, шутила и улыбалась, и даже смеялась шуткам Шатальского. Диего перестал думать о том, что он сделал, почему он это сделал и что будет из-за того, что он сделал. Его здесь не было. Его нигде больше не было.

Вошли двое мужиков, явно посторонние. По-хозяйски осмотрелись. К ним тут же бросился администратор площадки. Мужики сунули ему под нос красные книжечки, и Диего понял: это по его душу. Менты, или кто они там, подошли к Милке, и она побледнела, изменилась в лице. И это странным образом обрадовало Диего. Такое ее лицо он ожидал увидеть, когда бежал сюда, – и теперь у нее было такое лицо.

Менты вывели Милку из павильона через главные ворота, Диего вышел через боковую дверь и, прячась в темноте под деревьями, наблюдал, как они ее допрашивали в курилке, в полосе желтого света. Менты наседали, Милка лишь потерянно трясла головой. Диего оживал. Это опрокинутое Милкино лицо вернуло его к жизни, к действию. Если бы менты повели Милку со студии, он бы бросился на них – одним безумством больше, какая разница? Он знал, что назад дороги нет и придется идти дальше, хотя и дальше дороги не было. Но менты ушли с каменными лицами, наказав, конечно, глупой девчонке немедленно сообщить куда следует, если этот кубинец объявится. Из павильона так никто и не показался – киношники затаились, думали, что Милку уже пакуют в «черный ворон». Она села на скамейку в курилке, не плакала, но потерянно шарила глазами по темной аллее, будто искала его, беглеца. И он вышел из темноты. Милка пискнула странно и повисла у него на шее…

Переночевали на склонах в бурьяне. Трахались горячо в полынной горечи. Милка то плакала, то смеялась, то вопила так, что бродячие собаки в Отраде откликались заполошным лаем. Диего ничего не ел с утра и утолял голод ее плотью и кислыми яблоками с кривого деревца. Утром поехали к Милкиной бабушке в село – куда же еще податься в бегах, как не к бабушке, – а дальше в будущее они пока не заглядывали. Баба Галя обрадовалась и накормила. Милка уже привозила к ней Диего, и этот кубинский мачо ей понравился, а о чрезвычайном происшествии на «Федоре Шаляпине» она не знала. Такого рода новости в газетах еще не печатали и по телевизору не показывали. Гласность только-только восходила.

Втроем сидели во дворе под вишней за столом, накрытым цветастой клеенкой. За бело-голубым забором простиралась улица бело-голубых, крашеных по традиции деревень вокруг Днестровского лимана домиков. И лиман можно было увидеть за огородом и кукурузным полем, если посмотреть в другую сторону. Диего уплетал окрошку (чего только не приучишься есть в России), жареную курицу и пирожки с капустой и запивал домашним вином. У Милки и бабушки в стаканах тоже рубиново светилось.

– А ты вроде должен был уплыть? – вдруг припомнила баба Галя.

Диего растерялся.

– Он попросился пока остаться, – сказала Милка.

– На практику, что ли?

– В аспирантуре…

– Ну, хорошее дело. И вместе, опять же, еще побудете.

Баба Галя смотрела на парочку со снисходительной нежностью.

– А родители чего же?

Родители Милки пребывали в глубоком шоке. Отец взбесился, когда кто-то со студии доложил ему, что дочь путается с иностранцем. Но Милка уже жила отдельно и отцовской власти над собой не признавала.

– Ты знаешь папу. И мама – туда же, – сказала Милка.

– Ничего, перебесятся. Смотри, какой красавец у тебя. Разве ж можно такого отпускать? Держать надо, ох держать крепко. Смотрю я на тебя, Диего, и своего вспоминаю.

Баба Галя произносила заморское имя с малороссийским «г». И звучало это невыразимо чудовищно.

– Это какого «своего»? – удивилась Милка.

Никогда она не видела мужчину рядом с бабушкой. Дедушка умер еще до ее рождения.

– А был у меня… тоже красивый, такой же чернобровый, кареглазый… румын.

– Румын? Ты мне не рассказывала.

– А я никому не рассказывала. Отец твой только знает. Это в войну было.

– В какую войну?

– В Великую Отечественную. А ты думала – в какую?

– Румын? Так он же…

– Да. Солдат он был. Румынский оккупант. У нас тут румыны стояли.

Казалось бы, где Куба, а где Одесса, но Диего хорошо представлял себе реалии Великой Отечественной войны советского народа. Все его детство по телевизору крутили советские военные фильмы. Так что он мог прочувствовать весь драматизм признания бабы Гали.

– …Вот и случилась у нас любовь. Прятались ото всех. Все были нам враги – и его земляки, и мои. Два месяца было у нас… а потом наши наступали, румыны отступали, а он остался. Сказал: не поеду, с тобой хочу. Я ему говорю: убьют тебя наши. А он: сдамся, может, и не убьют. А хоть и убьют, все равно не могу я без тебя – без меня то есть…

– И что? – спросила Милка.

Диего перестал жевать и слушал.

– Убили.

– Наши?

– Нет. СС из Одессы. Немцы румын не любили, трусами их считали. Ездили по деревням, дезертиров ловили. Мы с ним в погребе прятались. И он говорит: все равно найдут, и тебе плохо будет, я выйду, сдамся. И вышел. А я в погребе осталась. Немцы не стали проверять – решили, он один прятался. Он думал, ну арестуют его, в тюрьму повезут, а потом все равно на фронт. Но его никуда не повезли, тут и расстреляли.

Она кивнула в сторону кукурузного поля.

– Как немцы ушли, я его там похоронила.

Молодые посмотрели на поле.

– Ну ладно, навела я тоски. Теперь-то можно с иностранцем, ну, то есть, не совсем можно, но по крайности хоть не расстреливают.

Бабушка не делала драмы из своей давней трагедии. Улыбалась.

– Как его звали? – спросила Милка.

– Ионэл.

Бабушка пошла в магазин, а Милка и Диего лежали на одеяле под вишней. Диего пробормотал, неодолимо засыпая:

– Зачем она это рассказала?

– Бабушка нас любит.

Голос Милки донесся уже издалека и канул глубоко, но тут же всплыл рядом:

– Проснись! Вставай!

Милка трясла его. Он сел на одеяле. Солнце заметно передвинулось к закату.

– Сколько я спал?

– Смотри!

Диего посмотрел на улицу и за забором, за деревьями увидел солдат в зеленых фуражках с автоматами. Пограничники. Трое рядовых и прапорщик стояли возле газона-«козла» и озирались по сторонам, будто не могли решить, что им делать, куда идти. Диего ощутил на себе взгляд Милки, повернулся к ней и глянул в ее полные ужаса глаза.

– Это тебя ищут?

– Да…

– С автоматами? Разве ты бандит?

– Я дезертир. Иностранец к тому же…

Он схватил Милку за руку и увлек за собой. Они пересекли двор, пригибаясь, и спрятались за забором, увитым виноградом.

Пограничники топтались возле своей машины, автоматы за плечами.

– Пойдем отсюда, – сказал Диего.

– Куда?

Он посмотрел в сторону кукурузного поля, тянувшегося, кажется, до самого лимана.

– Бабушка! – воскликнула Милка шепотом.

Прапорщик остановил бабу Галю с тяжелой сумкой и что-то ей втолковывал. Она слушала со все возрастающим удивлением, а потом посмотрела на свой дом чужим, отстраненным взглядом и показала на него рукой. Пограничники встрепенулись, перекинули автоматы из-за спин в боевое положение и тоже посмотрели на дом, будто это был вражеский дзот. Прапорщик переспросил, наверно – уверена ли она. И баба Галя закивала.

– Она меня выдала, – сказал Диего и схватил Милку за руку.

– Нет! – пискнула Милка.

Диего уже тащил ее за собой через огород в кукурузу. Они врезались в частокол высоких стеблей, и шорох бьющих в лицо листьев показался им грохотом, заглушившим крики за спиной. Бежали, остановились отдышаться. Прислушались. Никаких звуков, кроме шелеста листвы. Милка села на землю и заплакала. Диего обнял ее за плечи.

– Я сдамся. Ты оставайся тут до ночи, а я пойду.

– У них же автоматы. Они будут стрелять.

– Не будут. Я выйду без оружия, с поднятыми руками…

– Нет! Тебя посадят!

– Конечно посадят.

– Что же делать?

Диего пожал плечами:

– Ничего. Я сделал глупость.

– Ты жалеешь?

– Жалею только о том, что втянул тебя в это.

Он встал.

– Я пойду. Дождись темноты – меня уже увезут – и иди к бабушке. Скажешь потом всем, что я пришел туда сам, а ты просто была у бабушки и ничего не знала. А потом… потом просто ушла погулять. Не вместе со мной, одна…

Милка цепко держала за его руку.

– Нет! Пойдем ночью вместе. Поедем в Одессу.

– И что там?

– …Там есть один человек. Он нам поможет.

– Какой человек?

– Один бандит. Папин друг.

– Чем поможет?

– Он может всё. Поможет уехать за границу.

– Откуда ты знаешь?

– Все знают, что он бандит. Мы с папой и мамой ездили к нему в гости.

– К бандиту с папой и мамой?

– Это нормально. У папы с ним дела.

– Он сдаст нас милиции.

– Не сдаст. Бандиту западло.

– Что?

– Нельзя бандиту сдавать кого-то ментам. Авторитет потеряет.

Бандит так бандит, подумал Диего. Уехать за границу – в это он не верил. Но пусть у Милки будет надежда. Еще несколько часов вместе…

Они лежали на теплой земле, обнявшись, беглецы, отъединенные от остального мира полем, как ничейной землей. Опять поле, думал Диего, слушая знакомый с детства шорох над головой. Это наваждение или проклятие – поле, бабушка и кто-то умер на этом поле. Уехал на другой конец света – и все равно попал на поле с мертвецом. Прыгнул с парохода – и упал на поле. Нет, к черту! Ничего в этом нет! Где угодно есть какое-нибудь поле. И возле какого угодно поля всегда найдется какая-нибудь бабушка. И за сотни тысяч лет человеческой жизни на планете Земля кто-нибудь в любом случае умер на каком угодно поле. Вся Земля – поле с мертвецами…

Милка пошевелилась, всхлипнула, будто застонала.

– Что? – Диего крепче прижал ее к себе.

– Бабушка… Она нас выдала…

– А что ей было делать? Она испугалась за тебя. Она же не знала, а тут ей сказали, что я дезертир…

– Все равно предала.

– Ну зачем так? Это же ради нас, чтобы мы не наделали еще глупостей.

– Может, она и солдата своего выдала? – ужаснулась Милка.

– Нет! С чего ты взяла?

– Она просто так рассказывает, что он сам сдался, а на самом деле… Она шла по улице, а тут патруль немецкий. На мотоциклах. И собаки у них. Хенде хох! Аусвайс! Есть в деревне партизаны? Дезертиры? Она испугалась…

Милка вещала, будто в трансе. И Диего тоже отчетливо видел эту картину, хорошо знакомую ему по советским фильмам. Слякотная весна. Дождь. Пустынная улица, разъезженная танковыми гусеницами. Солдаты в касках, в прорезиненных плащах, на заляпанных грязью мотоциклах. Собаки бешеные рвутся. Аусвайс, папире. Почему не в Германии? Где освобождение от мобилизации?

– Она испугалась, что ее отправят в Германию, и выдала дезертира. Откупилась… – говорила Милка.

– Перестань! Зачем ты придумываешь? Он сам вышел, чтобы спасти ее. Он был смелее меня…

– Нет! – теперь взвилась Милка. – Ты не струсил! Это же я тебя не пустила!

– И она его не пускала. Говорила, не ходи, вдруг они нас не найдут. Но он пошел, смелый румынский солдат Ионэл.

– Ты тоже смелый. Ты прыгнул с парохода.

Уснули – уговаривая убаюкались. Проснулись от лая собак.

– Тут у всех собаки, – сказала Милка испуганно.

– Нет, это другие…

И уже неслись сломя голову от настигающего лая.

Внезапно кончилась кукуруза и распахнулся простор лимана с закатной дорожкой, и они покатились вниз по глинистому склону к зарослям у воды.

– В воду! Собаки идут по запаху!

Бежали по мелководью, скрываясь за кустарником. Когда на склоне замелькали зеленые фуражки, сидели в воде по горло за стеной камыша.

– Может, спустить собак, товарищ лейтенант?

– Отставить! Ты охренел, Пилипчук? Это же просто пацан и девчонка!

– Я же так, на всякий случай…

Пограничники ушли дальше по берегу. Стемнело. Беглецы, голые, сидели под ивами. Одежда сушилась на ветках горячим степным ветром.

– Симарронес, – сказал Диего. – Мы с тобой – симарронес.

– Что это?

– Так у нас называли беглых рабов.

– Мы не рабы.

– Мы беглые.

Когда около полуночи они добрались до высокого забора с мощными крепостными воротами, услышали там за забором виолончель. Ночь, собаки лают, деревенский дом, и виолончель плачет. Этому дому больше подошел бы душевный шансон.

Последовали переговоры с привратником. Милке пришлось раз пятнадцать рассказать, что она та самая дочь главного технолога Одесского завода шампанских вин, что бывала здесь в гостях с папой и мамой и теперь пришла повидать хозяина. А по какой причине такая срочность среди ночи – это она объяснит только самому. Наконец пришел хозяин. Посмотрел на Милку через амбразуру и велел открыть ворота. Внутри гостей обступили и обнюхали три гигантские кавказские овчарки и обыскали два крепких парня в трениках.

Их посадили в садовой беседке среди грядок с помидорами. Накачанный паренек в майке и тренировочных штанах застыл мускулистым монументом на дорожке к дому, где всё страдала виолончель, терзаемая начинающим палачом. Перед гостями музицировал двенадцатилетний сын хозяина.

– Кто этот хозяин? – поинтересовался Диего, с момента их прибытия в Одессу полностью отдавшийся руководству Милки.

– Это Папа – так его все зовут. Авторитет. Говорят – справедливый.

– Справедливый? Он что, судья?

– В своем роде.

– Нас будут судить?

– Говорить буду я. Если тебя спросят, отвечай как есть, только правду.

Точно как на суде, подумал Диего равнодушно.

Наконец в доме раздались аплодисменты, и тень мальчика, несущего перед собой несоразмерную с ним дивную виолончель, скользнула мимо и скрылась в лабиринте хозяйственных построек. Куда потащил? Задушит ее там, голую, и спрячет труп. А в доме грянул долгожданный шансон, и гости загалдели радостно, освобожденные от классики.

Пришел хозяин – бык как бык, крупный, жирный, с большой, под ноль остриженной головой и круглым мясистым лицом. Рубашка черная стильная, золотой цепак на шее, итальянские туфли из дорогой кожи – в общем, всё путем, но глаза внимательные.

– Как батя? – спросил Милку.

– Хорошо, наверно…

– Он знает, что ты здесь?

– Нет… Это Диего. Он прыгнул с парохода.

Папа посмотрел на парня с детским изумлением:

– Так это ты сиганул с «Шаляпина»?

Конечно, Папа был в курсе всего, что происходило в городе.

– Я.

– Вот же ж мать твою! Кубинец?

– Кубинец.

– Охренеть!

Папа разглядывал Диего.

– Из-за нее?

– Из-за нее.

Папа кивнул, признавая, что это нормально – прыгнуть с парохода, нарушить государственную границу и присягу, предать семью и родину из-за нее, из-за Милки. И всякому это должно быть понятно.

– И шо вы себе думаете?

– Я прошу вас, помогите, – заторопилась Милка. – Нам нужны документы и сесть на какой-нибудь пароход до Стамбула. Папа заплатит.

Диего посмотрел на Милку. Оказывается, она все спланировала.

– И шо вы там будете делать, в том Стамбуле? – без эмоций поинтересовался Папа.

– Не знаю, – сказала Милка с некоторым даже вызовом. – А куда нам деться?

– Это точно. Деться вам некуда. А с чего ты думаешь, шо папа твой заплатит?

– Вы ему предъявите, он и заплатит.

– А мне-то зачем этот гимор? – Папа не раздражался, просто выяснял.

– Нам… мне больше некуда пойти. Вы всё можете. Помогите.

– Шоб я у своего компаньона дочку умыкнул и за его же бабки в стамбульский бордель сплавил? – Он просто рассматривал варианты.

– Почему в бордель?

– Потому шо ты там и окажешься.

– Можно другой вариант. Похищение. Скажите папе, что вы меня похитили. Назначьте выкуп. У него есть деньги. Нам не много надо, а вам – весь навар.

Диего не верил своим ушам.

– Ты умная девочка, – сказал Папа, – шо ж ты с такой дуростью ко мне пришла?

Милка поджала губы.

– А я тебе скажу, шо ты пришла. Ты знаешь уже, шо красивым девочкам можно все. Ты думала, вот я приду, и Папа глянет на меня, такую шикарную, и все мне даст просто за красивые глаза. И я тебе скажу, шо ты почти угадала. Если бы твой батя не был бы моим компаньоном, так мы бы стрясли с него бабки заради вашей красивой романтики. Но за шо ж мне наказывать твоего батю? Это не по-людски. Я так не делаю.

– Сделайте что-нибудь! Его же посадят!

Милка заплакала. Диего не знал, чем ее утешить, и молча сидел, как дурак. Папа сказал:

– Ну, посадят – не расстреляют же. Вы шо ж думаете, шо Папа загасит международный скандал? Отмажет нарушителя границы? Вы таки хорошо за меня думаете. Мой совет – сдайся. Повинись. Покажи им Милку, они сразу всё поймут, тоже ж люди.

В камере следственного изолятора Диего навещали следователи МВД и КГБ, представитель кубинского консульства из Москвы. Охранники души в арестанте не чаяли. Тайком даже приводили своих родственников и друзей показать парня, прыгнувшего с парохода ради одесситки. Решение о его депортации на родину приняли сразу, но допросы, проверки длились еще месяц. Нужно же было разобраться, когда его завербовало ЦРУ, какое задание он должен был выполнить на территории СССР во время своей учебы в военно-медицинской академии. И не потому ли он прыгнул, что так и не успел в отведенное ему время выполнить это самое задание. Конечно, эти версии рассыпались, да никто и не верил в них, даже сами следователи, но они должны были предполагать худшее. В конце концов следствие остановилось на самом очевидном мотиве: молодой человек не хотел расставаться с девушкой. Интересно, как следователи сформулировали этот мотив в материалах дела? Этого Диего не дано было узнать.

Он сдался утром следующего дня после визита к Папе. Переночевали они с Милкой в какой-то пустой квартире, куда их Папа отправил. Милке разрешили посетить его в КПЗ только один раз, да и то в результате совместных усилий Папы и отца, главного технолога Одесского завода шампанских вин. Когда Милка пришла, они немного поговорили ни о чем – о питании, самочувствии – и Диего сказал ей, что женат. Она закричала. Он испугался, бормотал, что все образуется, что он разведется, вернется. Она только кричала, без слез и без слов. Перед самой депортацией на Кубу охранники передали Диего записку. Милка писала, что прощает, любит и ждет, когда он вернется за ней. И будет ждать, сколько потребуется, только не всю жизнь. «Пожалуйста – не всю жизнь…»

6

Гершвин дернулся и вскинул пистолет, когда полковник приложил ладонь к его лбу.

– Тихо-тихо. У тебя жар. – Полковник отдернул руку и отступил на шаг.

Гершвин сидел на диване, откинувшись на спинку, и, кажется, был на грани обморока.

– Так уколи мне что-нибудь! У тебя же осталось что-то бодрящее с прошлого раза!

– Уколоть можно, но это не поможет. Тебе нужно отлежаться хотя бы пару дней.

– Хватит! Уколи, и я поеду… Есть у тебя что-нибудь?

– Я посмотрю. – Но полковник не двинулся с места.

Он стоял и смотрел, как у Гершвина слипаются глаза. Как он борется со сном, больше похожим на обморок. Гершвин понимал – этот его папа ждет, когда он потеряет сознание. Выстрелить в него сейчас, пока еще слушается палец на спуске… Папа…

Его настоящий отец, Папа-Гершович, серьезный бандит не только по критериям Молдаванки, но и в масштабах всей Одессы, пенсионеров, инвалидов и сирот не обижал. Жертвовал на храмы и детские дома. Справедливый человек – говорили о нем даже те, кого он выставил на бабки или на кого наехал, потому что наезжал он по понятиям, не беспредельничал. Он вырастил Гершвина и воспитал мужчиной. Конечно, он знал, что ребенок не его, но ни словом, ни намеком никогда не показал этого сыну. И, учитывая его род занятий и статус в криминальном сообществе, можно сказать, Папа совершил настоящий подвиг любви.

И все же Гершвин чувствовал тонкую пленку отчуждения, разделявшую их и перераставшую иногда в глухую стену. Теперь он знал – просто они не были родными. Неужели кровь так важна? Этот новый единокровный папа роднее папы взрастившего? Вот уж нет…

Начинал Папа-Гершович цеховиком еще при советской власти и к перестройке сколотил капитал, собрал свою первую бригаду. Гершвин родился в восемьдесят седьмом, как раз в период расцвета криминальной карьеры Папы-Гершовича. Как ни странно, в девяностых дела у него пошли хуже. Теснили конкуренты, новое поколение – волки. Женитьба на Милке тоже не способствовала его авторитету. Все же помнили, ради кого чокнутый кубинец прыгнул с парохода. Подобрал Папа бабу за иностранцем – не по понятиям. Да еще пацан родился – Папа говорит, что от него, а на самом деле – темная история. Пока Папа в силе был, любой рот мог заткнуть, а потом оборзели шавки. Когда дела пошли плохо, он пил, ругался с женой. Тогда-то Гера и услышал первый раз про кубинскую шлюху…

Папу взрывали, стреляли в него, но всё мимо. В конце концов его подставили, и он сел. Дом, деньги, бизнес конфисковали. Кое-что удалось спасти, и Людмила Сергеевна купила хибарку на Молдаванке. Через восемь лет Папа вышел, но, несмотря на старые связи и авторитет, подняться в Одессе уже не смог. Жизнь на Украине становилась все причудливей, и Папа-Гершович решил доживать свой век за океаном. Так всей семьей они оказались в Нью-Йорке благодаря еврейским корням Гершовича. Припрятанных перед посадкой офшорных денег хватило, чтобы купить квартиру в Бруклине и отдать семнадцатилетнего Геру в престижный колледж. Но ему там не понравилось.

Гершвин возненавидел и колледж, и Нью-Йорк. Провинциальность, убожество американского образования, когда на втором курсе колледжа он проходил материал уровня седьмого класса его одесской гимназии, – все это раздражало. Тупые его сверстники не читали ни Хемингуэя, ни Марка Твена, а о Фениморе Купере и не слыхали. И понятия не имели о великом американском композиторе Джордже Гершвине. Юмора его они не понимали, зато их смешил его акцент. В гимназии он учил французский, а тут пришлось налечь на английский. Скоро он бегло болтал на молодежном сленге, но акцент, конечно, оставался. «Русского дебила» даже пытались буллить, но он пресек это быстро и жестоко. Друзей от этого у него не прибавилось.

А их игры! То, что они называли футболом, походило скорее на драку байкеров в мотоциклетных шлемах, а в нормальный футбол они не играли. А этот их бейсбол…

Но главное разочарование – девушки. Американки Гершвину не просто не нравились, они его бесили – с их яростным феминизмом и местечковым чванством.

Какое будущее ожидало его даже с местным дипломом? На Уолл-стрит его вряд ли пригласят. Водить такси? Открыть закусочную и прогореть через полгода? Податься в бандиты на Брайтоне? Но если уж на то пошло – бандитом в Одессе у него было бы больше перспектив. Так он думал на третьем году жизни в Нью-Йорке и додумался до немыслимого – плюнуть на всю ту Америку. Когда он объявил родителям, что возвращается в Одессу, мама, конечно, расплакалась, а отец поддержал, он сам сразу невзлюбил этот проклятый Новый Свет. И мама смирилась. Она тоже скучала по Одессе, но им с отцом уже поздно было метаться.

Гершвин потряс головой, разлепил веки, усилием воли включился и заставил себя посмотреть в лицо этому папе.

– Пора ехать, – сказал он. – У тебя было там что-то бодрящее в ампулах, я помню.

– Есть…

– Вколи мне и дай с собой и шприцы приготовь в дорогу… И снотворное тоже…

Гершвин наблюдал, как полковник, открыв дверцу шкафа, шарил внутри, позвякивая стеклом. Бесшумно поднявшись, приблизился и приставил пистолет к затылку полковника, набиравшего в шприц снотворное из пузырька.

– На колени! – приказал он.

– В чем дело?

– Ты думал, я не отличу бодрящее от усыпляющего? Я помню эти пузырьки. На колени!

Полковник опустился на колени, оставив шприц и пузырек в шкафу.

– Тебе надо поспать… – сказал он.

– Убить меня хотел? Усыпить, а потом закопать на своем чертовом поле?

– Ты не доедешь…

– Заткнись!

– Убьешь меня, как жить будешь?

– Буду жить.

– Маме расскажешь?

– Закройся! Не говори о ней! Она ждала тебя семь месяцев! Семь месяцев!

7

Она ждала его семь месяцев. В тот последний день перед арестом был зачат этот мальчик, упиравший теперь ствол пистолета в затылок отца. Семь месяцев она плакала каждый день и три раза в день заглядывала в почтовый ящик. А потом в одно непрекрасное утро она пошла к Папе-Гершовичу и сказала, что согласна выйти за него. Он давно уже был в разводе и ждал ее…

– Она ждала тебя семь месяцев и потом – всегда… – сказал Гершвин, стоя с пистолетом над полковником. – Она сбежала бы с тобой и со мной, если бы ты появился когда угодно.

– Я не мог.

– Ты убил меня, – Гершвин коснулся пальцем спускового крючка.

– И воскресил. А ты сможешь?

– Будь мужчиной, папа. Помнишь, как ты мне говорил над ямой? Теперь ты набери воздуха и задержи дыхание – вдруг поможет.

Полковник смотрел на трещину в стене. Помнил ее еще с тех времен, когда засовывал туда фантики от конфет.

Палец Гершвина мягко-мягко, едва-едва усиливал давление, и спусковой крючок пока не поддавался. Вдруг кто-то внутри Гершвина сказал: мама. Кто это сказал? Он сам? Зачем? Он звал маму, когда полковник целился ему в сердце, и это простительно, когда тебя убивают. Но если убиваешь ты, лучше маму не вспоминать. Это как-то не к месту. При чем тут мама? Не надо впутывать ее в это, приглашать в соучастницы. Почему он вдруг сказал – мама, убивая отца, – Гершвин не знал… Нет, мама далеко. Она не поможет… Его указательный палец давил, но с усилием осенней паутинки, коснувшейся бестрепетной стали… Или у этого пистолета тугой спуск… Гера еще в детстве понял, что мама не любит Папу-Гершовича. А когда подрос до того, что стал заглядываться на голые коленки одноклассниц, с грустью думал, что, раз мама не любит папу, то и никого в жизни не любила, ну, в смысле, мужчину, потому что он никогда не видел рядом с ней никаких других мужчин. И вот тебе… оказывается – любила, вот этого… карибская страсть под одесской акацией… Гадость… Палец на спуске… Вот его любила кроткая, тихая мама. А потом его любила Клаудия… этого… Что за наказание? Почему две самые дорогие Гершвину женщины любили этого старого козла?.. Мама… жарко, температура, и она наклоняется и касается губами его лба… Он продолжал ласкать спуск указательным пальцем. Для кого были те платья, мама? Когда он, Гера, уже насмелился шарить под юбками ровесниц, он стал задумываться: для кого те юбки и платья, что висели у мамы в шкафу? Для кого она надевала летучие сарафаны – свой для каждого летнего дня? Уже тогда он понимал, что не для Папы-Гершовича. И когда он уже уверенно стаскивал с девушек кружевные трусики в кустах над Ланжероном, он стал замечать мамино белье, сушившееся в ванной, – тоже кружевное. Зачем ей такое? Для кого? Не для Папы же Гершовича… Для него, для этого, кого ей больше не пришлось увидеть. Бедная тихая мама. Ее шляпки, сумочки, перчатки… мама…

Он опустил пистолет.

– Ладно… Но это не потому что… – Гершвин хотел завершить сцену как-то осмысленно, но ничего не пришло в голову… – Да пошел ты!

Он ударил отца в темя рукояткой пистолета.

8

Приключение с иностранцем не прошло для Милки бесследно. Ее таскали на допросы, но криминала не нашли. Из комсомола, тем не менее, выгнали и с работы уволили. Пришили аморалку. Она ходила будто с клеймом на лбу. Учиться не поступила и высшего образования так и не получила. Отца уволили с должности главного технолога Одесского завода шампанских вин. Он устроился инженером в ЖЭК – что равносильно было падению Икара. Отец и дочь возненавидели друг друга еще больше, поэтому Милка жила в селе у бабушки, которой простила предательство. И как-то к ней приехал паренек из Одессы и передал запечатанный конверт без адреса. В нем обнаружилось несколько крупных купюр и несколько слов: «Знаю о твоих проблемах. Если что нужно, приходи, помогу чем смогу. Серьезно. Папа». С Карибов не было вестей. Живот рос. Она ждала семь месяцев. А потом пришла к Папе-Гершовичу. Он долго не ухаживал, тут же сделал ей предложение, и она согласилась. Ей было все равно.

Конечно, она призналась Папе-Гершовичу, что беременна, да и скрыть это было уже невозможно. И он распорядился, чтобы особо любопытным она рассказывала, будто было у них той же ночью, когда она со своим кубинцем приходила. Так срок совпадет. А самым любознательным по большому секрету признавалась бы, что он, Папа, силой тогда ее взял: «Так правдоподобнее, и ты шалавой выглядеть не будешь».

Скоро родился Гера, и вся Милкина жизнь сосредоточилась в нем. И если Милка и вспоминала о Диего, то только отмечая машинально, что вот прошел еще год, и еще, и еще десять лет, а от него так и нет вестей. Благодаря Папе отца вернули на Одесский завод шампанских вин, но уже в должности зама по финансам. Наступали новые времена, и союз отца Милки с Папой-Гершовичем завоевывал всё новые бизнес-рубежи, пока Папу не посадили.

Диего, доставленный на родину, отсидел полгода под следствием. Пытались пришить ему политику, но никак не выходило, потому что курсант не в натовскую Турцию поплыл, спрыгнув, а в Советский Союз. Хотя и это его не оправдывало. Элена подала на развод, еще пока он плыл через Атлантику, и ее развели, не спросив мужа.

Едва оказавшись в камере кубинской тюрьмы, Диего стал проситься в Анголу, чтобы искупить вину кровью.

– Нет тебе веры. Ну как опять посылать тебя за границу? – говорил ему следователь. – Ты уже один раз сбежал, а если в Анголе сбежишь?

– Куда? – спрашивал Диего. – Куда там бежать? Там джунгли, а в джунглях партизаны, враги. Куда я побегу?

– А кто тебя, дурака, знает? Прыгнул же ты с парохода. Совершенно безумная затея и бессмысленная. Так же и в Анголе побежишь – глупо и бессмысленно.

– Я хирург, я хорошо учился за государственные деньги. Я военный врач. Где же мне и быть, как не на войне.

– Ты предатель, нарушивший присягу, – говорил следователь. – А в Анголу не отправляют преступников на исправление. Напротив, там сражаются лучшие сыны Кубы.

Но все же его отправили, потому что республике всегда не хватало врачей. Куба разбрасывала своих медиков по всему свету в благотворительных миссиях, и их нужно было все больше и больше. А специалист Диего был золотой. Государство потратило на его образование солидную сумму, и сгноить теперь это капиталовложение в тюрьме из-за дурацкого преступления по страсти было бы крайне расточительно.

Брак Диего закончился без его согласия, но ни поехать к Милке, ни вызвать ее к себе он не мог уже ни при каких обстоятельствах. Потерял безвозвратно и Милку, и Элену, и рвался в Анголу, чтобы умереть.

9

Полковник открыл глаза и понял, что за окнами день, что его руки примотаны скотчем к подлокотникам кресла-качалки и что у него раскалывается голова. Он попробовал пошевелить ногами – и они тоже были примотаны к полозьям кресла. Моток скотча, привезенный Герой, валялся рядом на полу. На кухне кто-то возился, шарил. Гера? Зачем Гера его связал?

Полковник осмотрелся, повернул голову налево-направо насколько возможно. Никаких примет постороннего присутствия не обнаружил. Кто-то подошел сзади.

– Очухался? – услышал полковник странно знакомый голос.

Неизвестный вышел из-за спины и встал перед полковником. Марио.

– Где они?

– Кто?

– Не валяй дурака. Там на кухне бинты с кровью.

– Не знаю. Кто-то ударил меня по голове, я даже разглядеть не успел. Это было ночью, а уже день.

Полковник пытался понять, где Гера и где Клаудия. Судя по всему, уехали, а вдруг – нет?

– Да, мать твою, уже день! А перед домом следы протекторов моего джипа. Этот придурок приезжал сюда с Алиной?

– С какой Алиной?

– С той, твою мать, Алиной, которую ты выслеживал у моего дома.

– Я ничего не знаю. Не понимаю, о ком ты говоришь. Меня, наверно, ударили по голове, и всё…

Марио – здоровый бык. Полковник не успел моргнуть, как оказался на полу, на спине вместе с креслом – от удара в челюсть.

Значит, уехали, подумал полковник. В голове звенело. Он не мог решить, хорошо это, что они уехали, или плохо? Скорее – хорошо.

Марио рывком поднял тяжеленное чугунное кресло вместе с полковником и поставил вертикально.

– Что у меня с головой? – поинтересовался полковник, будто и не получил только что в лицо.

Марио усмехнулся:

– Дырка у тебя в голове.

– Дырка?

– Да кто его знает. Кровища запеклась.

– Ты меня связал?

– Нет, ты уже был такой. Так что не крути мне мозги. Куда они поехали?

– Если бы они мне доверяли, не связали бы.

– А… Так значит, ты их все-таки видел!

– Нет! Никого я не видел! Я только хотел сказать, что я не с ними…

Марио замахнулся, но почему-то не ударил.

– Этот козел связал меня и бросил в машине без воды. И увез Алину. Я его подстрелил, и он приехал к тебе, потому что ты доктор. Ты же доктор?

Полковник молчал.

– Я знаю. Ты доктор. Ты с твоими подельниками пытал ее тут, на поле. Она от вас сбежала, а теперь опять… Куда он ее повез?

– Я не знаю, кто здесь был. Алину я не видел. Никого не видел. Меня ударили по голове…

– Я отрежу тебе палец, – сказал Марио.

Он все больше заводился, пыхтел и потел.

– Он тебя связал? Как ты освободился? – Полковник тянул время.

– Добрые люди мимо проезжали.

– Они в полицию заявят, и тебя повяжут.

– Не заговаривай мне зубы. Куда он поехал?

– Я никого не видел.

Марио вздохнул. Ушел и вернулся с садовым секатором. Он мог бы взять скальпель или нож, но, видно, посчитал, что секатор страшнее.

– Я отрежу тебе палец, – сказал Марио и пощелкал секатором.

– Я хирург, что я буду делать без пальца?

– Вот, я же знал! Ты доктор. Ты вытащил у него пулю. Там и пуля лежит на столе…

Черт, подумал полковник и сказал:

– Значит, он сам себе ее вытащил.

– Ну, все, – засопел Марио. – Ты сам виноват.

Он нагнулся и сжал секатором мизинец левой руки, примотанной скотчем к подлокотнику. Полковник дернулся, оттолкнулся от пола ногами и упал назад вместе с креслом.

– Ну, твою мать! – выдохнул Марио не то с досадой, не то с облегчением.

Ему не нравится отрезать пальцы, заметил полковник.

– Слушай, тебе надо выпить, и мне тоже, – сказал он, лежа на полу. – В шкафу есть ром.

Марио заглянул в шкаф, достал бутылку и пистолет полковника.

– О, да ты и вправду бандит!

– Осторожно, он заряжен, – сказал полковник. – Ты выпей, выпей, я всю жизнь пальцы режу – знаю, поначалу это непросто.

– Заткнись, – сказал Марио и сделал пару больших глотков из бутылки.

– Да, я тот доктор. От меня сбежала Клаудия в ту ночь. Ее зовут Клаудия…

– Где она?

– Не знаю. Меня ударили по голове, и я никого не видел. Я могу только догадываться, что это были они.

– Зачем она этому иностранцу? Он будет делать опыты над ней?

– Нет. Он ее любит…

– Вот! Значит, ты его знаешь! Куда они поехали?

– Да, я его знаю, но не знаю его планов. Подними меня!

Марио сделал еще глоток, отставил бутылку и поднял кресло с полковником.

– Значит, ты ехал в ту ночь мимо поля. – Полковник пытался увести Марио подальше от темы пальцев.

– Ехал, – ухмыльнулся Марио и заехал полковнику в челюсть.

10

Рано утром Элена получила сообщение с неизвестного номера: «Ваш муж в доме у поля. Один». Она сразу перезвонила на тот номер – недоступен. Встревоженная, набрала Диего, он не ответил и не отвечал все утро. Тогда Элена разбудила Альфонсо:

– Там что-то с Диего. Он не отвечает.

– Мало ли что? Просто выключил телефон…

– Не знаю. Мне тревожно. Надо ехать.

– Ты уверена?

– Нет, я не уверена! Я ни в чем не уверена. Поэтому надо ехать.

Альфонсо пожал плечами:

– Ладно. Я высажу тебя недалеко от дома и подожду в машине. Как разберешься, позвонишь мне.

Как всегда, он подогнал винтажный кабрио, сверкающий бирюзовой краской. За пять часов они долетели до Тринидада, проехали город и половину сахарной долины и заглохли почти у самого дома полковника на перекрестке дорог среди полей. Элена никогда не была здесь. Альфонсо указал направление к дому – через поле.

– Полезем в эту чащу? – засомневалась Элена.

– Так ближе.

– Ты здесь бывал?

– Нет, с чего бы. По навигатору смотрю. Это только кажется, что через поле не пройти.

И он вошел в чащу, будто растворился. Элена испугалась, что потеряется, и шагнула следом. И правда, идти можно было, но петляя и протискиваясь. Альфонсо прокладывал дорогу, держал направление непостижимым для Элены образом. Идти за ним было нетрудно, приходилось только уклоняться от разгибавшихся стеблей, норовивших хлестнуть по лицу.

– Ты любишь мужа? – услышала она сквозь шелест и треск.

– Это зачем сейчас? К чему?

– Ну, мы же к мужу идем… – Он шагал не оборачиваясь.

– Не понимаю, зачем ты это говоришь?

– Ты не ответила.

– Послушай… я не готова сейчас к таким разговорам!

Некоторое время шагали, шелестели.

– Он тебя бросил. Бегал от тебя всю жизнь…

– Альфонсо! Какая муха тебя укусила? Я не хочу об этом говорить!

– Тебе же хорошо со мной. Зачем он тебе?

– Перестань!

– Зачем ты идешь туда?

Нет, правда, он на солнце, что ли, перегрелся?

Остановились. После хруста, шелеста и треска стало очень тихо.

– Чего ты добиваешься? – Она еще старалась говорить спокойно.

– Тебе не надо туда, – сказал он с пугающей и совершенно не свойственной ему серьезностью.

– Я только посмотрю, что с ним… – Она почти извинялась.

– Не надо туда ходить. Там все уже случилось.

– Что случилось?

– Все случилось. Или случится, что в принципе одно и то же.

Она испуганно смотрела в его неподвижное и теперь совсем незнакомое лицо.

– Милый, что с тобой?

– Милый? Я – милый? Живешь со мной, а чуть что – мчишься к нему. Ты даже не знаешь, случилось ли что-то, а бросаешься сломя голову.

Она задохнулась и не сразу смогла заговорить.

– Это что за сцена! Ты не мог найти другого места и времени! И вообще, что за права ты на меня предъявляешь?

Она никогда не видела его таким – отчужденным, пустым.

– Ты должна выбрать, я или он, – сказал Альфонсо.

Нет, не сказал – огласил, как приговор, и Элена поняла с пронзительной определенностью: оно может убить, оно – это незнакомое ей существо. Элена попятилась, и тут же осталась одна: стоит только сделать шаг, и чаща смыкается вокруг, как вода. Она больше не видела это существо и побежала, ломая стебли. Кто он? Или оно? Зачем он завел ее сюда? Маньяк? Погони она не слышала и уже подумала было, что спаслась, но вдруг справа в редких просветах зелени заметила мелькающую фигуру. И услышала голос.

– Да послушай…

– Кто ты? – кричала и бежала.

– Ты меня боишься? С чего вдруг? – отозвался он неизвестно откуда.

– Кто ты?!

– Ты знаешь, кто я.

Он говорил, а не кричал и двигался бесшумно, будто летел, не прилагая к этому усилий.

– Больше не знаю!

Дальше бежать не могла, брела, цепляясь за гнущиеся стебли.

– Давай поговорим, – его голос витал. – Куда ты, вечно брошенная?

Она влачилась в тростнике. Это расплата! Всегда чувствовала, что ее грехопадение с этим мальчиком кончится чем-то ужасным. Остановилась, ничего не слышала, кроме собственного дыхания. Может, оно отстало, потеряло ее? Но нет.

– Он никогда не вернется. Нет такого варианта. Поедем в Гавану и будем жить долго и счастливо.

Его негромкий голос окружал ее, обволакивал.

– Кто ты?

– Тот, кто предан тебе. Я всегда буду с тобой, но пока он там… он мешает.

– Что значит – мешает? Что ты задумал?

– Просто не ходи туда.

– Ты больной? Оставь его в покое! И меня!

Послышался вздох, что как-то совсем не вязалось с бесплотностью и пространственной неопределимостью голоса.

– У тебя есть три пути: первый – уехать со мной, и тогда он умрет, а мы будем вместе; уехать без меня, и тогда он умрет, и мы не будем вместе. И третий – пойти к нему, и тогда… нет, не скажу, просто прошу – не ходи.

С безумцем лучше поддерживать диалог.

– Почему ты не скажешь, что будет в третьем случае?

– Вопросы задавать нельзя. Решай. Три пути тебе предложены, других подробностей не будет.

И тут она вспомнила что-то и снова испугалась до холодеющих кончиков пальцев.

– Три пути… Я уже слышала про три пути… Это ты убил Карлоса?

– Карлоса убил ревнивый муж проститутки.

– Я слышала, как один парень говорил с Карлосом про три пути… Так это был ты? Это был ты?!

11

Элена уже слышала про «три пути» в тот самый день, когда познакомилась с Альфонсо и он рассказал ей, что видел Диего вместе с Карлосом в баре. Она сразу поняла – это заговор! Снюхались за ее спиной Карлос и Диего. Мало того, что Карлос не исцелил Диего от его позывов к бегству, так теперь, когда эта черная сука в коме, он мутит что-то, чтобы ее вылечить! Конечно! Что же еще может их связывать? Вероятно, предатель Карлос сам нашел предателя-мужа и предложил ему вылечить его девку, чтобы заработать еще и на этом. Сволочи!

Элена пришла в бешенство от двойного предательства, и тут ее новый поклонник, улыбчивый Альфонсо предложил свою помощь. Он готов был отправиться с Эленой в Тринидад хоть сейчас. Конечно, она догадывалась о природе его альтруизма, но решила об этом пока не беспокоиться.

В общем, Элена бросилась в погоню вместе с Альфонсо на его длинном белом «бьюике», чтобы найти этих двух предателей и плюнуть каждому в лицо!

В Тринидаде Элена пребывала в прострации и доверила Альфонсо все «следственные» действия. И он как-то быстро обнаружил квартиру, где остановились два предателя, а также проследил за ними до бара, где они засели пьянствовать. Элена хотела сразу войти и закатить им скандал на публике, но Альфонсо отговорил ее. Он предложил сначала послушать, о чем они там болтают, чтобы понять, что они задумали, и всё устроил просто на удивление. Он с кем-то договорился в том баре и провел Элену с черного хода к перегородке, отделяющей кухню от зала. Ни повара, ни официанты не обращали на них внимания, будто их и не было. Элена за тонкой переборкой могла слышать и видеть через щель Карлоса и Диего, сидевших за ближним столиком. Альфонсо тут же исчез, пообещав вернуться за ней через полчаса.

– Скажи, в чем разница, я хочу понять, – приставал Карлос к Диего.

– Что ты хочешь понять?

– Вот у тебя было три женщины в жизни…

Тут Элена вся обратилась в слух.

– Кстати, в это трудно поверить, – вещал Карлос, – но ты ведь не трахался больше ни с кем, кроме этих трех, я же знаю. Ты их любил, трех, но делал с ними одно и то же. Спрашивается: в чем разница? Или лучше так: которая из трех – та самая?

Диего молчал. Элена вглядывалась в его плечи и затылок, пытаясь угадать ответ, не видя его глаз, и, если бы он хотя бы шевельнулся, она прочла бы что-то даже по этому движению, но он не шевелился. А Карлос продолжал:

– Всегда одно и то же: твои безумства, страдания, свидания – не говоря уже о постели. И, справедливости ради, даже безумства твои разнообразием не отличались – так, легкие вариации.

Вот как. А Элена всегда думала, как им повезло, что у них случился такой невероятный, неповторимый роман длиною в жизнь.

– Иди к черту, – сказал Диего.

Элена вздрогнула, будто муж послал ее.

Карлос еще долго допытывался, какая разница между женщинами, если все они одинаковы. Идиот. В баре шумели, играли музыканты, и она не все слышала, только обрывки фраз:

– …Почему ты влюбляешься снова, хотя еще любишь? – вопрошал Карлос. – Почему нельзя влюбиться в одну и тем ограничиться?

А вот это вопрос. Тут у стойки бара загалдела, захохотала компания, и, к досаде Элены, ответ Диего потонул в шуме, а следующую фразу Карлоса она расслышала только через пару минут.

– Хорошо. Упростим задачу. – Карлос все больше распалялся. – Возьмем твою последнюю, Клаудию эту. Что в ней такого?

Диего пробормотал негромко и будто лишь для того, чтобы отвязаться:

– Я могу смотреть бесконечно, как она ест апельсин.

Элена хорошо расслышала каждое слово. И безразличие в голосе мужа не могло ее обмануть. О важном он всегда говорил без эмоций.

Карлос тут же разразился иронической тирадой, язвил, кричал, хохотал, но Элена уже не слушала и не смотрела. Первым ее движением было выйти сейчас в зал и влепить мужу пощечину, чтобы прозвенела на весь бар, на весь мир. Но нет. Она боялась, что после апельсина ее вырвет прямо им на стол. Кажется, ей было трудно даже встать и идти, но она встала, и пошла через кухню, и оказалась на заднем дворе бара. Вышла в переулок и на площадь, полную огней и голосов. Хватала воздух ртом, будто ее ударили под дых… Вот он какой, его рай: черная сука кладет в рот дольку апельсина, сжимает ее белыми зубами, пережевывает, причмокивая, и ее губы, влажные от сока, шевелятся, сжимаются, изгибаются, трутся друг о друга, как два пухлых совокупляющихся слизняка. Розовая долька апельсина между ее черных ляжек – вот и все, что ему нужно…

В потоке туристов Элена добрела до лестницы, ведущей от собора наверх к улице Амаргура (горечь). Села на ступеньку. Сверху селевым потоком скатывалась музыка. Мимо сновали ноги. Она боролась с тошнотой и поборола.

Карлос сволочь. Он ничего не сделал, не выполнил ни одного условия их договора. Но зачем Диего торчит здесь с ним? Зачем они вообще сюда приехали? Убить их! Попросить Альфонсо, чтобы достал ей пистолет. Что-то подсказывало Элене, что для ее улыбчивого мачо это не проблема. Она набрала номер Альфонсо – вне зоны…

Через полчаса, отдышавшись, она шла к себе и увидела Карлоса. Он стоял с какой-то бабой в переулке неподалеку от того самого бара. Диего с ним не было, зато был высокий черный парень. Альфонсо? Пораженная Элена подошла ближе. Нет, это был не Альфонсо, и он пререкался с Карлосом. Элена прошла еще ближе и остановилась в тени колоннады в десятке шагов от компании. Карлос с пьяным напором кричал в лицо парню.

– А что ты мне сделаешь? Она придет, придет! И это совершил я, а ты только бегал у меня на подхвате.

– Ого! – усмехнулся парень, похожий на Альфонсо.

– Да, это ты их собрал, но по моему плану!

Парень смотрел на Карлоса с иронией, но и с некоторым изумлением. Девка, стоявшая в стороне, тоже, кажется, растерялась. Элена вспомнила, что видела ее у стойки в баре. Карлос ее снял?

– А ты не много на себя берешь? – сказал парень.

– Она придет, ты знаешь. И даже если ты убьешь меня, она придет!

Кто придет? Куда придет? Независимо даже от прозвучавшего «убьешь», эта сцена пугала. И девку этот разговор тоже напрягал.

– Слушай, пойдем уже, – потянула она Карлоса за руку, но он не двинулся с места и отдернул руку.

– Я там, во мраке, я перетекаю вместе с кровью – из потока в поток, – декламировал Карлос. – Я в его крови и в ее, я в крови каждого. Я такой же, как ты…

– Ты ошибаешься, – сказал парень.

– Не знаю, что тут у вас за дерьмо, но с меня хватит, – заявила девка. – Ты идешь?

– Закройся, – сказал ей парень небрежно.

И она не сказала больше ни слова и не двинулась с места.

– Я уже не здесь, – сказал Карлос.

– Не здесь? – усмехнулся парень. – А шлюха тебе зачем?

– А ты разве не спишь с чужими женами? – парировал Карлос.

Элена вздрогнула. Парень перестал улыбаться.

– Когда это свершится, я стану рядом с тобой, – сказал Карлос.

Тут парень расхохотался.

– Ты уже видишь себя глиняным идолом в каждом доме рядом с оришами? Маленький божок в нелепой шляпе.

– Я уже рядом с тобой! – провозгласил Карлос.

– Ну-ну, – вздохнул парень. – У тебя есть три пути. Первый: ты уезжаешь и забываешь о поле и о девчонке – тогда ты проживешь пятнадцать лет, три месяца и девять дней. Второй: ты сейчас же идешь на поле, выкапываешь череп и сжигаешь его, а пепел развеиваешь в тростнике – и тогда ты проживешь еще тридцать пять лет, десять месяцев и семнадцать дней. И третий путь: ты продолжаешь мутить то, что ты мутишь, – и тогда ты проживешь два часа, тринадцать минут, шесть секунд…

– Да пошел ты, принц! Кокосовый бастард! Что ты сделал? За что первые барабаны тебе и первые слова? Я умерщвлял себя, горел и плавился. А чем заслужил ты? Просто тем, что родился принцем и умер? Я выше тебя, ваше высочество!

Он схватил подружку за руку и потащил ее, замороженную, за собой.

– Доброй ночи вам обоим, – улыбнулся парень и ушел в другую сторону.

Элена осталась в тени галереи, напуганная, растерянная. Эти двое говорили о чем-то непостижимом, нечеловеческом. Кто этот парень, предрекающий варианты смерти с точностью до секунды? А этот Карлос – он, как русская матрешка, состоит из множества фигурок, вставленных одна в другую. И где там самая маленькая, самая тайная в сокровенной глубине? Элена хотела пойти за Карлосом, но ноги не послушались, не пошли. А преследовать парня ей даже не пришло в голову. Она набрала Альфонсо, и он ответил, что ждет ее с нетерпением в гостевом доме. Когда она пришла и рассказала ему обо всем, он только посмеялся: Карлос ненормальный, и такие же ненормальные его окружают, вот и всё.

И она успокоилась и отдалась ему, первый раз – не мужу, и забыла о муже и Карлосе, и о дольке апельсина, и о разговоре в темном переулке. Конечно, не взаправду забыла, а просто сбросила с себя на время все, что мучило ее последние дни, годы, жизнь – скинула вместе с одеждой.

Когда к полудню они, изнуренные и благостные, вышли из своей комнаты и сели за стол, хозяйка вместе с завтраком подала им новость: какому-то мужику по имени Карлос отрубили голову.

12

Марио влил полковнику в рот несколько глотков рома, и себе тоже, и продолжил:

– Еду, значит, ночью и вдруг – глазам не верю – перед машиной в свете фар голая девчонка. Совершенно голая! Ну просто в чем мать родила – и такая красотка! Торможу. Думаю – за ней гонятся насильники. Уже, значит, они ее… раз она без одежды. И ведь села ко мне, не побоялась. Сказала, что ее похитили какие-то мужики, и больше ничего не помнила. Так это ты ее насиловал в фургоне?

– Лечил. Я уже говорил тебе.

– Угу, лечил, так что ей память отшибло… Ну, я снял с себя рубашку и шорты и отдал ей, а сам остался в одних трусах. И повез ее. Хотел отвезти в полицию, но она… такая красивая… да и сама не хотела… Ну и привез ее домой, сначала чтобы просто переночевала, в себя пришла, а потом… Она сама захотела остаться…

– Заявишь на меня в полицию, я скажу, что ты мой сообщник. И вообще ты держал у себя женщину без документов.

– Да она сама!

– А кто там знает?

– Ты мне угрожаешь? Это ты связан, а пистолет у меня.

И, будто спохватившись:

– Так куда он ее повез?

– Я не знаю.

Марио вздохнул и пошарил глазами вокруг, скучая. О пальцах полковника и секаторе он, кажется, забыл и явно не знал, что делать дальше. Полковник уже понял, что здоровяк не так опасен, как хочет казаться. Характера в нем мало, и агрессия напускная. Зазвонил его мобильник.

– Да, мам… да, я в порядке… Ты дала свиньям?.. Ладно… Да, как там мальчишки?.. Ладно… Я приеду скоро, да… Не волнуйся…

Он отключил вызов, прошелся по салону туда-сюда, взял бутылку, глотнул, поставил бутылку. Взял пистолет со стола, повертел, положил. Полковник наблюдал за ним, не форсируя события.

– Она сбежала от меня, да? – вдруг спросил Марио с мутной ухмылочкой.

– Не знаю, – гнул свою линию полковник. – Я их не видел…

– Угу… Ей хорошо было со мной, Алине, то есть как ее там… Она и с ребятами моими сошлась, и с мамой. А жена ушла от меня. Сбежала с музыкантом в Тринидад. Дура.

– Может, развяжешь меня?

Марио покачал головой.

– Нет, я не знаю, что ты выкинешь…

– Мне нужно в туалет.

Марио взял секатор и разрезал скотч на подлокотниках. Ноги полковник освободил себе сам…

Выйдя из туалета, он застал Марио говорящим по телефону.

– …А чем это ты занята?.. Да ладно, трахаешься небось со своим… Трахаешься? Он лабает, а ты с кружкой ходишь, бабки собираешь… Да сама ты коза! И не смей бросать трубку! Не смей…

На том конце трубку все-таки бросили.

– Сука, трахается со своим лабухом…

Несмотря на протесты полковника, Марио снова примотал его к креслу. Бубнил:

– …Моя бывшая. Убью, поеду и убью… из твоего пистолета… Так куда они поехали?

– Сказать тебе?

Марио и не надеялся уже.

– Ну…

– И что ты сделаешь? Помчишься за ней на край света? Этот парень даже с простреленным плечом тебя уделал. Хочешь с ним еще пободаться? Он человека убил из-за нее, двух, мафию обокрал. А ты готов на подвиг? Куда ты лезешь? Иди домой.

Марио пьяно усмехнулся. Страстная речь полковника его не задела нисколько.

– А я не тороплюсь. Что там, дома?

– Свиньи, дети…

– Дались тебе эти свиньи.

– Тебе не нужна Клаудия.

– Почему же? Она хороша… Поладила с мамой, с ребятами… Она могла так сидеть на террасе – неподвижно, и я сидел с ней. Садился рядом и смотрел на нее, а она не шевелилась, на солнце щурилась. Никогда раньше я не сидел просто так, а тут – вроде хорошо. Может, она потому была такая, что памяти у нее не было и не о чем ей было думать и печалиться.

– Это точно. Уж совсем она должна была забыть себя прежнюю, чтобы сойтись с тобой.

– Намекаешь, что она, типа, какая-то особенная?

Полковник устал, смотрел в пол.

– Да ничего особенного – стройная, конечно, а я больше люблю, чтобы в теле. Но вроде мы поладили с ней…

– Ты дебил, дебил, – сказал полковник.

Марио глянул мутно, переложил пистолет в левую руку и правой ударил полковника в лицо…

13

Альфонсо давно уже не говорил с ней – с того момента, как предложил на выбор три пути, а она ничего не выбрала. Кем он себя возомнил, этот Альфонсо, богом, что ли? Казалось бы, пропал, и ладно, ведь это от него она бежала и пряталась, но без него веселее не стало. Оставшись одна, она испугалась непроницаемости и плотности мира, сжимавшего ее со всех сторон, упруго сопротивлявшегося при каждом шаге. Она то металась, проминая собою стебли, то замирала и прислушивалась к шелесту листвы. Несколько раз она даже звала Альфонсо, но он не откликнулся. Уехал? Развеялся в пространстве полей.

Подлость блуждания в тростнике в том, что он высокий и закрывает всякую видимость, а никак не подняться над ним. Остается ориентироваться по солнцу, но Элена не имела понятия, где она находится относительно солнца, относительно центра Земли и ее полюсов и координат дома Диего. К тому же обнаружила, что потеряла мобильник. В сумочке его не оказалось, хотя она помнила, что положила его туда. Или оставила в машине?

Часа через два она вышла к гигантской сейбе. Муж не очень распространялся о своем детстве, но о сейбе, произраставшей уже на этом месте молодым деревцем, когда корабли Колумба бросили якорь у кубинского берега, он что-то рассказывал. Что именно, она не помнила.

Дерево воздвиглось над ней, как небоскреб, и своим величием-величиной заслонило от Элены на время ее страхи. Она постояла, запрокинув голову, вглядываясь до головокружения в сплетение ветвей, каждая из которых была отдельным мощным деревом. Если подняться хотя бы на первую ветку, то вся местность откроется до горизонта, но как забраться по гладкому стволу, обхватить который, взявшись за руки, смогли бы разве что человек десять.

Элена села на большой корень, круглившийся спиной гигантской анаконды, и тут только заметила, что вся земля вокруг дерева перекопана. Кто-то нарыл могилок для похорон целого детского сада. И лопата валялась тут же…

Элегуа сидел за рулем бирюзового кабрио на перекрестке путей, простиравшихся красными ковровыми дорожками на четыре стороны света. Он пребывал Здесь и Сейчас и в то же время проживал миллионы миллиардов жизней с Эленой, и всегда она звонила полковнику и мчалась сюда к нему. Она всегда выбирала это – мчаться к полковнику. А он, бог – открыватель путей, размазан был, разбит на мириады осколков. Вот всё, что он обрел, воспарив однажды. Он распылен и развеян в бесконечности повторений, в лабиринте дверей, которые открывает и закрывает. Швейцар.

Тоска бога Элегуа – быть везде и нигде, быть всегда и никогда, быть всем и ничем. На вопрос, быть или не быть, отвечать вечно: быть и не быть.

Здесь и Сейчас он пытался собрать себя, сосредоточить в какой-то одной точке, в этой женщине. Почему в ней? Потому что по утрам, собираясь на работу в отель «Капри», она красила губы той помадой, что нравилась полковнику. Тридцать три года она красила губы его любимой помадой, даже когда он прыгал с парохода ради давней любовницы и когда безумствовал ради любовницы недавней, – вот причина, и никакой другой. Бог Элегуа обожествлял брошенную женщину Элену совершенно так же, как это делал бросивший ее полковник. Бог соревновался с полковником. Это длилось год и повторялось миллион миллиардов раз. И всегда кончалось одинаково – опять она сидела там, под сейбой.

Шепот листвы – как шелест страниц книги судеб, забытой на ветру. Страницы листаются, а на полях кто-то нарисовал коряво человечка, и этот эффект мультфильма – ну, вы знаете, когда фигурка дергается и мечется в мелькании и бежит куда-то на месте. Шелестят и листаются страницы, дергается и бежит человечек. И Элена сидит там под большим деревом в немолчном вселенском шорохе.

И та девочка, что погибала на этом поле триста миллиардов тысяч квадриллионов раз – и погибает Сейчас и Здесь, – та девочка всегда выбирает одно и то же. И он, бог с ключом от всех дверей, бог дорог и направлений, и всякого выбора, и любого начала, ничего не может с этим поделать. Потому что он не создает пути, а только переключает их. Стрелочник.

Элегуа протянул руку и нажал клавишу радиоприемника – старинную такую, большую и гладкую клавишу устройства пятидесятых годов прошлого столетия. Передавали «Накрась свои губы, Мария». Роберто Фас – классическое исполнение, совершенно в стиле этого устройства и этого автомобиля. Элегуа больше нравилась вариация Элиадеса Очоа, и он переключил на него, на этот раз не пошевелив рукой, а просто пожелав.

О накрась, накрась свои губы, Мария, что-то я давно не видел тебя на районе…

Элегуа выбрал, сделал выбор, но это иллюзия. Бог не выбирает. Бог, дающий суетливым человечкам варианты, сам выбора не имеет. В каталоге бога, где все было, и будет, и пребудет вечно, где все навсегда выбрано, в этом спрессованном Невремени и Непространстве сама идея выбора невозможна, бессмысленна, как и идея смысла. Выбирать может человек на своей единственной странице, потому что не знает других страниц. Выбор возможен, только если твое время конечно.

Элегуа подумал: может, убить ее? Просто оторвать Элене голову Здесь и Сейчас. Но и это не станет уникальным выбором, вырванным из толщи спрессованных возможностей. И такое происходит, и многое другое: он насилует ее и убивает или насилует и отпускает; насилует и закапывает Элену живой на этом поле; он сжигает это поле вместе с ней, изнасилованной; он держит ее в подвале и насилует, насилует… и еще миллион оттенков его ярости. И с полковником там тоже всякое случается: этот Марио отрубает ему пальцы, или загоняет иголки под ногти, или просто наносит ему шестьдесят четыре удара кухонным ножом…

Какой-то я маньяк Здесь и Сейчас, подумал Элегуа, злой шутник: жестокий, циничный, похотливый. Плохой – но ведь был же хороший: носил ей сонеты по утрам, покрасил стены в доме, починил лестницу и плиту, катал в кабриолете, а она опять там, под деревом, и пойдет к полковнику.

О Мария, Мария, брось ты эти глупости и накрась свои губы…

Я отрубил голову Карлосу, позавидовал ему, – сам себе исповедовался бог, – я ревнивый, завистливый паяц. Но ведь я предупреждал этого выскочку. Дал ему три пути на выбор. На самом деле вариантов у него было гораздо больше, но он выбрал то, что выбрал. А все же Карлос велик и мог бы стать богом… Придет ли она по его зову? Придет, конечно, придет, Элегуа знал это Здесь и Сейчас и еще в миллионе вариантов. Но для Карлоса это ничего уже не изменит. Не надо было мне с ним заигрывать, думал Элегуа, и вообще – никаких больше сонетов.

Элегуа вышел из бирюзового кабриолета и зашагал прочь по красной дороге, даже радио не выключил и дверцу не закрыл. Пройдя шагов двадцать, он растворился в воздухе, и автомобиль развеялся тоже, но Элиадес Очоа еще пару минут молил Марию накрасить губы…

14

Марио опять болтал по телефону, стоя лицом к полковнику и заслоняя проем распахнутой на террасу двери.

– …А тебе это интересно? Проснулась! Вспомнила про детей!.. Ты крути там хвостом по ресторанам со своим лабухом!.. Да пошла ты!

И тут кто-то вошел с террасы. Из-за широкой фигуры Марио полковник мог видеть только ноги и лопату. Это были женские ноги в светло-коричневых туфлях-лодочках, привезенных полковником из командировки лет пять назад. И лопата эта была – его. Элена, только и успел он подумать, как послышался глухой шлепок, будто кто-то кого-то огрел лопатой по спине. Марио хрюкнул, подался вперед, но удержался на ногах. Когда он развернулся ко входу, полковник увидел Элену, застывшую с лопатой наперевес.

– Это жена, жена моя! – закричал полковник. – Не трогай ее! Убью!

Марио сунул телефон в карман и безуспешно пытался дотянуться руками до левой лопатки, куда пришелся удар, будто там чесалось. Место, однако, было то самое, малодоступное, которое под душем с трудом удается потереть мочалкой.

– Тронешь ее – конец тебе! – дергался в кресле полковник.

Марио не собирался трогать Элену, все еще глядевшую на него испуганно, выставив лопату перед собой.

– Жена? – обернулся он к полковнику и снова встал к Элене спиной.

– Только не бей его, не бей! – кричал полковник.

Элена застыла с лопатой.

– Что происходит? Кто это? – сказала она наконец.

– Это мой… сосед… – сказал полковник.

Марио, покачиваясь, дошел до стола, где все еще лежал пистолет, взял бутылку с остатками рома, сделал пару глотков, сел на стол и снова попытался достать рукой ушибленное место. Плавающая сосредоточенность его движений выдавала, насколько он пьян.

– Почему он тебя связал?

– По недоразумению.

– Немедленно развяжи его! – приказала Элена.

– Значит, супруга? – Марио разглядывал сеньору с лопатой беззлобно, даже добродушно, будто рад был появлению на сцене нового действующего лица. – Вам идет это платье.

Он посмотрел на пустую бутылку, потом на полковника:

– У тебя есть еще выпить?

– Там, в нижнем ящике.

Пистолет лежал на столе. Элена поглядывала на него с опаской, и только вид оружия удерживал ее на месте.

– Развяжи его! Я вызову полицию! – потребовала Элена.

– Мне почему-то кажется, что тут никто не заинтересован в визите полиции, – сказал Марио. – Вы знаете, что ваш муж насиловал девушку в карете скорой помощи?

Элена уставилась на полковника.

– Так вы не знали? Я так и подумал, – Марио ухмыльнулся.

– Хватит! Развяжи меня! – ерзал полковник в кресле.

– Да-да, он пытал беззащитную девушку на этом поле, ваш муж. Он лишил ее памяти, а может, и девственности.

– Какая еще девушка? Она? Ты опять путаешься с ней? Ты говорил, что она пропала!

– Он нашел, – ввернул Марио с удовольствием.

– Ты нашел ее?

– Она сбежала, а он опять ее нашел. У них тут целая банда, – комментировал Марио.

– Где она?

– Мне тоже интересно, где она, – сказал Марио.

– Нет ее, – сказал полковник.

– Опять нет! Ты уже врал, что ее нет! – ярилась Элена.

– Нет ее, – повторил полковник.

– Когда она уже сдохнет окончательно! – сказала Элена.

– Да тебе-то что!

– Я убью эту суку! – Элена посмотрела на пистолет, лежащий на столе.

– Нет, она мне нужна, – сказал Марио. – Спросите, спросите у мужа, где она. Он связан, а у вас лопата. Когда еще все так сойдется?

– Это правда? – спросила Элена полковника.

– Что правда?

– Это ты ее тогда похитил?

– Нет… но потом… Это длинная история… Она тогда сбежала, потеряла память…

– Господи боже, что за мексиканский сериал! Когда это кончится? – Элена стояла, уперев лопату в пол.

– Это любимый вопрос моей бывшей, – сказал Марио. – Она это кричала по всякому поводу. И сбежала с музыкантом – тем все и кончилось.

– Развяжите меня! – рычал полковник.

Марио посмотрел на Элену. Она медлила.

– Элена! – удивился полковник.

– Я устала от тебя, как я устала… – сказала Элена.

– Что же ты здесь делаешь?

– Женщины всегда говорят одно, а делают другое. – Марио, рассеянно ухмыляясь, достал из ящика стола бутылку рома.

– Ты с ума сошла! Развяжи меня! – дергался полковник.

– Да бросьте вы уже лопату и учтите – пистолет у меня, – сказал Марио и взял пистолет со стола.

Элена бросила лопату и подняла с пола секатор.

– Если что, я заявлю, что ты мой сообщник, – сказал полковник мулату, сдирая с рук и ног разрезанный Эленой скотч.

– Твой подельник у меня машину угнал!

– Какой подельник? – удивилась Элена.

Полковник подошел к Марио.

– Тебе пора домой.

Он протянул руку, требуя пистолет. Марио направил ствол ему в живот.

– Я не тороплюсь. Выпьем?

В протянутую руку полковника он сунул бутылку. Зазвонил его мобильник, и он ответил:

– Чего тебе?

С мобильником в одной руке и пистолетом в другой он вышел на террасу и замелькал там, прохаживаясь мимо окон и открытой двери.

– Почему ты ничего не сделаешь? – сказала Элена.

– Что, например?

– У тебя в доме дурак с пистолетом. Я хотя бы ударила его лопатой.

– Он не опасен.

– Он примотал тебя к креслу.

– Это не он.

– Господи, а кто?

И тут же прозрела:

– Это она? Она была здесь?

– Хватит о ней! Хватит! Какое тебе дело? Мы с тобой уже год не живем!

– Ты прячешь ее от этого дебила?

– Она уехала с одним парнем! Не знаю куда! И хватит!

И тут только полковник задался вопросом:

– Как ты вообще здесь оказалась?

– Кто-то прислал мне сообщение, что ты здесь один. И я подумала – что-то случилось.

– Это он прислал, тот, кто меня связал. Он увез ее. И все, и хватит!

Элена сидела на диване. Полковник взял два стакана и плеснул в каждый по глотку. Сел рядом. Выпили.

– Дом моего детства, – сказал полковник.

Элена никогда не была здесь. С террасы доносилось отрывочное энергичное: «Нет, ты ничего не получишь… Отвали… Кто сказал? Кто тебе это сказал!.. Ты вела себя, как сука!»

– У тебя тут есть дверь на задний двор? – спросила Элена.

– Есть…

– Давай возьмем бутылку и уйдем.

Полковник покачал головой:

– Но у него же пистолет.

– Ну и что?

– Он пьяный. Застрелит сдуру.

– Они жили счастливо и умерли в один день…

– Это ты про нас?

Полковник почувствовал на себе ее близкий взгляд.

– А ты сдаешь, седеешь. Я знаю, ты попросился на Гаити.

После длинной паузы, заполненной случайными звуками – шелестом, скрипами, птичьими голосами, ритмичными постукиваниями где-то на крыше и мутным потоком слов на террасе, – Элена спросила:

– Она? Там будет ждать тебя она?

– Господи… – выдохнул полковник.

А если бы ждала? Если бы сидела на берегу неподвижно, как с этим Марио тогда на террасе, смотрела бы на море, на крабов, танцующих боком в третьей балетной позиции. Пальцы босых ног в песчинках, а руки на коленях, ладонь поверх ладони, и юбка обнимает, ласкает бедра – да, черт возьми, бедра!

С террасы вошел сияющий Марио.

– Она едет ко мне!

– Она? – переспросила Элена, вскипая.

– Моя жена, Селия – она едет домой! – Марио радостно размахивал стволом.

– Положи куда-нибудь пистолет, – сказал полковник.

Марио с недоумением посмотрел на свою левую руку и со стуком положил пистолет на стол.

– Она едет! Послала этого лабуха! Послала! Потому что ей нужен настоящий мужик, настоящий дом…

– Настоящий свинарник, – подсказал полковник.

– Что ты имеешь против свинарников? Свининку любишь – с рисом, лучком?

– Угу…

– Ну и пошел ты к черту! А Алине – Клаудии твоей, то есть, – ей нравилось ухаживать за свинками. Она любила животных.

– Тебя? – спросил полковник.

Элена сжала руку полковника, но Марио не понял намека.

– Да, она меня любила! А что тут такого невероятного! Ты и сам видел, когда подглядывал за нами из кустов!

Элена отпустила руку полковника – отбросила.

– Ну, будьте здоровы! – улыбнулся Марио широко и благодушно. – А вы хорошо смотритесь вдвоем. Мой совет – помиритесь. Уехала эта, и ладно. Конечно, она ничего была, но знаешь, доктор, я бы на твоем месте такой жене больше уделял внимания, а не бегал за молодухами. Моя вернулась, твоя вернулась – жизнь налаживается!

Он подмигнул и вышел.

– Вот кого она любила на самом деле, эта твоя… – сказала Элена.

Было слышно, как на дороге гул двигателя удалялся и растворился в звоне цикад.

В ванной вместо душа стоял железный бак и висел алюминиевый ковш. В баке воды – до половины. Элена осторожно макнула в нее руку, понюхала пальцы. Обливалась из ковша тепловатой, отдававшей прелым дождем водой.

Это случилось с ними вдруг – он опрокинул ее на диван, когда она промывала его разбитые губы, заплывший глаз и ссадину на голове. Тракторист сбросил скорость, наблюдая через бегущие окна два голых тела, бьющихся в припадке. Они не заметили трактора.

Элена, мокрая, вышла из ванной.

– У тебя и полотенца нет?

– Полотенца? – переспросил Диего и тем ограничился.

Одетый, он сидел в кресле-качалке с бутылкой. Элена обсыхала без одежды.

– Значит, ты здесь жил?

– Угу… с дедом и бабушкой. А потом только с бабушкой. А потом здесь жил Карлос.

Элена у окна в предвечернем солнце оглянулась резче, чем следовало, и поняла, что выдала себя.

– Какой Карлос?

– Ты знаешь, какой Карлос, – сказал Диего рассеянно.

– Нет, не знаю…

Диего покачал головой.

– Я как-то порезался, помню… Ладно, так и договоримся: я не спрашиваю о Карлосе, а ты не вспоминаешь Клаудию.

Элена надела белье, натянула платье. Встала перед Диего.

– Нет! Не договорились! Да! Я встречалась с Карлосом!

Диего глотнул из бутылки.

– Что нового, интересного ты узнала обо мне?

– О твоих девках не спрашивала. Только о нашей совместной жизни – недолгой…

– Недолгой?

– Знаешь, сколько мы прожили вместе? Реально – вместе? Два года, восемь месяцев и четырнадцать дней.

– Два года, – удивился Диего.

– Маловато?

– Посчитала… Надо же…

Диего раскачивался в чугунном кресле-качалке, баюкая бутылку на коленях.

– Значит, он читал твою кровь и мою. Какое же твое любимое место из этих двух лет, восьми месяцев и четырнадцати дней? Есть такое?

– Есть. Помнишь, ты приехал на две недели из Анголы, когда мы уже сошлись снова? Тебе дали путевку на базу отдыха…

– А… Такие голубые домики?

– Помнишь, как мы гуляли по пляжу?

– Угу…

– Ты говорил, что никогда меня не оставишь…

– Тогда? Нет… не помню, чтобы я тогда такое говорил…

Они заспорили – в точности так, как Элена препиралась с Карлосом о той же самой прогулке. Она помнила, что тогда, на том пляже, муж сказал ей важные слова, а Карлос, и теперь Диего, упирались – такого не было. Мы просто прошлись перед ужином, говорил Диего, а на закате я затащил тебя в кусты. Элена возмущалась: только такое мужчины и запоминают! Но ведь Карлос видел все в точности и тоже стоял на том, что они просто шли-шли, потрахались и пошли на ужин. Элена ощутила пустоту внутри и голод.

– У тебя есть что-нибудь съедобное?

– На кухне макароны… и масло оливковое… и соль…

Поели вареных макарон, приправленных оливковым маслом. Диего тут же заснул в кресле. Элена перемыла посуду, не только ту, которой они пользовались сейчас, но и залежи бог знает с какого времени, может, еще эпохи Карлоса Кровавого. На кухонном столе валялись в беспорядке разовые шприцы в упаковке и без, скальпель, пузырьки с разноцветными этикетками, окровавленные бинты и вата. И отдельно на блюдце лежал камушек. Присмотревшись, Элена поняла, что это сплющенная пуля. Кого он оперировал? Что они тут делали с той черной сукой, Диего и его таинственный подельник? Неужели правда, что какие-то опыты проводили? Сил фантазировать не было, будить Диего и допрашивать – тем более. За окнами темнело, но прохлады не прибавлялось.

Собирая кровавые бинты в мусорную корзину, Элена подумала, что в пузырьках, скорее всего, обезболивающее и снотворное. И скальпель тут же в комплекте. Соблазнительно. Если сделать себе пару уколов и дождаться, когда голова отяжелеет и тело отключится от внешних раздражителей, то можно скальпелем надрезать вены на руках и уснуть.

Никогда раньше ничего подобного не приходило ей в голову. Смертью повеяло на нее полное беспросветное одиночество. Любовник-безумец гонялся за ней в поле и бросил, муж-безумец украл ее жизнь и бросил, дочь ненавидела ее из-за мужа и любовника. И вот она здесь: бетонная лачуга, кровь на марлевых полосках и скальпель на столе. Элена взяла его. За окнами без стекол пиликали хором цикады и присвистывала по-птичьи маленькая зеленая лягушка. Ничего нет и не будет, думала Элена, но это бы ладно. Обидно, что ничего и не было. Куда делась вся эта бездна времени? Он ведь что-то там делал все эти тридцать лет минус два года, восемь месяцев и четырнадцать дней. Он как-то жил там, за горизонтом, а она просто сидела одна.

Где-то коротко всхлипнул мобильник. Элена положила скальпель, прошла в салон, включила свет, нашла под столом телефон Диего. На дисплее сообщение, не открывается. Элена подошла к мужу, взяла его руку и приложила большой палец к дисплею, разблокировала. Диего не шелохнулся, сопел ровно. Открылось сообщение: «Поздравляю! Решение положительное! Собирайся. У тебя направление в Колумбию. Жду тебя в Гаване».

Кажется, за распахнутой на террасу дверью светало. Так предположил полковник, когда, с трудом разлепив веки и морщась от засевшей в затылке боли, постепенно определялся во времени и пространстве. Он сидел в своем чугунном кресле-качалке напротив входа, вроде бы в полном одиночестве, и никак не мог понять, какого дня это утро. А еще, попробовав подняться, он обнаружил, что руки и ноги его снова привязаны к креслу, а торс и грудь плотно примотаны скотчем к спинке кресла. Он весь будто упакован в блестящий пластиковый кокон. Не то чтобы это его удивило, но внесло сумятицу в попытки расставить по порядку события, произвольно проступавшие в памяти. Если он один, то кто его связал? Марио? Он вернулся? И где Элена? А если он так и сидел, связанный еще Герой, и не было на самом деле ни Марио, ни Элены – они ему приснились? Полковник медленно повел головой вправо-влево, превозмогая боль в шее. Больше он ничем пошевелить не мог. На полу валялась катушка с остатками скотча, секатор, окровавленный скальпель, пустая бутылка из-под рома. На столе – шприцы, бинты, вата и пузырьки с разноцветными этикетками. А еще он заметил пятна крови на полу вокруг кресла и только после этого обратил внимание, что его правая рука не только примотана к подлокотнику, но и забинтована от кисти до самого локтя. Вот это его удивило. Он попробовал пошевелить пальцами под бинтами, но рука онемела – не слушалась и не болела.

– Элена! – почти беззвучно воззвал полковник, еле двигая каучуковыми губами и наждачным языком.

Никто не отозвался. Плавая в душном посленаркозном тумане, полковник никак не мог вынырнуть. Что случилось? Куда все делись? А они были? Последовательность появления и исчезновения фантомов никак не удавалось восстановить и зафиксировать.

Элена вошла с улицы с лопатой. Дежавю.

– А где Марио? – прошелестел полковник, припоминая, что к жене с лопатой в комплекте прилагался Марио.

Элена приставила лопату к стене и сама прислонилась плечом. Ее туфли-лодочки покрывал толстый слой рыжей пыли.

– Нет Марио, – сказала она.

– Ты его… закопала?

Элена хихикнула сдавленно.

– Что здесь было? – недоумевал полковник. – Марио был или не был?

– Был.

Элена, осунувшаяся и помолодевшая, смотрела сквозь полковника. Глаза ее блестели недобро и нездорово.

– Что у меня с рукой? Я ее не чувствую. Развяжи меня!

Не двинувшись с места, Элена сказала:

– Вчера Хорхе прислал сообщение, тебя направляют в Колумбию… но ты не поедешь.

– Почему?

– Я отрезала тебе два пальца – указательный и средний.

– Что? – Полковник посмотрел на свою руку.

– Не волнуйся, я продезинфицировала.

Полковник все смотрел на правую руку. Сколько там пальцев – не понять под толсто намотанными бинтами.

– Развяжи меня!

Элена покачала головой.

– Всё, приплыл. Никаких больше странствий. Кому нужен хирург без пальцев?

– Дурацкая шутка.

Элена подняла с пола секатор и несколькими движениями вскрыла слой бинтов, покрывавших кисть. Двух пальцев не хватало – срезаны под самый корень. Полковник смотрел, смотрел…

– Да, это случилось. Прими это… – сказала Элена.

Полковник сидел неподвижно, пока Элена снова бинтовала руку, а когда потащила кресло с ним на террасу, он будто проснулся и забормотал, запричитал:

– Что ты сделала? Что ты сделала? Где мои пальцы?

– Я похоронила их под сейбой.

– Дура! Дура! Дура!

– Скажи спасибо, что я не отрезала тебе орган, управлявший всей твоей жизнью.

Она упиралась, выволакивая кресло из дома. От напряжения всех сил она все больше распалялась и ярилась.

– Никуда не поедешь! Никогда! Никогда!

Полковник извивался, как червь, спеленатый в коконе, пытаясь высвободить руки и ноги. А она упрямо волокла кресло, скрежетавшее по кафельному полу. Дотащила, поставила полковника рядом со вторым таким же креслом и развернула его лицом к тростнику. Полковник уже не кричал и не дергался.

– Что ты наделала?!

– Карлос мне объяснил – ты бегал от меня, чтобы сберечь романтику. Это правда?

– Что же это? Это же… Ты же…

– Это правда?

– Дура!

– Ты хотел трахать меня, как в первый раз? Да? Всегда, как впервые! Скажи!

– Хотел… – сказал полковник, подумав. – И что теперь? Нянчиться будешь с инвалидом?

– Воображаешь, я возьму тебя с собой? Буду жить с тобой после всего? Нет! Сгниешь тут один!

Она вошла в дом и тут же вернулась со скальпелем, бросила его на пол у кресла.

– Вот, извернешься как-нибудь, или проедет кто-то…

Она сошла с террасы на дорогу, но тут же вернулась:

– Чуть не забыла. Будь ты проклят с твоим обожанием! Будь ты проклят с твоими извращениями! Будь ты проклят, ты украл мою жизнь!

Она ухватилась за спинку кресла, отклонила его назад до крайнего предела и отпустила. Раскачиваясь, как ванька-встанька, и не имея возможности остановиться, полковник смотрел вслед желтому платью на красной дороге.

Нет, этого не может быть, думал полковник. Надо проснуться, опять проснуться…

Часть седьмая

1

Дон Матео прибыл в Гавану на собственном корабле, с сундуком золота и небольшим вооруженным отрядом и через неделю уже был во владениях зятя. Душевное состояние дочери и ее положение в доме дона Матео не порадовало. Инес, конечно, в подробности не вдавалась, призналась только, что они с мужем «не ладят», но дон Матео и сам все понял. Он потребовал, чтобы Антонио немедленно продал Алиоку, но получил категорический отказ. Они долго спорили и даже кричали друг на друга. В результате Антонио согласился удалить Алиоку из дома, поселить в самом дальнем бараке и отправить на работу в поля. Только на этом условии дон Матео готов был выкупить гасиенду.

Почему же дочь не бросилась на шею отцу с криком: «Папа, он испортил мне жизнь, он растоптал мою молодость»? Разводов не существовало. Дон Матео, конечно, любил свою дочь, но в ее положении не видел ничего особенного. Ну, стукнул ее муж пару раз, чего в семье не бывает. Ведь не каждый же день, и не покалечил. Ну, есть у зятя вторая семья, что с того? Дон Матео сам давно уже жил с матерью Инес не то что в разных покоях – в разных замках. На стороне у него было две семьи: с экономкой в дальнем поместье и с танцовщицей фламенко в Мадриде. Даже испанская инквизиция закрывала глаза на такие вольности. Тут главное соблюсти приличия: если вторая семья, то не в том же доме, где первая. И вот здесь, с точки зрения дона Матео, его зять преступил грань «дозволенного»: он унизил жену соседством с любовницей. А еще эта дикая история с платьями…

Дон Матео велел привести Алиоку, которую до сих пор еще не видел. Она пряталась вместе с детьми в конюшне по распоряжению Антонио, но это, конечно, ни для кого не было секретом. Старый дон намеревался собственноручно поучить рабыню плетью, когда она войдет. И вот она вошла и встала на колени, а он все сидел в кресле и смотрел на нее. Наконец собрался и спросил строго:

– Сколько тебе лет?

– Двадцать, сеньор.

– Из какого ты народа?

– Из йоруба, сеньор…

– Родилась на Кубе?

– Да, сеньор, здесь, на гасиенде.

– Родители живы?

– Нет, сеньор.

Он замолчал. Хотелось спросить ее еще о чем-нибудь, чтобы снова разомкнулись эти губы и этот испуганный взгляд еще раз метнулся к его ногам, к подножию его трона. Но о чем еще спросить? Не может же он завести с ней беседу о детях, хозяйстве и планах на будущее, тем более что будущее было ей уже отмерено. Скоро свет этих глаз померкнет, морщины прорежутся вниз от уголков потрескавшихся губ, кожа потускнеет и покроется шрамами от плетей, суставы длинных пальцев вспухнут от непосильной работы – дон Матео поймал себя на том, что невольно ищет малейшего предлога, какой-нибудь зацепки, чтобы пощадить ее, и сказал, имитируя непреклонность:

– Как же ты решилась на эти непотребства?

– Разве я могла ослушаться своего хозяина, сеньор? Я делала, что он велел.

Ну конечно! – засуетился в мыслях дон Матео, как она могла не подчиниться? Она не виновата! Конечно, она не виновата! Вот оно! Купить ее у Антонио. Он не посмеет отказать – куда ему деваться? Посадить ее на корабль, увезти в Испанию, поселить на вилле Сан-Фернандо, нет, лучше подальше от Мадрида в поместье Монте-Верде! Правда, ездить туда далеко, но зато в конце пути его будут ждать эти губы… Его бросило в жар. Да! Это возможно! Сколько ему еще осталось? От таких подарков не отказываются. Инес только рада будет избавиться от соперницы. А жена не узнает, а если и узнает, так что с того? Ничего! Он покажет свою царицу только нескольким близким друзьям. Нет, к черту! Покажет всем, всему Мадриду – в пределах поместья, конечно! О эти старые павлины и молодые жеребцы, он еще увидит зависть в их глазах! И нужно купить ей дорогие наряды! Платья – от лучших портных. У нее дети от Антонио – ну, что же делать, придется забрать и детей, найдется им работа в поместье…

Дон Матео подошел к Алиоке, стоявшей на коленях, и коснулся ее щеки. Она сжалась и наклонила голову еще ниже.

– Я заберу тебя в Испанию.

Она, казалось, не слышала.

– Ты поняла, что я сказал?

– Да, сеньор! Но… у меня три мальчика от сеньора Антонио.

– И детей заберешь с собой.

– Прекрасный сеньор! Век буду за вас молиться! Но, с вашего позволения, как же сеньор Антонио?

– Об этом не думай. Я покупаю тебя у Антонио. Ты хочешь увидеть Испанию? – Это прозвучало совсем уж странно.

– Да… сеньор.

– Будешь жить во дворце, носить красивые платья. Ты ведь любишь наряжаться?

– Я? Простите, простите меня…

– Да ладно, ладно… будешь экономкой в моем доме. У меня большой дом, дворец. Не чета этому. Ты здесь такого и не увидела бы никогда.

Дон Матео поймал себя на том, что старается произвести впечатление на рабыню.

– Решено, – сказал он, возвращаясь к господскому тону. – Ты с детьми поплывешь на моем корабле в Испанию.

– По морю?

– По морю. Ступай.

Оставшись один в пустом зале, старый мальчик улыбался безотчетно, как в детстве, когда ему пообещали привезти попугая из Нового Света.

Когда дон Матео объявил, что покупает рабыню Алиоку и трех ее щенят и только при этом условии оплатит долги за гасиенду, Антонио, конечно, ощетинился, но что он мог поделать. Дон Матео стоял на своем с таким ожесточением и даже отчаянностью, будто от этой покупки зависела его жизнь. Антонио понял и уступил, причем, к удивлению тестя, ни разу не привел в качестве аргумента, что эти малолетки – его дети. По-настоящему Антонио беспокоило лишь, останется ли он управляющим. И дон Матео обещал.

Ни отец, ни муж не потрудились сообщить Инес о сделке, но и не питали иллюзий, будто она не узнает. В тот же вечер Инес ворвалась в комнату отца. Дон Матео испугался за дочь, так страшна она была в припадке бешенства. Никогда он не видел свою девочку такой, и никогда она не позволяла себе повышать на него голос.

– Что это значит?! Вы купили эту негру?!

– Купил, – выговорил дон Матео медленно и со всей возможной невозмутимостью, решив не реагировать на первый приступ женской истерики. В конце концов, ее можно было понять. – Я забираю эту рабыню с собой и сделаю ее экономкой в Сан-Фернандо.

– Как?! – Инес визжала. – Как вы можете так поступать со мной!

Это было уже слишком. Дон Матео поднялся с кресла и хватил кулаком по столу.

– Молчать! Что ты себе позволяешь! Я не собираюсь отчитываться перед тобой в своих действиях.

Даже под слоем пудры видно было, как лицо Инес пошло красными пятнами. Она тут же сменила тон на смиренно-плаксивый.

– Отец, прошу, умоляю, не умножайте моего позора.

– Не понимаю. Кажется, тебе это на руку. Она исчезнет, и ты больше ее не увидишь.

– Да, я хотела бы, чтобы она исчезла, но не так. Совсем не так. После всего, что я претерпела, вы оденете эту шлюху в шелка, и посадите с собой за стол в нашем доме, и затащите в свою постель. Достойная награда за все мои унижения.

– Не сметь! Не сметь! – рявкнул дон Матео.

Инес показала мелкие белые зубки в тонкогубой усмешке.

– А вы меня плетью поучите! Ее не тронули, а меня можно! И он, муж мой, бил меня, а ее – никогда!

Дон Матео смотрел в сторону. Сказал глухо, но твердо:

– Хватит. Я принял решение. Разговор окончен.

Инес выскочила из комнаты.

Всю ночь она ворочалась в постели. Родной отец предал ее, презрев все правила приличия. Как его остановить? Пригрозить письмом матери? Смешно. Ославить отца в обществе, отправив с десяток писем в Мадрид? Да ему это только в удовольствие. Еще гордиться будет своей добычей. И все же к утру решение нашлось – простое и убийственное. Инес растянулась на постели, расслабленно улыбалась: эта черная сука не будет нежиться на шелковых простынях. Ничего у нее не будет.

Через неделю, когда дон Матео уже собирался домой в Испанию, Инес снова вошла к нему в покои с исписанным листом бумаги в руке.

– Она никуда не поедет.

– Что?

– Она останется здесь.

Дон Матео выставил вперед подбородок и прищурился.

– Не беси меня.

– Послушайте, вам будет интересно.

Инес прочла сначала шапку:

– «Его Высокопреосвященству кардиналу Гаспару де Молина-и-Овьедо, епископу Малаги в собственные руки».

В лице дона Матео недоумение медленно сменялось подозрением.

Инес продолжила:

– «Монсеньор! Смиренно просить Вас о помощи побудили меня крайние затруднения, разрешить которые без Вашего благословенного участия не представляется возможным. Бог свидетель, я не смела бы беспокоить Вас, если бы речь не шла о чести и благополучии моего дорогого отца и всей нашей семьи. Как известно Вашему Высокопреосвященству, мой муж владеет плантацией на Кубе и мой отец дон Матео граф де Эспиноса-и-Вальдес, также хорошо знакомый вам, посетил меня в нашем поместье. Это, без сомнения, радостное для меня событие омрачилось несчастьем, рассказывать о котором мне, женщине благовоспитанной и богобоязненной, стоит огромного труда и насилия над моей природной скромностью. Даже не знаю, как начать, и все же приступаю к изложению существа дела, ибо к этому принуждает меня дочерний долг…»

Дон Матео слушал внимательно, даже, можно сказать, затаив дыхание.

Инес читала:

– «Полагаю, после пасторского служения на Кубе Вашему Высокопреосвященству хорошо известно, сколь коварен этот черный народ, что и народом-то называется лишь по недоразумению. Эти бестии только притворяются, что принимают Господа нашего Христа, а сами продолжают поклоняться своим богомерзким идолам, предаются сатанинским обрядам, разнузданным оргиям и самому черному колдовству. Одна такая бестия, черная рабыня с нашей гасиенды – о, Господи, дай мне силы – приворожила, околдовала моего бедного отца. Вам известно его доброе сердце и легкий нрав, но также Вы знаете, что отец бывает иногда легкомыслен и подвержен страстям не самым праведным. И он попал в сети черной ведьмы. Она опоила его дьявольским зельем, околдовала, приворожила сатанинскими своими заклятиями. И непотребство это зашло уже так далеко, что мой бедный отец купил ведьму у моего мужа, намеревается привезти ее в Испанию и поселить в одном из наших поместий. Никакие мои доводы, увещевания, мольбы не возымели действия и не образумили дона Матео, одурманенного и обуянного нечестивой страстью…»

Дочь подняла глаза от бумаги и посмотрела на отца, неподвижного в кресле. Они мерились бесстрастными взглядами при неподвижных лицах.

Инес продолжила:

– «Нужно ли говорить, сколь пагубно этот безумный поступок может отразиться на репутации дона Матео и всей нашей семьи. Само пребывание этой ведьмы, этого сатанинского отродья в Испании и в пределах наших семейных владений есть оскорбление Веры Христовой.

Ваше Высокопреосвященство! Взываю к доброму сердцу Вашему и христианскому великодушию! Мне известно, сколь уважаемы Вы в кругах отцов Святой Инквизиции. Прошу Вас употребить все Ваше влияние к тому, чтобы по прибытии этой ведьмы на испанскую землю Святая Инквизиция учинила бы самое тщательное и строгое дознание о связях ее с дьяволом и сатанинских практиках, приведших к душевной болезни и помутнению разума моего отца дона Матео графа де Эспиноса-и-Вальдес. Лишь в заботе о нем и о его душе уповаю на Ваше благословенное участие и на справедливый суд Святой Инквизиции. Преклоняю колени и целую руку Вашего Высокопреосвященства, всегда Ваша душой и сердцем Инес Фернанда Рива Агуэро де Эспиноса-и-Вальдес.

Ноября пятнадцатого, 1740 года. Гавана».

Инес сложила лист бумаги вдвое и посмотрела на отца, приподняв уголки губ в усмешке, едва различимой и оттого убийственной. Дон Матео встал с кресла, деревянным размеренным шагом проследовал к дочери, выдернул бумагу у нее из рук и разорвал.

– Это копия, – сказала Инес.

– Ты что, отправила это? – прошелестел дон Матео, внезапно лишившись голоса.

– Пока только в Гавану. Мой человек с этим письмом ждет там сигнала. Если ты возьмешь эту суку с собой, он получит от меня известие и ближайшим кораблем отправится с письмом в Малагу к монсеньору Гаспару. И если мой человек через неделю не получит от меня известия, то есть если ты меня посадишь под замок, он все равно ближайшим кораблем…

Ее прервала увесистая пощечина. Но она не отвела взгляда от бледного перекошенного лица напротив.

– Убей свою дочь ради рабыни! Убей! По-другому она тебе не достанется!

– Я могу пустить тебя по миру…

Они дышали друг другу в лица.

– Давай, выкинь на улицу своих внуков, чтобы трахать вонючую негру!

– Не смей! Не смей! – Дон Матео не мог выговорить ничего больше.

– Если увезешь ее, ты мне не отец! Убирайся из моего дома!

– Это уже не твой дом!

– Я лучше пойду на панель, чем выпущу ее отсюда! Давай, выкинь дочь на панель!

Сила этой ненависти, бешеной, дикой, вытолкнула, вышвырнула дона Матео из комнаты и из дома. Он сел на лошадь и ездил по полям до темноты. Прощался с мечтой. Дочь разбила ее одним точным, сокрушительным ударом. На слухи, сплетни, мнение света дону Матео было плевать, как и на отношение жены. Но инквизиция… Конечно, ему самому этот донос ничем не грозил. Никто не станет судить высокородного дона за связь с рабыней, даже будь она на самом деле ведьмой, – не те времена. А вот для рабыни обвинение в колдовстве – это конец. На следствии ей вырвут ногти, ноздри, вывернут суставы на дыбе, и это так, для начала. А кончится тем, что ее сожгут или утопят. И ничем дон Матео несчастной не поможет. Святая инквизиция ангельски неподкупна, божественно беспристрастна и дьявольски проницательна: ни одна ведьма не способна скрыть свою сатанинскую сущность после примерки «испанского сапожка».

Алиока ничего не знала о битвах за ее судьбу. После того разговора с доном Матео она так и сидела в дальней конюшне. Дни проходили в играх с детьми, запертыми с ней, и в мечтах о море, что ожидало ее впереди, восторгало и пугало. Она все пыталась представить себе бесконечность воды. Получалось не очень, до сих пор она видела только ручей шириной в пять шагов. Вообразить себе Испанию она даже не пробовала. Хорошо было мечтать и не работать, не делать ничего совершенно, и валяться в соломе с мальчишками, и ждать невероятной и волнующей перемены участи. О них словно забыли, хотя кормили исправно. Ее Антонио не пришел и не звал к себе, и ее Матео не приходил и, кажется, не вспоминал о ней. Но это ее не беспокоило. Не забыл. Она уже хорошо знала свою силу и, хотя тогда в зале не поднимала глаз от пола, сразу поняла – сеньор попался. Ее Матео. Он мог бы овладеть ею сразу, в любом месте в любое время, когда ему заблагорассудится, но не делал этого. Он хранил свою мечту до особенной, счастливой минуты. Хорошо быть чьей-то мечтой.

А как же ее Антонио? Она его еще помнила, но привычка не думать о том, что от нее не зависит – а ничто на свете от нее не зависело совершенно, – приучила ее принимать любое положение как абсолютную данность. Антонио не приходит, значит, нет больше Антонио.

Когда дворня донесла Алиоке, что дон Матео собирается в дорогу, она обрадовалась – наконец-то их позовут, но всё не звали. Сборы шли три дня, а на четвертый она увидела через щель в стене конюшни, как со двора выезжает вереница повозок и кавалькада всадников. Долго смотрела сухими глазами на облако пыли, тающее. Вот и Матео нет – значит, нет…

Завершив финансовые формальности, дон Матео отчалил в Испанию. В море он затосковал, запил и умер. Сгорел в три дня. Корабельный лекарь поставил обычный в таких случаях диагноз: скоротечная горячка. Как раз подходили к Канарам и похоронили графа де Эспиноса-и-Вальдес на острове Гран-Канария.

Инес сразу выгнала управляющего, а домашних рабов, свидетелей ее позора, отправила в поля.

Дон Матео не собирался отстранять Антонио от дел, лишь дал понять, что последнее слово теперь за Инес. Этого было достаточно, чтобы Антонио потерял всякий интерес к управлению хозяйством. После продажи домов в Гаване и Тринидаде деться ему было некуда. Целыми днями он сидел на террасе с той стороны дома, где за полями синели горы, и стоически напивался. Это было то самое место, где раньше коротала время Инес. Теперь Антонио стал пленником в собственном доме. Приказал поставить на террасе кровать: не мог без Алиоки ночевать в своей спальне. Так он протянул пару месяцев, не просыхая. На его счастье, объявили большую охоту на симарронов, собирался отряд добровольцев. Антонио примкнул к нему со своими собаками и надсмотрщиками. Предстояло найти в горах и сжечь тайную деревню беглых.

Алиока рубила тростник, когда на дороге показалось облако пыли. Еще лиц было не разглядеть, а она уже узнала Антонио среди всадников. Узнали и другие рубщики, разогнули спины, опустили мачете. И надсмотрщики не били их и не погоняли. Никто не хотел пропустить финала мелодрамы. Приближались всадники, храпели кони, лаяли собаки на сворах, и Алиока стояла под взглядами рабов и надсмотрщиков. Сцена была готова, зрители замерли в ожидании драматической развязки.

Они не виделись больше двух месяцев, с тех пор как сеньора выслала Алиоку из дома. Не было ни последней ночи, ни прощальных слов. И даже издалека они не видели друг друга в тот несчастный день: Антонио уезжал в Тринидад, а когда вернулся, уже не застал ее у столба, где она получила двадцать плетей. И после не искал встречи с ней. Тайные свидания с рабыней в кустах – это было не для него. Их история закончилась, как только он перестал быть самовластным хозяином, а она – его домашней наложницей.

Алиока ничего не ждала, просто стояла. А чего ждали зрители? Неужели думали, сеньор махнет рукой или кивнет своей бывшей фаворитке? Мог бы он хотя бы посмотреть в ее сторону? Нет. И все участники сцены знали – это невозможно. Нигде на всем этом необъятном пространстве, от Вирджинии до Мексики и от Кубы до Бразилии, – во всем этом проклятом Новом Свете, где среди сахарных полей белые властители тайно поклонялись своим черным рабыням, это не было возможно. Он проехал мимо, не повернув головы…

2

Оставив полковника связанным, Элена села в автобус на Гавану все в том же состоянии черного затмения, что морочило ее у поля, и сразу заснула. Проснувшись, она попросила телефон у соседа и позвонила. Диего не взял трубку. Прошло уже часа четыре. Кто-то должен был там проехать: трактор, парень на волах, какой-нибудь дед на велосипеде. Она звонила, выпрашивая телефоны у всех попутчиков по очереди. Диего не отвечал. С каждым звонком черный туман рассеивался, ярость отпускала, сменяясь паникой. Она уже не понимала, как могла сделать то, что сделала. Но ведь там накатанная дорога, кто-то же должен там ездить! Или Диего просто издевается над ней?

На промежуточной остановке в Сьенфуэгосе она выскочила из автобуса и взяла такси, сняв с карты все свои деньги. Сто километров на машине до Тринидада – не дешево и не быстро.

Всю дорогу она звонила с телефона водителя. Диего уже был вне доступа. В панике она набрала полицию, но тут же сбросила вызов. Что она скажет дежурному? Что у нее плохое предчувствие? А потом, как она объяснит полиции все произошедшее, ампутированные пальцы? Диего, конечно, ее не выдаст, хотя бы ради душевного спокойствия их дочери. Но полиция, обнаружив связанного и изувеченного полковника медицинской службы, начнет копать. Нет. Она уже близко, она успеет…

Когда потянулись поля и до дома оставалось несколько километров, в свете фар заклубился синий туман.

– Дым, что ли? Что-то горит! – сказал водитель.

Поле сгорело; голое, оно дымилось. Дом, бетонный ящик, чернел копотью в свете фар пожарных и полицейских машин. Внутри все выгорело, но бетонные стены и кирпичная терраса устояли. Хозяина нашли сидящим в чугунном несгораемом кресле в том же положении, в каком его оставила Элена. Пожарных и полицейских удивило, что человек просто сидел, а мог бы встать и уйти. Установили, что пламя пришло с дальнего конца поля. Сгорел только дом и больше ничего рядом. Даже сад за домом уцелел. Почему бедняга не ушел при виде подступающего огня? Черная оплавленная мумия с остатками одежды, впаянными в мясо, смотрела в дымящееся поле выгоревшими глазницами.

Элена подъехала, когда тело уже увезли. В полиции она показала, что примчалась, потому что почувствовала неладное. Муж не отвечал на звонки. В свою очередь, она донимала полицейских вопросами, был ли связан муж, ведь такое предположение напрашивалось. Ей отвечали: нет, никаких следов связывания не обнаружили. И последующее заключение экспертов также подтвердило, что труп не был связан или привязан к креслу. Сохранились фрагменты полусгоревшей и вплавленной в тело одежды, но никаких следов, даже микроскопических, скотча или веревок. При этом умер полковник в огне – то есть, сгорая, он сидел в кресле-качалке. Почему у трупа не хватает двух пальцев – это для следствия тоже осталось загадкой.

Следователю Элена так и не призналась, что приезжала к мужу до пожара, и тем более умолчала обо всем, что происходило в предшествующие сутки. Стояла на своем: примчалась, потому что не могла дозвониться. Лгала не столько из желания избежать тюрьмы, сколько из стремления уберечь Лисандру. Как дочери жить, зная, что мать убила отца?

Во лжи Элену могли уличить только двое, но Альфонсо исчез бесследно, а Марио сидел тихо на своей финке, и никому не приходило в голову связать его с этим делом. То обстоятельство, что полковник был свободен в момент смерти, поразило Элену и облегчило ее страдания. Кто-то все же освободил его? Значит, прямой ее вины в смерти мужа не было, хотя, конечно же, она страдала.

Со временем боль притупилась, жизнь продолжилась.

Альфонсо пропал, к радости Элены. Она даже не пыталась как-то объяснить себе его странности и свой страх перед ним. И не понимала теперь, чем именно он так ее напугал, а помнила только его незримое присутствие в том шелесте. И если бы Альфонсо вдруг объявился, она снова бежала бы от него.

Но Элегуа ее не оставил, бывал с ней – часто, иногда или всегда. В его состоянии неощутимого пребывания, всеведения и всеприсутствия эти понятия: часто, всегда или иногда – неразличимы. Он включил ее в ближний круг своих циклических явлений, как Елену Прекрасную, своих родителей, полковника Альвареса, неизвестного поэта Позднего Возрождения, Хосе Марти и еще с полмиллиона избранных.

Элена так же служила в отеле «Капри», а бог всех дверей устроился туда швейцаром. Улыбчивый чернокожий парень в строгом костюме встречал свою бывшую у входа.

– Доброе утро, компаньера Элена!

– Привет, Роберто (или Луис, или Мигель)!

Элегуа время от времени менял личины, но все они чем-то напоминали Альфонсо.

В следующие десять лет бог пытался устроить личную жизнь овдовевшей подруги. Стоя на входе, он примечал видных постояльцев и прокладывал пути, открывал перед ними те двери, что вели к Элене, только она всех отшивала. За десять лет бог подогнал своей бывшей тысячу двести шестьдесят восемь кавалеров – безрезультатно. А потом она окончательно состарилась.

Если будете в Гаване, зайдите в отель «Капри» и посмотрите внимательно на парня, открывающего вам дверь. А если посидите немного в лобби, может, и Элену увидите. Она еще работает и уйдет из отеля в две тысячи двадцать седьмом, а из жизни – в тридцать девятом.

3

Людмила Сергеевна Гершович два раза в неделю сама покупала овощи и фрукты. Кухарка, она же горничная, поначалу пыталась освободить хозяйку от этой вредной привычки, но безуспешно. Со своей милой маленькой виллы Людмила Сергеевна совершала пешие вылазки, отдаленно напоминавшие ей походы на Привоз. Конечно, это было совсем не то: здешний рынок тоже был маленький и миленький, очень чистый и очень яркий, как и всё здесь, на этом острове, – слепящее, кричащее, вычищенное до блеска. Дома пестрые, изнуряющие свежестью цветов, будто их красят каждый день. И небо такое же, будто его красят, и море. И круизные лайнеры в порту ослепительной безупречной белизны. Людмиле Сергеевне казалось, что она живет в мультфильме, нарисованном на компьютере ярко и незамысловато, без полутонов и лишних подробностей: без трещин в асфальте и щербатых ступеней, без старых, корявых деревьев и листвы на тротуаре. На рынке тоже не было ничего лишнего: ни капустных листьев под ногами, ни ржавчины на лотках продавцов, ни кислого запаха, слагавшегося на Привозе из ароматов свежей молочки, парного мяса и всего, всего… Здесь совершенно не было молочки: ни кефира, ни ряженки, ни мягкого домашнего сыра, ни сметаны. Да и молока не было. Молоко в супермаркете.

Остров назывался Сент-Китс. Сгусток вулканической лавы, поросший пальмами, притаившийся между Карибским морем и океаном. Сюда по приказу сына Людмила Сергеевна бежала из Нью-Йорка полгода назад.

От сына не было вестей – телефон выключен. В первые недели она звонила каждый день полсотни раз. Она бы позвонила Диего, но не знала его номера, потому что разговаривала с ним по телефону сына. Почему?! Почему она не попросила номер Диего? Постеснялась? Глупость несусветная! Она могла бы позвонить ему и узнать, что с сыном все в порядке, что он у отца или где-нибудь еще на Кубе. Но не взяла она номера Диего. Она же не знала, что связь пропадет.

Почему сын сам не звонит? Конечно, он скрывается. Она всегда знала, что бандитские дела мужа когда-нибудь аукнутся им всем. И вот это случилось уже после смерти Папы-Гершовича. Сын оберегает мать и не связывается с ней, чтобы не выдавать ее местоположение, которое теперь легко определяется по телефонному звонку. И наверняка он на Кубе с отцом, пережидает эту напасть.

Хорошо, что сын встретил отца. Как же они там нашли друг друга? Что это – случай? Или Гера искал Диего? Как он мог его искать, если даже не знал о его существовании? Он так и не объяснил, как это все случилось. Даже услышав голос своей вечной любви, Людмила Сергеевна не могла принять это новое явление как реальность. Это было какое-то жуткое чудо, вроде воскрешения Лазаря.

Не было вестей.

Такое и раньше случалось. Гера пропадал на неделю, иногда на месяц или даже на два. Он бизнесмен, у него дела. Когда прошло полгода, Людмила Сергеевна прилетела на Кубу.

В Департаменте полиции Гаваны ей сообщили, что сеньор Гершович прибыл на Кубу в две тысячи тринадцатом году и с тех пор ее не покидал, что, разумеется, незаконно. Кроме того, с тех же пор он находится в розыске по обвинению в похищении гражданки Кубы. Людмила Сергеевна удивилась: как не покидал? Какая еще гражданка? Тут какое-то недоразумение. Сын вернулся с Кубы раненый, потому что случайно попал здесь в перестрелку, но в четырнадцатом году снова полетел сюда и звонил ей, а потом пропал. Властям ничего не было известно об этом визите сеньора Гершовича. И дело завертелось, Людмилу Сергеевну несколько раз приглашали для беседы, но ничего нового она не могла сообщить, ведь она не знала, что вместе с виллой на Сент-Китсе сын купил и паспорт на другое имя. А тут еще всплыла фигура погибшего недавно полковника Альвареса. Когда Людмила Сергеевна услышала, что Диего умер, она разрыдалась прямо в кабинете следователя. Пришлось признаться, что в молодости она была знакома с курсантом Альваресом, учившимся в СССР. После этого признания процесс вдруг остановился. Дело просто встало! И в кабинете следователя как будто даже раздался лязг застопорившихся на полном ходу бюрократических шестерней. Людмиле Сергеевне заявили в полиции, что ничем не могут помочь в поисках сына и лучше бы сеньоре Гершович не настаивать, потому что если ее сына найдут, то он сядет в кубинскую тюрьму лет на пятнадцать.

Конечно, кубинцам не хотелось ворошить это мутное дело, да еще с перспективой, что бандит Гершович мог оказаться сыном полковника.

Общаясь со следователем, Людмила Сергеевна узнала, как зовут вдову Диего и где она работает. Это был последний шанс.

И тут пошла суета – Элегуа захлопотал, захлопал дверями, закрывая одной женщине полковника все пути к другой женщине полковника. Он искривлял пространство, разводил временные мосты, открывал одни порталы и закрывал другие. Он не мог допустить, чтобы Милка встретилась с Эленой, которой и так уже досталось. Тем более, что богу хорошо было известно – Элена ничего не знает о Гершвине.

Милка пыталась добраться до отеля «Капри», и всякий раз то такси не приходило по вызову, то ломалось по дороге. А когда добраться удавалось, Элены не оказывалось на рабочем месте, а телефон и адрес Милке, конечно, не давали. А то вдруг Элена уехала на другой конец острова в командировку, а куда именно и когда вернется, Милке в отеле сообщить отказались. Наконец ей позвонил Хорхе, которому, конечно, доложили. Он попросил Милку не беспокоить бедную вдову – она ничего не знает о судьбе Гершовича и даже не подозревает о его существовании. Милка поверила и спросила только, где могила Диего.

На главном гаванском кладбище имени Колумба, напоминавшем больше музей мраморной скульптуры под открытым небом, она не без труда нашла фамильный склеп плантаторов, по виду напоминавший миниатюрный готический собор из желтого камня размером с дачу ее родителей на «Каролино-Бугазе». По сторонам трехметровой чугунной двери с литым орнаментом высились колонны, а по углам здания застыли в карауле два симметричных ангела с большими крыльями. Милка положила букетик к порогу усыпальницы, поборов сомнение, что за запертой дверью действительно лежит тот мальчик, которого она знала. Стоя перед этим памятником архитектуры, Милка не плакала, потому что не видела могилы и вообще как-то не верила в реальность этого места и возможность того прошлого.

Ничего не добившись, а только измучившись, Людмила Сергеевна вернулась на остров Сент-Китс.

Однако, несмотря на все старания Элегуа, в слежавшуюся стопку вариантов затесались несколько тысяч таких, где две женщины полковника все же встретились. Как же это могло случиться против воли бога всех путей и всех начал? А так – чего только не бывает. В нескольких квадриллионах миров не бывает даже самого Элегуа. Только бог-творец Олодумаре всегда был, есть и будет, но и это не точно.

Так вот, они встретились на кладбище имени Колумба. Хороший вариант.

Милка шла среди крылатых беломраморных фигур и издали приметила колонны, высокую чугунную дверь и ангелов по углам склепа из желтого камня. Так ей описал усыпальницу плантаторов генерал по имени Хорхе. Дверь была открыта, и Милка остановилась и ждала, не приближаясь. Вскоре элегантная сеньора показалась из темного нутра, щурясь на свет. С усилием она задвинула массивную дверь и два раза провернула в замочной скважине большой ключ сказочного фасона. Милка не глядя положила принесенный букет на чье-то надгробие и двинулась вслед за фигурой, бредущей среди ангелов. Милка всматривалась, но видела только спину: это она, та, что отняла у нее Диего? Та, к которой он уплыл? Разве теперь разглядишь в этой грузной сеньоре ту давнюю сеньориту? Да и в Милке-то самой можно ли узнать девчонку со стаканом портвейна в одной руке и арбузной коркой в другой?

– Вы Элена? – окликнула Милка по-английски.

– Да… – удивилась сеньора.

– Соболезную вашей утрате.

– Благодарю… Мы встречались?

Элена смотрела с тревожным вниманием.

– Нет. Я не отниму у вас много времени, – заторопилась Милка. – Прошу, выслушайте, это важно для меня.

– Если у вас претензии к отелю, приходите туда, мы всё обсудим и всё решим, не волнуйтесь.

– Нет-нет, у меня личный вопрос. Ваш муж и мой сын – они встречались, и мой сын пропал.

Элена не понимала.

– Пропал? Кто пропал?

– Мой сын Георгий Гершович. Вы знали его?

– Нет.

– Он был на Кубе и встречался с вашим мужем как раз незадолго до его кончины, и с тех пор я о сыне ничего не знаю.

– Ничего не понимаю. Вы в чем-то подозреваете моего покойного мужа?

– Нет, что вы! Я просто ищу сына! Просто ищу! И я подумала, может быть, вы что-то знаете о нем.

Милка не собиралась сейчас открывать, что ее сын – это сын полковника. После такого открытия Элена вряд ли продолжила бы разговор, а Милке нужно было только одно – выудить хоть что-то о судьбе Геры, хоть намек.

– Нет, я ничего не знаю о вашем сыне, – сказала Элена настороженно. – А почему вы вообще решили, что мой муж встречался с ним?

– Я точно знаю. Они звонили мне вдвоем из дома вашего мужа.

– Вдвоем? Как вдвоем? Почему?

– Сын позвонил и сказал, что познакомился с Диего Альваресом и находится у него. У них было какое-то дело.

– Какое дело?

– Не знаю. Сын дал трубку вашему мужу.

– И что он сказал?

– Он… сказал – приятно познакомиться. Просто дежурные слова. Это было двадцать седьмого апреля, и после сын больше не звонил. До сих пор неизвестно, где он.

Элена внутренне сжалась, она знала, что это за день. Ведь на следующий она примчалась к мужу. Так это тот парень! Тот самый, что увез девку! Господи боже…

– Ничем не могу помочь. Я была в Гаване, а Диего там, у себя. И его я тоже не видела больше после того дня…

– Простите, спасибо… – пробормотала Милка, отвернулась и быстро зашагала в сторону ворот.

Элена смотрела вслед, не двигаясь с места. Парень, парень! Во время ареста полковника и следствия ей даже называли имя того парня, что похитил коматозную. Как же его звали? Он, кажется, был русский и приехал из бывшего СССР, где Диего учился и прыгнул с парохода… Кто эта женщина? Кто тот парень? Ноги подкосились, и Элена села на край ближайшего надгробия… Это она? – думала Элена. Та самая, ради которой Диего… И ловила взглядом фигуру, уже мелькавшую вдалеке среди скорбящих отцов и юных молящихся дев, высеченных будто бы из белого искристого сахара.

Но этого не было. Вернее – было, но не в нашем варианте. Здесь и Сейчас Людмила Сергеевна, так и не повстречавшись с Эленой, вернулась на остров Сент-Китс в свой мультяшный тропический ад с видом на залив, где белыми айсбергами бороздили лазурную гладь круизные лайнеры.

Первым делом Людмила Сергеевна заказала тяжелые шторы из плотной ткани горчичного цвета и, к ужасу горничной, велела завесить ими все панорамные окна – и непанорамные тоже – от пола до потолка. Такого здесь никто с окнами не делал. За этой броней она спряталась от изнуряющей яркости карибского мира. Иногда ездила на скутере в дальний конец острова смотреть на гору, что правильным конусом торчала из воды. Ничего интересного – гора, покрытая равномерной зеленью, будто каждый день ее стригли газонокосилкой, и столь же безупречной бирюзовой глади лагуна перед ней. Посидев на песке часа два даже не раздеваясь, Людмила Сергеевна возвращалась домой.

На рынок ходить она перестала, оставив это горничной. Зато два раза в месяц делала заказы с доставкой из русских магазинов нью-йоркского Брайтона, ближайшего места, откуда можно было получить деликатесы: кильки в томате, черный хлеб, сгущенное молоко, даже маринованные грибы вологодского пищекомбината «Заря». И, конечно, пару бутылок шампанского Одесского завода. Была ли та шипучка действительно одесская, или этикетку наклеили там же, в подвале на Брайтоне, на дешевое итальянское спуманте – кто знает. Стоило это бешеных денег, но деньги были. Людмила Сергеевна думала: может, переселиться на Брайтон, где одесское шампанское можно купить прямо через дорогу, и говорить с соседями на родном одесском языке? Завести собаку и гулять по дощатому настилу набережной…

Среди райского сада в доме за горчичными шторами Людмила Сергеевна доставала хрустальный бокал, залетевший сюда аж из родительского гнезда с Французского бульвара, открывала одесское шампанское, втайне надеясь, что оно окажется водой. Эта рифма бытия была бы для нее счастливым знаком. Но шампанское всегда исправно пенилось: все же одесситы в Новом Свете не того разлива, что на родной земле.

На Брайтон она не уехала, а о том, чтобы вернуться в Одессу, и думать не могла. Она должна была ждать сына здесь, и ждала. И не звонила в Одессу, хотя непрестанно думала об этом. Боялась навредить Гере, да и привыкла подчиняться своим мужчинам в вопросах безопасности: сказано сидеть тихо и не звонить, значит, так надо. Еще муж-бандит приучил ее к этому.

Но проходили месяцы, и еще месяцы, и годы – три, и она позвонила в Одессу. А там от нее самой потребовали выдать местонахождение сына. Кричали, что он крыса, украл чужие деньги, что он убил Мишку Бодуна… Чушь какая! Кто убил? Сын убил? Мишку, друга своего?! Они там с ума посходили, поразилась Людмила Сергеевна. Но поняла, что все серьезно, и даже испытала некоторое облегчение от мысли, что именно поэтому сын и скрывается так долго. Произошло страшное недоразумение, и он не хочет вовлекать ее в свои неприятности. Конечно, ничего он не крал и никого не убивал. И как такое могло прийти в голову его друзьям…

Как-то она возвращалась домой по тихой улочке, а навстречу парень. На мгновение он преградил ей дорогу, ударил ножом в сердце и зашагал дальше.

4

Вместе с Америкой Европа открыла для себя абсолютную сладость. Много веков белые не знали ничего слаще меда, и его всегда не хватало. И вот у них появился сахар. Много сахара. Вдруг оказалось, что сладкое можно есть каждый день. Вазочка с сахаром может вот так вот запросто стоять на столе любого обывателя. Появились кондитерские и кондитеры. Домохозяйки наперегонки с кондитерами изобретали рецепты пирожных и тортов.

Сахара требовалось все больше. Поля тростника расползались от Вирджинии до Мексики и от Кубы до Бразилии. Все дальше и дальше во всем этом проклятом Новом Свете. Триста лет от Африки к Америке через океан шли корабли, доставлявшие черных добывать сахар для белых. Сахар быстро съедает людей: сто мешков – и нет человека, а иногда и десять мешков. Больше и больше сахара! Больше и больше кораблей!

Алиока с ее гибкой талией, тонкими руками и шеей, стройными ногами могла протянуть три-четыре сафры. Она уже была не та, что пару месяцев назад: плечи опустились и подались вперед, спина покрылась панцирем зарубцевавшихся шрамов, бровь рассечена свинцовым наконечником плети. Но красота в ней все еще теплилась и манила. Днем надсмотрщики уводили ее на полчасика в кусты, а в темноте барака к ней на лежанку приходили рабы, иногда по двое-трое за ночь. Душа ее умерла, а тело жило подневольно. Она оживала только с детьми, но видела их за день не больше получаса. Только маленький Луис всегда был с ней – ползал в тени под деревом, пока она работала.

Сеньор Антонио не вернулся из похода. Как-то ушел из лагеря искупаться и пропал. Его искали, пускали по следу собак. Нашли только сапоги у водопада. Решили – утонул. Деревню симарронов так и не обнаружили.

С печальной вестью надсмотрщики вернулись на гасиенду и отдали сапоги хозяина сеньоре Инес. Она бросила их в печь сахароварни. Туда же приказала отправить и кровать Антонио – ложе его извращений, предварительно изрубленное в щепки. На этом траурные церемонии закончились.

А через несколько дней Алиоке не велели выходить утром в поле. Двое незнакомых надсмотрщиков подъехали верхом к бараку, где она с детьми ждала решения своей судьбы. Старший из капатасов пробурчал, что сеньора Инес продала Алиоку вместе с детьми другим хозяевам, в поместье в тридцати милях отсюда. К вечеру они должны дойти пешком до большой дороги, а дальше поедут на повозке…

Они вышли в поля и зашагали гуськом, Алиока и дети, связанные длинной веревкой. Один надсмотрщик ехал впереди, другой сзади; концы веревки были привязаны к седлам их коней. Алиока радовалась, что ее продали вместе с детьми, – о большем счастье и мечтать нельзя! А ведь сеньора могла распорядиться и по-другому. Об этом Алиока боялась даже подумать. Трех ее младших братьев хозяйка продала кому-то две недели назад. Алиока работала в поле, когда их увезли. Не попрощалась и никогда их больше не увидит.

Самого маленького, двухлетнего Луиса, Алиока несла на спине, привязанного платком, двое шли за ней выводком: Хуан трех лет и пятилетний Пабло. Она оборачивалась и ободряла их взглядом: главное – мы вместе. Мальчишки бодро шагали и старались держаться, как взрослые. Вечером их, наверно, покормят и дадут поспать. Однако она не видела на лошадях никаких седельных мешков с едой, и даже фляг с водой у надсмотрщиков не было, а ведь им идти целый день. Алиока решила, что провизию и воду захватят где-то по дороге.

Эти капатасы были не с гасиенды. Они перегоняли рабов, как скот, от одного хозяина к другому. Обычно Алиока с одного взгляда определяла, какой перед ней капатас – злой или добрый, машет он плетью без разбора или сидит в тени да покрикивает издалека. Но про этих двоих она ничего не поняла. Они как-то ускользали. Не смотрели на нее. Не кричали на детей. И между собой почти не разговаривали. Старший был худой и жилистый, с лицом, загорелым до цвета обожженной глины. Младший – крепкий коротышка с круглым лицом. Оба вооружены мушкетами и длинными мачете в кожаных ножнах. У тощего был еще пистолет. И к седлам лошадей были приторочены лопаты. Все это Алиока отметила мельком, машинально, а мысли ее занимало совсем другое – она впервые покидала пределы гасиенды.

В свои двадцать лет, имея троих детей, она нигде не была и ничего не видела, кроме этих полей и этого дома. Теперь она увидит свет – это волновало ее до учащенного дыхания, почти до головокружения. Когда поднялись на холм, Алиока оглянулась и посмотрела на дом; вспомнила, как девчонкой шла туда по прихоти сеньора и мечтала о куске сахара. Теперь сеньор сгинул, а она оставляла это место навсегда. Волновало и радовало то, что впереди: по крайней мере два дня ей можно не работать, а идти далеко-далеко по незнакомым местам и просто смотреть по сторонам. А если повезет и пойдут по берегу, то она увидит море. Почти счастливая, она подумала, что почти свободна.

Шли уже часа два без остановки, но все еще не вышли из владений сеньоры Инес. По обе стороны дороги тянулись и тянулись поля тростника. Шелест листьев, негромкий, но неумолчный, как шум морского прибоя, которого Алиока никогда не слышала. Впечатленная рассказами сеньора о море, она просила свозить ее на берег, но сеньор так и не собрался – все забывал или не хотел, чтобы его видели в компании с рабыней.

Мальчишки устали. Алиока и сама уже теряла силы: давал себя знать груз – маленький Луис, спавший в платке за спиной. Двух других она вела за руки справа и слева от себя. Веревки, которыми они были связаны за пояса, волочились по земле и путались под ногами. Вдруг передний долговязый капатас придержал коня.

– Хорхе, – обернулся он к молодому, ехавшему сзади. – Давай здесь…

Открылась небольшая прогалина, как остров среди моря тростника. Одинокая сейба давала тень под широкой кроной, и Алиока подумала, что это хорошее место для отдыха.

– Здесь сейба, – сказал тот, что помоложе.

– И что? – буркнул долговязый.

– Нехорошо это… где сейба, – сказал молодой.

– Здесь, – отрезал долговязый и слез с коня.

Молодой передернул плечами, будто его судорогой перекосило, но тоже спешился; стал подпругу подтягивать. На рабыню с детьми они не обращали внимания, будто их здесь и не было. Алиока взглянула на долговязого. Она все ждала, когда он прикажет им сойти с дороги в тень. Солнце палило. Долговязый вдруг посмотрел на нее странно, прямо в глаза. И в тот же момент она почувствовала удар в спину – или толчок. Что-то горячее потекло по спине и ногам. Она оглянулась на молодого капатаса. Тот стоял с окровавленным мачете в руке. На рубахе и на лице его алели кровавые брызги. Мальчишки с немым ужасом смотрели на него. Он ударил ее мачете? Она не чувствовала боли, но ощущала судорожные толчки за спиной и, погружаясь в леденящую глубину ужаса, поняла, что это за толчки, чья кровь течет по ее ногам. Она закричала, прижала детей к себе, но это не помогло. Несколько взмахов мачете – и дети упали. Долговязый замахнулся, и она подумала, что кошмар для нее закончится, но это было бы слишком просто. Капатас только обрубил веревки, связывавшие ее с телами, и срезал платок – мертвый Луис за ее спиной с глухим звуком упал на землю.

…Они потащили ее в тень дерева, по пути срывая с нее одежду. Побросали оружие, чтобы не мешало. Она не помнила, как вырвалась, как побежала. Вслед треснул выстрел, и ей обожгло бок. С разбегу она врезалась в тростник и помчалась, сокрушая его собой. Позади слышала крики, упала на колени и поползла на четвереньках дальше и дальше.

Капатасы искали ее след – проход в чаще. Но она не бежала, а ползла на четвереньках, протискиваясь среди стеблей и не оставляя за собой прохода. Тогда они сели на коней и, привставая в стременах, смотрели поверх тростника. Пытались увидеть, где вздрагивают верхушки стеблей. Но ей помогал ветер: поверхность поля колыхалась и маскировала колыхания от ее движения.

Она остановилась, когда их голоса стали стихать. Куда же она? Там же дети! Она бросилась обратно. Это был бессмысленный животный рефлекс. Она знала, что дети мертвы. Замедлив шаг, побрела на голоса и, когда они зазвучали прямо перед ней, снова стала на четвереньки, подползла ближе. Ее больше не искали, копали яму. Рядом лежали три тельца.

– Надо ехать на гасиенду за собаками. Собаки ее живо достанут.

– А что ты сеньоре скажешь?

– А что сеньора?

– Она заплатила, чтобы рабыня была мертвая, а не беглая.

– Ну, щенки-то готовы…

– Заткнись! Копай!

– Да, скажем сеньоре, что все сделали. Сучка сама подохнет. Я в нее попал.

Они сбросили детей в яму и стали закапывать. Алиока подумала, что лучше всего выйти к ним. Так, по крайней мере, она окажется в одной могиле с детьми. Но тут она вспомнила о сеньоре Инес. Сеньора, будь она проклята…

– Ты правда этого хочешь? – спросил черный парень, сидящий в стороне среди стеблей.

Алиока испуганно глянула на него и поняла, что это Элегуа.

– Да, это я, – он улыбался. – Помнишь, как мы с тобой танцевали?

Алиока едва различала его лицо сквозь стебли – то один глаз, то другой, и никогда оба сразу. Глаз смотрел весело и с любопытством. Слышался стук лопат о сухую почву. Алиока тяжело дышала и держалась за кровоточащий бок. Мир колыхался, зыбок и прозрачен. Может, я умерла уже? – подумала она с надеждой.

– Нет, – сказал Элегуа. – Ты жива, и у тебя есть три пути: первый – ты выходишь и соединяешься с детьми в одной могиле; второй – ты уходишь и живешь на свободе долго и счастливо; третий – ты уходишь, чтобы мстить, но, отомстив, умираешь страшной смертью. Я, открывающий пути, дам тебе любую возможность из трех, но их только три и совместить не получится – либо одно, либо другое, либо третье.

Тот глаз Элегуа, что был ей виден, улыбался. Может, другой плакал или хитро щурился…

– Месть… – прохрипела Алиока. – Будь проклята сеньора! Будь прокляты белые!

Элегуа вдруг неуловимо приблизился и стал виден весь, при этом ни одна тростинка не шелохнулась. Он улыбался обоими глазами и губастым ртом.

– Сестра моя, дочь моя, любовь моя, – шептал он. – Я не ошибся в тебе. Но проклятие без крови – пустой звук. Нужна кровь. Всегда нужна кровь.

Он нежно коснулся губами ее щеки.

– За мной! За мной!

Чудовищная сила сорвала ее с места и повлекла. Это Элегуа тащил ее за руку. Несся длинными прыжками, почти летел, и Алиока еле поспевала за ним, делала гигантские шаги, едва касаясь земли. Стебли хлестали ее по лицу, силы покидали ее: она не могла двигаться в таком нечеловеческом темпе и не могла остановиться…

Алиока увидела над собой свод из пальмовых листьев и тут же почувствовала боль в боку. Повернув голову, она разглядела в полумраке черную старуху, дремавшую на корточках у стены хижины.

– Живая? – скрипнула старуха, хотя сама, кажется, не принадлежала к миру живых.

– Где я?

– Тут, на этом свете.

Первое, что увидела Алиока, выйдя на свет, – тело, распятое на стволе большого дерева, а когда подошла ближе, в обезображенном птицами трупе она узнала своего Антонио. Вокруг шумела и коптила кострами паленке, та самая деревня симарронов, которую не нашел карательный отряд.

Сначала Антонио сидел в колодках, прикованный цепью к дереву, и любой мог ударить его палкой, ткнуть копьем или прижечь головешкой из костра. Сеньор никак не хотел умирать, хотя его не кормили, и тело его покрывали гниющие раны, которые дети посыпали мелкими злыми муравьями. Наконец он всем надоел и его, полуживого, распяли, прибив руки и ноги гвоздями к веткам дерева. Падальщики выклевали его зеленые глаза – еще живому. Дней пять он кричал, а потом затих. Алиока смотрела безучастно на высушенную солнцем мумию, будто никогда не сжимала это тело в объятиях. Она вдруг подумала: а ведь он был еще жив, когда она лежала в хижине без памяти, но и это ее не взволновало.

В паленке обитало около сотни беглых обоего пола, а сколько детей, никто не считал. Вождя звали Амонго. Лишь два года назад он пересек океан в вонючем темном трюме английского судна, четырнадцать дней лежал прикованный к палубе в собственных экскрементах и рвоте. Ему не повезло. Он хотел умереть, но умерли его соседи справа и слева. По прибытии в Гавану он пробовал отказываться от пищи, но ему объяснили, что «если он не будет жрать, ему в глотку зальют свинца». Его продали на рынке в Тринидаде, но еще по дороге на плантацию он бежал. Он и по-испански-то еще плохо говорил.

Амонго принял Алиоку и рассказал ей, что двое разведчиков пробирались берегом ручья и там, под крутым обрывом, увидели ее, лежащую без памяти. Судя по следам, она выбежала с поля и скатилась с обрыва. Разведчики принесли ее в деревню и отдали на излечение знахарке. Алиока рассказала вождю свою историю.

– Ты много страдала, сестра, – сказал он. – Но ты не одна такая. Здесь у каждого своя беда…

– Я хочу отомстить, – сказала Алиока.

– Убить ту белую суку?

– Убить их всех. Всех белых.

Амонго усмехнулся.

– Мы все этого хотим.

– Мне поможет Элегуа.

– Элегуа? Он с тобой говорит?

– Да…

– И как же убить всех белых?

– Он не сказал.

– Может, тебе еще поговорить с ним?

– Я не знаю как. Он приходит, когда хочет.

– Позовем его. Я скажу тебе, когда будет церемония.

Алиока встала, чтобы уйти, но задержалась и спросила:

– Вы приплыли на корабле?

– Угу…

– Можно мне сходить к морю?

– Зачем?

– Хочу увидеть. Это же недалеко.

– Ты с ума сошла? Тебя схватят в долине, будут пытать, и ты приведешь белых сюда.

Алиока кивнула покорно, соглашаясь, что так может быть.

– Что ты там хочешь увидеть? – пожал плечами Амонго.

– Море…

– Будь оно проклято, море! Никому не пожелаю моря. Никому… – сказал Амонго.

Алиока и раньше расспрашивала о море вновь прибывших, но каждый раз нарывалась на гнев и отвращение. Кажется, не было слова, более ненавистного для них, чем море, разве что – сахар.

На церемонию собралась вся деревня, били в барабаны, пели и танцевали. Алиока вошла в транс, но Элегуа ей не явился. Тогда бабалао деревни Мауро совершил гадание. Задавал Элегуа вопросы, бросал ракушки каури. Выходило, что нужно наслать проклятие на сахарный тростник, чтобы ядовитый сахар погубил всех белых.

– Ты проклянешь его, – сказал бабалао Мауро. – Но нужна кровь. У твоей хозяйки есть дети?

– Есть. Сын и дочка.

– Ты должна украсть сына.

– Ребенка? Но… я ее хочу убить.

– Что у тебя внутри, когда ты думаешь о своих детях?

Алиока задышала часто, глаза ее налились кровью.

– Вот, – сказал Мауро. – С этим она будет жить, с этим огнем внутри, если убить ее сына. А если она просто сдохнет, что это за месть?

Алиока поняла, но все еще сомневалась.

– Убить ребенка? А нельзя просто украсть?

– Нельзя. Без крови проклятие не имеет силы.

– А если просто пустить немного крови? Я могу свою…

– Кого ты хочешь обмануть? Богов? Надо убить ее сына.

– Я не смогу убить.

– А тебе и не придется. Просто приведи. Убью я, а ты проклянешь.

Алиока заплакала.

– Твои дети в могиле, – сказал Мауро, и она перестала плакать.

Вчетвером они пришли на то поле: бабалао, двое воинов и Алиока. Мужчины спрятались в тростнике, а Алиока пошла к дому. На следующее утро она вернулась и привела шестилетнего Мануэля. Увести ребенка для нее было проще простого, ведь он знал ее с пеленок, и домашние собаки ее знали, она же их кормила. Нужно было только дождаться удобного момента, когда мальчик выбежит со двора. Алиока сказала ему, что отведет его к отцу в поля.

– А где папа? – спросил Мануэль, когда к нему из тростника вышли три незнакомых негра.

– Скоро ты увидишь папу, чико, – ласково улыбнулся бабалао Мауро.

5

Я могу бесконечно смотреть, как она ест апельсин. Как она спит. Как дышит у моря. Она – тишина, безмятежность. Или просто сука, тупая и полая внутри. Случайное сочетание рельефа плоти на лицевой поверхности черепа, сложившееся в завораживающую комбинацию.

Полковник никогда не видел Клаудию плачущей. Угробил свою жизнь ради нее и уступил ее сыну, и она где-то с ним, как бомба замедленного действия. Она – такая же отрава, как это поле. Ну и пусть, думал полковник, пусть сын отравится, пусть испытает с ней все. Пусть она убьет его, а он выживет. Она – лучший подарок отца сыну.

В жарком мареве все колебалось и плыло – зеленый тростник, красная дорога, белые облака в синем небе, – и пленнику, спеленатому в блестящем коконе, казалось, что его кресло все еще качается, а желтое платье все еще трепещет у горизонта.

Утром двадцать пятого октября две тысячи двенадцатого года полковник проснулся оттого, что дрожал мелкой дрожью, и кровать под ним дрожала, и пол трясся и потолок. И низкий звук вибрировал в кишках. Иерихонская труба ревела утробно, сотрясая гибнущий за окном город, – самый невезучий во всем этом проклятом Новом Свете город Порт-о-Пренс.

Бумаги, рубашки и носки кружили по комнате небольшим торнадо. Первая мысль полковника была: почему его не разбудили? Он нашел телефон на полу – ни пропущенных, ни сети. Вчера после смены он принял лошадиную дозу снотворного. Может, кого-то за ним и прислали из госпиталя, но, видно, посланец не достучался или его унесло.

Отмахиваясь от пролетающих страниц недописанного вчера отчета, полковник подошел к окошку. Стекол в раме, к счастью, не предусматривалось, жалюзи сорвало. Окно выходило на подветренную сторону дома, только поэтому полковник смог выглянуть наружу. Город сползал в залив – померещилось на мгновение. Ветер гнул пальмы до земли, и от этого казалось, что фавелы съезжают с холмов к воде. Над морем и кварталами трущоб воздушными змеями кружили палатки, унесенные из лагеря бездомных и временного холерного госпиталя. Полковник узнавал их по цвету. Еще летали шиферные крыши, фанерные стены, пластиковые вывески, дорожные знаки, а рубашки со штанами на веревках махали крыльями, как косяки пеликанов. И целые тучи неразличимого мелкого мусора. По улице с грохотом неслась железная бочка наперегонки с велосипедом и табуном автомобильных покрышек.

«Сэнди» гудел и завывал. Ждали его три дня, пока он клубился легкими облачками, зарождаясь южнее Ямайки, разминался ливнем и тропическим штормом над Кингстоном, а после взрослел и свирепел на пути к Порт-о-Пренсу. И, обернувшись ураганом, с упоением терзал город, и так уже растерзанный землетрясением. Сэнди – женское имя или мужское?

Полковнику не нужно было одеваться, он проснулся в одежде, но стоило подготовиться к выходу. Из-под кровати он достал строительную каску, оставшуюся после работ на руинах землетрясения, нашел в тумбочке очки для подводного плавания. Примотал скотчем каску к голове через подбородок, вполне отдавая себе отчет в том, что каску может сорвать и вместе с головой. Под скотч продел ремешок очков, чтобы не унесло, – хоть какая-то защита от пыли и мусора. За пояс под майку сунул пистолет. После Анголы он всегда покупал ствол в каждой новой стране пребывания. Конечно, в бригаде это запрещали, врачам-интернационалистам не положено оружие, но он игнорировал запреты. Иногда попадался начальству, но отделывался выговором и разоружением и покупал оружие снова. В тех местах, где приходилось работать, с этим не было проблем, особенно на Гаити. Полковник Альварес, несомненно, был гуманистом, но не пацифистом.

Он подошел к двери, дрожавшей мелко, как в ознобе. Рванул щеколду. Дверь с треском распахнулась наружу, сорвалась с петель и отлетела. Поток воздуха ударил полковника в грудь, но он удержался обеими руками за дверной косяк, переждал порыв ветра, выскочил во двор и прижался к стене соседнего дома с подветренной стороны. Этот дом, как и дом полковника, сложен был из бетонных панелей, и три его стены устояли во время землетрясения.

До госпиталя пять кварталов. Он должен быть там: стихнет ветер, и раненые хлынут потоком в операционные, устроенные в подвалах одного из немногих зданий, устоявших после семибалльного удара. Девятьсот двадцать пять кубинских врачей и медсестер уже там[36]. Они всегда там, и ведущий хирург должен быть с ними. Пять кварталов навстречу урагану. Эти пять кварталов он знал, как свою комнату, потому что два года назад разбирал там завалы, доставал живых и мертвых. Навстречу урагану можно пройти только в лабиринте уцелевших стен, прячась за ними с подветренной стороны и перебегая от одной стены к другой в моменты ослабления ветра. Дойдет, если только стена на него не рухнет или кусок арматуры не пролетит сквозь него.

Пробираясь в бетонно-каменном лабиринте, он видел, как рядом по улице летит, катится и кувыркается все что угодно. Умилила железная кровать, козочкой скакавшая по асфальту на своих четырех лапах. Весело бежала к морю, а потом вдруг взбрыкнула, распалась в воздухе на две спинки и сетку – и все это улетело. А следом утюг полз-скользил по асфальту, будто крыса с хвостом-шнуром. Разнообразное тряпье кружилось… Одеяло убежало, улетела простыня, и подушка, как лягушка, ускакала от меня, вспомнил полковник по-русски, вжимаясь в бетонную нишу. Этот стишок неизменно декламировал старшина роты в военно-медицинской академии, когда расшвыривал, переворачивал все постели в спальном помещении из-за одного криво заправленного одеяла. Торнадо по имени прапорщик Ковальчук. И полковник улыбнулся.

Он был один на вскипающей поверхности планеты.

И вдруг увидел людей. На другой стороне узкой улицы в тесном закутке между стен здоровенный черный парень возился с черной теткой. Отнимал у нее грязную холщовую сумку – тощую, но что-то в ней было, что-то ценное для тетки, может, пара бананов или горсть риса, и она, стоя на коленях, обеими руками тянула сумку к себе, а парень одной рукой вырывал сумку, а другой бил тетку по лицу и пинал ногой в живот. В амбразуре полуподвала торчали две детские головки. Девочка рыдала, широко разинув рот, а мальчик смотрел замороженно.

Полковник закричал, но и себя не услышал. Перейти на ту сторону – все равно что броситься под поезд. Парень бил и бил тетку в лицо и пинал в живот. Она цеплялась за сумку, не кричала, не защищалась; ее глаза, устремленные на парня, остановились, как у покойницы. Две суетливые фигуры заметало пылью и мотало от стены к стене порывами ветра. Парень бил и бил, превращая теткино лицо в кровавое месиво. Полковник достал пистолет и выстрелил два раза в красную футболку, в надпись All You Need Is Love на линии лопаток. Парень отпустил сумку и попятился, попятился и вывалился из-за стен на улицу. Но ветер не дал ему упасть. Уже мертвый пробежал он на негнущихся ногах несколько шагов спиной вперед, мотая повисшей головой, будто кто-то держал его за шиворот, а потом резво так кувырнулся через голову назад, и еще раз. Сальто мортале. Шлепнулся на дорогу плашмя и покатился, и подпрыгнул, и улетел. Тетка уставилась на полковника неподвижно одним глазом, второй заливала кровь, отвернулась и вползла со своей сумкой в амбразуру к детям. И они ушли на глубину…

…Ее лицо проявлялось и таяло в голубоватом люминесцентном свете, когда полковнику удавалось оторвать взгляд от распоротых животов, разорванных сухожилий и торчащих из плоти костей. Операционная сестра, новенькая, чернокожая, прилетела из Гаваны неделю назад. Клаудия. Их познакомили, и он сказал ей какие-то дежурные слова. Мужчины подолгу задерживали на ней взгляд, неосознанно, и обращались снова и снова к ее лицу, рефлекторно, как подсолнухи к солнцу. Она завораживала, прекрасно сознавала это и, кажется, не придавала этому никакого значения.

Откупившись от «Сэнди» десятком порезов и ушибов – довольно дешево, надо сказать, – полковник добрался до госпиталя и оперировал уже двенадцать часов. И позволял себе иногда видеть ее лицо – и не лицо даже, а только глаза между краем шапочки и краем марлевой повязки, – ловил ее взгляд, пока ему заменяли пациента на столе. Она заметила и стала отвечать, когда ей это удавалось. Ассистировала хирургу в соседней операционной, отгороженной кусками полупрозрачной пленки, свисавшими как попало. В многослойном размытом пространстве, пронизанном призрачным светом, силуэты хирургов склонялись над столами, как в молитве. Он ловил ее взгляд, когда мог, и не потому, что искал поддержки – как-то обходился до сих пор, – и не потому, что флиртовал – какой в аду флирт. Она будто и не принадлежала всему этому – изнуряющему свету, стонам, ранам. Ее взгляд обещал: это не всё, не навсегда, это пройдет и будет другое: что-то вне урагана, вне этого вечно гибнущего острова и, может быть, вне его полковничьей жизни. Ее взгляд – знамение волнующих перемен.

Когда ветер поутих и в окна верхних этажей перестали влетать стулья и автомобильные покрышки, с неба хлынули потоки воды и затопили подвал. Пришлось по колено в воде поднимать наверх оборудование и вскрытых пациентов прямо на столах и продолжать прерванные операции чуть ли не на ходу.

На воздух они вышли через сутки, утром следующего дня. «Сэнди» улетел на Кубу, а оттуда – на Багамы и в Вирджинию, затопив город на прощанье. Утром по пояс в воде люди брели куда-то улицами, превратившимися в каналы.

– Куда они идут? Зачем? – сказала Клаудия. – Там, куда они идут, ничего нет, так же, как и там, откуда они ушли.

– Надо же им куда-то идти, – сказал полковник.

Они стояли на крыльце госпиталя, как на пристани. Клаудия курила. Все, что летало над городом вчера, теперь плавало вокруг. Тучи грубо разорвало солнце и ломилось в прореху острыми лучами, ярко сиявшими на чернильном небе.

– У нас тоже бывают ураганы, – сказала Клаудия.

– Здесь каждый год ураган, каждый год наводнение, а в этом году еще и засуха, а в десятом году землетрясение семь баллов, а за ним две эпидемии холеры. Это только за пять лет, что я здесь. И после этой большой воды придет большая холера. Так что вы, можно сказать, с корабля на бал.

На развалинах, на кучах мусора и битого кирпича бродили люди, что-то откапывали, собирали. Щурились на солнце после подвалов и нор.

– А где вы были во время землетрясения?

– Здесь и был. Прямо здесь. Видите тот перекресток? Я ехал сюда на такси, и вдруг у того светофора машина подпрыгнула на месте, а вся улица осела, все дома по обе стороны. Рядом раздался треск. Я посмотрел на водителя. Его пришпилила к креслу длинная арматура, пробившая лобовое стекло. Ему уже нельзя было помочь. Я выбрался из машины и побежал к госпиталю, как в тумане – улицу мгновенно заволокло пылью… Во многих машинах сидели трупы. И трупы на тротуарах. В первые минуты стало очень тихо, и вдруг плач – тысячеголосый вопль, кажется, всего города. Тряхнуло среди дня, ясного такого дня. Все дети были в школах, а школы здесь строят черт знает из чего…

Полковник кивнул в сторону развалин.

– Часть завалов разобрали, но только часть. На этой улице под каждой кучей мусора лежат трупы. Двести тысяч погибших в один момент. У правительства Гаити не нашлось столько сил и средств, чтобы похоронить всех…

– Это же ад…

Полковник пожал плечами.

– Пять лет – целая жизнь, – сказала Клаудия.

– А до этого было несколько других жизней… – усмехнулся полковник.

– У вас есть семья?

– Жена и дочь в Гаване.

– Вы любите жену?

– Люблю…

– Почему вы здесь?

– Я врач. Здесь мое место.

Они встретились взглядами, так, как случалось им встречаться в подвале. Полковник сказал:

– Знаете, через неделю ситуация стабилизируется. Травматология схлынет, а до холеры еще останется дней десять. Я придумаю какую-нибудь командировку на север острова и возьму вас с собой. Хочу показать вам развалины дворца Сан-Суси. Туда сто километров с лишним. Заодно и страну посмотрите, почти всю. Поедете?

– С удовольствием.

– Договорились…

Полковник кивнул и пошел в госпиталь.

– Вы любите жену? – услышал за спиной.

Он обернулся и сказал все с той же сдержанной уверенностью:

– Люблю…

Им повезло, лил дождь и туристов на экскурсии не возили. Гигантская руина принадлежала только им двоим. Они бродили по гулким залам дворца Сан-Суси – заброшенной резиденции первого во всем этом проклятом Новом Свете чернокожего короля по имени Анри Кристоф. В комнате с ободранными стенами, где Анри выстрелил себе в сердце серебряной пулей, специально отлитой для этого, они стоя занимались любовью. Сан-Суси – значит «без забот». На лестнице Клаудия поскользнулась и распорола плечо о торчащий штырь. В городке Кап-Аитьен на съемной квартире полковник зашил рану, но свежий шов расходился каждый раз, когда они трахались, и полковник зашивал его снова и снова. И еще два месяца бесили они коллег своими прогулками за ручку среди холеры и руин, праздновали свое неуместное счастье в самом несчастливом на свете городе Порт-о-Пренс. И кто-то все-таки отправил в Гавану донос о моральном разложении.

Поначалу полковник еще поглядывал на лежащий у ног скальпель. Если раскачаться из стороны в сторону, можно упасть набок вместе с креслом, как-нибудь, извиваясь, пристроить руку к лезвию и попробовать перетереть об него скотч. А уж с одной освобожденной рукой дальше все просто. Нет. Как можно примотанной к тяжелому креслу рукой потереться о лежащий плашмя скальпель? И полковник даже не стал напрягаться. Думал, может, кто проедет. А если никто не проедет? Значит, Элена бросила его умирать? Нет. Она вернется. Она просто пугает его. А если не вернется? Подумает, что кто-то проехал и освободил его. Она ведь на то и рассчитывала. Не хотела же она его смерти на самом деле? Или хотела?

Боль нарастала по мере того, как растворялся в руке местный наркоз, но к вечеру стихла, и полковник перестал чувствовать руку и вообще не чувствовал больше тела – освободился от него, но не от чугунного кресла.

Он думал, что растоптал свою жизнь. Погубил и бросил любимую женщину, проклят ею и убит. Поставив себе окончательный диагноз, он больше не беспокоился о скальпеле, безлюдной дороге и мухах, черными снежинками слетавших к его правой руке.

Элена! Он дернулся в кресле, как от удара током, и не потому, что она его убила: это случилось – и проехали, но от ясного осознания: ее обвинят в убийстве, когда найдут его труп. Везде в доме отпечатки ее пальцев – на шприцах, флаконах, и на этом чертовом скальпеле – тоже. Экспертиза установит причину смерти: острый сепсис после топорной ампутации пальцев. При этом обезвоживание организма на фоне передоза седативных и обезболивающих препаратов. Это умышленное причинение вреда здоровью, повлекшее за собой смерть, а также оставление в опасности. Ее посадят надолго.

Если все-таки как-то упасть набок вместе с креслом, подтянуться к скальпелю и облизать его, то главная улика будет нейтрализована. Он попробовал, извиваясь, раскачаться вправо-влево. От его содроганий чугунное кресло-качалка чуть двинулось вперед-назад, как ему и полагается, но никак не вправо-влево. Также он прикинул, что, даже если упадет набок, его голова окажется на высоте десяти сантиметров над полом, и он, примотанный плечами к спинке кресла, не сможет дотянуться до скальпеля языком…

Но ведь она вернется. Морок ночи уже выветрился, она уже в панике, в ужасе, и вернется если не из жалости к нему, то хотя бы из чувства самосохранения. И они еще успеют придумать какую-то историю о том, что он свихнулся и сам сделал себе операцию, неудачно. Она уже, наверно, в Сьенфуэгосе. Если пересядет на другой автобус обратно… нет, не успеет. А на такси у нее вряд ли есть деньги… Да и на такси не успеет. Он уже чувствовал, что не успеет…

В доме раздался звонок его телефона – снова и снова. Он заскулил, заскрежетал зубами и потерял сознание…

6

Капитан исполнял что-то из «Бони М». Фальшивил.

Яхта, впаянная в бирюзовое стекло, торчала под безоблачным небом где-то между Кубой и Багамами. Полный штиль – море словно замерзло при тридцатиградусной жаре. Под спущенным парусом, полого натянутым у мачты, как тент от солнца, горланил черный мужик лет сорока в грязной майке и шортах, капитан яхты Гильен. От основания мачты к его ноге тянулся тонкий стальной тросик из яхтенной оснастки и охватывал щиколотку тугой петлей.

Капитан замолчал и прислушался. Из трюма доносилось глухое бормотание, как и все две недели до этого. Бормотание стихло, и на палубу поднялся Гершвин, небритый, несвежий и невыспавшийся.

– Ну, – сказал капитан по-французски, – чего она там?

– Ничего, – сказал Гершвин и сел на выходе из трюма.

На самом деле плевал капитан на ту бабу в трюме. И на русского этого он плевать хотел и не сказал бы ему ни слова никогда, но больше здесь никого не было, и, чтобы не сойти с ума, приходилось разговаривать, особенно в штиль.

Капитан уже приходил на Кубу с этим русским год назад. Вроде за этой же девчонкой, но вместо нее пришлось эвакуировать его самого, полуживого.

– Сколько еще? – спросил капитан, зная ответ.

– Сколько нужно.

– А если она не вспомнит?

– Она вспомнит.

– А если нет?

– Хватит! Сколько можно!

– Сколько нужно!

– Заткнись!

– Но, мать твою, что ты будешь делать?! Я не хочу сдохнуть тут на собственной яхте! У нас кончается жратва, вода! Ты держишь меня, как собаку, на привязи!

– Как только она вспомнит, мы пойдем на Сент-Китс. И ты получишь кучу бабок, вдвое больше, чем договаривались. Купишь себе еще одну яхту…

– Это круто, брат! Но что ты будешь делать, если она не вспомнит?!

Две недели болтались они в море, а то и дольше. Капитан уже путался в датах. Сумасшедший русский не разрешал приставать к берегу. Ни к какому берегу он даже подходить не хотел, пока его не вспомнит та девка в трюме. А она никак не желала его вспоминать.

Капитан снова затянул что-то на гаитянском французском, и не было сил у Гершвина заткнуть его. Он сидел на палубном настиле и старался не смотреть за спину капитана, чтобы не привлечь его внимания. Но тот оборвал пение, потому что услышал шум за спиной – гул двигателя, плеск разрезаемой гигантским корпусом воды. Сухогруз, казалось, шел прямо на них, но на самом деле – обходил слева в полусотне метров. Капитан вскочил и закричал, замахал руками. Гершвин бросился на него, повалил на палубу под парус, накинул на шею линь и душил. Ржавый борт все тянулся и тянулся мимо бесконечной стеной, Гершвин держал удавку на шее рвущегося капитана. Вряд ли кто-то там с высоты пятого этажа видел их возню под парусом. Когда сухогруз прошел, Гершвин отпустил хрипевшего капитана и отполз от него на безопасное расстояние, скрючившись от боли в кровоточащем плече.

– Сука, сука! Будь ты проклят! – запричитал капитан, пытаясь добраться до Гершвина, но трос не пускал.

– Я говорил тебе, сиди тихо. Я предупреждал. Еще раз выкинешь такое, и я выкину тебя за борт.

– Отпусти меня. Дай мне круг спасательный и бутылку воды, – сказал капитан, когда оба отдышались.

– Нет. Она вспомнит, и мы пойдем на Сент-Китс, – сказал Гершвин.

– Зачем только я с тобой связался.

– Ты знаешь – зачем, и я знаю. Получишь ты свои бабки, если перестанешь дурить.

Капитан кричал, что эта сука опоила Гершвина чем-то, отравила слюной, когда он с ней лизался. Она дьявол. Она злой дух, зомби. Он, капитан, чувствует в ней сатанинскую силу. Убить ее! Утопить! Нет, сжечь ее вместе с яхтой! Спустить надувной плот, а негру с яхтой сжечь! По ночам капитан взял манеру выть – морской волк воистину. Гершвин совсем перестал на него реагировать, только кормил два раза в сутки, как цепного пса, и ставил ему бутылку с водой, а опорожнялся морской волк за борт.

От зноя на раскаленной палубе спасал только ливень, выливавшийся с неба как из ведра каждый день в три часа, словно по расписанию. Гершвин выводил Клаудию под дождь и даже позволял купаться. Она плавала вокруг яхты, а он сидел у борта, свесив ноги, и следил за ней неотступно, хотя – куда ей деться в океане.

Большую часть дня, всех этих дней, спрессованных в один, Гершвин проводил на ступеньке лестницы перед запертой дверью каюты.

Гершвин привез спящую Клаудию на пристань, перенес на яхту, и они отчалили. Очнувшись после дозы снотворного, вколотой еще в доме полковника, она сразу попыталась прыгнуть за борт, а потом выла, вопила, крушила все в каюте, где Гершвин ее запер. Он рассказывал ей через дверь по-французски, что они были вместе, что они были счастливы, уверял, что раньше они только на этом языке и общались, но она его не понимала, а он не понимал по-испански. Причалить невозможно было ни к какому берегу, она бы заявила о похищении в первом же порту.

Если Гершвин пытался войти в каюту, Клаудия визжала пронзительно. И он уже не выводил ее на палубу ни под дождь, ни купаться – боялся, что она спрыгнет и уплывет. Ставил в каюту пару ведер воды и таз. И все время говорил с ней. Он не знал другого способа разбудить ее память.

Ты помнишь, как мы шли по улице и целовались под дождем? Помнишь?

А как ездили на финку к Хемингуэю? Там такой сад – помнишь? Целовались.

А помнишь башню, где мы познакомились? Ты сказала, что ждала там меня…

И еще тысяча «помнишь».

Воспоминания не отличались разнообразием, и все эти их прогулки и посиделки в пересказе теряли свою щемящую прелесть, и даже самого рассказчика удручали туристической банальностью. Но это и не имело значения, все равно она его не понимала.

Однажды Гершвин долго рассказывал ей что-то интимное, волнующее, а когда вышел на палубу подышать, капитан спросил его, что это за язык. Выяснилось, что он говорил по-русски, сам того не замечая. Она никогда не отвечала ему, не кричала, не стучала и, возможно даже, по большей части спала под его страстные монологи.

Как и отец, Гершвин искал ту, которой – молиться, перед которой пасть ниц, служить ей, совершать ради нее невозможное и, скорее всего, ей ненужное. Ее – повелевающую, непостижимую и влекущую. Божество – снисходящее до его низменной страсти, низвергающее в пропасть, где похоть и преступление, и возносящее до подвига во имя ее. Кто она, блистающая, как заря, прекрасная, как луна, светлая, как солнце, грозная, как полки со знаменами?

Он нашел ее, и потерял, и не хотел с этим смириться. И не мог причалить к берегу, пока не обретет ее снова.

И, конечно, случилось то, что должно было случиться. Гершвин выломал дверь, ворвался в каюту, повалил Клаудию на постель.

– Ты меня не помнишь?! Не помнишь?!

Она визжала, царапалась и кусалась.

– Не помнишь меня, вспомнишь мой член!

Он ее изнасиловал. А на палубе выл и хохотал капитан.

7

Мальчик жался к Алиоке, а она все смотрела на мачете в руках симарронов. Как только бабалао закончит бормотать заклинания, они изрубят ребенка, отсекут ему голову и закопают на поле.

– Кто-то едет! – крикнула Алиока.

Все бросились в тростник, затаились и на время потеряли друг друга из виду, но никого не было на дороге.

– Не плачь, держись за мной, – шепнула Алиока мальчику, и они поползли.

Совсем рядом кричали:

– Эй, где ты? Верни мальчишку!

Она схватила мальчика и бросилась бежать вглубь поля. Через сотню шагов остановилась и прислушалась. Погони не было, лишь голос бабалао доносился издалека:

– Что ты делаешь, безумная! Я уже обещал жертву Элегуа! Он не простит!

Мальчик дрожал и жался к Алиоке.

– Сука проклятая! – кричал где-то бабалао. – Ты должна отомстить, иначе бог отомстит тебе! Всем нам! Он ждет свою жертву!

– Ага, – услышала Алиока совсем близко. – Я жду.

Рядом сидел Элегуа.

– Ты обещала мне жертву, обещала…

– Я не могу, – Алиока прижала к себе мальчика. – Это ребенок. Я не могу…

– Ты сделала выбор?

– Да… Пусть живет…

– А как же месть? Как же твои дети? Ты предала их.

– Нет… Нет…

Алиока заплакала, а мальчик испуганно вертел головой, пытаясь понять, с кем она говорит.

– Ты предала их. Я даю тебе на выбор три пути: первый – ты уйдешь с мальчишкой, тогда бабалао и те двое умрут. Сгорят в лесном пожаре по дороге в паленке. Твои дети останутся неотмщенными. Второй путь: ты отдашь им мальчишку – и месть свершится.

– А третий?

– Третий: ты отпустишь мальчишку, но вместо него отдашь свою голову. Проклятие должно быть на крови.

– Третий…

– Я так и думал, – сказал Элегуа, но его уже не было.

Алиока обняла мальчика.

– Беги. Солнце должно быть все время по левую руку, и тогда ты придешь к дому. Беги!

Она слышала, как он побежал, сминая стебли.

Солнце плавилось в зените, когда они приступили. Алиока стояла на коленях. Бормотание бабалао сливалось с шепотом листвы, будто вторившей ему. Двое симарронов возвышались над Алиокой с мачете в руках.

– Готова?

Она задрожала. Бабалао заголосил, содрогаясь:

– Будь проклято это поле, и этот тростник, и сок его пусть станет ядом! Пусть будет черным ядом белый сахар и убивает, убивает белых до скончания веков! И будь прокляты все потомки этой белой твари, этой хозяйки поля. И пусть убьет на этом поле отец сына из рода ее!

Бабалао повернулся к Алиоке:

– Прокляни!

– Проклинаю! Проклинаю! Проклинаю!

Она не знала, что через три века черные тоже будут есть сахар.

– Да будет так! – сказал бабалао.

Алиока вздохнула истомленно, будто очнулась от дневного сна в постели своего Антонио, и успела еще увидеть зеленую крону сейбы в вышине и белые облака еще выше.

Симаррон одним ударом мачете отрубил ей голову.

8

Не открывая глаз, она нежилась под москитным пологом, чувствуя на лице освежающее движение воздуха между распахнутыми окнами. Со двора доносились привычные звуки: шелестели листьями манговые деревья, поскрипывало колесо колодца, позвякивала уздечка щипавшего траву мула. Но что-то было не так, и сквозь полудрему она вслушивалась невольно, распознавая привычную звуковую картину. Странно даже не то, что не ругались конюхи и не кричали дети – в сиесту мир окутывала дрема, – но теперь привычные звуки неуловимо изменились: не так звенела уздечка, и листья шелестели слишком громко, колесо скрипело… Поначалу она неосознанно приписывала свою тревогу состоянию полусна и вдруг поняла, что это не листья шелестят, а плещется вода.

Она открыла глаза и обнаружила, что нет над ней никакого москитного полога. И окна странные, круглые. Она лежала на постели в каюте, и вода шумела за бортом. Вскочила и вспомнила, что сеньора больше нет и дети ее убиты. А Марио? Где Марио и его мальчики?

Алиока вышла из каюты, завернутая в простыню. Оказалось, она на корабле. С восторгом смотрела она на безбрежные воды. Так это океан? Палубу качнуло, ноги подкосились, и Алиока, зависнув на мгновение в невесомости, плюхнулась на отполированные доски. Сидела в оцепенении и долго не могла отвести взгляда от мерно вздымавшейся груди океана, от солнечной ряби на воде.

Вдруг она поняла, что совсем одна. Яхта дрейфовала без руля и без ветрил. Да ведь она уже видела это море! Она давно уже на этом корабле! А где же те двое? Где же они – капитан и парень с женским именем Гера?

И тут она вспомнила все. Как бежала по полю, вырвавшись из проволочных пут, как ее подобрал Марио, как этот Гера похитил ее и много дней то молил о чем-то, то проклинал… А еще она вспомнила, как бабалао с двумя симарронами вел ее на поле. Как она отпустила мальчика… А вот что было потом… И опять по кругу: бежала в темноте… Марио… Где Марио?

Оставив простыню на палубе, Алиока обошла корабль – не такой уж большой, как ей представлялось. На камбузе все было перевернуто: ложки, кастрюли, тарелки – все валялось на полу. В рубке тоже все вверх дном, кровь на полу, на стенах и даже на штурвале. Пятна засохшей крови обнаружились и на палубе – она их не сразу заметила. Эти двое убили друг друга? Наконец-то! Они все время ругались. Они упали за борт! Как хорошо!

Она открыла размороженный холодильник – электричества не было, – нашла там два апельсина. Взяла один, села на палубе и смотрела на бесконечность воды и на солнце у лазурного горизонта. Смутные тени прошлого – ее мертвые дети, бледная Инес под белым зонтиком, безглазый Антонио – сливались и растворялись. Мелькнул еще какой-то старик, которого она называла мой полковник… Чудно… Марио – о нем она поплакала… И картина недавнего счастья – сонное забытье в сиесту, когда ее Антонио дремал рядом и она слышала, как дети кричат во дворе, – воссияла в памяти, затмевая все, что было с ней, и озаряя все, что будет.

Снасти скрипели, бежала вода. Алиока дышала ровно, безмятежно, как дышал океан. Счастливая, она подумала, что, наверное, свободна. Длинными пальцами разрывала плоть апельсина, отправляла в рот дольку за долькой, слизывала сок с ладоней…

9

Полковник видел, как темнеет гряда тростника, закрывшая уже низкое солнце. Ничто не шевелилось там и не дышало. Рук, ног, перетянутых лентой, он не чувствовал совершенно, но грудные мышцы и пресс еще слушались; он дернулся вперед-назад и за несколько судорожных рывков привел свое кресло-качалку в возвратно-поступательное движение. Раскачивался неуместно и думал, как ему заставить Элегуа сжечь это поле и дом. Для Элены пожар стал бы спасением. Огонь уничтожил бы все следы ее пребывания здесь, а может, сжег бы и скотч на трупе. Нужен был огонь с неба, чтобы испепелить все, что наслоилось за три века в этой земле, в этом воздухе и даже в небе над этим вечным сахаром.

– Я знаю, ты там. Это ты – зверь, – сказал полковник в чащу. – Ты всегда смотрел на меня оттуда. И сейчас смотришь. У меня к тебе предложение. Есть три пути на выбор: первый – сожги меня с этим полем; второй – сожги меня с этим полем; и третий – сожги меня с этим полем.

И при ясном предзакатном небе в верхушку сейбы ударила молния. Полковник улыбался и наблюдал, как с полыхающей кроны огромного дерева огонь нырял в море тростника. В сумерках пожар с ворчанием и воем широким валом покатился на полковника, его террасу и дом. И, как в детстве, он думал, остановится ли пожар за дорогой, и надеялся, что не остановится.

Он всегда знал, что ходит по хрупкой корочке земли, под которой кипит и плещется лава. Никогда в мире не было покоя. В мире нет мира. Это полковник подумал по-русски, потому что в русском языке мир как вселенная и мир как покой – одно и то же слово, а в испанском – разные слова.

– Скорбная картина! Полковник на закате! – рассмеялся Элегуа, являясь из каньи.

На нем был красно-черный бархатный камзол, того же цвета лосины, на голове шутовской двурогий колпак с бубенцами. Шею охватывало тяжелое ожерелье из красных и черных самоцветов. В руке он держал, как скипетр, большой золотой ключ.

– Что за карнавал? – поморщился полковник.

– Э, старик, это мой парадный костюм! Не все же мне прикидываться простым смертным. День сегодня такой…

– Какой?

– Финал.

Да, все кончено, подумал полковник, теперь, когда кончились для него его женщины.

Бог заметил, что человек обмочил штаны и под креслом лужа.

– В мокрых штанах подводишь итоги. Знаю-знаю, это просто физиология. Хочешь, освобожу тебя?

Скотч тут же исчез бесследно.

– И штаны тебе подсушил, а то нехорошо в такой момент.

Элегуа сел в соседнее кресло.

– Нравится? – кивнул он в сторону пожара. – Ты же этого хотел?

Внезапно все стихло, только птицы в саду знойно ныли под черными тучами. Безумец-огонь плясал в безмолвии все ближе.

– Ты устал, старик, – сказал Элегуа. – Душа у тебя устала.

Они улыбнулись друг другу, оценивая уместность цитаты.

– Я знаю, что ты думаешь, – сказал Элегуа.

Полковник оборвал:

– Я тоже знаю, что ты думаешь! Что я потратил жизнь на пустые иллюзии…

– Ну и что ты ответишь?

– Ты ничего не знаешь обо мне.

– Ты знаешь, что знаю…

– Нет, ты не можешь знать всего.

Элегуа покачал головой с усмешкой.

– …Мы шли по темной аллее, спускались по лестнице к морю, – заговорил полковник, будто давно уже рассказывал эту историю. – Ночь тихая, теплая…

Элегуа глянул с недоумением:

– Это с которой было?

– …Извилистая лестница на склоне, сад… Мы держались за руки.

Элегуа улыбнулся сочувственно.

– Да ты свихнулся, старик. Не было такого.

– Было… Ступени из желтого камня, медовые – к морю, – улыбался полковник, – оно светилось внизу сквозь алые кроны фрамбоянов…

– Красиво… И, конечно, гитары?

– Да. Гитары. Две – далеко, перезвон дуэтом, ритмичный, легкий…

– А трубы?

– Одна труба. Она вступала осторожно…

– Как в «Накрась губы, Мария»?

– Да… та труба! Нежно…

Они на два голоса промычали ту трубу, как сумели.

– Рука ее гладкая, горячая…

– Черная или белая?

– Тонкая…

– Милка? Элена? Клаудия?

– …Она убежала от меня под деревья в тень и прошептала на всю вселенную: «Не уезжай…»

– Бедный маленький полковник. Ты это придумал… – сказал Элегуа печально.

В глазах полковника плясал пожар. Никого не было рядом. Птицы смолкли, и листва за чертой трепетала. Вот-вот огонь обовьет террасу и обнимет человека в кресле. И в извивах ласкающего пламени кто-то возьмет его за руку, и он услышит нежный зовущий голос в тишине.

Гавана, 2011 – Москва, 2023

Примечания

1

Са́фра (исп. safra, zafra) – на Кубе сезон уборки сахарного тростника. (Здесь и далее – примечания автора.)

2

Ка́нья (исп. caña) – тростник.

3

Санте́ро (исп. santero) – последователь афро-кубинского культа сантерии, синкретической религии, объединившей элементы верований народа йоруба и католицизма.

4

Пело́та (исп. pelota) – так называется бейсбол на Кубе.

5

Хэм, или Папа Хэм, – прозвище Эрнеста Хемингуэя.

6

Пятьдесят тысяч кубинских врачей, организованных в медицинские бригады, работают в шестидесяти странах мира, оказывая бесплатные медицинские услуги населению по договоренности с правительствами стран.

7

На Гаити, где царят безвластие, бандитизм, эпидемии и непрерывные природные катаклизмы, работа кубинских врачей особенно трудна.

8

Элегуа́ (исп. elegua) – божество сантерии, хранитель дорог, открыватель путей и возможностей и большой шутник.

9

Ориша́ (исп. orisha, oricha, orichа́, orixа́) – божество культа сантерии.

10

Бабала́о (исп. babalao) – жрец в сантерии.

11

Фи́нка (исп. finca) – ферма, поместье.

12

Капата́с (исп. capataz) – надсмотрщик.

13

Таня – распространенное имя на Кубе. Именно Таня, а не Татьяна.

14

«Гранма» (исп. Granma) – печатный орган компартии Кубы.

15

В испаноязычных странах салон – это гостиная, даже если это маленькая комнатка в тесной квартирке.

16

Се́йба – лиственное дерево семейства мальвовые; священное дерево на Кубе. Растет сотни лет и достигает гигантских размеров. Срубить сейбу – к несчастью.

17

Омие́ро (исп. omiero) – ритуальный травяной настой; своего рода святая вода в сантерии.

18

Ю́ма – США на кубинском сленге.

19

Мала́нга – тропический корнеплод темно-коричневого цвета с белой мякотью внутри.

20

Заклинания из ритуала сантерии. Не пытайтесь повторить самостоятельно.

21

Чи́ка (исп. chica) – девчонка; также используется в значении «проститутка».

22

Ко́ньо (исп. coño) – женский половой орган. Ругательство. По-испански звучит не так жестко, как по-русски.

23

Кохи́мар (исп. Cojímar) – приморский поселок в окрестностях Гаваны, где стояла яхта Хемингуэя. Описан в повести «Старик и море».

24

Кубинская армия участвовала в гражданской войне в Анголе на стороне коммунистического движения МПЛА. Ангола для Кубы – это как Вьетнам для США или Афганистан для СССР.

25

Агуардье́нте (исп. aguardiente, букв. «огненная вода») – самогон из сахарного тростника.

26

Реггето́н – молодежная популярная музыка вроде рэпа.

27

От исп. quince – пятнадцать.

28

1 Ин. 4:7–8.

29

Ранчо́н (исп. ranchon) – ресторан в сельском стиле.

30

Триге́ньо (исп. trigueño) – белый брюнет испанского типа.

31

Ваке́ро (исп. vaquero) – ковбой, пастух.

32

Добро пожаловать! (Исп. bienvenido.)

33

Всё в порядке, сеньор? (Исп. Todo bien, señor?)

34

Веда́до – район старых особняков в центре Гаваны.

35

Ю́ка, или манио́к съедобный, – клубнеплодное растение семейства молочайных.

36

На Гаити в разные годы работало от трехсот до трех тысяч кубинских врачей.

Content

Алексей Колмогоров
Сахар

Часть первая

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

Часть вторая

1

2

3

4

5

6

7

8

Часть третья

1

2

Часть четвертая

1

2

Часть пятая

1

2

3

4

5

Часть шестая

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

Часть седьмая

1

2

3

4

5

6

7

8

9

Примечания